Читать онлайн "Крестовый Поход. Орден смерти."

Крестовый поход

Книга первая. Орден смерти

📖 Предисловие

Эпос «Крестовый поход»— это художественное описание самого масштабного события Средневековья, Первого крестового похода. Произведение создано так, что может служить своего рода учебником истории для тех, кто стремится узнать точную хронологию и подлинный порядок тех событий, а также судьбы их участников.

Но, в отличие от учебника, эта книга раскрывает каждого исторического героя как личность: показывает его мотивы, страхи, пороки, мировоззрение, позволяет заглянуть в глубины его души.

Так повествование становится живым и настоящим, превращаясь не просто в рассказ о прошлом, а в попытку передать дыхание самой эпохи.

И ключевые фигуры того времени — такие как Папа Урбан II, император Алексий Комнин, Боэмунд Тарентский, Раймунд Тулузский, Адемар Монтейский, Готфрид и Балдуин Булонские, а также великий предводитель ассасинов Хасан ибн Сабах со своими верными фидаинами — предстают не строками из Википедии, а живыми людьми, чьи переживания, мысли и решения определяли судьбу целого мира.

Отдельная сюжетная линия посвящена Ордену ассасинов, который уже к началу Первого крестового похода обрёл значительную силу на Ближнем Востоке. Их тени проходят через ткань повествования, обретая всё большее значение по мере развития событий.

Перед вами первая книга цикла — «Орден Смерти», попытка оживить историю так, как она звучала бы в устах очевидцев: правдиво, страстно и беспощадно.

Основано на реальных событиях…

📖 Аннотация

1095 год. Византийская империя, лишившаяся половины земель под натиском турок, отчаянно ищет спасения. На императорском совете звучит дерзкий план: обратиться за помощью к главному духовному противнику — Папе Римскому. Многие при дворе в ужасе: это всё равно что призвать дьявола для борьбы с демонами. Юный посол Ричард, чьё происхождение окутано тайной, берётся осуществить эту миссию. Что движет им — простая верность императору или нечто большее? И кому он служит на самом деле?

Тем временем на Западе призыв Папы находит жадный отклик. Для многих могущественных князей Крестовый поход становится не столько духовным подвигом, сколько битвой за власть и новые владения под знаменем креста.

В эту игру активно включается потомок викингов Боэмунд Тарентский из дома Гвискаров со своей семьёй. Но у него на этом пути немало соперников: Раймунд Тулузский, Роберт Нормандский, Стефан Блуаский, Балдуин Булонский и другие князья, тоже не прочь урвать побольше для себя, оставив конкурентов с носом.

Чем обернётся эта великая игра, прикрытая благими намерениями освобождения Святой земли? Кто погибнет, кто останется ни с чем, а кто вознесётся на вершину могущества?..

 

 

 

 

 

 

 

 

📖 Содержание

Глава 1. Решение Господа

Глава 2. Пророки нового Исхода

Глава 3. Тень Манцикерта

Глава 4. Земля обетованная

Глава 5. Двойной агент

Глава 6. Тайны ордена Асасинов

Глава 7. Крестовый поход бедняков

Глава 8. Главные герои похода

Глава 9. Присяга императору

Глава 10. Тени в каморке

Глава 11. Врата Аламута

Глава 12. План греков

Глава 13. Мосты сожжены

Глава 14. Честь превыше жизни

Глава 15. Зов крови

Глава 16. Яма смерти

Глава 17. Подготовка к осаде

Глава 18. Битва за Никею

Глава 19. Начало осады

Глава 20. Триумф византийцев

Глава 21. Поединок

Глава 22. Новый Заговор

Глава 23. Засада для Авангарда

Глава 24. Перелом битвы

Глава 25. Тайны дома Булонских

Глава 26. Триумф Танкреда

Глава 27. Балдуин против Танкреда

Глава 28. Подведение итогов

Глава 29. Похождение Балдуина. Часть 1

Глава 30. Осада Антиохии

Глава 31. Похождение Балдуина. Часть 2

Глава 32. Заговор против Магистра

Глава 33. Внезапное нападение

Глава 34. Похождения Балдуина. Часть 3

Глава 35. Взятие Антиохии

Глава 36. Трофей Раймунда

Глава 37. В тени кипарисов

Глава 38. Балдуин в осаде

Глава 39. Чудо

Глава 40. Печать смерти

Глава 41. Избавление

Глава 42. Армагедон Танкреда

Глава 43. Исповедь Боэмунда

Глава 44. Раскол в доме Гвискаров

Глава 45. Прощание с Антиохией

 

Глава 1: Решение Господа!

None

Величественный дворец в Константинополе был охвачен тревогой. Император Алексий Комнин собрал своих советников, чтобы обсудить грозящие Византии опасности. Империя находилась под двойной угрозой: с востока давили турецкие войска, а с запада тень Боэмунда Тарентского с его неугасимой жаждой власти нависала над Ромейской державой.

Среди приближённых императора находился Ричард Уайтард — молодой и проницательный человек, выполнявший обязанности переводчика и посланника при дворе. Его чёрные глаза горели решимостью. Он был потомком знатной нортумбрийской семьи, изгнанной из Англии после нормандского завоевания. Его отец, Альфред, погиб два года назад во время паломничества в Святую землю. С тех пор Ричард лелеял в сердце ненависть к туркам и всему мусульманскому миру, что не ускользнуло от взгляда императора.

— Ваше Величество, моя семья всегда служила вам верой и правдой. Сейчас я готов предложить вам план, который поможет империи одержать победу над врагами, — произнёс Ричард.

Алексий внимательно посмотрел на юношу и уже хотел что-то сказать, но его опередил брат императора Исаак, носивший титул севастократора, что означало «почётный соправитель». Он усмехнулся:

— Опять этот юный сакс с горящими глазами. Надеюсь, сегодня он не предложит женить Боэмунда на нашей Феодоре?

В зале засмеялись, но Ричард, игнорируя насмешки, продолжил:

— Ваше Величество. Турки взяли Никею. Через месяц их конница будет у стен Константинополя. Но я знаю, что их остановит!

— И что же? — с интересом спросил император. Отец Ричарда был одним из его близких друзей. И Алексий испытывал отцовские чувства к сыну своего погибшего друга.

Ричард бросил взгляд к окну, за которым виднелись огни города.

— Ваши союзники предают. Ваши наёмники воруют. Но я знаю армию, что пойдёт на смерть бесплатно... если предложить им царство не только земное, но и Небесное!

После этих слов Исаак вскочил:

— Опять он про своего Папу! Латиняне сожгут нас раньше, чем доберутся до Иерусалима!

— Ты хочешь, чтобы западные графы и их армии пришли воевать за нас? — вмешался кесарь и зять императора Никифор Вриений. Многие придворные усмехнулись, вспоминая, как часто латиняне превращались из союзников во врагов Византии.

Ричард тоже слегка улыбнулся, но, дождавшись тишины, продолжил:

— Господь не раз избавлял свой народ, стравливая его врагов друг с другом. И праведники, выйдя из города, вместо грозного войска, видели лишь трупы осаждающих, гниющих на солнце.

Наступила тишина. Кесарь строго взглянул на Ричарда:

— Ты намекаешь, что мы плохо молимся, раз Господь не избавил нас от варваров?

— Напротив, достопочтенный кесарь, — возразил Ричард, — наш государь благочестив, и Господь всегда дарует ему победу. И, возможно, мой совет — это как раз средство для новой великой победы.

Император нахмурился:

— Каков же твой совет?

Ричард внимательно оглядел присутствующих:

— Мы попросим их Папу убедить латинян в том, что истинные враги их веры — сарацины, а несметные сокровища ждут их не в Константинополе, а в Святой земле!

В зале вновь раздались смешки. Логофет секретов Михаил усмехнулся:

— Что ж, убедить их в этом будет нетрудно — у сарацин куда больше золота, чем у нас.

— И ты надеешься, что Урбан поможет нам из-за его склок с германцами? — задумчиво спросил император.

Ричард кивнул:

— Именно, Государь! Папа Урбан сейчас в сложном положении, ему нужны союзники и деньги. Если мы поддержим его, он объявит Священную войну против всех мусульман в союзе с нами!

Севастократор покачал головой:

— Латиняне видят в нас не союзников, а добычу. Даже если Урбан объявит войну сарацинам, его рыцари растопчут наши улицы, прежде чем дойдут до Иерусалима.

Ричард ответил без колебаний:

— Без византийских дромонов они останутся на берегу, как трупы на пляже! До нас латиняне пройдут через зубы альпийских гор. Франки и испанцы, чьи мечи не пили византийской крови. И каждый из них поклянётся перед иконой Богородицы в Хагии Святой Софии в верности императору. Кто поднимет меч на Царьград, если его душа запечатлена воском святых свечей?

Император кивнул, постукивая пальцами по кедровому киоту:

— Мы обдумаем твоё предложение.

Он окинул беглым взглядом присутствующих. В зале повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием факелов.

— Если нужно, ты отправишься с посольством, а сейчас прошу оставить нас.

Ричард сделал шаг назад, касаясь кольчуги под бурнусом — византийским одеянием, скрывающим оружие. Его пальцы задержались на рукояти кинжала, доставшегося ему от лорда Альфреда: золотой эфес, покрытый рубинами.

Сенаторы и военачальники начали пятиться к выходу. Мрамор загудел, как раскат грома. Под «нас» император имел в виду самых близких приближённых, в числе которых брат и зять.

Когда зал опустел, Алексий повернулся к Исааку и Никифору. В руках он теребил четки с крестом:

— Говорите.

Исаак фыркнул:

— Я уже достаточно сказал! Этот мальчишка ослеплён местью. Турки убили его отца, и он готов сжечь мир, чтобы их достать. Его план безумен.

Никифор пожал плечами:

— Может, и безумен. Но если латиняне отвлекут турок, мы вздохнём свободнее. Я бы рискнул.

Алексий выглянул в окно. За сводами дворца раскинулся величественный Константинополь, купола и башни которого мерцали в свете факелов. Император сжал челюсти и прошептал:

— Два голоса. Два пути. Что мне выбрать?

Он сделал несколько шагов вперёд, глядя на ночной город, и наконец произнёс:

— Пусть решит Бог…

None

Византийские императоры часто принимали важные решения через священные знамения. Алексий решил прибегнуть к обряду «должения стрел».

Вечером император Алексий стоял перед алтарём Святой Софии, его пальцы сжимали край чаши из оникса. Внутри лежали две деревянные дощечки, вырезанные в форме стрел: — Змея, покрытая чёрным лаком, с руническими письменами по краям — символ войны. — Голубь из кипариса с позолоченными крыльями — знак мира.

Священник воздел руки к куполу, где лик Христа мерцал в свете лампад, будто наблюдая за их выбором. — «Господи, даруй рабу Твоему Алексию мудрость Соломона...»

Император закрыл глаза. В ушах будто зазвучал голос отца, умершего такой же душной ночью: — Рим — это империя теней… Тот, кто обретает здесь власть, теряет её во мгновение ока…

Словно отгоняя наваждение, он встряхнул чашу. Послышался удар.

Дощечки упали на мрамор, подпрыгнув, как живые. Змея легла поверх Голубя, её остриё указывало прямо на трещину в плитах — ту самую, что появилась после землетрясения в год его коронации.

— Знак! — прошептал Никифор.

Исаак фыркнул, поправляя плащ: — Змея всегда кусает первой.

Алексий поднял нижнюю дощечку. На обратной стороне Голубя проступили капли воска — словно кто-то держал её у горящей свечи перед ритуалом. Он провёл пальцем по расплавленному краю... и вдруг вскрикнул.

— Ваше Величество? — священник бросился к нему.

— Ничего... — Алексий сжал ладонь. Под кожей торчала заноза — осколок кипариса с Голубя. Как будто сам символ мира ранил его.

Ричард стоял в тени колонн, его лицо скрывал полумрак. Только глаза — чёрные, как смоль, — следили за каждым движением императора.

— Воля Божья явлена, — провозгласил Никифор, поднимая Змею над толпой.

Алексий кивнул, пряча раненую руку в складки императорской мантии. Его взгляд упал на Ричарда.

Тот медленно перекрестился…

 

None

На следующий день Ричарда вызвали во дворец. Но вместо покоев императора невзрачный посыльный провёл его к кабинету севастократора.

— Почётный соправитель ожидает вас! — манерно объявил он перед входом в кабинет. Ричард не подал вида, что удивлён… и удивлён неприятно!

Исаак медленно обернулся к нему, его взгляд скользнул по треснувшему мозаичному глазу императора Юстиниана на стене.

В руке он сжимал золотой шнур, обычно использовавшийся для императорских грамот, но теперь перерезанный пополам.

— Твои слова пахнут ртутью, — процедил севастократор. — Ядовиты, но могут спасти жизнь… По крайней мере, так думает мой брат.

Он швырнул обрывок шнура в бассейн с золотыми рыбками, где те начали жадно грызть драгоценные нити.

— Возьмёшь это вместо печати. Если Урбан начнёт лить слюну о «единой церкви»... — его палец нацарапал крест на воске императорской грамоты. — Не вздумай соглашаться. Постарайся купить старика золотом и теми дарами, что мы отправим.

Он махнул рукой в сторону окна, где на фоне заката выделялись корабли с латинскими крестами. — Плыть будешь с ними. Маврос снабдит тебя всем необходимым…

 

Ричард скользнул в тень алебастрового портика, где его уже ждал Маврос — грузный евнух с бронзовым ключом от подземных складов. В руках он сжимал кожаный мешок, из которого слышалось позвякивание церковных утварей.

— Его светлость велел передать это, — прошипел евнух, бросая мешок к ногам Ричарда. — Если чернь узнает, что святыни Святой Софии отдают... латинским шакалам, меня разорвут на куски у Золотых ворот.

Ричард вытащил из мешка фрагмент пояса Богородицы, обмотанный восковыми нитями. — Скажешь императору, что это будет лежать у ног Урбана, когда он объявит войну мусульманам…

Через час Ричард, завернувшись в бурнус с вышитыми папскими гербами, наблюдал, как грузчики погружают на корабль ящики с «святынями». Внезапно его плечо сжала грубая рука воина.

— Ты уверен, что их Папа проглотит эту ложь, юноша? — начальник стражи Михаил, чья правая рука заканчивалась стальной пикой в форме кинжала, ткнул остриём в сторону ящика с поддельным гробом Иосифа Аримафейского. — Если он узнает, что это останки какого-то армянского монаха... — он хищно улыбнулся, — Клермон станет последним пристанищем для твоей души.

— Папа ничего не узнает, если ты и твои люди не будете чесать языками, — осадил Ричард своего надсмотрщика, приставленного Исааком. — В противном случае вас посадят на пики прежде меня.

— Спокойно, юный лорд, — усмехнулся Михаил. — Я лишь хотел напомнить, какую игру ты затеял. Да ещё втянул в неё всех нас!

От членов команды послышались усмешки. — О да! Это точно!

Ричард спокойно ответил: — Решения принимал не я, а император. А он делает то, что угодно Господу!

— О да. И даже на горшок ходит только по воле Божьей, — заметил один остряк из команды по прозвищу Глифа, что на одном из местных наречий означало «змеиный язык».

Михаил хрипло рассмеялся, его зазубренный клинок блеснул в свете факела. — Ох, и отрежут тебе язык когда-нибудь, Глифа, помяни моё слово!

Позже той же ночью Ричард скрылся в тёмных переулках Константинополя. Где он был в тот вечер и с кем встречался — никто из приближённых не знал.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Глава 2: Пророки нового Исхода!

None

Корабли с латинскими крестами на парусах, словно стая хищных птиц, скользили по мрачным водам Босфора. Ричард Уайтард стоял на носу дромона, сжимая в руке фрагмент пояса Богородицы. Воск, обвивавший реликвию, плавился под его пальцами, словно сама судьба Византии текла сквозь них.

— Думаешь, Папа поверит, что это подлинник? — Глифа, маленький и грузный, прислонившись к мачте, жевал финик, выплёвывая косточки за борт. Его прозвище оправдывалось: каждый вопрос звучал как укус змеи.

Ричард не обернулся. Вместо ответа он бросил взгляд на ящик с «гробом Иосифа Аримафейского». Подделка была искусной: резьба по кипарису повторяла узоры с саркофагов Ватикана, а внутри лежали кости армянского мученика, выкупленные у константинопольского работорговца.

«Грех? Нет. Жертва ради спасения братьев»,

— Вера в символы распаляет в людях амбиции, — наконец произнёс он. — А зачем рушить эту веру тому, кому выгодно обратное? Папа примет хоть египетский саркофаг, лишь бы народ поверил в его святость…

По прибытии в Клермон Ричарда и его спутников встретили слуги папского двора — бледные, как монастырские стены, с глазами, опущенными к земле. Экипаж разместили в постоялом дворе, где воздух пах прелым сеном и ладаном. Михаил, затянув ремень на протезе с кинжалом, провёл пальцем по трещине в стене:

— Трещины тут повсюду, юный сакс. Как и в твоей затее.

Ричард проигнорировал насмешку…

Улочки Клермона петляли, как исповедь грешника, ведя к церкви Сент-Пьера. Её шпиль вонзался в небо, словно копьё архангела.

