Читать онлайн "ТРОС"

Глава 1 Плита

Это был мой последний день на смене, но я этого еще не знал. Я как обычно собирался в торопях на работу, поцеловал жену. дети спали. На будильнике было часов семь. Я не засматривался, торопился на работу. На работе у меня была хорошая репутация: я висел на доске почета. Хороший стропаль Серёга. Проходя возле неё каждый раз, я гордился собой, что смог это сделать, и мечтал привести детей туда, показать им, какой папа у них молодец.

Я пришел на смену раньше всех, сходил в столовую, сделал чаю. Когда начал пить его, там уже подтягивались ребята, здоровались: — О, Серёга уже чай пьет? Ставь чайник!

У меня были хорошие отношения с коллегами. Я считал, что сориться не надо, можно все решить словами. Так даже проще. Ударить всегда легко, а ты попробуй без кулаков решить вопрос. Так и жил. Сам добрый великан называли меня, ростом под два метра, широкий, но доброй души человек. Где-то помогу, коллеге чаем угощу. Такие же отношения были и с начальством. Хотя директора я не долюбливал: он где-то мужикам не доплачивал, так они бунт устраивали. Ну, я считаю, достойно и справедливо нужно платить. А директора никто не любил, тот ещё скряга. Всё себе сам, ездил на мерседесе. Как-то мужики поцарапали его мерс, типо случайно. Я тоже не любил его, жадный до ужаса. Зато бригадир был у нас хороший. Он по блату попал к нам на завод, говорили, с помощью директора-дружка. Такой, с характером, мелкий, лысый, нормальный мужик.

По классике зашли, поговорили, чай попили да пошли работать. Зашел бригадир:

— Серёга, сегодня должны привезти плиты. Примешь их тогда сам?

Я сказал:

— Конечно, без проблем.

Он сказал:

— Вот и молодец.

Я много работал на заводе. У меня же семья, её надо кормить, жену баловать, хоть она и не требовательная. Я люблю свою семью, да и выбора у меня не было. Мне нужно было работать и кормить семью. Как будто клетка, но такая жизнь. Плюс периодически деньги уходили на машину. У меня старая двенадцатая, хорошая машинка. Жена говорила, конечно:

— Может, сменим машину?

Я так-то был не против, но как-то не доходило до этого. Она хотела взять что-то большое, семейное, типа буса Вроде прикольно, просторная машинка, а то бывало на заднем в двенашке не удобно даже для утех, и места мало, детей возить в сад, да жену на работу. Машина выручала.

Как-то не дошло дело до машины, но обещал — сделаю.

Бригадир еще раз напомнил мне про плиты, бетонные. Сказал, что они приедут после обеда:

— Как раз похаваете и примете. Сказал, что это важно. Я подумал, какой-то он встревоженный, ему чабреца надо попить.

до обеда я отвез так, по мелочи, разных металоконструкций, которые наварили сварщики. Ну и много их, молодцы мужики, работают вообще без перебоя. Близился обед, было время обеда. Я люблю, как моя жена готовит, её стряпню я готов есть всю жизнь. Она правда вкусно готовит, не как мама, но тоже вкусно.

После обеда я вышел тогда покурить. Ко мне подошел бригадир:

— Примешь сам плиты?

— да, конечно.

И он побежал по делам. Ну, я докурил. Там уже приехали плиты. Я начал их принимать. Все шло как всегда, по классике, одна за одной. И оставалась последняя, финальная. Я подцепил трос краном, её подняли, и трос лопнул. Глава 2. Утка

На меня упала плита. Уже на следующий день, оказавшись в больнице, мне рассказали, что случилось. Там был и бригадир — он винил себя за эту страшную ситуацию. В моей палате были дети и жена. Я ничего не понимал. Жена сдерживала слёзы при детях, она не смогла заплакать. Бригадир извинялся передо мной. Мне было страшно узнать, что со мной произошло: я ничего не помнил.

дети спрашивали у меня:

— Папа, когда мы пойдём домой?

Жена отводила их от меня, говоря им, что папе нужен отдых, пытаясь сдерживать слёзы. Я боялся представить, что со мной случилось. В голове крутились разные мысли: «Я заработался? Я получил солнечный удар?» Мысль о том, что может быть всё гораздо хуже,

не билась где-то на краю сознания, но разум отшвыривал её прочь. Солнечный удар звучал понятнее.

Безопаснее. Или же просто не поел и упал в обморок? Вскоре пришёл врач. По его лицу можно было понять, что он не любит свою работу. Он махнул рукой в сторону двери и сказал так:

— Всё, родственники на выход. И гражданин тоже. Мы остались одни в палате. В ней можно было нащупать напряжение, которое повисло над нами. Он начал разговор, сказав, что у меня открытые переломы обеих костей голени — большеберцовой и малоберцовой: — Это тяжёлые открытые переломы. Шансы на восстановление крайне малы. Вы должны понимать: ноги будут вашими, но не будут прежними. Возможно, мы будем использовать аппарат Илизарова. Минимум на полгода. Вы сможете передвигаться без костылей процентов в двадцать, ну, может, в тридцать. Будете ходить сильно хромая, превозмогая всё. Вы готовы начать обследование?

Когда врач рассказал мне о переломах, мне было страшно. Не за себя — за семью. Я подвожу их, они лишились кормильца. Мы ещё раз поговорили о ситуации, и он ушёл.

Я остался один в палате. Мне стало одиноко. Эти голубые тона никак меня не радовали — наоборот, какаято грусть, что-то непонятное. Смешанные чувства. Скорее — грусть. Я осознавал, что сейчас я ничего не могу. Я инвалид. А ведь только вчера я вёл сына в садик. Это моя новая реальность, суровая, к которой я не готов.

Я чувствовал, что у меня начинается депрессия. Падаю в пропасть, откуда не смогу выбраться, и лишь чудо поможет снова начать ходить. Я понимал, что путь непрост. Но и сам не тряпка — знал, что будет тяжело, но ради семьи я готов.

С этими мыслями я заснул. Но поспал недолго, может, часа два. Проснулся случайно — жена, уже одна, без детей, стояла за дверью и разговаривала с врачом.

Плакала. Говорила:

— Ну неужели нельзя ничего сделать.

Врач мотал головой, и они куда-то ушли.

На тумбочке лежал пакет — витамины, фрукты, соки, конфеты, одежда. Всё по классике, видимо, жена заходила, принесла. В палате я был один, хоть коек у нас четыре. Одному, конечно, не по себе.

Потом начал вспоминать, что случилось. Помнил — мы заканчивали переносить плиты, но финала не увидел. Обрывками: мужики кричали «плита упала на Серёгу», вроде «Серёга» они кричали. Болела голова. И я понял, что со мной произошло — на меня упала плита. Само осознание было страшным. Как такое могло произойти? Я этих плит за всю жизнь перенёс очень много. И тут оплошность, которая стоила ног. Скорее всего, на работе пойдут слухи: лучший-то всё, сдулся, или начал употреблять. Настало время отбоя. Я заснул.

