Читать онлайн "Между строк"

Маргарет Вильямс никогда не думала о том, что такое счастье. Оно просто есть — как воздух, как утренний свет, который падает сквозь льняные шторы на деревянный пол их спальни. Дэвид еще спит, одна рука закинута за голову, другая тянется к ее половине кровати — даже во сне ищет ее. Кофе в шесть утра, его рукопись на столе, ее красный карандаш на полях. Суббота в Центральном парке, дождь в метро, ужин в ресторане на углу, где официант уже знает их заказ наизусть. Счастье не требует определения, когда оно живет в таких мелочах.

Маргарет редактор в издательстве «Harlow & Reed» — одном из старейших в Нью-Йорке. Ее стол завален рукописями, она разговаривает с авторами так, будто читает их насквозь, и чаще всего так оно и есть. Коллеги говорят, что у нее нюх на хорошую историю. Маргарет смеется в ответ: просто я люблю людей, которые умеют быть честными на бумаге.

Дэвид Вильямс — ее муж, ее автор, ее главная история. Писатель с негромкой, но настоящей славой: три романа, премия в Чикаго, интервью в журналах, которые она вырезала и хранила в ящике стола еще до того, как они познакомились. Когда он пришел в «Harlow & Reed» со своей второй рукописью, Маргарет взяла ее домой и не ложилась спать до четырех утра. Потом написала ему письмо на двух страницах — не редакторское заключение, а разговор. Он позвонил на следующий день и сказал: я хочу поговорить с человеком, который написал это письмо. Через год они поженились.

Их дом в Бруклине — красный кирпич, скрипучая третья ступенька, ива во дворе, которую Дэвид называл капризной старухой. Маргарет любит этот дом каждой трещиной в штукатурке.

***

В четверг утром Дэвид собирает чемодан. Конференция в Провиденсе — два дня, выступление, ужин с организаторами. Маргарет должна была ехать с ним: она уже отпросилась с работы, уже представляет, как они гуляют по набережной после его выступления. Но накануне вечером звонит главный редактор — рукопись, которую ждут три месяца, пришла наконец, и у автора жесткий дедлайн, и Маргарет нужна завтра утром в офисе.

— Я поеду в следующий раз, — говорит она, поправляя воротник его рубашки.

— Следующий раз будет в феврале, — улыбается он, — замерзнешь.

— Ты тоже.

Он целует ее долго, у самой двери, держа чемодан в одной руке. Маргарет смотрит вслед его такси, пока машина не исчезает за углом. Потом идет на кухню, делает кофе и открывает рукопись.

Звонок приходит в половине второго.

Голос в трубке — женский, казенный, очень ровный. Авария на трассе за Хартфордом. Лобовое столкновение. Дэвид Вильямс. Смерть наступила на месте.

Маргарет держит телефон обеими руками. Рукопись лежит перед ней, красный карандаш — поперек страницы. Кофе еще теплый. Она не кричит. Она просто перестает дышать — на несколько секунд, которые длятся очень долго, — а потом дышит снова, и это почти больнее, чем не дышать вовсе.

Следующие дни сливаются в один длинный серый коридор. Старшая сестра Дэвида берет на себя звонки, младшая сестра готовит еду, которую никто не ест. Маргарет сидит в их спальне и смотрит на его половину кровати. Потом встает и разбирает его чемодан — он вернулся без него, одна курьерская служба. Рубашки еще пахнут его одеколоном. Маргарет садится на пол и долго остается в таком положении.

Она не плачет. Горе у нее живет не в слезах — оно живет в руках, которые тянутся поправить его воротник, в ногах, которые делают два шага к его кабинету и останавливаются у порога, в голосе, который начинает фразу «Дэ—» и умолкает.

Она виновата. Это знание твердое, как камень за грудиной, и она ворочает его каждую ночь. Если бы она поехала — они ехали бы вместе, другая машина, другой маршрут, другое время. Или она погибла бы тоже. Или никто бы не погиб. Она не знает, какой из этих вариантов хуже.