Покои Урбана II оказались каменным лабиринтом, где тени свечей плясали на фресках Страшного суда. Золотые лампады бросали отсветы на лики святых, чьи глаза следили за каждым шагом входящего.

За дубовым столом, похожим на алтарь, восседал Папа. Его пальцы, унизанные перстнями, перебирали свиток с печатями — словно взвешивали души. Рядом стоял епископ Адемар Монтейский, лицо которого напоминало застывший воск: гладкое, но готовое вспыхнуть от малейшей искры.

Ричард переступил порог папских покоев, его пыльные доспехи контрастировали с королевскими тканями, окрашивающими стены. Поклонившись, он коснулся ладонью мозаичного узора на изображении пальмы, символизирующего победу веры.

— Ваше Святейшество, честь ступать под вашими сводами, — сказал он, не поднимая взгляда.

— Мир в сердце — благословение для души, — отозвался Папа, не скрывая холодка в голосе. — Но раз византийский император посылает своего посла ко мне, а не через архиепископа... — он замолчал, глядя на перстень с аметистом. — Думаю, дело не в молитвах.

Ричард кивнул одному из сопровождающих, и в залу внесли богато инкрустированный сундук. Внутри поблёскивали золотые монеты, церковные реликвии, сосуды из чистого серебра. Поверх всего лежал фрагмент пояса Богородицы, обёрнутый восковыми нитями.

— Примите эти дары, Ваше Святейшество. Император хотел, чтобы вам их вручили лично, а не через архиепископа!

Глаза Папы заблестели. Он оживился и стал с интересом смотреть на византийских гостей.

— И это ещё не всё, — Ричард сделал шаг в сторону, жестом приказав внести второй ящик. Четверо слуг, согнувшись под тяжестью, поставили на пол резной ковчег из чёрного дерева. На крышке, инкрустированной серебряными звёздами, виднелось рельефное изображение спящего Иосифа Аримафейского.

— Святые мощи, — прошептал Урбан, вставая. Его тень, удлинённая светом свечей, поползла по стене, словно желая обнять гроб.

Ричард приподнял крышку. Внутри, на алой парче, лежали истлевшие кости, обёрнутые в ткань с вышитыми крестами. Воздух наполнился запахом ладана и тления — смесь святости и смерти.

— Сам Иосиф, подаривший Господу свою гробницу, — голос Ричарда звучал торжественно, но в глубине зрачков мерцала ирония. — Его благословение осенит наш союз.

Адемар приблизился, склонившись над ковчегом. Его пальцы, тонкие как паутина, коснулись костей.

— Странно... — он поднял голову, уставившись на Ричарда. — Говорят, мощи Иосифа были утеряны.

— Говорят? — парировал Ричард, не моргнув. — Вы верите сплетням или слову императора?

Он почувствовал, как на миг напряглись мышцы плеч. «Если он спросит про мощи ещё раз, что я отвечу? Адемар слишком цепкий…»

В этот момент Папа рассмеялся — сухо, как треск пергамента.

— Остроумно, юный посол. Дар Византии... многогранен, — он опустил руку в сундук с золотом, позволив монетам соскользнуть сквозь пальцы. — Но где же слова вашего императора?

Ричард достал из-за пояса свиток, опечатанный воском с двуглавым орлом Комнинов. Печать треснула ровно пополам — как расколотая империя.

— Письмо от Августейшего Алексея, — он протянул пергамент Урбану. — Он просит не только о союзе, но и о справедливости.

Папа развернул свиток. Чернила, смешанные с золотой пылью, мерцали в свете лампад:

«Возлюбленному брату во Христе... Турки оскверняют Гроб Господень, а их султан именует себя мечом Аллаха. Но разве не наш долг — стать щитом веры? Пусть мечи латинян обрушатся на нечестивых, и тогда Византия станет мостом, а не стеной...»

Урбан медленно свернул письмо, его взгляд упал на Адемара.

— Вы слышали, епископ? Нас зовут не воевать, а спасать, — он бросил свиток на стол, где тот замер, словно змея, готовая к удару.

Ричард выпрямился, касаясь рукояти кинжала.

— Намерения вашего Цезаря благородны, но решение о войне с неверными требует взвешенности, — наконец продолжил Папа. Его взгляд был уставлен на Ричарда, словно проверяя прочность его намерений. — Слухи о зверствах сарацин доходят и до нас, но правда ли, что они так неистовы?

— Я сам тому свидетель, Ваше Святейшество! — Ричард закатал ворот сюртука, показав шрам у себя на шее. — Вот память, оставшаяся со мной после нашего с батюшкой паломничества ко Гробу Господню… Откуда он уже не вернулся.

Он замолчал, опустив голову. Папа и епископ перекрестились.

Адемар, оживившись, добавил:

— В окрестности Ле-Пюи приходят вести: сарацины не просто правят Святой Землёй, они посягают на святыни, гонят христиан… Даже говорят, будто поклоняются демонам. Мы выглядим слабыми, продолжая закрывать на это глаза.

Папа Урбан задумчиво скрестил руки на груди, взгляд его шарил по лицам Адемара и Ричарда. Беда соседней империи, конечно, вызывала некие опасения. Ведь после захвата Константинополя турки могут пойти и дальше. Однако для прагматичного понтифика одного этого было мало. Ричард словно прочёл мысли Папы:

— Голод терзает Европу, а Святая Земля — кладезь изобилия. Ваши рыцари, освободив Иерусалим, не только спасут свои души, но и обретут земли и сокровища.

Свет свечей мерцал на лицах собравшихся, подчёркивая напряжённость момента.

Адемар кивнул:

— Святейший, я думаю, для нас это шанс. Если мы дадим императору союзников, он поможет нам завладеть Иерусалимом. Или... — он развёл руками, — мы останемся с пустыми руками, как после последнего пожара в Равенне.

Ричард же добавил:

— Император покроет все ваши расходы на проповеди… — его голос дрогнул, но взгляд оставался твёрдым. — Эта помощь будет щедрой, как реки Месопотамии.

Папа и епископ обменялись взглядами. Золото Византии могло бы стать для них главным аргументом в борьбе с германским императором и его лжепапой Климентом, захватившим престол святого Петра в Риме.

В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь шорохом монашеских одежд.

Папа направился к окну, с которого открывался вид на Клермон, взгляд его уходил в далёкие дали, словно ища ответы в небесах.

— Это серьёзное решение, и мне предстоят долгие молитвы и размышления, — сказал он. — Ждите нас вечером, сын мой, и мы расскажем вам о нашем решении. Брат Жак проводит вас в ваши покои.

— Ваша милость, следуйте за мной, монахи приготовили вам благословение, — произнёс один из монахов, спешно открывая двери…

 

None

Ричард остался один в келье, где каменные стены дышали сыростью, а узкое окно резало свет, как нож хлеб. На столе, рядом с вином и сыром, лежал гранат — жест «благословения» от папской кухни. Её кожура напоминала шрамы на его шее.

Ричард сжал гранат в ладони, ощущая бугристость кожуры. За окном кельи мерцали огни Клермона, но город казался чужим, как и молитвы, что липли к стенам папского дворца. «Урбан...»

Он провёл пальцем по трещине в столе — тонкой, как лезвие между правдой и ложью. Исаак запретил уступать латинянам в вопросах веры, но разве клятвы Папе — не башни из песка, что рассыпятся при первом шторме? Плевать на указание Исаака, даже если придется заключить союз с дьяволом, лишь бы латиняне отправили войска в Палестину…

Тем временем между папой и епископом шла оживленная беседа!

— По мне, ваша светлость, — епископ Адемар шагнул вперёд, его мантия взметнулась, подобно крыльям ворона, — если бы не посланник из Константинополя, нам и самим следовало начать подобные призывы! — Голос его звенел, как натянутая тетива. — У нас шепчутся о войне с неверными в каждой таверне. Крестьяне готовы идти хоть в ад, лишь бы вырваться из плена голода...

Папа поднял руку, прерывая его. За окном, в ночной синеве, проплыла туча, и на миг комната погрузилась в полумрак.

— Народ... — Урбан произнёс слово с горечью, будто пробуя на вкус прогнивший плод. — Они примут проповедь, да. Но что толку в толпах оборванцев? — Он встал, и тень его фигуры, вытянувшись до потолка, накрыла карту Святой Земли, разложенную на столе. — Знать, Адемар! Графы и герцоги! Их столы ломятся от дичи, даже когда крестьяне мрут от голода. Что заставит их взять крест?

Адемар приблизился, его глаза горели, как угли в очаге.

— Не хлебом единым! — Он ударил кулаком по карте, и восковые фигурки-метки подпрыгнули. — Они жаждут славы, которая переживёт их прах. Земель, которые обессмертят их имена. — Его палец прочертил линию от Клермона до Иерусалима, оставляя царапину на пергаменте. — Господь вёл Моисея через пустыню, обещая землю обетованную... а мы дадим им две обетованные земли: одну — для души, другую — для плоти.

Папа замер, его взгляд скользнул по распятию над дверью. Христос на кресте смотрел вниз с укором, но Урбан уже видел не страдания, а символ — знамя, под которым пойдут тысячи.

— Ты предлагаешь обмануть их? — спросил он тихо, поднимая бокал с вином. Рубиновая жидкость колыхнулась, отражая пламя свечей.

— Нет. — Адемар схватил свой кубок и осушил его одним глотком. — Я предлагаю направить. Как Господь направил свой народ через Моисея и Навина. Пусть воюют ради добычи... но в сердце каждого будет гореть искра веры. Особенно когда они увидят стены Иерусалима... — Он замолчал, давая словам повиснуть в воздухе.

Папа медленно обошёл стол, его шелковые туфли шуршали по каменному полу. Остановившись у окна, он распахнул ставни. Ночной ветер ворвался в комнату, задувая свечи, и на мгновение лишь луна освещала его профиль — острый, как клинок.

— Вижу роль молитвенника Моисея... ты отмерил её мне? — Голос его звучал иронично, но в глубине глаз вспыхнул огонь — А вы, Ваша милость, готовы ли стать... новым полководцем Навином?

Адемар склонил голову, пряча легкую улыбку.

Тишину разорвал хлопок двери. В проёме замер слуга с дымящимся кубком в руках, но папа махнул ему уйти. Когда шаги затихли, Урбан повернулся, его тень легла на Адемара:

— Раймунд Сен - Жиль. Без него всё это — детские игры. — Он схватил со стола нож для вскрытия свитков и воткнул его в Иерусалим на карте. Лезвие дрогнуло, бросив отсвет на его лицо. — Говорят он любит Бога… но еще больше он любит свои земли. Как ты убедишь его оставить их?

— Он любит власть и славу, — поправил Адемар, выдергивая нож и проводя остриём вдоль побережья Сирии. — Пообещаем ему быть... первым у врат Рая…

 

Вечером, когда Ричард вновь переступил порог папских покоев, воздух был густ от запаха мирры. Папа, похожий на икону в обрамлении золотых тканей, сидел в кресле, а Адемар стоял с ножом над картой, будто выбирая следующую жертву.

— Надеюсь, вам удалось отдохнуть? — епископ обернулся, его голос прозвучал тепло, но глаза скользили по Ричарду, как скальпель по шву.

— Благодарю, монсеньор. Ваше гостеприимство... неожиданно щедро. — Ричард сделал поклон, замечая, как тень от креста на стене дрожит у него за спиной.

Папа поднялся, его мантия зашелестела, словно крылья летучей мыши:

— Мы объявим священную войну. — Он произнёс это просто, как констатацию факта, но в тишине слова прозвучали громовым ударом. — Но сначала — Сен-Жиль.

Адемар подошёл к Ричарду, положив руку ему на плечо. Прикосновение было тяжёлым, как доспех:

— Завтра вы отправитесь с нами к графу Раймунду. Он должен увидеть в вас... союзника. Не посланника.

Ричард встретил его взгляд, чувствуя, как под плащом холодеет рукоять кинжала. «Он знает. Или догадывается?»

— Я передам ему… просьбу императора, — спокойно произнёс он.

Папа протянул руку для поцелуя, давая понять, что аудиенция закончена. Ричард внутренне вздрогнул, но не подав вида, совершил сакральный обряд.

Когда они вышли, Михаил язвительно заметил:

— «Похоже ты купил его, как покупают пса… Но не забывай, что и псы кусают руку, если чуют фальшь».

Ричард не ответил. Вместо слов он вспомнил, как один из его наставников учил: «Правда — это нож. Прячь его до нужного момента».

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Глава 3! Тень Манцикерта!

None

На следующий день делегация двинулась в Сен-Жиль. Зеленые холмы, усыпанные маками, будто подрагивали под ветром.

Ричард ехал молча, сжимая поводья. Его взгляд скользил по горизонту, будто искал невидимые метки на пути — привычка, оставшаяся с тяжелой юности.

Несмотря на идиллический пейзаж, в воздухе витало напряжение. Каждый из путешественников нес в себе свои тайны и расчеты.

Замок графа вздымался над долиной, как каменный исполин. Резные арки и витражи блестели в солнце, но решетки на окнах напоминали зубы хищника.

Слуги в ливреях с гербом Тулузы выстроились у ворот, но их поклоны были слишком глубокими, словно они прятали страх. Будто чувствовали, что визит Папы и его свиты не сулит ничего хорошего.

Граф Сен-Жиль ждал их во дворе замка. Высокий, худощавый, с проседью в волосах, он напоминал старого волка: сдержанного, опытного и опасного. На левом глазу чернела кожаная повязка — след битвы, оставшейся не только на лице, но и в душе.

— Добро пожаловать, святейший отец, достопочтенные лорды, — его голос был хрипловат, но твёрд.

— Благодарю за радушие, граф, — ответил Папа, спешиваясь. — Мы прибыли к вам не только с благословением, но и с предложением.

Раймунд усмехнулся, не отводя изучающего взгляда от гостей.

— У нас в Лангедоке разговоры принято вести за ужином. Прошу в мой дом…

Ужин подали в зале, где дым от жаровен клубился под потолком, смешиваясь с запахом розовой воды. Эльвира, жена Раймунда, сидела словно статуя — ее пальцы, унизанные кольцами, лежали на столе, но глаза, темные и холодные, следили за каждым движением гостей. Агнесса, племянница, напротив, ерзала на стуле. Ее взгляд то и дело цеплялся за Ричарда, будто пытаясь разгадать тайну за его улыбкой.

— Сэр Ричард, — Обратилась она к нему, её губы тронула улыбка. — Ваше присутствие в нашем доме — честь для нас!

Ричард вежливо поклонился. Он уже знал этот взгляд. Видел его в Константинополе, на улицах Каира и во дворцах Антиохии. Восхищение, смешанное с любопытством.

Но он был здесь не ради женских глаз…

— Милорд Раймунд, — заговорил Папа, когда хлеб и вино были поданы. — Говорят, ваше сердце навеки связано с дорогами Святой Земли.

Граф откинулся на спинку стула, коснувшись повязки на глазу.

— Сердце, может, и связано, но тело осталось здесь. Много лет назад я потерял глаз, когда защищал паломников. И потерял братьев, сражаясь за Гроб Господень.

Ричард воспользовался моментом и наклонился вперёд.

— Граф, вы знаете, что мусульмане сейчас воюют между собой. Их султаны разделены, а армии ослаблены.

Раймунд прищурился, но затем рассмеялся.

— А вы не промах юный лорд. Сразу берете быка за рога!

Граф, ударил ножом по блюду с олениной. Кровь сочилась из мяса, как из раны.

— Прошу простить поспешность нашего друга — вмешался папа — Вчера он поведал нам что турки убили его отца!

Повисла пауза. Эльвира и Агнесса перекрестились…

 

— Расскажите, сэр Ричард, — Агнесса наклонилась к нему, опьяненная смелостью и вином, — правда ли, что в Царьграде дворцы из мрамора, а император спит на шелках?

Ричард приподнял бокал, заметив, как Адемар замер, словно змея перед броском.

— Дворцы там... как гробницы, юная леди. — Он провел пальцем по шраму на шее, едва заметному под кружевом воротника. — Красота, что манит и убивает.

— А ваш отец посол? — Напомнил граф нарезая мясо в серебряной чаше — Он погиб от рук сарацин фанатиков... или тех, кто прикидывается ими?

Ричард не моргнул, но под столом его рука чуть сжала рукоять кинжала — жест, уже ставший привычкой в минуты волнения.

— Фанатики тоже носят тюрбаны, граф. Сейчас они не щадят даже паломников.

Адемар, до этого молчавший, встряхнул головой, будто пробуждаясь от транса. Его пальцы, тонкие и бледные, сомкнулись вокруг креста:

— Господь посылает испытания, чтобы очистить наши души. А как ваша, граф, после потери друзей под Иерусалимом...?

Раймунд откинулся на спинку кресла. Его единственный глаз сузился:

— Мои друзья?! Они кричали, епископ, когда сарацины напали ночью и резали их. А я... — Он ткнул ножом в повязку. — Я отступил, ушел. Теперь вот сплю с открытым глазом.

Эльвира положила руку на его запястье, но граф отстранился. Она замерла, ногти впились в парчу скатерти:

— Раймунд… ты всегда мечтал о чём-то большем. Разве не так?