Мне приснился сон, что я опять опаздываю на работу. Вскочил с кровати привычным жестом, ища ногами тапки — и вместо этого услышал, как они хрустят под моим весом. Тело пронзила боль, и я рухнул обратно на подушки. Простыня была мокрой от пота. В палате я был один.

От моих криков забежала медсестра. Я объяснил — просто приснился дурацкий сон. Кошмар, от которого я никогда не отойду. Она принесла чаю с чабрецом, сказала — станет легче. На часах было почти три. Она протянула чашку, я взял и выпил.

Нифига мне не стало легче. Это всё иллюзия. Никакой чай, тем более успокаивающий, мне не поможет вернуть ноги. Эта правда слезила мне глаза. Я даже не стал допивать — так и заснул с этой горечью.

Часов через пять было уже утро. Вставать мне нельзя было категорически — так сказала медсестра, типа установка от врача. Я сказал: «Ладно». Лежал, смотрел в потолок, чувствовал конец.

дали мне утку. Я в первый раз с ней познакомился. Ни разу не видел и думал — не увижу. Но жизнь сказала: нет.

Глава З. Чужие

Звонила жена, обещала зайти проведать. Но так как детей я не смог забрать, ей пришлось выйти в смену. Работала в свой выходной.

Мою жену зовут Марина, она работает крановщицей. Идеальный тандем: я цепляю, она отвозит. Но мы работали не на одном заводе, хотя мне периодически не хватало её на работе. Ведь я люблю её всем сердцем и душой.

дети полностью легли на её плечи. да и весь дом. Я винил себя за это — за то, что лежу здесь и ничего не могу сделать.

Так и проходили мои будни. Я просто лежал, смотрел в потолок, смотрел трещину на этом чёртовом белом потолке. Проходил процедуры. Врачи приходили, смотрели на меня, обсуждали что-то на непонятном мне языке и уходили. Они, видимо, знали, что делать. Приходила жена — единственная радость в этой больнице. Она приносила с собой ощущение солнца, тепла, что всё хорошо. А после её ухода палата снова погружалась в какой-то полумрак, становилась тёмной, одинокой, где оставался только я со своими страшными мыслями.

Я никогда не любил больницы. Скажу так — лучше не болеть никогда. Поговорили с женой о детях, о ситуации в целом. Она перед уходом сказала: «Лежи, отдыхай, набирайся сил». И ушла — как свет выключили в этой палате. Мне опять стало одиноко.

Так прошла неделя. Тянулась вечность, особенно когда лежишь и ничего не делаешь. Может, для кого-то это норма, но я не могу лежать просто так. Я что-нибудь да всегда делал: петли смазывал, дома пыль протёр, где-то посуду помыл — жене помочь. И ничего зазорного в этом нет, пойти посуду помыть. Может быть, она тоже устала с работы и хочет отдохнуть.

Как-то на неделе, в пятницу, два ординатора и медсестра ставили мне аппарат. Не усыпляли полностью — я был в сознании. Ноги обкололи, чтобы я перестал их чувствовать ниже колен. Но поясницу и плечи жгло от напряжения. Я смотрел на ту самую трещину на потолке.

Звук был похож на работу дрели по бетону — только эта дрель сверлила меня. Короткий визг металла, хруст, и

ощущение, что сквозь икру пропустили ледяной арматурный прут. Спицу вводили снаружи внутрь. Затем ещё одну. Потом началась сборка — звуки ключей, затягивание гаек. Мне это не приносило удовольствия.

Сказали, надо так. Спать правда мешает.

Медсестра рассказывала, что я по ночам плакал. Узнал об этом утром от Ирины Петровны, когда она принесла градусник. Ставила мне под мышку холодный стеклянный наконечник и сказала тихо, почти шепотом. днём я бы посмеялся: двадцатилетний мужик, который таскал железо на кране, плачет? да быть не может. Но сейчас, при свете дня, слова медсестры пробили броню. Ночью всё было иначе. Сон был тот же самый. Мне снова снилась та самая смена — как проклятие, от которого я никогда не избавлюсь. Это моё клеймо на всю жизнь. В тот момент казалось, стены давят на меня, атмосфера нагнетала, мне было всё хуже.

Та неделя слилась в один серый ком. Меня куда-то везли, перекладывали с каталки на ледяной стол, жужжала дрель. Был ещё какой-то снимок сразу после железа — помню этот кислый запах озона и свинцовый фартук на паху. Я тогда просто закрыл глаза и провалился в темноту, пока они щёлкали аппаратом. день — шестой, нет, восьмой. Я запутался. Тут неделю, а как будто вечность.

Меня экстренно разбудили и, ничего не сказав, повезли непонятно куда. Разбудила Ирина Петровна — доброй души человек. Надо будет цветов ей купить, как на ноги встану.

Поехали молча к лифту. Как я понял, чуть не влезли, но

влезли. Спускались долго, как будто в ад — но это был не он. Меня пугал сам лифт: советский, вроде надёжный, но стремно всё равно от вида.

Приехали в самый низ, на рентген. Закатили в кабинет на каталке, пытались поднять. Было очень больно. Они подняли меня на ноги, но ног я не чувствовал — боялся, что сложусь сейчас, как карточный домик, и упаду. Меня держали два медбрата, которых я не знал, и Ирина Петровна. Она была со мной. Сам я передвигаться не мог, если только чуть-чуть. Через боль шёл к этому аппарату — его обнимать.

Они сделали свою часть, посмотрели на рентген. Ничего серьёзного не наблюдается — уже видна костная мозоль. Меня положили на каталку и вывезли. Ирина Петровна сказала, что всё будет хорошо. Не знаю — вроде как поверил ей, хоть, смотря на свои ноги, не верил ничему.

Сказали, конструкция на ноге будет со мной ещё три недели, пока отёк не спадёт. А после заменим на другую модель, получше. Мне было плевать — всё одно лежать. Отвезли в палату. В мою тёмную, мрачную палату, где я был совсем один. Завтра обещала прийти жена — мой лучик света в этом мраке. Рассказать, как дела, как дети. Ладно, был телефон — можно что-нибудь посмотреть, поиграть. Но желания не было совсем. Както тяжко.

Так и проходили мои будни в больнице. Кто-то куда-то бежал, суетился, а я лежал и смотрел в потолок. Ещё эта утка — у меня нет слов. Глава 4 Слухи

На следующий день, во вторник, Ирина Петровна протирала пыль и случайно сдвинула тумбочку. За ней оказалось небольшое квадратное зеркало. Кто-то из прошлых пациентов поставил его в угол. Я его видел, и оно меня... не знаю. Что-то в нём было.

В тот же день позвонила жена. Сказала — будет редко заходить. Много работы, дети, задач невпроворот. Я понял. даже жалко её. Ну что, кормилец, подумал я.

Посмотрел в зеркало — как-то не по себе.

Весь день проспал. Проснулся часа в три ночи. Это чёртово зеркало мне всё больше не нравилось. Вроде обычное, но было в нём что-то странное. В палате — я и зеркало. Я не сошёл с ума? Нет.