Похороны — в субботу, в маленькой церкви в Бруклине, которую Дэвид любил за витражи. Народу много: коллеги, читатели, издатели, люди, которых Маргарет видит впервые. Она стоит у гроба в черном пальто и смотрит на его лицо, которое уже не совсем его лицо, и думает: он бы ненавидел этот галстук. Сестра выбрала — бордовый, строгий. Дэвид носил только мятые льняные рубашки.

После службы — толпа у выхода, объятия, слова, которые все говорят одинаково и которые она перестает слышать на третьей минуте. Кто-то берет ее за руку. Кто-то плачет у нее на плече.

И тогда появляется женщина.

Маргарет замечает ее краем глаза — высокая, темноволосая, в сером пальто, немного в стороне от толпы. Лет тридцати пяти, красивая той особенной красотой, которую трудно описать, но легко запомнить: резкие скулы, спокойный взгляд, чуть приподнятый подбородок. Она смотрит на Маргарет прямо, без тени смущения, и когда их глаза встречаются, идет к ней.

— Маргарет, — говорит она негромко, и Маргарет удивляется, откуда она знает ее имя. — Прими это.

В ее руке — небольшая записная книжка в темно-синей обложке, потертая по углам, с резинкой-застежкой.

— Кто вы? — спрашивает Маргарет.

— Прочитаешь, когда все кончится, — шепчет женщина, вкладывает книжку в ее руки и уходит прежде, чем Маргарет успевает что-то еще сказать. Толпа смыкается за ней, как вода.

Маргарет смотрит на книжку. Узнает почерк на первой странице — его почерк, немного наклоненный влево, буква «д» с длинным хвостом.

Убирает в сумку.

***

Последний гость уходит около шести вечера. Сестры Дэвида предлагают остаться, Маргарет качает головой. Она хочет побыть одна. Она не знает, хочет ли она вообще чего-нибудь, но одиночество — это хотя бы понятно.

Дом гудит тишиной. Маргарет снимает пальто, садится на диван в гостиной, где они смотрели кино по пятницам и спорили о том, кто возьмет плед. Достает книжку. Резинка слетает с трудом — книжка набита плотно, страницы исписаны до последней строчки.

Маргарет открывает первую страницу.

«16 марта.

Познакомился с Эммой на презентации в Бостоне. Смеется слишком громко для такого места, но мне нравится. Мы обменялись номерами. Маргарет была занята — правила чью-то рукопись, кажется. Не спрашивала, куда я еду».

Маргарет перечитывает абзац. Потом еще раз. Эмма. Презентация в Бостоне — это два года назад, она помнит: он уехал один, сказал, что скучно, незачем ехать вместе. Она осталась дома и закончила правки к понедельнику.

Она листает дальше. Руки не дрожат. Ей кажется, что она сейчас читает чужую рукопись — чью-то выдуманную жизнь — и это пока единственное, что удерживает ее от чего-то, чему она не знает названия.

«2 мая.

Конференция в Филадельфии. Сара — молодой критик, пишет умно, смотрит еще умнее. Мы пили вино до трех ночи в баре отеля. Маргарет думала, что я в номере. Я и правда потом был в номере — но не один. Мне жаль. Хотя нет. Не знаю».

«11 августа.

Эмма написала снова. Я ответил. Маргарет редактировала мою рукопись все воскресенье, сидела за моим столом с красным карандашом, и я смотрел на нее и думал — она лучший человек, которого я знаю. И все равно ответил».

«3 октября.

Есть что-то в том, что она не замечает. Или не хочет замечать. Или я слишком хорошо умею держать лицо. Я писатель. Я знаю, как строить нарратив, который держит читателя в неведении до последней страницы. Со мной она — читатель. Мне стыдно за эту метафору. И не стыдно за то, что делаю».

Маргарет закрывает книжку.

Сидит.

За окном темнеет Бруклин — фонари зажигаются один за другим, где-то гудит машина, в соседнем доме смеются дети. Жизнь продолжается с той же бестактностью, с которой она всегда продолжается.

Маргарет смотрит на их совместную фотографию на каминной полке. Прага, три года назад, они оба смеются — настоящий смех, она помнит этот момент. Мост, голуби, кто-то уронил мороженое. Она думала, что это ее жизнь. Вся, целиком, без изъятий. Теперь она понимает: она читала книгу с вырванными страницами и думала, что знает сюжет. Она встает. Надевает пальто прямо поверх черного платья. Берет ключи. Выходит.