Ричард заметил, как дрогнули ее ресницы — очевидно она боялась резкой реакции мужа, на то что вмешалась в разговор…

 

None

— Вы хотите искупить бегство? — Папа Урбан медленно встал, его тень поползла по стене, сливаясь с изображением Архангела на гобелене. — Тогда ведите армию обратно. Иерусалим трещит по швам, султаны грызутся между собой, как псы. Время ударить — сейчас!

Раймунд замер. После выпитого вина, слова понтифика разожгли воспоминания с новой силой. Его пальцы, шершавые от старых шрамов, непроизвольно потянулись к медальону на груди — медному диску с выбитым крестом, подарку погибшего оруженосца. Но едва коснувшись, он резко сжал руку в кулак, будто обжегся.

— Вы называете это бегством, святейший? — Голос графа зазвучал глухо, как стук сердца под землей. — Я оставил там пол-отряда. Но если бы мы не отступили… погибли бы все...! — Он провел ладонью по лицу, и повязка съехала, открыв багровый шрам, похожий на раскрытый рот.

Адемар вскинул голову, словно учуяв слабину:

— На этот раз, мы предлагаем Вам, не просто паломничество! — епископ встал, его голос зазвенел, как натянутая струна. — А власть от имени святой церкви! Вы станете мечом Божьим. Первым у врат Рая…и у врат Иерусалима!

— Мечом? — Раймунд вскочил так резко, что стул грохнулся на каменный пол. Его тень, гигантская и изломанная, накрыла гобелен с битвой при Манцикерте, где турки рубили христиан, а их кровь сливалась с нитями пурпура. — Чтобы взять Иерусалим нужны тысячи…сотни тысяч мечей! — Он рванул шнур медальона, и тот упал на стол, звякнув. — Иначе наши жертвы снова станут напрасны!

— Жертвы во имя Господа никогда не напрасны — поправил Адемар — Всех тех, кто пал в бою во имя Его, ждет вечная жизнь и вечная слава! Или вы забыли об этом граф?

Раймунд откинулся на спинку высокого стула, внимательно изучая Адемара

— Нет епископ, не забыл! Но наших целей, по расширению царства Христова, на этой земле, мы так и не достигли.

— Мы достигнем их. И да поможет нам Бог! — Папа Урбан поднял медальон, и крест на нем замерцал в свете свечей. — Ведь на этот раз, наша проповедь поднимет намного больше верных войнов христовых! — Его голос звучал спокойно и мягко, как у заговорщика змей. — Рыцари Франции, Фландрии, Кастилии... — Он кивнул в сторону Эльвиры. — И золото Византии.

Раймунд взглянул на медальон в руке Папы, и его глаз дрогнул. На миг он снова стал тем юношей, что верил: защищая паломников на пути ко Гробу Господню, он верно служит Господу, как сражающий демонов Архангел Михаил…!

Адемар шагнул вперед, его ряса взметнулась, как крылья:

— Представьте: ваше знамя первым взовьется над стенами Иерусалима. Ваше имя станет легендой...

Раймунд выпрямился. В его глазах вспыхнуло что-то давно забытое — азарт юности, жажда славы. Эльвира впервые за вечер улыбнулась по-настоящему:

— Ты можешь взять моих братьев, Раймунд. Их войско добавит веса твоему мечу.

Агнесса вскочила, опрокинув кубок. Вино растеклось по скатерти, как кровь.

— И я поеду! Я буду... перевязывать раны! Молиться!

Все засмеялись, кроме Ричарда. Он наблюдал, как Папа и Адемар обмениваются взглядом — быстрым, как удар кинжала. Они купили его, понял он. Новыми землями, славой, золотом, пустыми обещаниями.

Впрочем, тем же чем он купил их до этого в помпезных залах Сен –Пьера…

 

— Благословляю ваш поход, — Урбан поднял руки, но его взгляд упал на сундук с византийскими реликвиями, принесенный людьми Ричарда в дар графу — Пусть каждый шаг осенят ангелы!

Ричард поклонился, скрывая усмешку. Ангелы? Или люди?

Он вышел в сад, чтобы глотнуть воздуха, за ним последовал шепот шагов.

Агнесс!

Ричард понял, что задел ее самолюбие, не проявив должного внимание в ответ. Но раз она не постеснялась преследовать его, значит заглотила наживку.

Это можно использовать, чтобы сблизится с графом!

— Сэр Ричард… вы не останетесь на ночь? — тихо спросила Агнес.

— Благодарю, миледи. Меня ждут мои люди.

— Вы странный человек, сэр Ричард.

— Вот как? — с лёгкой усмешкой обернулся он. — И в чём же моя странность?

— Как будто вы всё время лжёте… и делаете это так искусно, будто играете роль.

Он обернулся, и луна осветила его лицо — внезапно холодное, без тени прежней теплоты.

— Все мы играем роли, леди. Даже святые…

 

 

 

 

 

 

Глава 4: Земля обетованная!

None

Толпа колыхалась, как море перед бурей. Пыльная площадь Клермона была забита тысячами людей — крестьянами, ремесленниками, рыцарями, священниками. Люди стекались сюда, будто призванные самой судьбой. Лязг доспехов, шёпот молитв, крики торговцев сливались в один гул, но стоило Папе Урбану ступить на возвышение, как площадь замерла.

Ричард стоял в тени колонны, наблюдая за людьми. Его чёрные глаза скользили по лицам — возбужденным, полным жажды чуда. Он видел фанатичную веру в одних, корыстные расчёты в других, страх — в третьих. Толпа всегда была живым существом, но сегодня она напоминала зверя, ждущего своего хозяина.

Папа медленно воздел руки. Лучи осеннего солнца пробивали дымку, освещая его багровые одеяния. Урбан сделал паузу, оглядывая толпу, — растянул её, словно натягивал тетиву лука.

— Народ франков! — Голос Папы прорезал воздух, как меч. — Бог избрал вас! Бог возлюбил вас! Он наделил вас силой, чтобы карать нечестивых! И ныне настало время подняться!

Толпа затаила дыхание.

— Слушайте! — Урбан поднял пергамент, с которого лишь делал вид, что читает — слова были выгравированы в его разуме огнём. — Посланцы из Константинополя принесли страшные вести! Земля Господа нашего — в осквернении! Нечестивые турки, сарацины, дьявольское отродье топчет Иерусалим! Они разрушают храмы, насилуют женщин, убивают детей, глумятся над святым Гробом Господним! Они приносят в жертву христианских младенцев, пируют на костях мучеников! Разве это не зов к оружию?!

Ричард почувствовал, как внутри сжимается ледяной кулак. Он знал, что в словах Папы — лишь часть правды. Но толпе не нужна правда. Ей нужен огонь.

Толпа загудела, женщины в первом ряду падали на колени, завывая, послышались крики:

— Смерть неверным!

— За Христа!

— За святую землю!

Папа поднял руку, и голос людской бури смолк.

— О наследие венценостного вождя вашего, Карла Великого! Что же удерживает вас? Страх? Но вы же не жалкие трусы! Или, быть может, любовь к дому, жене, детям? Слушайте, что сказал Господь: «Кто не возненавидит отца своего, мать свою, братьев своих и детей своих ради Меня — недостоин Меня».

Люди крестились, стиснув зубы.

— Земля, на которой вы живёте, тесна и бедна! Она не способна прокормить всех вас! Вы убиваете друг друга ради куска хлеба, враждуете, грабите соседей! Но есть земля, текущая молоком и мёдом! Земля, что ждёт своих истинных владык! Земля, где Христос пролил свою кровь! — Папа поднял руку, его глаза горели неземным светом. — Возьмите же её… Так хочет Бог!

И окинув взглядом толпу, снова произнес:

— Так хочет Бог!

На латыне это звучало как Deus vult!

Толпа взорвалась единым криком:

— Deus vult! — Deus vult!

Они скандировали, словно в безумии, бились в экстазе, многие падали на колени, плача.

Ричард тоже был пронизан всеобщим восторгом, он склонил голову, скрывая возбуждение. «Я пришёл купить войну. Но Папа продал её даже мне!»

Граф Раймунд первым вышел из толпы. Он встал на колени перед Папой. Урбан сорвал кусок своей мантии, сложил его крестом и возложил на плечо графа.

— Да хранит тебя Господь! — провозгласил он.

Раймунд поднялся и высоко поднял крест, словно знамя.

— Deus vult!

Толпа взревела в ответ. Один за другим рыцари и сквайры подходили к Папе. Кресты из пурпурной мантии ложились на их плечи.

Ричард шагнул вперёд. Когда он встал перед Папой, тот задержал взгляд на нём. На секунду между ними пробежала тень понимания. Урбан знал, что этот человек не шёл за верой. Но это не имело значения.

Когда Ричард поднял крест, Адемар едва заметно кивнул. Всё шло так, как они задумали…

 

None

Император Алексий слушал Ричарда, постукивая пальцами по подлокотнику трона. В его глазах читалось нечто большее, чем удовлетворение — осторожный триумф.

— Итак, Папа послал призыв, — произнёс он, когда Ричард закончил. — Толпы фанатиков, жаждущих турецкой крови, теперь направлены на Восток. А самые влиятельные лорды Европы скованны клятвами.

— Всё как мы и рассчитывали, — кивнул Ричард. — Раймунд Сен - Жиль , Роберт Фландрский, Готфруа Булонский…

— Но не Боэмунд? — перебил его Исаак, сжав подлокотник кресла.

— Нет, — Ричард усмехнулся. — Папа не стал звать норманнов.

— Это ненадолго, — Алексий взглянул на своего брата. — Но пока у нас есть время.

Он встал, давая понять, что аудиенция окончена.

— Ты хорошо послужил Империи, Ричард.

— Я служу вам, государь, — ответил тот, поклонившись…

 

Но после визита к императору Ричард шёл не в свои покои, близ имперского замка, а отправился, как могло бы показаться, прогуляться по городу.

Однако вскоре стало ясно, что он не просто решил развеяться, а явно знал, куда идёт. Узкие переулки Константинополя, запутавшиеся словно нити в ладонях гадалки, вели его к старым кварталам. Он шёл быстро, иногда оглядываясь. Всё было рассчитано: время, повороты, тени.

Он прошёл пару кварталов, и дошёл до той части города, где жили в основном мусульмане.

В мусульманском квартале пахло шафраном и страхом. Ричард постучал в дверь с меткой — три царапины, как когти дьявола. Старик с лицом, изборождённым шрамами, выглянул из-за двери.

— Он ждёт вас наверху! — сказал старик Ричарду на персидском языке.

Ричард кивнул, прошёл внутрь и начал подниматься по лестнице. Деревянные ступени скрипнули, но он ступал осторожно, подавляя звук шагов.

На втором этаже, у массивного окна, стоял человек в белоснежной джуббе. Лицо его скрывала куфия, и только глаза — спокойные и хищные — смотрели вдаль. С этой высоты открывался вид на сверкающие в лунном свете купола Константинополя, сиявшие, словно драгоценности.

— Тебе удалось вложить в их сердца то, что мы задумали?— спросил он, не оборачиваясь.

Ричард склонил голову:

— Да, господин...

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Глава 5: Агент асасинов

 

None

Ночь душным саваном накрыла Константинополь. На западе, за крепостными стенами, последние отсветы солнца дрожали в водах Золотого Рога. В переулках лязгали ворота лавок, затихал гул дневного рынка.

У двери постоялого двора раздался глухой стук.

Амин аль-Баср, хозяин — перс, поднял взгляд от счётных табличек. Он давно научился определять гостей по звуку шагов: караванщики ступали тяжело, словно увлекая за собой пески пустыни; матросы — пружинисто, будто палуба была под ногами. Но этот звук... Тяжёлые сапоги, железо о камень.

Он приоткрыл дверь — перед ним предстал высокий мужчина в пыльных доспехах. Его лицо было покрыто потом, губы пересохли. В глазах читались усталость и невыразимая тревога.

«Латинянин».

— Приютите нас, — голос был хриплым, будто выжатым из последних сил, сказал он на ломаном греческом. — Моя жена... Она рожает.

Из-за спины рыцаря показалась женщина, согнувшаяся от боли. Она едва держалась на ногах, придерживая живот.

Амин мельком взглянул на неё. Он видел многое: купцов, спасающихся от разбойников, дезертиров, прячущихся от закона, беглецов с чужими жёнами. Но этот человек не лгал.

Он кивнул:

— Входите…

 

Повивальная бабка Фатима возилась с роженицей всю ночь. Воздух в комнате густел от жара и запаха крови. Женщина кричала, ломая ногти о постельное дерево. Потом настала тишина, сменившаяся детским плачем.

— Двойня, — прошептала Фатима.

Один мальчик — крепкий, с румяными щеками. Второй — тише, слабее, но с живым взглядом.

Но радость быстро омрачилась трагедией. Мать не пережила роды.

Фатима вытерла лоб и задумалась. Потом, хмурясь, позвала хозяина.

— Два мальчика… — прошептала она, вытирая лоб. — Близнецы.

Амин замер в дверном проёме. Его взгляд скользнул по лицу мёртвой матери, потом — по детям. В голове щёлкнул механизм опытного торговца, никогда не упускавшего свою выгоду.

— Отдадим одного отцу, — сказал он тихо, словно боясь разбудить смерть. — Второго возьмём себе.

Фатима кивнула:

— Верно. Господину не помешает ещё один слуга.

Латинянину отдали одного младенца — того, что выглядел сильнее. Второго передали Лейле, дочери Фатимы, недавно родившей.

— Назовём его Исмаилом, — прошептала Лейла, качая малыша.

Так два брата — Ричард и Исмаил — росли по разные стороны великого города, даже не подозревая о существовании друг друга…

 

None

Мальчик с тёмными глазами стоял у стены, прислушиваясь.

В соседней комнате Амин совершал вечерний намаз. Исмаил не видел, но слышал каждое слово.

Когда хозяин ушёл, он осторожно шагнул вперёд, скрестил руки на груди и начал повторять молитву… слово в слово, чётко сохраняя паузы и интонации.

Амин, услышав, вернулся, и его сердце сжалось.

— Как ты запомнил это? — спросил он.

— Слова сами льются в голову, господин, — ответил малыш, не моргнув.

Амин молча смотрел на него.

«Ему суждено большее»,

С этого дня обучение Исмаила изменилось. Он изучал не только Коран и арабский, но и греческий, французский, латынь. Он учился читать людей: их жесты, тени сомнений в голосе, ложь за улыбками.

Когда Исмаилу исполнилось восемнадцать, Амин позвал его к себе.

Юноша вошёл в комнату, опустив глаза. Он был спокоен снаружи, но внутри его сердце билось гулко — как набат. Амин стоял у окна, руки за спиной, взгляд — устремлён в закат. Молчание тянулось, словно струна, готовая оборваться.

Наконец он обернулся.

Перед ним стоял статный, высокий юноша с ясными, внимательными глазами, в которых горел живой ум и внутренняя сила. Черты лица — тонкие, почти благородные, с намёком на знатную кровь. Чёрные волосы были аккуратно зачёсаны, движения — точны, как у хищника, натренированного в тишине. В его взгляде не было страха, лишь ожидание и жажда смысла.

— Теперь я вижу… ты готов.

Исмаил поднял голову, чувствуя, как жар поднимается к лицу.

— Готов к чему, господин?

Лицо Амина было задумчивым, почти скорбным.

— Готов… служить великому делу.

Он подошёл ближе, положил руку юноше на плечо. Взгляд его был тяжёлым, как груз судьбы…

На следующий день Исмаил покинул Константинополь. Он отправился в далёкую крепость на севере Персии, сердце низаритов. Где его ждала новая жизнь…

 

None

Ночь над Аламутом была беззвёздной. Холодный горный ветер завывал в бойницах, но в зале, скрытом за массивными стенами, горели лампы, наполняя воздух ароматом горячих пряностей и растопленного воска. Здесь, в сердце тайного ордена, где слова могли быть опаснее кинжалов, заседал тот, чьё имя внушало страх сильным мира сего.

За низким столом, заваленным свитками и керамическими чашами, сидел человек, чьё спокойствие пугало больше, чем крик палача. Белые одежды обволакивали его, как саван. Пальцы — сухие, как корни пустынных деревьев — раздавливали зёрна граната, оставляя на скатерти алые пятна, будто предвещая судьбу тех, кто осмелится возразить.

Это был Хасан ибн Саббах, также известный среди своих подданных как «Старец Горы».

Перед ним, склонив голову, стоял Амин аль-Баср. Он ждал, пока его владыка заговорит первым.

Хасан молчал. Его холодный, пристальный взгляд упирался в юношу, стоявшего рядом с Амином, кожа которого была чуть светлее, чем у большинства учеников ордена, но его глаза — чёрные, глубокие, как безлунная ночь — горели той же жаждой знаний и власти, что и у всех избранных фидаинов, которых на Западе называли Асасины.

Исмаил держался прямо, но его плечи были напряжены. Внутри него боролись страх и решимость.

— Достопочтенный Амин, — наконец произнёс Хасан, перекатывая между пальцами зёрнышко граната. — Что нового шепчут стены императорских палат?

Амин поклонился.

— Владыка, император Алексий укрепляет свою власть, — ответил он. — На ключевых постах — его родственники. Но Аллах не оставил нас милостью.

— Я слушаю, — голос Хасана был мягок, но в нём звучала власть.

Амин положил руку на плечо Исмаила.