К концу недели — вторая неделя — зашла Ирина Петровна. Сказала, что не будет так часто заходить, много пациентов. Обещала не забыть. Занесла чаю с чабрецом — я уже привык к нему. Лучше, чем больничный столовый, приторно-сладкий, водой разбавленный. «Приходите ко мне домой, — подумал я, — я вам такой чефир сделаю».

Так я остался один, как сирота. Никому не нужен. И зеркало. Смотрел на него и видел себя. В голове вопросы: ну что, помог семье? Или ты лежишь тут весь поломанный, а жена там — с кем-то, раз не приходит? Бред какой-то, подумал я. У нас дети, жена любит меня, а я люблю её. Такого быть не может. Отвернулся от зеркала и лёг спать. Хотя — на секунду — поверил. Нет.

Не может быть. И заснул.

В четверг был обход. Я спросил — когда хоть что-то будет, какие-нибудь процедуры? Он сказал: пока ничего, отдыхайте. И ушёл. Козлина, подумал я.

Зеркало опять. днём оно обычное, ничего страшного. Но ночью — нехорошее. Может, мне казалось. Может, схожу с ума. Смотря на него, вспоминал про жену. Не могла же она променять наш дом, наших детей на мимолётный роман, где останется одна. Эта мысль грызла душу, не давала покоя весь день.

В больнице были другие пациенты, но я про них ничего не хотел знать. Неинтересно. Меня интересовало одно — когда домой и когда мы хоть что-нибудь будем делать.

Просто невыносимо сидеть и ждать.

В обед скачал старый боевик и весь день смотрел только его.

Раз в неделю меняли шарики с антисептиком вокруг спиц, сами спицы протирали, стержни — чтобы не было воспаления. Ирина Петровна рассказывала, что вокруг спицы образуется корочка, которая прирастает к металлу. Каждую неделю она приходила и ухаживала за аппаратом.

Звонила жена. Сказала, бригадир хотел зайти ко мне, навестить. Я подумал — спустя столько времени ни слуху ни духу от него, и тут заявился. Ну, сказал, пусть приходит. Ноги заболели — видимо, чувствовали что-то неладное. Она сказала, что он придёт в понедельник. Принесёт фруктов, расскажет, как дела. Ну ладно, пусть приходит.

В субботу как-то мельком собирал обрывки памяти.

Вспомнил про тросы, которые мы сносили с учёта. Может, это были те самые, которыми мы цепляли? Быть не может. да не может быть — мы же их выкидывали.

Если только не долги завода. Мужики как-то рассказывали, чисто слух, что завод банкрот. Но зарплату платили вовремя, без задержек. Тогда я думал — бред. Сейчас задумался.

В этих раздумьях день и закончился.

В воскресенье жена скинула видео — дети гуляют в парке. Так захотелось к ним. Но я не мог. Печаль появилась в душе. Но ради них я должен встать.

Близился конец дня. Жена говорила, что в понедельник придёт бригадир. Завтра день икс. Ну, побазарим. Так и заснул.

Утро понедельника далось неохотно. Самое сложное — даже в больнице. Но просыпаться пришлось, к тому же сегодня бригадир.

Близились часы посещения. Он зашёл — как будто чтото натворил. Нелюдимо как-то. Взял стул, сел вдали от меня. Я его слышал, почему бы не сесть ближе? Странно. Начали с базового: как завод, как пацаны. А потом он рассказал. После того как на меня упала плита, полетели слухи. Отличник Серёга пошёл по кривой дорожке — начал дурь курить да продавать. Руки, мол, дёрганые были, по поведению странный, на небо смотрел. Языки бы им оторвать. Сила есть — думал я. Вот почему? Я же примерный семьянин, жена, дети, на доске почёта стою. И раньше слухов не было.

Может, зависть. Люди завистливые бывают.

Бригадир всё это рассказывал, мне было больно. Больно слышать от коллег, с которыми я делил куски хлеба, которым помогал. Злоба одолела. Слушал и молчал — с диким разочарованием в заводе, которому отдавал здоровье. Мужики, которых считал друзьями, — фальшь. да пошло оно.

И тут он резко замолчал. Как будто смелости набирался.

Сказал:

— Прости, Серёга.

Он не виноват в этих слухах. Всегда был за меня. Сколько работали вместе. Козни директора — не зря весь завод его не любит. А бригадир — жертва. Марионетка в его руках. Он встал и ушёл, даже не попрощался.

Я был зол. На слухи, на мужиков, с которыми работал. Попытался встать на ноги — не вышло. Упал на подушки. Лежал и смотрел в потолок. Вставать не хотел.

Хотел — но не мог.

На следующий день инициативы что-либо делать не было. Просто лежал, рассматривал трещину в потолке. Я всё уже вчера сделал и услышал. Это была вторая неделя пребывания — мне уже невыносимо здесь находиться. Вторник.

Ирина Петровна как-то забежала, убрала зеркало.

Сказала — нашла ему другое место. Я сказал: ну ладно. И лёг спать. По классике — температуру замеряли, таблетки пил. Так и проходили будни. Глава 5. Зеркало

Ирина Петровна видела моё разбитое состояние, пыталась осторожно узнать, что случилось. А у меня жизнь случилась. Ставила по классике градусник, смотрела на ртутный столбик, потом на мой затылок. Температура 37, по анализам всё хорошо. Но нет — она как детектор лжи почувствовала депрессию.

день сменялся днём, разницы не было. Я смотрел на трещину в потолке. Третий день подряд пытался соединить её левый край с пятном плесени в углу.

Линия не сходилась.

Забежала Ирина Петровна с градусником. Измерила — без изменений. Говорит:

— Что-то не радостный ты такой. С анализами всё хорошо, скоро выпишем.

Я подумал — ещё и издевается. Хотел сказать: а чему радоваться? Но не стал. Отвернулся к стенке.

Еда какая-то стала не такая. Неправильной формы, не геометричная. Тыкал её вилкой — так и не доел те макароны. Медсестра унесла.

Ноги под тонким одеялом казались чужими. Тяжёлыми, холодными, не моими. Я знал, что они мои, чувствовал их вес — но связи между мозгом и ногами не было. Тишина тоже была другой — оглушительно тихой. Я слышал всё: как кто-то идёт в тапочках, как кто-то чавкает, как Ирина Петровна пила чай с чабрецом. Мне было не по себе от этой сверхспособности. Я не хотел её получать.

Дверь палаты открылась без стука. На пороге стояла Марина с пакетами в руках. Она вошла как глоток свежего воздуха. Господи, как же давно я её не видел.

Так скучал. Без неё было невыносимо одиноко. Такие сюрпризы я люблю. Хотя раньше, если честно, терпеть не мог внезапности. Мне всегда нужно было всё контролировать, знать план на день. Но сейчас вид её куртки, пахнущей улицей, был лучшим лекарством. Она начала выкладывать контейнеры на тумбочку.

Котлеты, картошка, солёные огурцы. Настоящая еда. Не больничная бурда.

— Прости, что так давно не была, — сказала тихо, стараясь не смотреть на железные дуги аппарата. — И сегодня забежать не должна была, смена затянулась.