***

Нью-Йорк ночью — это другой город. Не тот, который она видит по утрам из окна метро, торопясь на работу. Ночью он медленнее, громче и при этом как-то огромнее, как будто без дневной суеты обнажается его настоящий масштаб. Маргарет идет без маршрута — просто идет, руки в карманах, подбородок опущен. Мимо ресторанов, откуда пахнет чесноком и жареным луком. Мимо подъездов, где курят мужчины в расстегнутых пальто. Мимо витрин, в которых она видит свое отражение — женщина в черном, с прямой спиной и лицом, на котором написано: не подходи.

Она думает о том, что ей некуда возвращаться. Дом есть — дом на месте. Но это больше не ее дом. Это дом женщины, которая не знала своего мужа, которая сидела по воскресеньям с его рукописью и красным карандашом, пока он писал совсем другие истории. Эта женщина — не она. Или это и есть она, и тогда все, чем она себя считала, — иллюзия.

Ноги несут ее на запад, к реке, потом сворачивают. Она не смотрит на названия улиц. Час, может, полтора — она не считает. Холод щиплет щеки, и она благодарна за это: хоть что-то настоящее.

Паб появляется неожиданно — теплый свет в окне, деревянная вывеска: «The Grey Heron». Маргарет никогда здесь не была. Толкает дверь.

Внутри — запах пива и дерева, тихая музыка, несколько человек за столами. Не многолюдно, не пусто. У барной стойки — три свободных места. Маргарет садится с краю, кладет сумку на соседний табурет.

— Что-нибудь крепкое, — говорит она бармену, молодому, с рыжей бородкой. — Все равно что.

Он ставит перед ней виски. Она обхватывает стакан обеими руками, как грела бы чашку чая. Смотрит в темно-янтарную жидкость и не пьет.

Справа кто-то есть. Она замечает это только сейчас — краем зрения, мужчина, темный свитер, стакан с пивом почти на треть пустой. Он тоже смотрит перед собой. Не пристает. Не смотрит на нее.

Это хорошо. Она не хочет, чтобы на нее смотрели.

Она берет стакан, делает глоток. Виски обжигает горло, и это тоже хорошо.

***

Первые минут двадцать они молчат рядом — два человека, которым не нужна компания и которых судьба посадила на соседние табуреты. Маргарет смотрит на бутылки за стойкой, выстроенные по росту, как солдаты. Считает их. Теряет счет. Начинает снова.

— Тяжелый день? — говорит мужчина.

Она поворачивается. Ему лет сорок, может чуть меньше — темные волосы с сединой на висках, открытое лицо, негромкий голос. Спрашивает без игривости, без заигрывания — просто спрашивает.

— Хуже не бывает, — отвечает она.

— Понятно, — говорит он и смотрит обратно на свой стакан. Не лезет дальше.

Маргарет поворачивается тоже. Они молчат еще минуту.

— Сегодня были похороны моего мужа, — говорит она вдруг. Не потому, что хочет говорить. Просто слова выходят сами — как воздух из-под воды.

Мужчина медленно поворачивает к ней голову.

— Мне жаль, — говорит он. Просто это. Без «держись», без «время лечит», без «он был хорошим человеком» — фразы, которые она слышала сегодня так много раз, что они истерлись до полной прозрачности.

— Он изменял мне, — говорит она. — Я узнала сегодня. После похорон.

Она не понимает, почему говорит это незнакомцу в пабе в полночь. Наверное, именно поэтому — потому что незнакомец, потому что ночь, потому что больше некому.

— Это звучит как очень жестокий день, — говорит мужчина.

— Он вел дневник. — Маргарет делает еще один глоток. — Кто-то принесла его мне на похоронах. Красивая женщина, я не знаю кто. Одна из них, наверное. И я прочитала. Там были имена. Даты. Города. Я думала, что знаю каждую его поездку, каждую конференцию. Я помогала ему выбирать темы для выступлений. А он…

Она останавливается. Горло перехватывает — не слезами, чем-то другим, сухим и жестким.