— Этот юноша — редкая находка. Он так похож на одного молодого лорда при византийском дворе, что даже мать не отличила бы одного от другого.

Хасан приподнял бровь.

— Лорда?

— Да. Лорда Ричарда. Сына советника императора.

Хасан не отводил взгляда от Исмаила.

— И что ты предлагаешь?

— Мы заменим одного другим, владыка. — Голос Амина был спокоен, но в нём слышался азарт. — Ричард должен умереть, а вместо него появится наш человек. Кто станет сомневаться? Даже сам император будет считать, что юноша, которого он когда-то знал, вернулся к нему после трагедии.

— И что думает сам юноша? — Хасан наконец обратился к Исмаилу напрямую.

Юноша склонился в почтении.

— Я сделаю всё, что прикажете, господин.

Хасан склонил голову, наблюдая за ним.

— Ты думаешь, что можно превратить его в латинянина? — он снова посмотрел на Амина. — Чтобы он не только говорил, но и дышал, как они?

— Он уже говорит на их языке. Уже думает, как они. Знает все о лордах и их окружении. Я вложил в него всё, что нужно.

Хасан задумчиво потеребил бороду.

— И как ты думаешь их подменить?

— Лорд Альфред с сыном собираются в Святую Землю. Паломники часто исчезают в пути — разбойники, болезни, несчастные случаи… Только Исмаил вернётся ко двору под видом Ричарда.

Великий мастер асасинов задумался. Затем медленно кивнул.

— Пусть мальчик останется здесь, — Хасан провёл пальцем по лезвию кинжала. — Наши мастера сделают из него фидаина.

Хасан жестом подозвал одного из привратников.

— Ты можешь идти, — обратился он к Исмаилу. — Зариф проводит тебя.

Когда юноша скрылся за тяжёлой дверью, повинуясь беззвучному жесту стража, Хасан повернулся к Амину. Его взгляд — внезапно тяжёлый, как свинцовая плита — обрушился на шпиона ордена. У Амина по спине пробежали ледяные мурашки.

— А теперь, — прошипел Старец Горы, и его пальцы сомкнулись вокруг кинжала, — расскажи мне… как два пса из разных стай могут быть столь похожи, что даже сука-мать не отличит? Откуда этот… двойник?

Амин выдавил едва уловимую, нервную улыбку:

— От вас ничего не скроешь, владыка…

 

— Значит, близнецы, — задумчиво произнёс Старец Горы.

— Да, точная копия друг друга, — подтвердил Амин. — Я наблюдал за лордом Ричардом при дворе. У Исмаила даже голос звучит как у брата.

— Возможно, у их цезаря и не будет сомнений, — процедил Хасан. — Но пёс, вскормленный волками… сможет ли стать истинным волком?

— Господин, Исмаил — очень способный юноша!

— Я не об этом, — Хасан смахнул с пальцев сок граната. — Кровь не обманешь. Латинянин по рождению… — он бросил взгляд туда, где до этого стоял Исмаил, — сможет ли он забыть зов крови и не вернётся ли в свою стаю, забыв про клятвы, данные нам?

— Владыка! — Амин почти вскрикнул, забыв о сдержанности. — Разве Пророк, мир ему, не для всех народов ниспослал Коран? Исмаил вскормлен нашим учением! Он предан Ордену не меньше других! Его вера — словно сталь!

— Молчи! — голос Хасана ударил, как плеть.

Он встал. Его тень, гигантская и уродливая, поползла по стене, поглощая изображения с битвами пророка на фресках. Молчание. Только ветер выл наверху, да воск шипел в лампадах.

— На этот раз я даю тебе волю… — произнёс Хасан после паузы, от которой у Амина снова прошёл холодок по спине. — Но помни: если пёс завоет и вернётся к своим псам — я прикажу содрать с него шкуру. И твою — тоже. Теперь… исчезни.

Амин выскользнул из зала, спиной покрытой ледяным потом. За ним захлопнулась дверь. Хасан ибн Саббах остался один. Он подошёл к щелевидному окну. Внизу, в кромешной тьме, выл ветер. Старец Горы поднёс к губам окровавленное зерно граната… и медленно раздавил его зубами. Алый сок стек по подбородку, как слеза демона…

 

None

Ночь встала над дорогой черной стеной. Звёзды — тысячи ледяных очей — впились в землю. Небольшой караван паломников полз, как раненый зверь. Усталые кони шаркали копытами по пыли, их дыхание клубилось в лунном свете белесыми призраками.

— Здесь. — Голос лорда Альфреда прозвучал глухо, как удар по гробу. Он сполз с седла, тяжело ступив на землю. Камень хрустнул под сапогом. — Разобьем лагерь.

Ричард, его сын, не спешился. Глаза его, чёрные и острые, как у ночной птицы, метались по опушке леса. Тишина. Слишком густая. Без сверчков, без шороха листвы. Только собственное сердце, гулко бьющее в висках.

— Тихо... — прошептал он, рука скользнула к эфесу меча. — Слышишь?

Тени сорвались с земли. Бесплотные. Бесшумные. Как дым, обретший форму и сталь. Блеск клинков — холодные молнии в кромешной тьме. Хриплый вскрик стражника — обрубленный на полуслове. Лязг! Ричард выхватил меч, отбивая первый удар так, что искры брызнули во мрак.

— Ричард! Сзади! — Альфред рванулся вперёд, его меч сверкнул полумесяцем. И в этот миг — свист! Тупой, влажный чмок разорвал ночь. Стрела с орлиным оперением дрожала в его горле, точно черная змея, впившаяся в жертву. Лорд захрипел, пальцы судорожно сжали древко... и рухнул на колени. Кровь хлынула ртом, алея на серебре бороды.

— ОТЕЦ! — Вопль Ричарда был диким, звериным. Он бросился с коня, ослеплённый яростью и ужасом. Сильная рука схватила его сзади за плащ, другой зажала рот. Острая боль вонзилась в шею — словно раскалённое шило. Мир поплыл. Перед тем, как тьма поглотила сознание он обернулся и успел увидеть лицо нападавшего — такое же, как его собственное…

 

Юноша в окровавленных доспехах лорда Ричарда стоял над засыпаемой ямой. Земля ещё шевелилась, поглощая тело двойника. Фидаины, как тени, бесшумно делали своё дело — привычно, сдержанно. Он убивал не в первый раз.

Но сейчас...

Ледяная пустота разверзлась внутри. Будто он вырвал кусок собственной души и бросил в эту могилу. Пальцы его дрожали так, что застучали по набедреннику. Он сжал кулаки до хруста костяшек, пытаясь задавить предательский озноб, поднимавшийся от пяток к затылку.

И всё же не мог оторвать взгляда от мертвого лица. Почти заваленное землёй, оно всё ещё оставалось зримым, страшно знакомым — как отражение в тёмной воде. Он смотрел и не верил. Казалось, это он сам лежит в яме, с мёртвым взглядом, с кровью, стекающей по щеке.

— Как?Как такое возможно?

Он вспоминал слова Амина, сказанные когда-то на этот счёт:

«Премудрый Аллах творит людей, порой до ужаса одинаковых. По Его воле один может стать королём, другой — палачом. Один — спасти, другой — предать».

Ему казалось, будто он только сейчас по-настоящему начал понимать: убийство — это не просто конец другого. Это начало чего-то в тебе самом.

Чего-то, что уже не выкорчевать ни исповедью, ни мечом, ни раскаянием.

Почему же это случилось именно со мной и с ним?

Что мы совершили, чтобы стать зеркалами друг друга?

Кто он был — наказание или предупреждение? Часть меня, от которой нужно было избавиться, или невинный, похожий только внешне?

Он стоял, не двигаясь, пока лицо двойника не исчезло под комьями земли.

Амин возник рядом, как джинн из ночи. В его руке был кинжал — не орудие убийства, а шедевр ювелира: рукоять черного дерева, инкрустированная кровавыми гранатами.

— Теперь ты лорд Ричард. Забудь свое прошлое имя. Его больше нет. Ты понял меня, Ричард?

— Да, господин… — отстраненно прошептал он.

— Теперь встань на колени. — Юноша безмолвно повиновался. — Так нужно, терпи.

Тёплая струйка крови потекла под кольчугу. Фальшивая рана для настоящей жизни...

 

Караванщики нашли его на рассвете, уткнувшегося лицом в грязь у дороги. Он лежал в луже запёкшейся крови, его доспехи были изуродованы, лицо — мертвенно-бледным.

— Святой Георгий... — прошептал погонщик, крестясь. Он осторожно перевернул тело. Глаза юноши открылись — мутные, полные немого ужаса. — Он жив! Это чудо, братья! Само чудо!

Константинополь встретил "выжившего" сына лорда Альфреда траурным звоном колоколов. Император Алексий был глубоко опечален гибелью друга. Но вид Ричарда — израненного, но живого — утешал его печаль.

Хотя... что-то резало взгляд. Император, вышколенный годами интриг, уловил перемену.

Однажды, бродя с юношей по залитым солнцем дворцовым садам, среди мраморных нимф и шелеста кипарисов, он остановился.

— Ты... изменился, Ричард, — тихо сказал Автократор, его пальцы невольно сжали ветвь розы. Шип впился в кожу, но он не заметил. — Глаза... они стали другими.

Ричард замер. Сердце колотилось, как пойманная птица. Он заставил губы сложиться в привычную горечь, голос — звучать с надломом:

— Всё изменилось, Ваше Величество. — Он посмотрел на фонтан, где вода била в небо, лишь чтобы упасть обратно. — Раньше я верил... Бог не пошлёт испытаний не по силам. Но без отца... —Голос дрогнул — искусно? Или по-настоящему? — Я словно драккар... потерявшийся в далеком море.

Император долго смотрел на него. Взгляд — тяжёлый, проницающий. Что-то чужое сквозило в этом юноше. Небольшое пятнышко иной глины в знакомом сосуде. Но горе оправдывает многое... Алексей вздохнул, отпустил розу. Капля крови проступила на пальце.

— Твоя сила — в памяти о нём, — промолвил он, отводя взгляд. Сомнение утонуло в волне жалости. Потеря отца в юности... Кто знает, какие шрамы она оставляет на душе?

Так юный убийца из Аламута проник в самое сердце Византии. Он не играл роль. Он врос в неё. Как плющ в каменную кладку. Ненависть к туркам горела в его речах жарче, чем у любого грека. Месть за "отца" стала его плотью и кровью. Даже во сне он бормотал проклятия на языке врага. Искусство лицедейства было высшим даром фидаина. Но Исмаил... Ричард... пошёл дальше. Он стал пустотой, способной принять любую форму. Имя "Исмаил" стёрлось, как надпись на ветру. Остался только Ричард. Чужой сын. Верный палач. Идеальное оружие в шелковых перчатках придворного...

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Глава 6: Тайны ордена Асасинов

 

None

В подземелье, скрытом за водопадом, раскинулся дивный сад, выращенный на костях.

Юный фидаин, одурманенный опиумом, брёл меж цветущих деревьев, где полуобнажённые девушки кормили его виноградом, напевали тихие песни и шептали обещания.

— Рай… — он смеялся, хватая воздух. — Я вижу его!

Тёплый ветер, запахи цветов, нежные руки… Всё было слишком реально, чтобы быть сном.

Но когда наркотик отпустил, он очнулся в сырой казарме. Грубая солома вместо шёлковых подушек. Запах пота и оружейного масла вместо благоухающих роз.

Над ним склонился Хасан ибн Саббах.

— Имам показал тебе рай, сын мой, — его голос был тих, но властен. — Теперь стань его достоин…

Юноша поклонился, чувствуя, как дрожь охватывает тело. Теперь он знал, ради чего нужно умереть.

— Путь асасина смерть, — произнес он без тени сомнений.

Хасан одобрительно кивнул…

 

 

Ясир, младший сын Хасана, сидел в подвале, освещённом слабым светом свечи. Дрожащими пальцами он поднёс к губам бутылку вина.

— Запретный плод… — прошептал он и сделал осторожный глоток. Горечь обожгла горло. Он сжал зубы, словно ожидая, что небеса разверзнутся и поразят его молнией.

Но ничего не произошло.

— Почему ты запрещаешь то, что сам используешь, отец?.. — Ясир улыбнулся и сделал ещё один глоток.

Дверь резко распахнулась, свеча задрожала, разбрасывая тени по стенам.

В проёме стоял Хасан. Лунный свет, падающий с решётчатого окна, делал его лицо бледным, почти призрачным.

— Ты знал… — Ясир усмехнулся, но его пальцы дрогнули, разливая вино по камням. — Ты всегда знаешь…

Голос Хасана был спокоен:

— Наказание очищает душу.

Он сделал едва заметный жест стражникам:

— Соберите фидаинов…

 

None

Воздух здесь всегда был ледяным, будто выдолбленным из глыбы вечного горного льда. Высокие, голые стены из черного базальта поглощали свет редких факелов, чьи языки метались, как призраки, отбрасывая гигантские, пляшущие тени. Ковры под ногами — густые, кроваво-красные — глушили шаги. В центре зала, на голом камне, стоял на коленях Ясир, младший сын Хасана. Его плечи тряслись, лицо было мокрым от слез, но рот сжат в упрямую полоску – вызов или отчаяние?

Хасан ибн Саббах восседал на простом каменном троне. Его лицо, освещенное снизу вверх колеблющимся пламенем, напоминало маску из старого воска – ни морщинки не дрогнуло. Он смотрел на сына долгим, тягучим взглядом, словно взвешивал не его вину, а нечто большее. Затем, едва заметно, Старец Горы склонился к Зарифу, своей бесшумной тени в черных одеждах и шемаге. Губы Хасана шевельнулись беззвучно. Зариф, стоявший как изваяние у подножия трона, лишь едва кивнул.

Тишина стала абсолютной, звенящей. Даже пламя факелов казалось замершим.

Зариф двинулся. Не шагнул – поплыл, бесшумно скользя по кровавым коврам. Его черный силуэт отделился от стены и накрыл Ясира, как крыло гигантской птицы. Юноша вздрогнул, инстинктивно вжал голову в плечи, но не поднял глаз. Он ждал приговора, слова, удара плети... Но не этого.

Зариф остановился в шаге. Его левая рука медленно, почти ласково, легла на темя Ясира, как бы успокаивая. Правой же он вытянулся вдоль тела, и из складок его плаща блеснул узкий клинок даабии. Ясир на миг расслабился под прикосновением...

Взмах!

Быстрый. Резкий. Как молния, бьющая в тишине. Не удар – точное движение, словно жнец срезающий колос. Шипящий свист стали, рассекающей воздух.

Хриплый, обрывающийся крик Ясира. Он сорвался с губ уже после того, как голова отделилась от плеч. Тело вздрогнуло, задержалось вертикально на коленях на судорожное мгновение – будто не веря в конец. Потом обрушилось на плиты с глухим, мокрым стуком, как мешок с зерном. Голова же покатилась по камню, тупо постукивая, и остановилась лицом вверх. Глаза были широко открыты, в них застыло недоумение, смешанное с детским ужасом. Алая струя хлынула из шеи, шумно ударив о камень и мгновенно растекаясь широкой, блестящей лужей по серому камню, касаясь края ближайшего ковра.

Зариф стоял неподвижно. Его клинок, чистый и сухой, был уже спрятан. Лишь единственная капля крови, ярко-алая на ослепительно белой шёлковой бахроме его пояса, медленно расползалась в темное пятно. Он медленно, с отвратительным шоркающим звуком, вытер клинок именно об это пятно, как бы стирая само свидетельство удара. Шорк... шорк... Звук казался невыносимо громким в гробовой тишине.

Фидаины, человек двадцать, стоявшие вдоль стен, вжали головы в плечи еще глубже, их взгляды приковались к трещинам между плитами пола и не смели скользнуть к месту казни. Не все удостоились присутствовать — лишь избранные, те, чьи души уже были выжжены дотла в горниле послушания.

Лишь Али, старший сын Хасана, стоявший у самого трона, замер. Его лицо, обычно сдержанное, исказилось гримасой неверия и первобытного ужаса. Глаза, широко распахнутые, метались от откатившейся головы брата к луже крови, к неподвижному телу, и наконец — к неподвижной фигуре отца на троне.

— Ты убил его… — Голос Али сорвался на шепот, полный надрыва. — Ты убил собственного сына! — Теперь он кричал, впиваясь взглядом в лицо Хасана, пытаясь найти хоть искру… чего угодно. Но тот был спокоен, как высеченная из горы глыба. Лишь глаза — две чёрные бездны — смотрели сквозь него.

— Он нарушил закон, — сухо, как скрип пересохшего пергамента, прозвучал голос Старца Горы. — Он пил вино. Он был слаб.

— Слаб?! — Али шагнул вперёд, его кулаки сжались. — Твои слуги травят людей опиумом! Они морочат головы нашим братьям сказками про рай, где разгуливают блудницы! А мой брат… всего лишь выпил вина! Где же твоя справедливость, отец?!

Хасан медленно, словно против величайшей тяжести, поднялся с трона. Его тень взметнулась по стене, накрыв группу фидаинов, те непроизвольно отшатнулись. Голос зазвенел сталью, обнажённой на морозе:

— Ты переходишь черту, Али.