Сам понимаешь: дети, их кормить надо.

Мне было стыдно. Лежу тут и нихрена не делаю, а она тянет всю семью на себе. Нет, Серёга. Надо вставать. Ещё она сказала, что её начало тянуть на сладкое и мучное. И убежала — оставив меня думать обо всём. Когда дверь закрылась, я остался один. Много мыслей. Но самая смелая — я буду батей. Ещё одного ангелочка. Марина говорила, что её тянет на сладкое и мучное. Я думал — вкусы поменялись. А может... Нет, подумал. Точно. По сути, многодетная семья будет. Как Марина и хотела.

Попытался встать. Получил оглушительное фиаско — сил хватило лишь на то, чтобы едва приподнять плечи над матрасом. В глазах потемнело от напряжения, рухнул обратно на пропитанную потом подушку. долго лежал, тяжело дышал, смотрел в потолок. Мне нужно встать на ноги. У тебя нет выхода, Серёга. Зарядился этой мыслью — и вырубился.

На следующий день зашла Ирина Петровна, чинила аппарат. Посмотрела на меня удивлённо и спросила:

— Выпил, что ли? Что-то подозрительно весёлый.

— Нет, просто настроение хорошее.

— Ну ладно, хитрец. Живи пока.

И ушла по делам. день я провёл во сне. Много сплю — сон полезная штука. В больнице особо новенького ничего. Что было бы? Разве что собака забежит с улицы.

Но нет. Подумал — и лёг спать.

В рыбный день, то бишь в четверг, зашла медсестра.

Рассказала, что чёрный ход столовой оказался открыт. Может, жарко стало, подумал я. Всё-таки там еду готовят. Мне было не до этого, голова другим занята.

Уходя, медсестра оставила дверь настежь. — Прикрой, — попросил я. — Дышать нечем, жара невыносимая.

Часа в три искал наушники. Отвернулся к стенке, пытаясь разглядеть трещину на плитке. Поворачиваюсь обратно — а там она сидит. Прямо посреди палаты. Собака. Тёплая, живая, смотрит на меня, склонив голову набок. Какая же она красивая — настоящая, блестящая.

Хотел сказать «собака», но вырвалось:

— Инопланетка.

Как не из моего мира. На столе лежал хлеб. Думал — голодная, наверное. Отломил кусок, вроде с виду не кусается. Протянул ей — а она укусила меня за палец.

Было больно, конечно. Укусила — и убежала.

Я думал: куда охрана смотрит? У вас в больнице собаки бегают? Меня охватила злость. На мои крики прибежала Ирина Петровна. Я машу руками, говорю: «Она эта, а она то самое...» Короче, не смог сказать. Она увидела распухший палец — может, и собаку видела. Достала бинт, по чистой случайности был, замотала палец, обработала перекисью. Сказала: отдыхай. И оставила меня с моими мыслями наедине.

Сначала подумал — может, сон? Щипнул себя. Нет, не сплю. Эта собака — что она вообще забыла в больнице?

Бред какой-то. Ну ладно, подумал. Может, просто забежала через чёрный ход на запах больничной столовской еды. И тут подумал: вкусной? Нет, не может быть. Она специально выследила меня. Только меня и укусила. Нет, она шпион. Бред. Мозг довёл меня до того, что я начал думать: собака — спецагент под прикрытием. Ерунда какая-то.

Был уже отбой. Завтра пятница, через два дня — третья неделя приключений. Отвернулся к стенке и отрубился.

Глава 6. Трос

Жена тем временем содержала семью, работала. Как-то сказала, что зайдёт на завод забрать вещи. Там она встретила моих бывших друзей — тех, что меня обсуждали. Они ей сказали: трос был списан и бракованный. Она спросила — неужели это тот, которым он чалил эти гребаные плиты? Они сказали — да, опустив глаза. Директор так решил, денег сэкономить. Жадный придурок оказался. И если Серёга встанет на ноги и узнает правду — завод закроют, а директора посадят вместе с бригадиром. Он как бы соучастник. Марионеткой был, просто помогал, но не канает — соучастник, и всё.

Жена спросила:

— А сам бригадир где? Я хочу поговорить с ним.

Они сказали — его сейчас нет. Странно, подумала она. Утро вроде, а его на рабочем месте нет. Может, поехал за расходниками — за электродами сварщикам, за остальным. Мужики ушли, она осталась в цехе одна. Никого не было — какое-то собрание у них, вручение, почти никого.

Прогуливаясь по цеху, краем глаза увидела в яме трос. Какой-то покорёженный, как будто лопнувший. Почему в яме? Всё как-то странно. Она вытащила его, через чёрный ход. Там лазейка, о которой только Серёга знал — они чернуху таскали через неё. Позвонила брату, сказала — приезжай на машине. Они вытащили трос, скрутили, увезли в гараж.

Марина искала маркировку завода — не нашла. Тупик. Но не сегодня. Бригадир — слабое звено. Он точно знает всё и точно не хочет в тюрьму. Нужно его найти и вывести на чистую воду, говорила она брату. Брат шепелявил:

— Нас посадят за то, что мы свистнули трос.

Марина успокаивала — завод сам гнилой, его не спасти.

И поехала к мужу.

Я тем временем отходил от собаки, спал. Жена позвонила — есть срочные новости, по телефону не расскажешь. Заинтриговала. Я сказал — ладно, залетай. Она прилетела и давай рассказывать — то, а она, то самое. Что брат говорит: нас посадят. А она ему: да не ссы. Я говорю: трос спрячь и никому. даже маме. И сказал: лечись, отдыхай, набирайся сил. И убежала. Меня интересовал один вопрос — куда уехал Палыч? Неужели сбежал как трус? Залег на дно. Мы с ним давно знакомы, я предполагал, где он может быть. домик в деревне. Он говорил — на пенсии там будет жить, внуков нянчить, лежать, отдыхать. Он и так много работал. Мы даже соревновались, кто больше отработает смен. Периодически он выигрывал, но и сам не промах. Сам по себе Палыч — не плохой человек. Он просто жертва.

Просто мысли, подумал я. И лёг спать.

Неделя прошла, как и все. Приходила Ирина Петровна, чинила аппарат, мерила температуру. На четвёртую неделю сказали — будут менять конструкцию на ноге. Новый аппарат, называется Илизаров. Сказали — в понедельник поставят. Сегодня воскресенье. дни пролетали махом — в больнице и под сон.

Глава 7. Батя

Этот период я остался один. Жена искала Палыча — он зарылся, на связь не выходит. Ирина Петровна опять много работает, много пациентов. Меня оставили одного. На фоне однообразной рутины мне стало плохо эмоционально. С ногами вроде всё хорошо — шли на поправку. Но мозг уходил во тьму. Ирина Петровна видела моё подавленное состояние, но чего-то молчала. Хотя раньше спрашивала, что случилось, или просто предлагала чая с чабрецом. Может, тоже устала — я ведь не один в палате.