— И сейчас вы злитесь, — говорит мужчина.

— Я не знаю. Я должна злиться. Я пыталась. — Маргарет смотрит на свои руки на стойке. — Но я не чувствую злости. Я чувствую, что была идиоткой. Что читала книгу и была уверена, что знаю, чем она кончится. А оказалось, что я вообще не ту книгу читала.

— Это не про идиотизм, — говорит мужчина. — Это про обман.

— Я редактор, — говорит Маргарет и сама слышит горькую нотку в своем голосе. — Я умею читать между строк. Работа такая.

— Никто не читает между строк в своей собственной жизни. Слишком близко.

Маргарет смотрит на него. Он говорит без снисхождения — как будто констатирует что-то, что знает по собственному опыту.

— Как вас зовут? — спрашивает она.

— Николас. — Он чуть протягивает руку — не для рукопожатия, просто жест. — Ник.

— Маргарет.

— Я знаю, — говорит он, и она вздрагивает. — Дэвид Вильямс. Я читал его книги. Видел фотографию — вас вместе, на обложке одной из них. Простите, если это неуместно.

— Нет, — говорит она. — Все уместно. Сегодня ничто не неуместно.

***

Они разговаривают до двух ночи.

Маргарет не собиралась говорить так много — но Николас умеет слушать так, как умеют немногие: не перебивает, не торопится с ответом, не смотрит в телефон. Он слушает всем телом — чуть наклонившись вперед, локти на стойке, взгляд прямой. Маргарет рассказывает о том, как они познакомились с Дэвидом. О письме, которое написала на двух страницах. О том, как Дэвид позвонил и сказал: я хочу поговорить с человеком, который написал это. О скрипучей третьей ступеньке. О красном карандаше на полях его рукописей.

— Я редактировала все его книги, — говорит она. — Все три. Я думала, что это наш язык — его тексты и мои правки. Что мы с ним говорим вот так, через рукопись, честнее, чем в разговоре.

— Может, он и правда так думал, — говорит Николас.

— Тогда почему дневник?

— Потому что одно не исключает другого. Люди не целостны. — Он смотрит в свой стакан. — Это неудобная правда, но это правда.

— Вы его защищаете?

— Нет. Я пытаюсь понять.

Маргарет смотрит на него. В нем есть что-то, что не раздражает. Обычно мужчины, которые пытаются «понять», говорят вещи, от которых хочется уйти. Николас говорит вещи, от которых хочется остаться и думать.

— А вы? — спрашивает она.

— Что — я?

— Вы пришли сюда тоже не от хорошей жизни.

Он молчит секунду. Потом:

— Я развелся два года назад. Нет истории с дневником, все проще и скучнее: мы просто стали чужими, не заметили, как это случилось, и к тому моменту, когда заметили, уже не знали, о чем говорить. — Пауза. — Я сюда хожу по вторникам. Один. Это мой способ не сидеть дома в тишине.

— Сегодня суббота.

— Сегодня особый случай.

Она не спрашивает какой. Он не объясняет.

— Чем вы занимаетесь? — спрашивает Маргарет.

— У меня небольшое издательство. «Cygnet Press». Может, слышали.

Маргарет смотрит на него чуть иначе.

— Слышала. Вы издаете дебютантов.

— В основном. И тех, кого не возьмут в крупных домах — слишком странных, слишком нишевых, слишком честных. — Он слегка улыбается, первый раз за вечер. — Это не очень прибыльно.

— Но интересно.

— Но интересно.

Маргарет смотрит на него — и впервые за весь этот чудовищный день чувствует что-то, похожее на присутствие в настоящем. Не в прошлом, где Дэвид поднимает руку в такси. Не в той точке на трассе за Хартфордом. Здесь, в этом пабе, с этим стаканом и этим человеком напротив.

— Мне надо идти, — говорит она, хотя не хочет. Или хочет, но не знает куда.

— Конечно. — Николас достает из кармана визитку — бумажную, простую, только имя и номер. — Если захотите поговорить. Не обязательно в баре.

Маргарет берет. Убирает в карман пальто, рядом с записной книжкой.

— Спасибо, — говорит она. — За то, что не говорили «держись».