Али горько усмехнулся, стиснув зубы до скрежета:

— Я перехожу? Ты пересёк её давно, превратив нас — своих сыновей! — в послушных рабов! В тупое орудие твоей безумной власти! — Его голос гремел под сводами. Фидаины затаили дыхание, переглядываясь краем глаз. — Ты скупаешь сирот, калечишь нищих, у которых нет выбора! Они служат тебе из слепого страха, боясь даже подумать, что служат не «бессмертному» имаму, а хитрому, жестокому старику в горной клетке! Но я… Я НЕ БОЮСЬ!

Лицо Хасана побелело, как мел. Казалось, мороз тронул его кожу.

Али сделал шаг назад, инстинктивно, но презрительная усмешка искривила его губы:

— На самом деле… ты — трус! Ты шлёшь других на смерть, а сам трясёшься в своей неприступной берлоге! Боишься шагнуть за ворота! Прикрываешься волей имама, который никогда не являлся тебе! Ты построил культ лжи!

После этих слов несколько учеников, боясь поднять глаза на Хасана, нервно сглотнули. Тишина стала гробовой, давящей.

Их учитель, сгорая от ярости, посмотрел на Зарифа, указывая на сына дрожащим пальцем:

— Где был ты, когда войны Мелик-шаха осаждали эти стены? — Взревел Али, делая яростный шаг вперёд. Его кулаки сжались так, что побелели костяшки. — Почему не вышел и не показал пример, как нужно умирать за веру?! Почему…

Свист!

Быстрее змеиного удара. Зариф сделал один шаг, один взмах. Изогнутый клинок блеснул в тусклом свете, разрезая воздух с коротким шипящим звуком. Голова Али отделилась от плеч. Странно легко. Тело замерло на мгновение, потом обмякло, рухнув тяжело рядом с телом брата. Голова ударилась о камень с глухим, мерзким стуком, покатилась по плитам, оставляя алый след, и замерла лицом вверх. Глаза были широко открыты, в них застыло изумление, а не ужас. Прямо перед ступенями трона.

Медленно, с немым ужасом, как под гипнозом, фидаины подняли головы. Их взгляды скользнули от головы к телу, от тела к Хасану.

Старец Горы отвернулся. Он смотрел в глухую стену, в чёрный базальт, будто ища там ответа. Его спина, всегда прямая, сгорбилась на миг.

— Бросьте его тело псам, — его голос был ровным, но глаза горели лихорадочным блеском. — Тот, кто хулит свою веру, не достоин могилы…

В этот момент в его душе рухнуло что-то важное.

Но он не мог позволить себе слабость.

Никогда.

Он выпрямил спину, взгляд снова стал пустым и всевидящим, устремлённым в дальнюю точку за стенами зала. Только капелька крови Али, незаметно попавшая на мантию у его ног, медленно растекалась по дорогой ткани, впитываясь в узор, как слеза, которую никто не видел…

 

 

None

Слуги привели в покои Хасана его двойника.

Бедуин, одетый в белоснежные одежды Старца Горы, стоял перед ним с затуманенным взглядом. Опий уже делал своё дело.

Хасан наблюдал за ним в течение долгой минуты.

— Ты будешь мной.

Бедуин молчал. Его губы чуть шевельнулись, но слова не родились.

Слуги повели его в сторону. Хасан поднялся и направился к скрытому коридору, ведущему в подземные залы.

Через несколько мгновений дворец охватил оглушительный гул толпы.

— Старец Горы! — кричали они. — Старец Горы!

Хасан не видел, но знал, что происходит.

Его двойник вышел на балкон. Толпа встретила его восторженными возгласами. Он поднял руку — и в этот момент слуги, прятавшиеся в темноте, незаметно поднесли огонь к его одежде, пропитанной горючими смесями.

Пламя вспыхнуло моментально.

Бедуин издал крик — не от боли, он даже не понимал, что с ним происходит. Его сознание тонуло в дыму и опиумном тумане.

Люди застыли в ужасе, глядя, как их предводитель пылает, как жертвенный огонь.

Когда огонь утих, на балконе осталась лишь обугленная фигура, медленно оседающая на каменный пол…

И тут — тишина.

Настолько абсолютная, что в ней можно было услышать трепет свечей в окнах крепости.

И в эту тишину вышел он.

Настоящий Хасан.

Тот же самый облик. Та же одежда. Но живой.

Свет ламп вспыхнул за его спиной, словно подтверждая чудо. Он медленно поднял руки. Его лицо было спокойно, словно он вернулся из далёкого сна, а голос звучал, как голос мессии:

— Не бойтесь, мои верные. Аллах дал мне власть над смертью.

Толпа на мгновение замерла. Затем раздался рёв!

Люди бросались на землю, протягивали руки к нему, выкрикивали:

— Аллаху акбар!

— Великий Старец Горы! — Он избранный! Он бессмертный!

Некоторые плакали, некоторые смеялись в экстазе. Кто-то рвал на себе рубаху. Кто-то упал в обморок.

Один старик вырвал нож и пронзил себе грудь, желая последовать за своим владыкой. Его тело рухнуло у подножия башни. Но крики восторга заглушили стоны.

Фидаины смотрели на своего повелителя, и их вера становилась крепче железа.

А те, у кого ещё оставались сомнения, держали их при себе.

С той ночи ни один рядовой воин ордена не смел усомниться в том, что Хасан ибн Саббах имеет власть над смертью.

 

 

 

 

 

 

 

 

Глава 7: Крестовый поход бедняков

None

— Тебе удалось вложить в их сердца то, что мы задумали? — Голос был ровным, без эмоций, как стук камешка по льду. Амин аль-Баср не обернулся.

Ричард стоял у порога, спина прямая, но пальцы невольно сжались за спиной. Тень от низкого потолка ползла по его лицу, скрывая истинное выражение.

— Да, господин. — Ответ прозвучал чётко, но беззвучное эхо замерло в углах.

Амин медленно развернулся. Его глаза, тёмные и пронзительные, как шилья, скользнули по своему шпиону – от пыльных сапог до напряжённых мышц шеи. Будто выискивая трещину в доспехах.

— Весьма хорошо… Ричард! — Он произнёс имя с лёгким шипящим оттенком, словно пробуя его на вкус. Уголки губ едва дрогнули в подобии улыбки. — Старец будет… доволен. — Пауза. Он сделал один бесшумный шаг вперёд, аромат амбры и сандала обволок Ричарда, тяжёлый и сладковатый, как запах тропического цветка над болотом. — Но помни: дебют сыгран. Теперь мы дирижируем оркестром варваров. Они должны вымести турок, как сор… — Его палец резко провёл по воздуху, словно смахивая невидимый мусор. — …но не должны окрепнуть. Никогда. Понимаешь?

Он замолчал, впиваясь взглядом в глаза своего протеже. Тишина сгустилась, нарушаемая лишь далёким гулом города и треском фитиля в коптящей медной лампе на столе.

— Как только мечи франков исполнят свою работу… — Амин понизил голос до опасного шёпота, — …вбей клин, между ними и хитрыми греками. Пусть грызутся за золото, за земли, за тень власти… Пусть ослабляют друг друга. Ты справишься? — Последнее слово прозвучало как вызов.

Ричард вскинул подбородок. Тень сомнения скользнула в глазах, но была мгновенно подавлена.

— Не беспокойтесь, господин. — Голос металлически ровный. — Ненависть латинян к грекам стара, как эти стены. Доверие между ними тоньше паутины. Разжечь ссору в нужный момент – детская забава.

Амин замер на мгновение, потом кивнул – коротко, как удар топора.

— Аллах… благосклонен к нам. — Он махнул рукой в сторону двери, завершая аудиенцию. — Иди. Омар найдёт тебя. Когда придет время.

Ричард глубоко поклонился. Но на пороге замер. Не оборачиваясь, тихо, почти неслышно спросил:

— Господин… могу ли я… повидать матушку?

Тишина. Только фитиль лампы зашипел громче. Амин не шевелился. Казалось, он превратился в статую из слоновой кости. Затем – едва заметный жест:

— Конечно. Она у себя…

 

None

Дом Лейлы притулился под огромной полуразрушенной аркой, его покосившаяся дверь едва держалась на проржавевших петлях.

Ричард прислушался. Тишина. Только где-то плакал ребенок да скрежетал флюгер на крыше. Он мягко толкнул дверь. Дребезжащий скрип рванул ночную тишину, громкий, как вопль. Сердце его ёкнуло.

Внутри царил полумрак, нарушаемый лишь дрожащим оранжевым светом масляной лампы-ночника. Свет выхватывал нищенскую обстановку: грубый деревянный стол, две плетёные циновки на земляном полу, ветхий сундук. На одной из циновок, склонившись над потрёпанными лоскутами ткани, сидела Лейла. Тонкая, как тростинка, спина её сгорблена. Пальцы, исчерченные прожилками и работой, механически перебирали шерсть.

Шаги. Она вскинула голову. Свет лампы упал на её лицо – измождённое, с глубокими морщинами усталости, но глаза… Глаза вспыхнули – слепящим светом радости, смешанной с невыразимой болью.

— Исмаил! — Шёпот сорвался с её губ, хриплый, полный невероятного облегчения. Слёзы мгновенно заполнили глаза. Она не произнесла ни слова больше – вскочила с неожиданной ловкостью и бросилась к нему, обвивая руками, вцепляясь пальцами в его плащ, прижимаясь щекой к его груди. Дрожь её тела передалась ему. — Слава Аллаху! Слава Милостивому! Мои молитвы, мои слёзы… они достигли небес!

Ричард замер. На миг всё внутри сжалось. Тепло её тела, знакомый запах хлеба и мяты в её волосах… Он почувствовал прилив чего-то острого, чужого его роли. Рука его медленно, неуверенно приподнялась, коснулась её хрупкой спины.

— Матушка… — его голос сорвался, неожиданно мягкий, надтреснутый. — Я… ненадолго. Никто не должен видеть…

Лейла чуть отстранилась, не выпуская его рук. Её ладони, шершавые от работы, сжали его пальцы. Взгляд её, полный материнской любви, впивался в его лицо, ища знакомые черты, выискивая изменения. Беспокойство сморщило лоб.

— Исмаил… — её шёпот стал тревожным, пронизывающим. — Что ты… сделал? Куда ввязался? Твои глаза… в них тень. Большая тень, сынок. Серьёзные дела? Опасные?

Ричард отвёл взгляд, сконцентрировавшись на трещине в глиняной стене. Голос его, когда он заговорил, снова приобрёл ровность, но искусственную, натянутую:

— Матушка… сложно сказать… Господин доверил важное дело. Отказаться… нельзя.

 

Лейла глубоко вздохнула. Звук был усталым, покорным, словно сдавалась перед неотвратимым. Её пальцы коснулись его щеки – лёгкое, дрожащее прикосновение.

— Пусть Милосердный хранит тебя, дитя моё. — Слёзы покатились по щекам, оставляя блестящие дорожки в пыли. — Ты… всегда мой свет. Единственный. Даже в самой чёрной ночи…

Ричард сжал её хрупкую руку в своей. Сильнее, чем нужно. Сердце стучало глухо, как барабан под толщей земли.

— Молись… — выдохнул он. — Молись усердно. Я… вернусь.

Лейла кивнула, губы её дрожали, сжимаясь в беззубую улыбку надежды и беспомощности. Она не отпускала его руку, пока он медленно не высвободился, отступая к двери. Он не оглянулся. Шагнул в поглощающую тьму ночи. Дверь скрипнула, закрываясь за ним. Лейла замерла в круге дрожащего света лампы, слушая, как его шаги затихают в дальних переулках. Единственный огонёк в её клетушке казался крошечным, уязвимым островком в огромном, безразличном море ночи…

 

None

Ричард рассчитывал, что на Восток отправятся лишь закалённые воины — аристократы и их дружины. Но его планы не оправдались.

После проповеди Папы Урбана в Клермоне по всей Европе начали раздаваться призывы к крестовому походу.

Особенно ярым проповедником был французский монах Пётр Пустынник, чья ревность к вере разжигала толпы. Он говорил не с князьями, а с крестьянами — с теми, у кого не было ни земли, ни надежды…

 

 

None

Пожилой монах взобрался на телегу. Его ряса, пропитанная потом и пылью, сливалась с сумеречным небом.

Толпа оборванцев замерла, заворожённая огнём в его глазах.

— Господь избрал вас, нищих духом! — Его голос рвал тишину, как топор кору. — Он поведёт вас в землю, где молоко струится реками, а хлеба растут выше головы!

Старуха в первом ряду упала на колени, сжимая образок. За ней завыли остальные — звук, похожий на вой голодных псов.

— Возьмите косы! — Пётр сорвал с телеги ржавый серп и взмахнул им. — Ваше оружие — вера!

Мальчишка лет десяти, худой как тень, поднял камень:

— Отец Пётр, а если у меня нет косы?

— Камень тоже свят, — монах улыбнулся. В его улыбке горел фанатичный восторг…

 

Толпы людей, ведомые мечтами о святой земле, устремились в поход.

Они не были солдатами. Они не умели сражаться.

Они верили, что Бог сам поведёт их к победе.

Но они были голодны. И не собирались погибать от голода…

Толпа двигалась, как чума. Они ели кору, глодали копыта павших лошадей.

Когда вдали показалась деревня, женщина с младенцем у груди выкрикнула:

— Евреи! Они отравили колодцы!

Дома вспыхивали один за другим.

Мужик в рваном плаще тащил мешок муки, обливаясь слезами:

— Прости, Господи… мои дети голодают…

Рядом подросток бил топором по двери синагоги:

— Золото! Они прячут золото Христа…

 

Когда этот хаос достиг пределов Византии, император Алексий пришёл в ярость.

— Эти дикари несут разруху! — гневно воскликнул он, входя в кабинет Исаака и бросая на стол донесение о погромах. — И они уже в Греции!

Алексий повернулся к брату, ожидая его реакции.

Но севастократор, как всегда, оставался спокоен и прагматичен.

— Нужно встретить их у берегов Диррахии, погрузить на дромоны и отправить прямиком к туркам за Босфор.

— Так и поступим, — заключил император, ударив кулаком по крышке дубового стола…

 

None

Ночью, когда дромоны императора высадили крестьянскую армию на анатолийский берег, простолюдины сгрудились у костров, дрожа от холода. Они ждали чуда. Они ждали, что Бог подскажет им, куда идти.

Но утром вместо чуда пришёл спор.

— Святой Пётр укажи нам путь! — выкрикнул один из монахов, высокий лысый человек с просветлённым взглядом. Его звали отец Ансельм, и он был столь же фанатичен, как и сам Пустынник. — Наш путь — Иерусалим! – воскликнул Петр.

— Нет! — оборвал его румяный здоровяк в изношенной кольчуге, бывший наёмник по имени Тибо. — Турки рядом, а у нас ни припасов, ни брони! Надо сперва захватить Никею!

— Никея? — зло бросил Ансельм. — Что нам до неё? Это не Святой город!

Тибо повернулся к толпе:

— Слушайте меня! Если мы возьмём Никею, у нас будет еда, оружие и крепость! Мы сможем продержаться и ждать рыцарей!

Люди заволновались. Кто-то кивнул. Кто-то закричал:

— Да, Никея!

Пётр Пустынник поднял руки.

— Никея слишком большой город, не нужно тратить на него силы! Чтобы раздобыть припасы, лучше захватить одну из прибрежных крепостей!

— В крепостях слишком мало еды, чтобы прокормить всех! Кто идёт со мной? — громко спросил Тибо.

Толпа раскололась.

Часть людей — в основном бывшие солдаты пошли за Тибо. Их было около семи тысяч.

Остальные, включая женщин и детей, остались с Петром и Ансельмом.

— Мы идём к прибрежной крепости Ксеригордон! — воскликнул Пётр. — Турки не ждут нас. Там источники, еда… Бог укажет путь!

— Бог укажет путь! — подхватила толпа.

Они ушли…

 

 

Три дня спустя…

Жара выжигала землю, словно проклятие с небес.

Флаг с крестом развевался на стенах захваченной крепости Ксеригордон. Первые дни после победы Пётр и его люди пировали, радуясь удаче. Они захватили турецкий гарнизон врасплох, вырезали всех, ели вяленое мясо и пили чистую воду, веря, что Бог благословил их.

Но на четвёртый день появились турки.

Сотни всадников, обагрённых зноем и песком, окружили крепость. Их вёл жестокий султан Кылыч-Арслан.

— Замуровать их в крепости как в могиле, — коротко бросил он своим воинам.

Турки не стали штурмовать стены. Они просто отрезали воду.

На пятый день крики жажды разносились по двору крепости, словно призраки.

На седьмой — люди начали умирать.

На восьмой — кто-то перерезал себе горло, кто-то пил кровь умирающих.

На десятый день Пётр уже глубоко сомневался в своём пути.

Сидя в углу, он смотрел на крест в дрожащих руках. Где Ты?

Перед ним

встал его последним верный последователь — щуплый молодой сквайер по имени Гийом.

— Отец, — Гийом сглотнул, глядя на предводителя крестьянской армии со страхом. — Мы должны что-то делать…

Пётр смотрел на него потухшим взглядом…

 

Внизу, под стенами, уже бушевал турецкий пир. Те, кто были пойманы, пытаясь бежать, были поставлены на колени. Над Ксеригордоном кружили коршуны, предчувствуя добычу.