Ничего не хотелось делать. Третий месяц пребывания, вторая неделя. Такое состояние продержалось неделю. И в самый сложный день прилетела Марина с хорошими новостями и одной особой новостью. Сказала — нужно наедине поговорить. Я сказал — успеем. Поговорим. По моей наводке — домик в деревне — они его нашли. Брат помогал искать. Красавчик, не бросил сестру.

Там и врач пришёл, сказал:

— Будем пробовать ходить, пока на костылях и с этой фигни...

И кивнул на Илизарова. Я, конечно, удивился, но ладно.

Может, заработался человек, с кем не бывает. Врач

ушёл. Дверь за ним щёлкнула, и мы остались одни. Марина начала спокойно, низким голосом — будто боялась меня встряхнуть. И сказала прямо:

— Я беременна.

На секунду я замолчал. Шок. Я помнил, что она говорила про сладкое и мучное, думал — вкусы изменились. А тут... Нет.

Я был очень рад. Снова стану батей. Просто взял её и обнял крепко-крепко. Сказал, что люблю её всем сердцем и душой. Она всё поняла.

— Отдыхай, поправляйся, набирайся сил, — сказала и уехала домой.

Вечером пришло от неё сообщение: «Брат будет помогать. Срок маленький, пока ничего не видно, но я чувствую. Держись там, мой хороший».

Мысли о её беременности вывели меня из анабиоза. Я снова хочу жить. И мне нужно встать на ноги.

Следующим утром в палату зашли два амбала. За ними — Ирина Петровна:

— Ну что, будешь пробовать ходить?

Я чуть волновался. По сути, это будут первые шаги. два медбрата — те самые амбалы — взяли меня, подняли. Сзади держали, страховали: если что-то пойдёт не так, поймают. Попробовали поставить на ноги — вместе с костылями и этой илизаровской конструкцией.

Я упал.

«Конец истории», — мелькнуло в голове. Ладно, шутка.

Это не конец, ещё много интересного будет, подумал я.

Они ставят меня второй раз. Костыли — неудобная

штука, на самом деле. Но надо. Мне сказали: вставай.

И я встал. Стоял. Вроде на ногах, а вроде и нет.

Ощущений — ноль. Как будто стою не я.

— для первого раза достаточно, — сказала Ирина Петровна.

Аккуратно положили. Я мог и сам, но они помогли. Те два брата-акробата убежали. Со мной осталась Ирина Петровна.

Я лежал, смотрел на ноги.

— Сложно с костылями, — сказал.

— Ну а как ты хотел? — ответила. — Это тебе не по коридору скакать. Всё это как раз для тебя. Сейчас чаю с чабрецом сделаю.

— Ладно, несите. Уже привык к вашему чаю. Вроде успокаивает.

Она улыбнулась и ушла. Я попил чаю и лёг спать. Так и закончился день. Глава 8 Кафель

Закрыл глаза. Перед глазами всё ещё стояла та секунда полёта вниз. Но страха больше не было. Было только глухое, тяжёлое раздражение.

Завтра повторим. Только падать будем быстрее. Или стоять дольше.

В пятый раз со мной были те же два амбала и Ирина Петровна. Учились ходить. К тому времени у меня уже было ощущение, что я всё могу. Я чувствовал, что могу ходить снова.

Поставили на костыли, и я как будто почувствовал свои ноги. Или ногу — не понял. Какой же это кайф, этот адреналин. Мне было всё ясно: поверил в себя, что смогу. Сделал тот самый уверенный шаг — и рухнул на кафель.

В тот момент, когда я шёл, мне был никто не нужен. Ни эти амбалы, ни Ирина Петровна. Я мог всё — снова быть человеком. Но как же я ошибался.

Они подняли меня. Костыли лежали возле тумбочки, я так-то поглядывал за ними. Ладно, подумал я, в следующий раз будет лучше. По-любому.

А Ирина Петровна видела этот порыв, но ничего не сказала. Просто промолчала и ушла. Так я остался со своими мыслями наедине. Так и прошёл день.

Третий месяц, третья неделя, понедельник.

Глава 9. Овечки

Лежал, ждал Ирину Петровну — чтобы продолжили наши игры. Она что-то не приходила. Может, опаздывает, мало ли — маршрутку пропустила, с каждым бывает. Минут через десять в палату зашли два медбратаамбала и новая медсестра. Сказала, что сегодня занятие буду проводить она.

Какое занятие, подумал я. Мы же учимся ходить. Ну ладно, сказал.

— А где Ирина Петровна?

— Её сегодня не будет. Срочные семейные дела.

Я не стал узнавать, что за дела. Значит, что-то важное. Перешли к шагам. Попытался сам встать с кровати — не дали, медбратья держали. Что-то делал ногами, вроде ходил, вроде чувствовал их. Но с новой медсестрой было как-то не то. Какая-то не родная. Не моя, что ли.

Чая не предлагает с чабрецом.

Позанимались хорошо, но всё равно — дайте мне Ирину Петровну. Новая медсестра удалилась по своим делам, братья ушли восвояси.

В четверг пришла моя любимая Ирина Петровна. Как я скучал по ней. А ту холодную, требовательную, в некоторых случаях злую — видеть не хочу. Надеюсь, больше не будет.

Ирина Петровна объяснила — были дела, надо было брата встретить с другого города. Он сам не местный, пришлось ей встречать этого бедолагу.

Я сказал:

— Ничего страшного. Такие ситуации бывают у всех, к ним не подготовишься. Раз в год да случается — со всеми.

Она всё поняла. дала таблетки, по классике смазала аппарат и убежала. Честно — я был рад, что Ирина Петровна снова со мной. Ну, или с нами, то есть с пациентами. Полюбил уже её чай с чабрецом. Стало легче как-то дышать.

После обеда зашла Ирина Петровна:

— Так, пришёл ответ из рентген-кабинета. Мозоль есть. Рыхлая, но, зараза, красивая. Придётся тебе ещё потерпеть эту штуку на ноге. Тут никак, Серёга. Лучше передержать, чем недодержать.

И ушла. В первый раз назвала по имени. Интересно, сказал я. Бессмысленно злиться — раз надо, значит, потерплю. Это же для моего же здоровья надо. Поел и лёг спать.

Пятница. По расписанию — занятия по ходьбе с Ириной Петровной. В целом всё шло неплохо, если верить их словам — я делал успехи. Но самому встать они не

дают. Говорят — нельзя ещё, упадёшь.

— А так мы страховка твоя, — сказали два амбаламедбрата.

По счёту я уже сбился, какое это занятие. Ноги я не чувствовал совсем — никакой опоры. Может, рано ещё. Прошло занятие, все ушли. Я остался один. Не понял, как заснул — устал, наверное, и отрубился.

Приснился сон. Или кошмар моей прошлой жизни. Снова ходил, снова был в почёте, висел на доске. Шёл по коридору, где висела моя физиономия, и смотрел на себя. Прошёл дальше — крики, аплодисменты, все кричали, свистели. Я пошёл туда, на своих ногах. Заглянул в актовый зал — на сцене стоял я. Это было вручение лучшего сотрудника месяца. Это был я. Смотрел на себя со стороны — и как-то не по себе. А тому Серёге всё было нипочём. Раньше он был другим. А я изменился. И завод изменился — только в худшую сторону. Его один фиг закроют, если я выберусь из этого сна. Стоял, смотрел на себя, на людей в зале — их было много, по классике кричали.