— Я терпеть не могу эту фразу, — говорит он.

***

Декабрь сменяется январем, и Маргарет возвращается на работу — не потому, что готова, а потому что дома невозможно. Она разбирает кабинет Дэвида в один из выходных, медленно, коробка за коробкой. Книги раздает в библиотеки. Рукописи складывает отдельно — отдаст его редактору, пусть решает. Записную книжку сжигает в камине. Смотрит, как огонь берет бумагу — сначала края, потом середина, потом ничего.

Это не прощение. Это просто конец одной истории.

Она держит визитку Николаса на кухонной полке три недели. Смотрит на нее каждое утро, пока варится кофе. В конце января звонит.

— Я помню вас, — говорит он сразу, без паузы.

— Я хотела спросить, — говорит Маргарет. — Вы говорили про автора, которого не могут найти редактора. Рукопись о детстве в Квебеке.

— Помню.

— Я бы прочитала. Если не против.

Пауза.

— Я был бы рад, — говорит он.

Рукопись она читает за два вечера — молодая женщина, первая книга, язык угловатый, но живой, история настоящая. Маргарет делает заметки на полях, как привыкла. Потом перезванивает Николасу.

Они говорят полтора часа — про автора, про рукопись, про то, что делает историю честной. Маргарет сидит на подоконнике с чашкой кофе, за окном идет снег. Она замечает, что смеется — один раз, когда Николас рассказывает про автора, который прислал рукопись в конверте с запахом лаванды и запиской «для полного погружения в атмосферу».

Смех застает ее врасплох. Она прикрывает рот рукой, как будто это что-то недозволенное.

— Вы смеетесь, — говорит он.

— Прошу прощения.

— Нет, — говорит он. — Не прощения. Это хорошо.

***

Февраль. Март.

Они встречаются в кофейне — нейтральная территория, рукопись на столе между ними. Маргарет говорит про структуру, Николас говорит про ритм, они не соглашаются в одном месте и спорят двадцать минут. Маргарет забывает следить за временем. Когда поднимает взгляд — за окном уже почти темно.

— Боже, — говорит она. — Уже шесть.

— Значит, мы спорили продуктивно.

Они идут в сторону метро вместе — его станция раньше, он сворачивает. Прощаются на углу. Маргарет еще квартал ловит себя на том, что думает о его аргументе насчет второй главы. Он был прав. Она не сказала ему этого.

На следующий день пишет: «Вы правы насчет второй главы».

Он отвечает через пять минут: «Я знаю. Но было приятно услышать».

***

Апрель.

Рукопись из Квебека выходит в «Cygnet Press» с посвящением, которое автор меняла четыре раза и наконец оставила: «Тем, кто прочитал до конца». Маргарет приходит на презентацию — небольшой зал в Бруклине, человек сорок, автор читает отрывок и дрожит у микрофона. После — вино, разговоры. Николас стоит у стены с бокалом, смотрит на автора с тем выражением, которое Маргарет уже научилась читать: тихая гордость, почти отеческая.

Потом они остаются убирать зал — случайно, потому что оба задержались. Складывают стулья, и Маргарет говорит:

— Я завидую ей.

— Автору?

— Тому, как вы смотрели на нее. Когда она читала. Как будто это важнее всего остального в зале.

Николас ставит стул. Смотрит на Маргарет.

— Я так смотрю на каждого автора, которого издаю, — говорит он. — Это работа.

— Нет, — говорит Маргарет. — Это не работа. Это то, почему вы этим занимаетесь.

Он молчит секунду.

— Вы правы, — говорит он.

Они стоят в полупустом зале, стопка стульев между ними, и Маргарет думает: вот человек, который видит в людях то, чего они сами в себе не видят. И не говорит им об этом, просто издает их книгу.

***

Май.

Она впервые приходит к нему в издательство — маленький офис на третьем этаже старого здания в Мидтауне, два сотрудника, стопки рукописей на каждой поверхности. На стене — обложки книг, которые вышли за десять лет. Маргарет медленно идет вдоль стены, читает названия.

— Вот эту я помню, — говорит она, останавливаясь у одной. — Мы рассматривали ее в «Harlow & Reed». Отказали — слишком нишевая, сказал кто-то.