Турецкий командир, высокий воин в кольчужном хауберке, поднял руку:

— Кто примет истинную веру, кто скажет: "Нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммед – его пророк", обретёт жизнь… Или все вы погибните как те безумцы, что пришли штурмовать наш город с косами и вилами!

Среди турецких солдат прокатился смех!

На песчаном холме, в тени алого шатра, сидел Кылыч-Арслан, его тёмные глаза внимательно изучали жалкие остатки армии оборванцев, что осмелилась бросить ему вызов. Слуги, вооружённые хлыстами, держали пленных в строю, наблюдая, как те падали от слабости.

Толпа молчала. Грязные, обессиленные лица цеплялись за последние остатки веры, но для кого-то страх смерти был сильнее веры.

Один из пленников зашевелился.

Готье Голодный, бывший мясник из Руана, шатаясь, поднялся. Его ноги едва держали его грузное тело! Еще недавно он шёл на восток с топором на плече, мечтая о добыче и славе. Теперь его глаза метались в панике.

— Я… я отрекаюсь! — внезапно завопил он, поднимая руки. — Аллах Акбар!..

Из-под шатра донёсся смешок. Султан лениво поднялся, шагнул вперёд.

— Приведите его. Он будет моим псом.

Готье вытащили из строя. Двое воинов подхватили его за руки. Один из солдат пинком под колено повалил его в песок, другой ловко защёлкнул на его шею кандалы.

— Пёс должен знать своё место, — усмехнулся командир.

Готье привязали к телеге за шею, как собаку. Толпа турок разразилась смехом. Один из них полил немного воды из кувшина ему на лицо.

— Пей пес! — Готье жадно глотал остатки воды, оставшиеся в его ладонях.

Другой солдат, швырнул ему кусок гнилого мяса.

— Ешь, если голоден!

Тот уставился на него, сжав кулаки, но голод взял своё. Он упал на колени и, давясь, вцепился зубами в кусок.

Войны султана снова рассмеялись.

Один из пленных прошептал:

— Предатель… Он сгинет в аду! —

Это был Ансельм. Его рваная одежда прилипла к телу, губы растрескались от жажды, но взгляд оставался тверд.

Кылыч-Арслан обвёл взглядом остальных пленников.

— Никто больше не хочет спасти свою жалкую жизнь?

Больше никто не встал. Ансельм вскинул вверх руки:

— Братья! Вот и наше избавление, от этого нечестивого мира. Ни будем более ни алкать, ни жаждать, ни страдать от неправедных в веке сем. Слава тебе Господи! Благодарю Тебя!

Его глаза горели радосным восторгом, что смутило султана:

— Что он сказал? — спросил султан у солдата переводчика.

— Молится своему богу, — коротко бросил тот.

Султан медленно кивнул:

— Тогда пусть с Ним встретится!

Он махнул рукой.

Мечи засверкали в солнечном свете…

 

Пётр тяжело выдохнул.

— Уходим.

— Как? – Гийом дрожал от увиденного. Из обезглавленных тел под стенами крепости, все еще сочилась кровь.

— Там, — Петр кивнул в сторону. — Внизу есть ручей. Там может быть лодка...

Они спустились ночью. В темноте их едва не схватил турецкий патруль, но Пётр нашел камень и ударил одного по голове.

— Там дальше, еще один. — всхлипнул Гийом

— Молчи, — прошипел монах, затаскивая его в лодку.

Они оттолкнулись от берега и, дрожащие, скрылись в темноте…

 

None

Когда Пётр, грязный, исхудавший, с красными от бессонницы глазами, предстал перед Алексием, император усмехнулся:

— Где твоя армия, святой отец?

Пётр рухнул на колени.

— Господь испытал нас…

— Нет, — холодно ответил Алексий. — Господь наказал вас за беззакония и разорённые вами деревни!

Монах молчал.

Автократор помедлил, затем устало махнул рукой:

— Уведите его. Пусть отдохнёт.

Когда Петра увели, Алексий повернулся к Ричарду.

— Вот и первый урок от латинян, — тихо произнёс он, смотря на пламя камина. — Они приходят, словно чума, сжигая всё на своём пути, и погибают из-за собственной глупости.

Ричард кивнул, но не ответил.

Он уже знал, что впереди их ждёт нечто куда более опасное, чем горстка голодных крестьян с косами.

Вскоре Константинополь ожидал прибытия истинных воинов Запада.

Настоящего крестового похода…

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Глава 8: Главные герои похода

None

Ночь была тёплой, а каменные стены замка хранили запах вина, ладана и пота. В огромном зале горели факелы, бросая длинные тени на стены, где висели гобелены, трофейное оружие и шкуры зверей.

На массивном ложе, покрытом мехами, лежал Боэмунд Тарентский. Его крепкое тело поблёскивало от пота, а вокруг, словно кошки, лениво растянулись две молодые служанки. Одна, рыжеволосая, проводила пальцами по его груди, вторая, смуглая, касалась губами его шеи.

— Говорят, в Константинополе женщины нежнее, — прошептала рыжая.

— В Константинополе женщин нужно покупать, — усмехнулся Боэмунд, отпивая вино.

В этот момент створки дубовых дверей распахнулись с грохотом! В зал ворвался рыцарь, запылённый, взмыленный, глаза горели возбуждением.

— Дядя! — выдохнул он, не обращая внимания на женщин. — Срочные новости!

Боэмунд приподнялся на локте, с раздражением глядя на незваного гостя. Служанки прикрывшись простынями, поспешили к выходу.

— Танкрет… Ты вернулся, даже не поздоровавшись? Нехорошо.

Танкрет отмахнулся. Он был молод, с горящими глазами и горячей кровью норманнов.

— Ты слышал, что замышляют во Франкии?!

Боэмунд с ленивым интересом склонил голову.

— Говори.

— Папа Урбан собрал в Клермоне всех князей и объявил поход на Иерусалим! — Танкрет почти кричал. — Он обещает всем, кто отправится в Святую землю, отпущение грехов, славу и земли!

Боэмунд хмыкнул, откидываясь на ложе.

— Неужели… И рай и земли?

— Они даже не позвали нас! — Танкрет ударил кулаком по столу, опрокидывая кубок. — Он говорит, что поход организован в союзе с императором Алексием

При упоминании Константинополя Боэмунд усмехнулся, но в глазах вспыхнул хищный огонь.

— Они боятся нас, вот и не позвали, — сказал он, лениво поднимаясь с кровати. Его длинные белые волосы накрыли плечи.

— Так что же нам делать? — Танкрет стиснул кулаки.

Боэмунд подошёл к окну, глядя на пылающие факелы во дворе. В его глазах уже рождался план.

— Разве нам нужно приглашение, чтобы взять то, что мы хотим? — его голос стал хриплым от азарта. — Если эти глупцы идут в Иерусалим, мы пойдём с ними… но возьмем свое по дороге!

Танкрет настороженно нахмурился.

— Ты хочешь…

— Я хочу то, чего всегда хотел, племянник, — Боэмунд повернулся к нему. — Земли! Греческие города, римские крепости, золото Востока… Всё это будет нашим.

Он взял кубок, сделал глоток и ухмыльнулся.

— Собери норманнов, — Боэмунд хлопнул его по плечу. — Гаральда и таких же как он! Сильных, жадных и бесжалостных. Пусть псы папы идут за крестом. Мы пойдём за добычей…

 

None

Зал императорского дворца дышал величием. Лучи восходящего солнца, пронизывая витражные стёкла огромного окна, рассыпались по мраморному полу алыми бликами — словно кровь древних битв.

За окном, обрамлённым резным камнем с орнаментом двуглавых орлов, простиралась панорама Константинополя: массивные городские стены, подъёмные ворота с цепями, потемневшими от времени, и каменный мост через ров, ведущий к сердцу города.

Император Алексий стоял, сложив руки за спиной. Его взгляд был устремлён к воротам, в которые вскоре должны были войти латинские князья. Он медленно повернулся к Ричарду, стоявшему рядом.

— Ричард. Подойди.

Тот сделал шаг вперёд. Солнечный луч золотил его тёмные волосы.

— Знаешь, что грядёт. Графы... герцоги... их орды уже у наших ворот. Не союзники — буйные звери на поводке. Ты бывал среди них. Говоришь их наречиями. Знаешь их дикие нравы... их неуемную алчность.

Алексий замолчал, посмотрел Ричарду прямо в глаза.

— Мне нужен человек там

Ричард опустил голову. Его плащ, расшитый серебряными нитями, шевельнулся, будто живой.

— Ваше Величество. В Клермоне... я дал клятву. Идти с графом Раймундом было моим намерением. Теперь же... эта дорога служит и Господу, и Ромейской державе. Это великая честь.

Император кивнул. Повисла пауза.

Тишину разрезали шаги за дверью — мерные, словно удары сердца. Слуга в ливрее цвета киновари распахнул створки, впустив струю прохладного ветра. В проёме возник силуэт в чёрном, будто вырезанный из ночи. Его плащ — тёмный, тяжёлый и без украшений — струился по полу, как река Стикс.

Голову вошедшего покрывал капюшон, а лицо скрывала серебряная маска — гладкая, без щелей, с узкими прорезями для глаз, холодных, как лезвия. От неё веяло древним ужасом: казалось, под металлом таилось не лицо, а пустота, пожирающая свет.

Ричард сдержал вздох. Татикий! Магистр, серый демон Византии, редко покидал тени заговоров. Его титул шептали со страхом даже в тавернах — поговаривали, что за маской скрывается не человек, а дух, рождённый в пламени Никеи.

— Ваше Величество, — прозвучал голос вошедшего. Низкий, металлический, лишённый малейшей теплоты или колебания. — Я явился доложить о мерах предосторожности. У наших стен кишит почти сто тысяч латинских воинов.

Император небрежно махнул рукой. Сапфир на его перстне бросил на пол короткую, ядовито-синюю искру.

— Не тревожься напрасно, — промолвил он с напускной лёгкостью. — Сегодня их вожди смирят гордыню, войдут в город и падут ниц с вассальной клятвой. Их чернь останется за стенами.

Магистр даже не дрогнул. Безликая маска медленно повернулась к окну, ослепительно отражая солнечный свет — словно второй, бездушный лик солнца.

— Ваше Величество, я давно отвык верить и сладким словам латинян, и их лживым клятвам. По моему приказу уже собраны десять тысяч «Бессмертных». Они рассыпаны невидимой сетью вокруг их лагеря и притаились вдоль стен дворца.

Алексий на миг задержал на призраке взгляд, взвешивая: трезвая осторожность или тень безумия скользнула в его словах?

— Ты, как всегда, неутомимо предусмотрителен, Магистр, — наконец изрёк император, в голосе — смесь усталого одобрения и лёгкого раздражения.

Татикий бесшумно подошёл к окну, вновь спрятав руки за спиной, скрестив их. За высокими стенами ползли жирные струйки дыма от бесчисленных латинских костров.

— И ещё, Государь, — продолжил он тем же отстранённым, почти сонным тоном, словно говорил о погоде. — После церемонии эти «Бессмертные» последуют в обозе. Они призваны защищать интересы империи на чужой земле. Однако, зная нравы наёмников, нам следует умилостивить их золотом — выдать хотя бы часть жалованья вперёд.

Император устало провёл рукой по бороде, где чёрная смоль волос отчаянно боролась с сединой, затем неохотно кивнул.

— Пусть будет так. Велю выделить требуемое из казны.

Татикий едва ощутимо склонил голову. Тень капюшона скользнула по стене.

— Признателен, Государь.

Щели маски неожиданно обратились к Ричарду. Холодный луч взгляда скользнул по нему, как нож по точилу.

— Сэр Ричард, молва о вашем искусстве дипломата бежит далеко впереди вас. Надеюсь, что вместе мы сумеем добиться, чтобы латиняне не только пали на колени с клятвой, но и встали с ней в сердце.

Черные глаза за серебром казались бездной, но Ричард встретил его взгляд, не моргнув.

— Магистр, я приложу все усилия, чтобы наши договорённости с ними остались не просто словами, — он слегка коснулся рукояти кинжала на поясе. — Рыцари креста получат то, за чем пришли, а Империя — то, чего достойна.

На мгновение в зале воцарилась тишина. Затем Татикий сухо кивнул.

— Что ж, надеюсь, слухи о ваших способностях не преувеличены.

Слова повисли в воздухе — холодные и острые. Татикий не стал ждать ответа. Он развернулся с неестественной, почти бесшумной плавностью, и его тяжёлый плащ взметнулся, как крыло гигантской ночной птицы, на миг поглотив свет. Беззвучной чёрной рекой он поплыл к дверям. Мерный шелест ткани по мрамору был единственным звуком, леденящим тишину зала. Ричард неотрывно следил за ним, чувствуя, как холодок скользит по позвоночнику. У самых дверей, не замедляя шага, Магистр словно растворился в полосе света из коридора — не вышел, а испарился, оставив после себя лишь внезапный озноб и ощущение, что в зал вошла сама Смерть… и так же бесшумно удалилась…

 

None

Ветер с Пропонтиды ворвался в зал, смешав запах морской соли с дымом латинских костров.

Император Алексий стоял у массивного окна, заложив руки за спину. Его взгляд был устремлён на ворота, ведущие в город, и на длинный каменный мост, простиравшийся над рвом. На парапетах, под лёгкими порывами бриза, колыхались штандарты Византии.

Рядом с ним, слегка подавшись вперёд, стояли Исаак Комнин облачённый в пурпурную тогу, точь в точь как у императора, только немного бледнее и кесарь Никифор с лицом, изборожденным шрамами битв при Диррахии.

Позади, в тени, как бесшумный страж, стоял Татикий, его серебряная маска безмолвно отражала солнечный свет.

— Они идут, — негромко сказал император.

Вдали, за воротами, послышался звук рогов. Тяжёлые створки начали медленно расходиться, открывая путь первым всадникам. Гулкий скрип металла по камню наполнил воздух, словно боевой рёв.

— Ричард, — Алексий повернул голову к послу. — Кто этот, первый?

Ричард, подошел ближе, внимательно вгляделся в выезжающую конницу.

— Гуго де Вермандуа, брат короля Франков, — ответил он. Внизу, на мосту, заскрипели оси колесницы.

— Полубог, поверженный Посейдоном, — добавил Татикий. Его маска ловила солнечные блики, превращая их в холодные иглы. — Из шести тысяч его людей уцелели четыре. Шторм у мыса Матапан выплюнул их, как кости мертвеца.

Гуго въехал на коне, покрытом попоной с лилиями. Его плащ, некогда алый, выцвел до розового, а лицо, обожженное соленой водой, напоминало старую пергаментную карту. За ним плелись рыцари в ржавых кольчугах. Один волок знамя с золотым геральдическим львом — мокрое полотнище хлопало на ветру, как умирающая птица.

— Благородный ублюдок, — проворчал Исаак.

— Ущербный лев — всё ещё лев, — добавил Татикий, не отводя взгляда от войска. — Даже если лапы подбиты…

Следом за Гуго, въезжал новый отряд.

— Готфруа Булонский, герцог Лотарингии, — продолжил Ричард, чуть прищурившись. — И его брат, Балдуин.

Готфруа ехал на вороном коне, его широкая грудь была покрыта кольчугой, длинные темные волосы покрывали плечи, а позади развевался белый плащ. Взгляд его был спокоен, движения уверены.

Балдуин, же казался полной противоположностью брата — стройный блондин с голубыми глазами и изящными манерами. Он переговаривался с рыцарями, кивая на толпу греков, собравшихся вдоль стен, с легкой презрительной улыбкой на лице.

— Готфруа выглядит как истинный король, — заметил Никифор, наблюдая за ним.

— Но королём он не станет, — бросил Татикий. — Он честен и слишком прямолинеен. Балдуин же — совсем другое дело…

Вслед за ними въехали новые всадники.

Граф Раймунд, в кольчужной броне, с крестом на груди, ехал с непоколебимой уверенностью. Справа от него, на белом коне, следовал епископ Адемар — высокий, седовласый, в пурпурной кардинальской сутане.

— Граф Раймунд Тулузский и папский легат Адемар, — Ричард слегка кивнул в сторону епископа. — Сердце армии, его слово...

— ...весит больше папской буллы, — перебил Татикий усмехнувшись.

— Раймунд ведёт самое большое войско среди всех латинян, более пятнадцати тысяч мечей, — продолжил Ричард.

— Но Адемар — пробормотал Татикий — истинный вдохновитель этой войны. Простолюдины уже видят в нём святого.

Ветер донёс аромат ладана — возможно, с того места, где латиняне совершали молитвы.

Следом по мосту проехали знамена Фландрии.

— Граф Роберт Фландрский, — представил его Ричард.

Рослый, с тёмными глазами, Его осанка излучала силу, но выражение лица было скорее доброжелательным.

— Выглядит дружелюбнее большинства, — заметил кесарь.

— У него горячее сердце, — возразил Татикий. — Но в нём больше мечтателя, чем полководца.

— А кто это следующий? — спросил император, указывая на смазливого франта на белом жеребце, чья грива была заплетена шелковыми лентами. Его зелёный плащ сливался с оливковыми рощами за стеной, а на шее красовался медальон с миниатюрой жены — дочери Вильгельма Завоевателя.