И в моменте я — тот, из сна — поворачиваюсь ко мне и кричит:

— Серёга! Серёга!

Дальше меня будит Ирина Петровна.

— Все нормально?

— да, просто спал.

— Ты чего-то кричал там. Может, девчонка приснилась?

— и улыбается.

— Нет, сон про овечек. — А, ну ладно.

Ушла, оставила таблетки на тумбочке. Я выпил и пошёл в телефон играть. А че делать ещё. долго ещё не мог отойти от сна. Но сон есть сон.

Глава 10. Ошибка

Шли дни. Также учился ходить и не мог поймать ощущение своих ног. Меня сбивало что-то. Сами ноги висели мёртвым грузом где-то внизу, чужие и тяжёлые. Но делал успехи. Ирина Петровна что-то смотрела, говорила, что всё хорошо, и уходила. В голове мысли: а точно ли всё хорошо? Я-то не знаю. Думаю, если полностью встану на ноги — снова упаду.

Так прошли две недели. Четвёртый месяц пребывания. Полетели — точнее, я полетел на каталке в рентгенкабинет. Давно я там не был. Эти страшные подвалы, этот лифт в ад — стремно, конечно. Залетели в кабинет, мне показали снимок — как будто я понимаю, что там. Спросил Ирину Петровну. Она сказала:

— Всё хорошо будет. Мозоль пышная, не рыхлая, как в прошлый раз. Будешь прыгать, скакать, как раньше.

Жену на руках носить.

Круто, подумал я. Аж улыбаться стал. Спросил — будут снимать?

— Будем, но через месяц ещё чутка подожди, чемпион. Дождёмся — и на пятый месяц будешь учиться ходить сам на костылях. Вид, конечно, у твоих ног будет, скажем так, не очень, но привыкнешь. Главное — у тебя есть все шансы снова ходить.

Пошли в палату. Там снова залип в игру. Игры — хорошая вещь, отвлекают. Но не скажу, что я зависим. Лучше с женой время проведу, чем весь день в компе.

Хотя там интересно — графика, сюжеты в некоторых играх. Но нет, как-то так.

Ещё приснился сон — как я бежал вместе с женой по утрам. Как же это было давно. У нас была традиция — в выходные бегать для здоровья. Я бежал во сне, но стоял на месте. Она убежала вперёд, и я проснулся.

Как же мне стало херово. Посмотрел на свои ноги — первая мысль: я ничего не могу, прогресса нет. И эти сны из прошлого — сначала доска, потом пробежка. Как будто кто-то издевается надо мной, показывая, что я потерял. Отвернулся к стенке и смотрел в неё, думая обо всём.

Так и пролетел месяц в этих мучениях. Зашла Ирина Петровна:

— Ты когда побреешься да подстрижёшься? Весь зарос. — Вот когда встану на ноги, тогда и наведу порядок. А пока что нет необходимости.

Она улыбнулась и ушла. Таблетки оставила — я выпил залпом и лёг спать. По идее, мне должны снимать Илизаров. Уже пятый месяц я здесь лежу. Очень жду — это как событие. Мне его снимут, я буду на костылях пробовать скакать. Может, легче будет.

Под конец дня зашла Ирина Петровна:

— Завтра, во вторник, будем снимать аппарат.

— Добро, — сказал я. — Буду ждать.

Утром они меня разбудили. В палате уже стояли братья и Ирина Петровна. Часов было семь-восемь, я не помню. Притащили ящик с инструментами — как у бати, сильно похож. И начали. Резали, пилили, выдирали чтото у моих ног. Я чувствовал только запах металла — как они что-то режут, пилят. Спицы убирали. Самой боли не чувствовал, даже хорошо. Возились полчаса, может, больше — и сняли. Кое-как забрали аппарат. Лучше бы я его не видел. Вымотал меня за всё время, особенно ночью.

После того как вытащили спицы, положили на раны стерильные салфетки и асептические повязки. Всё делали под обезболом — ничего не чувствовал, как и до них. Ирина Петровна сказала:

— Ну что, разбирайся.

И ушла. Я подумал — может, она так про ноги пошутила. Чёрт её знает, не каждому дано шутить.

Смотрел на свои ноги. Не мои. Какие-то тощие, жёлтые, все не такие. Глава 11. Сон

Мне сказали, что точечные рубцы от спиц останутся надолго — сильно видны при близком рассмотрении. Про голеностоп рассказали — может немного щёлкать.

Кожа в местах спиц будет тоньше и светлее, чем обычно. Сидел на кровати, спустил ноги. Когда они были под одеялом — били фантомными болями. Жгли и грызли, как будто я еле вытащил их из огня. Сидел и смотрел — вроде мои, а вроде нет. Заходит Ирина Петровна:

— Ну что, нравится? — Нет.

— Исправим. Я тут чаю сделала тебе, с чабрецом. Попей.

И ушла по делам.

Через неделю повязки сняли. Заходили менять каждые один-два дня, всё чётко было. Правда, в душ две недели не ходил — шмонило знатно. После этого срока сказали, что можно, и я бегом в душ.

Эти недели я ходил. Ну, как ходил. Пытался.

Был момент на прошлой неделе, когда я сам пытался встать на ноги без помощи Ирины Петровны. Сел на край кровати, свесил ноги. Пол был холодный, но мои ноги забыли этого чувства. За месяцы в аппарате они забыли, кем были. Тепло и холод — не чувствовали, стали деревянными.

Взял костыли, попробовал встать. Опереться на них смог. Стоял — и как-то странно. Ноги как будто онемели, и их надо пошевелить, а я не мог. Рухнул на кровать, лежал и пытался отдышаться. Сердце колотило в рёбра так, что они болели. Но боли не было. Почти. Было другое. Стыд. Жгучий, позорный стыд. Я висел на доске почёта. А теперь валяюсь на кровати, потому что мои собственные ноги меня не держат.

Забегал брат жены, приносил еду, сок. Открыл пакет — и крышка улетела под кровать. Позвал Ирину Петровну. Она пришла, достала. Что бы я без неё делал — не знаю.

Действительно было сложно в такие моменты.

Чувствовал себя беспомощным. Раньше плиты таскал, а тут прошу медсестру поднять крышку для сока. Какое-то дно. Из-за этих мыслей, может, стресс — на днях приснился сон.

Снова этот чёртов аппарат на ноге. Чесался так, что я расчесал ногу до крови. Проснулся от боли — рука на голени, пальцы в поту. Ноги чистые. Ни крови, ни аппарата. А зуд остался.

Ирина Петровна увидела, замазала рану, обработала и ушла. Я остался один. Главы 12 Туалет

Это был очередной урок ходьбы с Ириной Петровной. Я стоял на костылях. Она говорила:

— Сделай шаг. Сам. Попробуй.