— Я знаю, — говорит Николас. — Она пришла ко мне через месяц после вашего отказа. Вышла четыре года назад. Продалось шесть тысяч экземпляров — по нашим меркам, это много.

Маргарет смотрит на обложку.

— Мне жаль, что мы отказали.

— Не вы отказали. Кто-то из вашего дома. Вы сказали «кто-то».

— Я могла настоять.

— Может. Но тогда она бы вышла у вас, а не у меня. — Он улыбается. — И я бы не стоял здесь с вами сейчас

Маргарет смотрит на него. Потом — снова на стену. В горле что-то теплеет.

***

Июнь.

Они идут по набережной Гудзона в воскресенье — без повода, просто так. Маргарет рассказывает про автора, с которым воюет уже месяц: талантливый, упрямый, правки не принимает. Николас рассказывает про типографию, которая напечатала тираж с ошибкой в имени автора на корешке и теперь тянет с перепечаткой.

Они говорят про книги, но на самом деле говорят про что-то другое — оба это знают, ни один не называет.

Потом Маргарет останавливается у перил. Смотрит на реку.

— Я думала, что никогда больше не захочу никого близко, — говорит она. — После всего. Думала: все, закончено, я буду читать рукописи и этого достаточно.

— И?

— И я ошиблась, — говорит она. Смотрит на реку, не на него.

Николас стоит рядом. Несколько секунд молчит.

— Маргарет.

Она поворачивается.

Он стоит близко — ближе, чем обычно. Лицо спокойное, открытое, как в ту ночь в пабе, когда он слушал ее два часа и не сказал ни одной лишней вещи.

— Я не хочу торопить, — говорит он. — Никуда. Но я хочу, чтобы ты знала.

— Знала что?

— Что с того вечера в «The Grey Heron» — каждый вторник я хожу туда и думаю: плохо, что она не здесь.

Маргарет смотрит на него. Ветер с реки трогает ее волосы. Где-то за спиной — голоса, смех, лает чья-то собака.

— А в другие дни? — спрашивает она.

— В другие дни тоже, — говорит он.

Она не отвечает сразу — стоит и смотрит на него, и он не торопит. Это, думает она, тоже его — это умение ждать без давления, без тревоги, просто быть рядом и давать время.

Маргарет делает маленький шаг вперед.

— Тогда, наверное, в следующий вторник я пойду с тобой, — говорит она.

Николас смотрит на нее — и в его взгляде что-то теплеет так, что она это видит.

— Я буду рад, — говорит он.

***

Следующий вторник они сидят в «The Grey Heron» — те же табуреты у барной стойки, тот же рыжебородый бармен. Маргарет замечает, что Николас знает его по имени — Пол. Пол ставит перед ней виски, не спрашивая.

— Вы рассказывали, — говорит он просто.

Маргарет смотрит на Николаса.

— Ты рассказывал про меня?

— Я упомянул, что приду не один. — Он берет свой стакан. — Пол делает выводы самостоятельно.

Маргарет смеется. Уже не застает себя врасплох.

Они сидят до закрытия — говорят про книги, про города, про то, какой должна быть идеальная первая фраза романа. Маргарет говорит: такая, после которой невозможно отложить. Николас говорит: такая, которая через двести страниц звучит совсем иначе.

— Это одно и то же, — говорит Маргарет.

— Почти, — говорит он. — Но почти — это важное слово.

За окном — ночной Нью-Йорк, такой же, каким она видела его в ту первую ночь: громкий, огромный, не спящий. Тогда она шла сквозь него, как сквозь чужое. Сейчас сидит у окна, и рядом человек, который знает про скрипучую третью ступеньку и про красный карандаш на полях, и про то, что она не плачет слезами — и которому она этого не рассказывала, но который как-то понял сам.

Она думает: счастье не требует определения. Но теперь она знает, что оно требует одного — честности. Своей и чужой.

Николас что-то говорит. Она не слышит — смотрит на него, на свет над стойкой, на его руки с их спокойными жестами.

— Ты снова ушла куда-то, — говорит он.

— Нет, — отвечает Маргарет. — Я здесь.

И это правда.