— Граф Стефан Блуасский, — ответил Ричард. — по слухам прирожденный дипломат.

— Шлюх, — поправил Татикий. — Говорят он спит с врагами жены, чтобы она не узнала, с кем спит он. — Магистр вскинул руку: — Вон, смотрите — его супруга прислала ему новую броню. Миланская сталь... и шлейф любовников по всей Европе.

— Говорят? — усмехнулся кесарь. — Ваши сведения основаны на сплетнях, магистр?

— Они часто оказываются правдивы, — спокойно ответил Татикий.

Ричард пригляделся к графу.

Стройный, с черными волосами, Стефан приветливо махнул кому-то из греков, проезжая мимо. На публике он выглядел весьма благочестиво…

Дальше на каменный мост въехал ещё один князь, на гнедом коне, с длинными русыми волосами.

— Герцог Нормандии, Роберт. Сын легендарного Вильгельма. Говорят, он заложил Нормандию за серебро, своему брату, королю Англии.

— Он заложил Нормандию за славу, — поправил Татикий. — Роберт хочет, чтобы в песнях его имя стояло рядом с отцом... даже если для этого придется сжечь Иерусалим.

— Безрассудный поступок, — процедил Исаак, покачав головой.

— Но достойный рыцаря, — добавил Ричард.

Наступила тишина…

Вдали показалось новое знамя. Греческие офицеры, стоявшие у ворот, напряглись. Знамя колыхнулось, будто живое существо, пробивающееся сквозь толщу времени. Полотно было кроваво-алым — цвет, в котором византийцы видели знак императорской власти. На нем чернел символ, заставивший греческих офицеров у ворот схватиться за нательные кресты: двуглавый орел, но не византийский, священный, а искаженный, перерожденный.

Одна голова птицы была обрамлена норманнским шлемом с наносником, другая — увенчана короной с отсутствующим кристаллом, будто вырванным зуб. В когтях орел сжимал не скипетр и державу, а меч и раскрытый свиток с надписью на латыни: «VICTORIA AUT MORS» — «Победа или смерть». По краям знамени вились змеи, их пасти были разинуты в немом рыке.

Ричард глубоко вдохнул:

— Боэмунд, герцог Тарентский… — Он произнес это так, будто выплевывал отраву. Его пальцы непроизвольно сжали рукоять кинжала.

— Смотрите, его герб — насмешка над вашим двуглавым орлом, государь. — взволнованно произнес кесарь Никифор.

Алексей стиснул зубы, чувствуя, как холод пробирает грудь. Этот норманн — змея, которую он сам впустил в Константинополь

Высокий, с ледяными глазами, Боэмунд ехал медленно, словно наслаждаясь тем, как его фигура отражается в глазах византийцев. За ним — его верный племянник Танкред, мощный, угрюмый, и кузен Гарольд, прозванный Свирепым, чьи светлые косы сверкали в лучах солнца.

Боэмунд въехал, держа в руке не меч, а ветвь оливы. Толпа заахала, Исаак фыркнул:

— Грязный лицемер!

— Жест для летописцев. По пути его люди выжгли три деревни под Филиппополем. — Татикий повернулся к императору. — Наверняка они уже торгуют византийскими рабами в Барри.

Император сжал кулаки.

Боэмунд остановился под самым окном. Поднял голову. Улыбнулся. И плюнул на землю, точно помечая территорию.

Толпа ахнула. Кто-то из греков закричал: «Собака!» — но тут же умолк, сражённый взглядом Танкреда.

Алексий знал, что это — вызов. Он смотрел на своего врага. На несколько секунд их взгляды встретились. Их взаимную ненависть казалось почувствовали все!

— Этот поход станет шахматной партией, — тихо произнёс кесарь Никифор. — И я не уверен, что мы сделали первый ход.

— Пора заканчивать этот спектакль! — император раздраженно ткнул чашу с вином на стол, по дубовой поверхности разлетелись алые капли. — Пусть приносят свои клятвы, и завтра же отправляются в турецкое пекло...

Он в возбуждении зашагал к дверям — Пока я сам не вышвырнул их туда! — добавил он на ходу.

Где-то внизу заржал конь, и железо тысячами голосов запело свою песню…

 

 

 

 

 

 

Глава 9: Присяга императору

None

Трон императора был установлен прямо в соборе Святой Софии. Высокие колонны из тёмного мрамора уходили ввысь, поддерживая расписной купол, где в свете свечей мерцало золотое сияние ликов святых. Под ногами, на полированных плитах, отражались языки огня от множества светильников. Воздух был насыщен ароматами ладана и лёгким привкусом сырой меди — запахом древности и власти.

Перед пустым императорским троном, обитым пурпурной тканью и украшенными резными львиными головами, стояли латинские князья. Они переглядывались, ожидая императора, и переговаривались в полголоса. Напряжение висело в воздухе — каждый чувствовал себя чужаком в этом положении.

Вдруг Гарольд Свирепый, широкоплечий норманн с грубой бородой и заплетёнными в косы волосами, шагнул вперёд. Его губы растянулись в дерзкой ухмылке. Он оглядел зал, как бы проверяя, заметили ли его выход, и с нарочитой небрежностью плюхнулся на императорский трон. Деревянная рама скрипнула под его весом, золотые украшения на подлокотниках блеснули в свете свечей.

Зал замер. Рыцари загудели, кто-то невольно отступил назад. Только Боэмунд и Танкред переглянувшись усмехнулись!

 

Этьен де Лавейя, стройный провансалец с острым взглядом и точеным прямым носом, ближайший соратник графа Раймунда, двинулся вперед. Его лицо покраснело от возмущения, руки сжались в кулаки.

— Ты сошёл с ума? — вскрикнул он. — Встань немедленно!

— А что? — Гарольд лениво наклонил голову. — В этом зале так скучно… Ни вина, ни женщин, ни даже доброго морского ветра! Я хотя бы проверил, удобен ли этот престол.

Возмущённый гул прокатился по залу.

— Встань! — голос Раймунда прозвучал глухо, но в нём ощущалась угроза. Его тяжёлая рука легла на рукоять меча. — Или мой меч заставит тебя это сделать.

Готфруа Булонский шагнул вперёд:

— И мой тоже! Не позорь нас перед императором.

Их голоса звучали твёрдо, Гарольд приподнял бровь. Он оглядел Раймунда и Готфруа, затем ухмыльнулся, подмигнув Танкреду:

— Вижу, здесь даже королевские сыновья покорны, как овцы.

Он закатил глаза, но всё же поднялся с трона, разведя руками с наигранным сожалением.

— Ладно, ладно, не кипятитесь. Я просто хотел немного разрядить обстановку.

 

В этот момент тяжёлые дубовые двери зала с грохотом распахнулись. Все обернулись. В проёме появился император Алексий Комнин, его пурпурный плащ струился за спиной, шурша по полу.

 

За ним следовала свита: Ричард с пергаментом в руках, севастократор Исаак с суровым взглядом, кесарь Никифор, Магистр Татикий в блестящей серебряной маске и двое варягов-личных телохранителей императора, их огромные фигуры выделялись среди византийцев.

 

Позади всех неспешно шагал патриарх Николай с двумя клириками, несущими массивный золотой крест. Их шаги гулко отдавались от мрамора.

 

Император остановился. Его брови слегка приподнялись, когда он заметил Гарольда, стоящего рядом с троном.

 

— Мы что-то пропустили? — спросил он, оглядывая рыцарей!

 

Норманн пожал плечами, на его лице всё ещё играла тень улыбки.

 

— Я всего лишь хотел повеселить публику, — Гарольд вновь развёл руками. — А то в этом зале так скучно. Ни яств, ни вина, ни женщин…

— Шут! — бросил Этьен де Лавейя.

— Яства и вино будут после, — ровно ответил Алексий.

Император медленно прошёл к трону, его движения были уверенными и царственными. Он сел, оправив плащ, и окинул князей взглядом — спокойным, но проницательным.

— Да начнётся церемония.

Рыцари выпрямились. Напряжение в зале достигло предела…

 

None

Император Алексей Комнин восседал на троне, его лицо оставалось непроницаемым, но глаза внимательно следили за каждым движением.

Латинские князья, по очереди преклонявшие колено перед императором, уже закончили приносить вассальную клятву. Они стояли вдоль зала, молча наблюдая за теми, кто ещё не произнёс священные слова.

Раймунд Тулузский шагнул к трону, рассекая тяжесть воздуха. Его кольчуга, покрытая пылью походов, контрастировала с блистанием византийских шелков.

— Per Deum omnipotentem... — начал он, ударяя себя в грудь латной перчаткой. Голос звучал, как набат: — Я, Раймунд де Сен-Жиль, клянусь крестом и мечем хранить верность Алексию Комнину. Да поразит Господь душу мою, коль преступлю сей обет!

Патриарх Николай воздел крест — древний, почерневший от прикосновений тысяч уст. Рыцарь приник к нему губами, и в этот миг где-то в галереях грянул гром.

— Знак свыше, — прошептали клирики.

Боэмунд Тарентский выступил следом, медленно, словно ведомый неволей. Его плащ, затканный серебряными волками, вздымался за спиной как бунтующее знамя.

— Клянусь... — слово застряло в горле, будто отравленное. — ...верностью императору сему. Да паду я в адскую бездну, коли нарушу.

Поцеловал крест небрежно, будто жаждущий спешит к кубку. Затем встал, с трудом скрывая раздражение.

Севастократор Исаак, стоявший у трона с мечом-парамиирием, наклонился к кесарю и пошептал на греческом:

— Словно змий причастия коснулся... Не клятва, а насмешка.

Никифор, сухой и седой, как пергамент, хрипло ответил:

— Норманнский род весь таков — на публике христиане, а в душе… все еще верят в своих богов.

—

Тот медленно повернул голову в сторону византийского магистра. На секунду в его глазах вспыхнула ярость, но он сдержался, лишь одарив Татикия улыбкой, от которой мороз шел по коже.

Дальше подошли Танкред и Гарольд.

Племянник Боэмунда шагнул вперёд с вызовом, но без колебаний.

—

Он произнёс слова чётко и без запинки, но во всем его облике читалось недовольство.

Гарольд же, казался удивлённым серьёзностью церемонии. Он неохотно опустился на колено, пробормотал клятву, и, прежде чем коснуться крестом губ, громко хмыкнул:

—

Кто-то в зале нервно усмехнулся, но византийцы не разделили шутки.

—

Гарольд пожал плечами, наклонился и быстро коснулся губами реликвии. Затем, поднявшись, ухмыльнулся:

—

Патриарх отвёл взгляд.

Император поднялся, давая понять, что церемония окончена.

—

 

None

Латиняне начали расходиться. Алексей сделал едва заметный жест. Варяги преградили путь Раймунду, Адемару и Готфруа, скрестив секиры. Алексий поднял руку:

— Милорды, Останьтесь!

Они остановились, переглянулись и вновь повернулись к трону.

Когда двери за остальными закрылись, в зале остались только византийцы и трое латинских вождей.

Алексий опустился на трон и посмотрел на них с задумчивостью.

—

Адемар сложил руки на груди.

—

Император слегка усмехнулся.

—

Он взглянул на Ричарда, тот расстелил на столе свиток с картой.

— Границы предельно ясны. Всё, что будет взято до этой границы, включая Антиохию — Алексий провел на карте невидимую черту — возвращается под власть Империи. Всё, что лежит южнее, включая Иерусалим, — ваше.

Раймунд кивнул.

—

Готфруа, сидевший прямо, добавил:

— Мы чтим ваше право, цезарь. Наша цель — Гроб Господень.

—

Адемар взглянул на магистра.

—

— Я тот, кто готовит дорогу, по которой вы идёте. — голос Алексия стал тише. —Но среди вас есть те, кто не приемлет власти Империи.

—

— Боэмунд, — подтвердил Алексий.

Наступила напряжённая пауза.

—

Адемар помолчал, затем вздохнул:

—

Раймунд сжал губы, затем сказал:

—

— Вы должны присматривать за ним, — голос Алексия прозвучал чётко. — Если он замыслит что-то против Империи — я должен знать об этом.

Адемар задумчиво кивнул.

— Мы не дадим ему выйти за пределы дозволенного.

Алексий встал.

—

Готфруа приложил кулак к груди.

— Во имя Господа.

Они поклонились и вышли.

Алексий остался в зале.

Татикий шагнул к нему и тихо произнёс:

—

Император смотрел в темноту зала, где тени колебались в мерцающем свете свечей.

— Магистр. — Он помолчал. — Возможно, если бы эти милорды не были людьми чести… наши головы уже болтались на плахах, на руинах разоренной империи.

— Проклят человек, который надеется на человека и плоть делает своей опорою — Спокойно произнес Татикий. — В писании сказано.

— Разумеется. — император усмехнулся. — Я был бы глупцом если бы рассчитывал только на их благочестие. Будем и впредь делать расчет на их амбиции и жадность. Жадность — это тоже сила, если знать, как её использовать…

Автократор развернулся к выходу, скользнул взглядом по залу и, не говоря ни слова, исчез за массивными дверями. Варяги, как тени, последовали за ним, звук шагов затерялся среди эха древнего камня.

В зале остались только двое…

Татикий молча смотрел, как языки пламени в канделябрах медленно гасли, словно уставшие от долгого вечера. Он сделал пару неспешных шагов, подойдя к Исааку, который стоял, задумчиво касаясь пальцами бороды.

— В комнате, где расположили норманнов, есть тайный ход, — негромко сказал магистр, не отрывая взгляда от мерцающего огня. — Мы можем сделать так, что Боэмунд и его близкие, не увидят завтрашний рассвет.

Исаак чуть повернул голову, но не сразу ответил. Он медлил, раздумывая, словно примеряя на себя возможные последствия.

— Возможность хорошая, — наконец признал он, качнув головой. — Но в таком случае у норманнов будут развязаны руки.

Он отошёл к окну, посмотрел вниз, где среди стен и башен Константинополя мерцал лунный свет. Латиняне, конечно, были варварами, но варварами с честью. Тайное убийство своих вождей они восприняли бы как предательство.

— Все латиняне восстанут против нас, — продолжил он, не оборачиваясь. — Тайно убить гостей… Для них это подлость, а подлость требует мщения.

Татикий наклонил голову, соглашаясь.

— Пусть живут. Пока что, — Исаак чуть склонился к магистру. — От этих дерзких норманнов, куда проще будет избавиться на том берегу. В пылу битвы.

Ветер, ворвавшийся сквозь щель в окне, затрепетал пламенем свечей.

— Случайная стрела, падение с башни, — он посмотрел в сторону двери, будто видел за ней будущее. — Тогда уже никто и не подумает на нас.

Татикий усмехнулся, коротко, почти бесшумно.

— Да, ты как всегда прав, — согласился он, медленно выпрямляясь. — Я попробую это устроить.

— Пока же, пошли кого-нибудь, следить за ними — сказал Исаак, скользнув взглядом по стенам, где на фресках святые глядели вниз, будто на них.

— А следить за ними… Император уже послал этого сакса.

Исаак тихо хмыкнул, будто только сейчас осознал ловкость брата.

— Мда… — он качнул головой. — А мой брат не промах.

Их взгляды встретились в полумраке. На этом всё было решено…

 

 

Глава10: Заговор норманов

None

Пламя свечей дрожало, отбрасывая на стены длинные, змеящиеся тени. В комнате, которая была больше похожа на узилище, чем на покои для знатных рыцарей, пахло холодным камнем, влажной древесиной и пряностями с византийских рынков. Узкие окна с зарешёченными ставнями пропускали лишь скудный свет ночного города. За стенами, внизу, мерно гудел Царьград, слышался скрип телег, далёкие выкрики стражи, чьё-то пьяное пение.

Боэмунд Тарентский вошёл первым, резко скинув плащ. Плотная ткань с волчьими вышивками упала на деревянный сундук у стены. Он повернулся, его ледяные глаза сверкнули в полумраке.

— Ловко ты их проверил, кузен. — Его голос был низким, хрипловатым. — Фанатики показали, кто есть, кто.

Гарольд Свирепый, всё ещё ухмыляясь, уселся на край грубо сколоченного стола, скрестил руки на груди. Танкрет стоял у стены, не скрывая раздражения.

— Зачем мы дали эти клятвы, дядя? — он говорил сквозь зубы. — Почему бы просто не взять Константинополь, когда остальные уйдут на восток?

Боэмунд фыркнул, подошёл к массивному камину, где в очаге догорали угли.

— Ты что, не видел? — Он ткнул пальцем в воздух, словно указывая на призрачные фигуры своих врагов. — Провансальцы. Лотарингцы. Фландрийцы. Все эти фанатики папы будут против нас, если мы выступим сейчас. Раймунд и Готфруа первыми вернутся, спасая своего нового сюзерена.

— Всё равно, можно было бы обойтись без участия в этой позорной церемонии! — упрямо бросил Танкрет.

Боэмунд резко обернулся, его взгляд стал острым, как лезвие.

— Ты что, как глупый монах, боишься клятв? — Он усмехнулся, но в голосе звучало нетерпение. — Мой отец тоже давал клятву Ромеям... а потом взял Диррахий и шел на Константинополь. Если бы его не забрала лихорадка, мы бы давно правили этой империей.

Танкрет сжал кулаки.

— А может, это и была кара небес?