А я не могу. Не уверен, что смогу стоять. Мне страшно. Наверное, я боялся выстоять, опереться на ногу. Хоть мне и говорили, что всё с ногами хорошо.

Взял всю волю в кулак и сделал шаг. Маленький, чуть двинулся вперёд. Опёрся на ноги — и устоял. Один шаг.

Маленький, но на воле.

После этого следующие пошли увереннее. Постепенно страх уходил — что упаду, не удержусь. Легче стало делать первые шаги на костылях, уже сам. Ладно, хоть ничего не мешало. Ногам до сих пор терпеть не могу аппарат Илизарова. Но при этом спать тоже теперь не особо комфортно — ноги под одеялом отдавали болями. Одеяло их как будто резало, жарило теплом. Как мне объяснили, кожа стала гиперчувствительной, и ткань ощущалась как наждачка.

После я стал увереннее ходить на костылях. В палате не так страшно. Как-то узнавал — сколько мне с ними мучиться? Сказали, ещё полтора месяца. Вроде немного. А там с тростью — недели две-четыре. На следующий день впервые попытался сходить сам в туалет. Дошёл — еле-еле, но дошёл. Повезло, дверь была открыта. Заполз туда с костылями. Костыли со мной — вдруг стырят. Хотя больница, но завод научил: всё держи при себе, а то утащат.

Сделал дело — и побежал. Ага, побежал, подумал я.

Почапал оттуда, чтобы никто не видел. Весь мокрый, и не от воды.

На неделе ко мне обещала зайти жена проведать. Давно не видела, да и работа... Ну, там брат помогает. Я решил встретить её уже на ногах. В туалет я уже могу ходить, самостоятельный стал, совсем взрослый. Глава 13. Мелкие шажки

Когда увидел, что приехала — встал у дверей. Заходит, напрыгнула на меня, обнимать начала — чуть не задохнулся.

— Легче, я щас откинусь!

Она чуть не заплакала. Раньше встречала меня лёжа, а тут я уже почти хожу.

Принесла фотографии малого, который скоро будет у нас. Прям совсем маленький, с горошину, начальный срок. Вырастет — перевернёт планету, или изобретёт вакцину от рака, или летающие машины. Рассуждали с женой: с моей волей он реально сделает невозможное. Так же как батя встанет после таких страшных переломов.

Поговорили, и она убежала за детьми. Когда уезжала, прислала смску: любит меня.

Вот оно счастье, подумал я. Когда дома тебя ждут — да больше и не надо. Чтобы встречали, ждали, переживали.

А остальное я сам сделаю.

На следующий день жена позвонила. Спросила про спецовку — нет ли в ней бирок от тросов. Я их снимал, они должны быть в шкафу в раздевалке. Она сказала — схожу на завод, заберу.

Залезла через чёрный ход. Через тот лаз, по которому мы с Палычем чермет таскали. Я рассказывал ей про этот лаз, не думал, что пригодится. Но пригодился. Раздевалка была пустая, смена ещё не началась. Её никто не видел. В шкафу нашла фотографию — я и она, только мы вдвоём. Улыбнулась. Дальше пошла искать. Нашла бирки — маленькие, металлические, с номерами. Именно того троса, который лопнул. Теперь у неё есть доказательство, что тросы были списанные, но в работе. Вышла через парадный вход. Села в машину, уехала домой.

Следующим утром звонит:

— Я нашла бирки от троса, которым ты чалил те плиты бетонные. Осталось найти Палыча и на него надавить, чтобы сознался.

Какая же она молодец. Не сдаётся, даже когда я тут лежу. Повезло с женой.

По расписанию у меня — ходьба. Скоро зайдёт Ирина Петровна, будем заниматься. Через час зашла, начали. В планах было — пробежать километр уже, но пока сказали нет. Я так хотел. Ну ладно. Сказали — начни мелкими шажками.

Шаг. Остановился. Почувствовал. Ирина Петровна:

— Что чувствуешь?

— Тяжесть. Или вроде опору, но не уверен. Может, ошибаюсь.

Сделал ещё шаг — так же. Потом ещё. Начинаю потихоньку чувствовать опору в ногах. Может, это и надо было найти. Именно опору.

Позанимались час, может, чуть больше. Ушли. Звонила жена — есть важные новости, сказала, забежит. Еды

принесёт нормальной, а то меня эта столовская уже надоела — пучит.

Через сорок минут забежала жена. Запыханная, мямлит что-то.

— Спокойно. Сядь на кровать, будем говорить.

Села. Рассказала — нашла бирки, номер совпадает, трос списанный. Странно, что директор не догадался до шкафчика. Могли бы поискать — но нам лучше.

— Что теперь? — спрашиваю.

— Сейчас по коням, — сказал бы я. — Но я не ходок. Будем следить за Палычем. Не отпускать. По наводке — он сидит в своём пенсионном домике в деревне. О пенсии позаботился, там у него огород, садик. Пока что всё.

Маринка ушла. И я пошёл спать. Что-то устал.

Глава 14. Палыч

Впервые за долгое время я решил подружиться с какимнибудь человеком. Неважно кто — женщина или мужчина, просто поговорить. Реально скучно сидеть в палате одному.

Шёл в туалет, стоял, ждал очереди. Из-за угла вылетает мужик — убегает. А за ним охранник. Сбивает меня, я падаю на пол. Этого мужика загнали в угол, и он сдался. Как оказалось потом — дразнил охранников. И не в первый раз. Хотел движухи нагнать, а то скучно стало в больнице.

Перед охранником извинился, обещал, что так делать не будет. И передо мной тоже. Разошлись. Бегает он, конечно, быстро.

А насчёт поговорить — в следующий раз, если собьёт

так же, то и поговорю. Из-под земли достану.

Жена звонила. Разговаривали о том, как этих злодеев ловить будем. Им обоим светит по 143-й статье — штраф или срок. Директора надо посадить. Придурок чуть не угробил меня. А если бы на моём месте был другой — та же плита, тот же трос. Надо его засадить за решётку. А вот Палыча жалко. Он так-то нормальный, просто не по той дорожке пошёл. Может, из-за денег или должности — он же её по блату получил от директора. Если бы мог — поехал бы сам. Сел бы рядом с Палычем, посмотрел ему в глаза и сказал: поговорим. Потому что совесть возьмёт верх. Она обязана взять.

На моём месте мог оказаться любой. Мне — повезло. А другого могло и убить. И Палыч это понимает. Умный мужик, всё для завода делал когда-то. Поэтому и сбежал — осознаёт, что может сесть.

Жена с братом поехали брать его.

Дверь — открыта. Зашли. Палыча нет. Проверили везде. Второй этаж — пусто. Чердак — пусто. Куда запропастился?

Жена вспомнила — задний двор. Огород, садик, пенсия. Дверь тоже открыта. На крыльце сидел Палыч. Как знал, что найдут.

— Вы за мной?

— да. Но мы не причиним вреда.

Жена села рядом. Не напротив — рядом. И начала: — Серёге повезло, что он живой. Мог бы под землёй лежать. А у меня дети. И ещё один скоро. Я бы их одна не прокормила. Съёмная хата — нас бы выгнали на улицу.

Палыч молчал. Слушал. Не смотрел на неё — смотрел в землю. Руки на коленях. Марина видела — он сдаётся.

Не ей, не брату — себе.

— Нужно дать показания. Может, срок смягчат.

Чистосердечное. Но это ваш выбор. Оставить Серёгу на ногах — или в больнице. Если что-то пойдёт не так — я не брошу. Помогу. Каждый человек ошибается, это опыт.

Но вы можете эту ошибку исправить.

Палыч сидел на крыльце. Марина с братом уехали. Он остался.

Глава 15. Наш суд

По телефону жена рассказала всё. Что он сделает — придёт на суд или нет — я не знал.

Но я знаю его совесть. И она у него есть.

Я, честно сказать, в больнице уже устал сидеть — так скучно, ничего не происходит. Хоть бы собака забежала да укусила... Ха-ха, шучу. Копец, всё одно и то же. Ладно, хоть с Палычем поговорили. Мне позвонили, рассказали — и я уже решил: на суд точно приду. Хоть и будет трудно, но я должен там быть, должен посмотреть в глаза этим злодеям. Главный злодей — директор: так халатно относится к охране труда! А её соблюдать нужно всегда — это я вам как бывший лучший стропаль говорю. Много видел ребят, которые технику безопасности не соблюдают, — а ведь всё это не просто так.

Решающее слово именно за Палычем. Но директор мог его запугать проблемами — это тоже возможно. Или предложить денег, чтобы молчал. Я об этом тоже думал.

Мы с женой Палычу поможем. А директора надо

засадить.

Жена звонила. Он взял трубку, выдохнул и вдруг выложил всё подряд — про директора, про этот проклятый Мерседес, про то, как мужики уходили, потому что с ним просто невозможно было работать. — Понимаешь, он ведь не злодей какой-то из кино, — говорил Серёга тихо, будто боялся, что стены палаты услышат. — Он просто с детства привык, что ему всё можно. Золотая ложка, родители всё разрешали, любили... А он вырос и решил, что люди — это так, расходный материал. На этом заводе он не завод строил, он себе имя и деньги делал. Мужики рассказывали: поднимался на «темах», последнее забирал. А теперь сидит, подписывает, экономит на перчатках, а сам на Мальдивах отдыхает. И дети его ненавидят... потому что он их бросил, когда ему интереснее было деньги считать.

В трубке тихо вздохнула Марина:

— Счастье не в деньгах, Серёж. Оно в мелочах.

— Я знаю, — он сжал кулак так, что побелели костяшки. — И вот за эти мелочи я и борюсь. За то, чтобы мужик мог спокойно перчатки получить, чтобы трос нормальный был, чтобы его не кидали. А ему светит срок. И пусть. Пусть все знают, что нельзя так с людьми. Стоял возле туалета, смотрел на людей и думал о всякой ерунде, из которой и состоит жизнь. И тут заметил пацана — тоже на костылях, с одной ногой, пытался достать крышку из-под скамейки. Просил медсестёр: «Поднимите, пожалуйста», а те только отмахивались: «Времени нет». И проходили мимо.

И я замер. В мальчишке он увидел себя — того, кто годами просил о самом малом и вечно натыкался на «потом», «не сейчас», «разберись сам». Внутри всё сжалось. Я шагнул вперёд, хотя сам еле держался. Пацан вздрогнул: к нему подходил здоровяк под два метра, хмурый, в больничном халате. Я говорю тихо:

— Давай помогу.

Тихонько отодвинул скамейку, чуть подвинул костылём, чтобы было удобнее. Пацан дотянулся, схватил крышку. — Спасибо, здоровяк! — выдохнул он и улыбнулся.

Я тоже улыбнулся. Как-то неловко на душе стало, тепло. Люблю я помогать людям, но не всем надо помогать. И будто стеснялся этой маленькой победы, и побрёл обратно в палату.

Интересный день. даже в больнице, среди хлорки и спешки, случаются такие истории. И надо помогать людям. Просто надо.

Звонил жене, узнавал насчёт суда — он будет завтра. Она зайдёт, принесёт рубашку. «Только рубашку, — сказала она. — Брюки тебе сложно надевать. Оставайся в трениках».

И настал тот самый день. Я помылся, бриться не стал — да и зарос весь. Надел рубашку, и мы с женой поехали в суд. С нами ещё брат её сидел — тоже поддержал. В зале было много людей — может, массовка, не знаю. Там было очень шумно, сильно, конечно, не вслушивался, но так обсуждали дело и гадали, что же будет, чья сторона победит. Я их не знал, не с завода. Директор взял адвоката и сам пришёл. Смотрел спокойно, будто это не его трос, не его подпись.

Адвокат директора твердил, что улики добыты незаконно и не могут быть основанием. Но жена твёрдо сказала: «Сейчас придёт один человек, подождите». Мы в этом суде боролись не за себя. Мы боролись за то, чтобы такие, как он, не могли дальше ставить безопасность людей ниже своей прибыли. Этот трос мог положить не только меня.

Время тянулось, казалось, суд идёт уже вечность. Мы ждали. И вот после очередного шумного спора в зал заходит Палыч. Я его не видел с тех пор, как он тогда извинился. Он отрастил бороду. Сел рядом. Выбрал сторону.

Палыч дал показания против директора — рассказал столько, что даже я не знал. Палыч говорил спокойно, без крика, но каждое слово падало как гиря: даты, суммы, фамилии, кто сколько платил, где лежали чёрные ведомости, кому директор велел подделать акт осмотра троса. Я ловил каждое имя, будто боялся, что если моргну — пропущу самое важное.

Следователь слушал, щёлкал ручкой, заносил в протокол. А потом вдруг поднял одну бумагу и сказал:

— Это совпадает с банковской выпиской.

И тут же потянулся к другой:

— А это — с перепиской.

Третья — с показаниями крановщика.

Я посмотрел на директора. Он всё ещё пытался держаться ровно, но в глазах уже не было этой привычной уверенности. Палыч сдал его с потрохами. Как директор деньги отмывал. С этими показаниями ему и правда могло хватить на очень долгий срок.

И справедливость восторжествовала. Директора увезли в наручниках, и мы больше его не видели.

Позже я узнал от Палыча, что ему смягчили срок за сотрудничество — дали исправительные работы почти на год. Мы его не бросили, помогали, как и обещали. С тех пор прошло уже года два. Палыч вышел, работал на заводе, получал пенсию — просто жил.

Завод тогда закрылся, как я и думал. А я встал на ноги.

И было такое чувство, что я смог это сделать именно я. Сам. Купил цветы Ирине Петровне. Гулял с детьми, с семьёй.

Будущее... Скажу так: берегите себя, своё здоровье. Переходите на зелёный, не идите на красный — вроде простые вещи, а мы их забываем. Любите жён, не обижайте их, чаще дарите цветы. Цените их. А детей надо любить, баловать, заботиться о них, не забывать. Ведь они — наше будущее. Как-то так.