Боэмунд резко рассмеялся — коротко, холодно.

— Вздор. — Он подошёл к племяннику вплотную. — Ему было семьдесят, болезнь выкосила половину армии, но знаешь, что он сказал мне умирая?

Он схватил Танкрета за ворот, притянув его ближе, и прошептал:

— Он так же прижал меня и кричал — "Не вздумай отступать. Победа или смерть." И испустил дух!..

Его сжатые пальцы дрогнули. Он отступил назад, скользнув взглядом по племяннику.

— Даже в час смерти, он не боялся кары и продолжал следовать за тем чего хотел. Будто сама смерть не имела над ним власти. А ты говоришь мне, о каких-то пустых словах, что мы сказали, чтобы обмануть врагов! — размахивал руками Боэмунд.

Танкрет молчал, его губы плотно сжались.

Гарольд грохнул кулаком по столу, заставив кубки подпрыгнуть.

— Хватит мертвецов вспоминать! Дальше-то что? Сегодня мы увидели, что союзников у нас нет. Даже этот женоподобный князь Блуа смотрел на нас с возмущением. А наш "дальний родственник" Роберт, мнит себя слишком высокородным и не желает с нами знаться.

Боэмунд усмехнулся, налил вина из кувшина в бронзовую чашу.

— Да они нам и не нужны.

— Как это? — прищурился Танкрет.

Боэмунд поставил чашу, опёрся на стол, глядя на собравшихся.

— Зачем делить земли и трофеи с кем-то ещё? — Он выпрямился, и на его лице появилось выражение воина, предчувствующего битву. — Ты забыл воинский закон? Кто первый захватил крепость и водрузил знамя — тот и хозяин. И они чтут этот закон.

Танкрет задумался, затем его взгляд вспыхнул:

— Значит, нужно идти в авангарде и первыми забирать всё, что можно!

Боэмунд медленно кивнул.

— Верно, племянник. Под нашими знаменами семь тысяч норманов, Вильгельму хватило этого, чтобы забрать Англию, а мы заберем земли востока! А когда укрепимся там...

Он поднял чашу, вино вспыхнуло в свете свечей, как кровь.

— ...мы вернёмся в Константинополь, который падёт к нашим ногам.

Гарольд ухмыльнулся, чокнувшись с ним своим кубком.

— Я пью за этот день.

Они пили, строили планы, смеялись.

Рядом, в узком потайном проходе, притаился Ричард.

Он слышал каждое слово.

И когда вино вновь плеснулось в бронзовых чашах, он мягко шагнул в темноту.

За дверью скрипнула половица. Ричард, прижавшись к потайной нише за гобеленом с охотой на единорогов, затаил дыхание. Его тень слилась с каменной кладкой, лишь перстень со скрытой печатью Асасинов, слабо блеснул в темноте.

Боэмунд внезапно обернулся, уловив шорох. Его рука легла на меч.

— Кто там?..

Ветер захлопнул ставень, погасив свечу. В кромешной тьме лишь белела ухмылка Гарольда:

— Привидения старых императоров, небось.

Когда свет вернулся, потайная дверь за ковром уже была закрыта. Ричард бежал по подземному ходу, его шаги глухо отдавались в сырости, а в ушах все еще звенели слова:

"...вернемся в Константинополь, который падёт к нашим ногам…

 

None

Ричард остановился перед дверью своего дома. Высокие, украшенные арабесками ставни, были плотно закрыты, но за тонкой резьбой дерева мерцал свет. Ночной воздух нес с собой солёный запах Пропонтиды, смешанный с ароматами ладана и тёплых пряностей, что пропитывали улочки Константинополя.

Старый слуга, ожидавший его возвращения, склонился и тихо произнёс:

— Милорд, вас ожидает гость.

Ричард замер. Глухое раздражение шевельнулось внутри.

Он шагнул вглубь дома. Пол был выложен мозаикой, изображающей узоры пустыни — подарок византийского торговца, мечтавшего о расположении при дворе. За арочным проёмом начинался зал для гостей, залитый мягким светом масляных ламп.

Возле окна стоял человек. Высокий, одетый в чёрный шерстяной плащ с серебряной вышивкой, чьи складки ниспадали к полу, будто тени. Его руки покоились на поясе, а взгляд был устремлён в ночь.

Ричард шагнул вперёд.

Омар, старый приятель из Аламута.

Он медленно повернулся. В его карих глазах мелькнула тёплая искра.

— Ис… Ричард, — едва не оговорился он, голос Омара был низким, уверенным, но не лишённым нотки искренней радости. — Хвала Аллаху. Я думал, что нас с тобой разведут дороги.

Гость говорил, на родном для него персидском языке, но Ричард удержал лицо бесстрастным, и лёгкий наклон головы, был сделан с безупречной вежливостью.

— Омар. Брат мой. — Он указал на подушки у низкого стола. — Присаживайся.

Они опустились на мягкие ткани. Фонтан в углу мерно журчал, заполняя паузы между словами.

— Господин Амин, велел мне сопровождать тебя во время похода, — произнёс Омар, чуть склонив голову. — Он хочет, чтобы я служил тебе, как оруженосец служит рыцарю. Ведь для франков ты лорд и рыцарь.

"Оруженосец"

"Не оруженосец. Надзиратель."

— Это большая ответственность, — ровно ответил он. — Господин, надеюсь, обучил тебя их языку и обычаям?

Омар усмехнулся, затем с серьёзным видом опустился на одно колено, вытащил из ножен кинжал и протянул его Ричарду обеими руками:

— Милорд Ричард, я Рене, ваш верный слуга до конца моих дней!

Французкий был чист, почти без акцента. И всё же в интонациях скользила лёгкая насмешка.

Ричард ответил коротким смехом, поднимая приятеля.

— Теперь ты настоящий латинянин, как и я. — Он отступил назад. — Отдыхай, путь будет долгим…

Слуга проводил Омара в покои для гостей, и дверь за ним бесшумно закрылась.

Ричард остался в одиночестве. Он налил в кубок немного вина, пригубил, но горький вкус лишь подчёркивал тревожные мысли.

"Зачем же Хасан послал его? Быть гонцом, или перерезать мне горло, если учует измену?"

Он поставил кубок, затем повернулся к окну. Внизу, за стенами дома, ночной город жил своей жизнью. Где-то вдалеке играли музыканты, звонко хохотали женщины. Но мысли его были не здесь…

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Глава11: Врата Аламута

None

Омар провёл ладонью по гладкому дереву двери, чувствуя под пальцами тепло ночи. В комнате пахло горьким дымом свечей, тканями, пропитанными чужими ароматами.

Он сел, прислонившись к подушкам, и закрыл глаза.

"Всё началось тогда, в Персии..."

Мерцание солнца сквозь снежную пыль. Резкий ветер, обжигающий лицо. Синее небо, похожее на натянутую туго тетиву.

Он помнил, как мальчишкой стоял перед вратами Аламута, держась за руку младшего брата. Малик дрожал, его губы посинели. За их спинами лежала сожжённая деревня, впереди — неприступная крепость.

— Мы ищем приют и обучения у Великого Хасана! — закричал он, едва справившись с дрожью в голосе.

Стены Аламута молчали.

А потом, словно само небо решило откликнуться, раздался голос:

— Убирайтесь.

Каменные ворота остались закрытыми.

Они не ушли.

Три дня. Три ночи. Без еды, без воды. Только холод, только тени, растущие по склону, словно безмолвные наблюдатели.

На четвёртую ночь Малик потерял сознание. Омар прижимал его к себе, чувствовал, как тело брата становилось всё легче, всё тише.

Наутро врата открылись.

Слуги Хасана вышли наружу. Их взгляды были безразличными. Они посмотрели на мальчиков, затем один из них сказал:

— Он мёртв.

И, не колеблясь, схватил безжизненное тело Малика за плечо и бросил вниз, на скалистые склоны.

— Нет! Малик, брат мой! — неистово взревел Он, собирая последние силы. — Почему?! Почему вы...?

Крик его метался среди горных вершин, но никто не ответил.

Руки, крепкие, как железо, схватили его, потащили внутрь…

 

Темница пахла мокрым камнем, гнилью и чем-то ещё… чем-то, что впитывалось в стены годами — страхом, смертью, несбывшимися надеждами.

Омар лежал на голом полу, закованный в кандалы. Холод железа сковывал его запястья, впиваясь в кожу, но он уже не чувствовал боли. В горле стояла сухая, обжигающая пустота.

Шаги. Глухой стук сапог по камню. Он приподнял голову, разлепил пересохшие губы:

— Воды…

За дверью послышался насмешливый голос:

— Ты турецкий лазутчик. Для тебя воды нет.

Омар закрыл глаза. В висках стучало, но мысли оставались ясными.

"Жалкий лазутчик вышел бы из меня… кто прыгает в лапы смерти с таким рвением?"

Его вывели на рассвете.

Небо было белёсым, туман ещё клубился между скалами, но на высоком дворе Аламута уже стояли фидаины — в чёрных одеяниях, с лицами, застывшими в равнодушной покорности. Их взгляды ничего не выражали. Ни любопытства, ни презрения.

Омара бросили на каменные плиты, перед возвышением, застланным пурпуром.

Над ним возвышался человек.

Хасан ибн Саббах.

Мастер Аламута.

Его тёмные глаза казались бездонными, взгляд тяжёлый, в пальцах — массивный кинжал, позолоченные ножны которого отсвечивали в лучах восхода.

— Эти турки продолжают посылать своих псов к моим стенам, — проговорил он негромко. — Последний шанс. Скажи правду — и, возможно, я пощажу тебя.

Омар приподнялся на колени, пытаясь удержать спину ровной.

— Я не шпион, — ответил он, глядя прямо в глаза Хасану.

Чья-то рука надавила на его плечо, не давая встать с колен.

— Я пришёл в Аламут за правдой. Как и мой брат. — Голос его не дрогнул. — Который теперь мёртв.

— Смерть для верных — избавление, — произнёс Хасан. — Для неверных — путь в ад.

Он сделал знак рукой одному из фидаинов.

Омар увидел, как человек с саблей шагнул вперёд, и услышал звук стали, рассекающей воздух.

Всё замерло.

Мир сжался до острия клинка, несущегося к его горлу.

Омар не шевельнулся.

Сердце билось ровно. В глазах не было страха — только безмолвное принятие.

Сабля остановилась в дюйме от его шеи.

Хасан молча поднял руку.

Фидаин отступил.

Он вздохнул. Ветер снова зашевелил ткани шатров, и время, будто бы, вновь пошло вперёд.

— Он готов умереть без страха, — спокойно сказал Хасан. — Значит, сможет стать истинным фидаином.

Он кивнул кому-то, и Омара подняли, подтолкнули ближе.

Хасан вынул кинжал из ножен, острие блеснуло в утреннем свете.

— В этом мире есть вещи гораздо хуже смерти… — Голос Хасана был как дыхание вечности, каждое слово, отдавало холодом. — С этим клинком я предлагаю тебе достойную жизнь… и достойную смерть. Готов ли ты принять его?

Омар посмотрел на лезвие.

Почти без колебаний он протянул руку. Губы его были сухими, язык еле ворочался, но глаза… глаза блестели.

— Готов, господин…

 

Пламя свечи качнулось, отбрасывая блик на стену. Омар резко открыл глаза.

Он не помнил, сколько времени прошло с тех пор, как он перестал видеть этот сон. Он глубоко вдохнул. Достал из-за пояса кинжал, провёл пальцем по лезвию. Оно было холодным.

" достойная жизнь… и достойная смерть."

Ему не нужно было больше выбирать.

Он уже давно сделал свой выбор…

 

None

Запах благовоний густо висел в воздухе, впитываясь в тяжёлые шёлковые занавеси. Комната, в которой сидел Амин аль-Баср, была полумрачной — свет от единственной бронзовой лампы с резным куполом ложился золотыми узорами на стены. В дальнем углу, среди подушек, булькал кальян, и сизый дым клубился в воздухе, напоминая призрачные силуэты.

Амин лениво провёл пальцами по рукояти клинка, не поднимая взгляда. Его чёрные глаза, казалось, смотрели внутрь себя:

— Значит, эти волки с итальянских холмов задумали не просто разбить наших врагов… — Он сделал едва заметную паузу, словно пробуя слово на вкус. — А метят на трон самой Империи.

Он, наконец, поднял голову. В свете лампы его лицо казалось высеченным из камня.

— Первое… для чего мы их и призвали. — Его длинные пальцы провели по лезвию кинжала. — Второго… не случится. Никогда.

Ричард стоял неподвижно, лишь тень от его ресниц дрожала на щеке. Он знал: слова Амина — не запрос мнения, а уже высеченный на скрижалях приказ.

Амин бесшумно, как призрак, поднялся. Белоснежные одежды зашуршали по глубокому ворсу ковра. Несколько плавных шагов — и он оказался в шаге от Ричарда, загораживая свет. Прищурился, изучая его лицо.

— Шпионить за ними тебя послал император?

— Да, господин. — Голос Ричарда был ровным, но в горле першило от густого дыма.

Амин усмехнулся, будто услышал что-то забавное.

— Ну так и доложи ему обо всём.

Ричард сделал едва заметное движение, готовый отступить, но Амин резко сократил дистанцию до полушага. Терпкий, обволакивающий запах мускуса и шафрана ударил в нос, смешиваясь с дымом.

— Запомни, — прошипел Амин, и в этом шёпоте звенела сталь. — Турки — язва. Но норманны… это чума. Нам не нужна одна беда, сменяющая другую. Пусть латинские шакалы рвут глотки туркам… — Он сделал паузу, дав картине кровопролития возникнуть в воображении. — А потом… пусть вцепятся в глотки друг друга. Дерутся за кости.

Он замер. Тишина натянулась, как тетива. Его рука лежала на рукояти кинжала — пальцы слегка сжались. Казалось, само его молчание — это лезвие, приставленное к горлу.

— Когда придёт время… — Амин наклонился чуть ближе, его дыхание коснулось уха Ричарда, горячее и опасное. — Внеси этот раскол…

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Глава12: План греков

None

Зал дворца купался в лучах утреннего солнца. Струи света, пробиваясь сквозь цветные витражи, заливали каменные плиты пола зыбкими пятнами золота – словно отблеск недавней битвы. В воздухе, плотном и почти осязаемом, еще висел сладковатый дымок ладана от утренней службы, смешиваясь с запахом старого пергамента и воска.

Император Алексий восседал в кресле перед массивным дубовым столом. В уголках его губ притаилась тонкая, как лезвие, усмешка.

— Значит... — начал он медленно, растягивая слово, — Боэмунд возомнил себя новым Вильгельмом Завоевателем! — Пальцы Алексия, длинные и нервные, отстукивали неторопливый ритм по резному подлокотнику.

— Масштабнее, Государь, — прозвучал голос Татикия. Холодный, лишенный тембра, как скрежет металла. Он стоял чуть поодаль, руки скрещены за спиной в тугом узле. Свет от витража скользил по его серебряной маске, превращая безликий металл в мерцающий, призрачный лик. — Палестина... Византия... часть Италии... — Маска чуть повернулась. — Это уже пахнет деяниями Карла Великого.

Император опустил веки на мгновение, потом поднял тяжелый взгляд.

— Слишком... амбициозно — произнес он тихо, с легким шипением, — для такого ничтожества. Он не должен идти в авангарде.

Татикий совершил плавный полуоборот, словно маятник.

— Сложность в том, — признал он ровно, — что его голодные до славы псы рвутся в бой. Они будут первыми у стен... в засадах... на острие атаки…

Император замер, его взгляд утонул в карте, расстеленной на столе. Дрожащие языки свечей бросали на пергамент живые тени; границы империй, городов и рек казалось, пульсировали, дышали под их светом.

— Но... — Алексий поднял палец, не отрывая глаз от карты, — зная их маршрут... мы можем ударить... — Он наконец оторвал взгляд от пергамента, обведя присутствующих. — Первыми.

— Верно! — живо отозвался Исаак, сделав шаг вперед. Его палец резко ткнул в точку на карте. — Их первая крупная добыча – Никея. Но где их флот? Сухопутные крысы...

— Вот именно! — воскликнул император, и в его глазах вспыхнул азартный огонёк. Он отчетливо стукнул ногтем по береговой линии. — Магистр с нашими латинскими "друзьями" осадит город с суши... — палец скользнул к гавани, — а когда защитники выдохнутся... наши дромоны врежутся в залив! И мы возьмём город... — Он сомкнул пальцы, будто сжимая невидимый плод. — Как спелый плод, сорванный в саду.

— Вернём своё по праву! — хрипло хмыкнул Исаак.

— Блестяще, Государь, — кивнул кесарь Никифор, потирая ладони. В его голосе звучало не просто восхищение, а предвкушение зрелища. — Как говорил тот хитрый норманн? — Он подмигнул Ричарду, хищно осклабившись. — «Чьё знамя первым взмыло на стену – тот и хозяин»?

— Дословно, кесарь, — легко парировал Ричард, ответная улыбка лишь тронула уголки его губ. — Уверен, его лицо, когда он узрит императорские стяги над Никеей, — станет шедевром разочарования.

В зале грянул сдержанный, но довольный смех.

— О, это точно! — фыркнул Никифор, представляя картину.

— Отдал бы год жизни, чтобы увидеть эту рожу!

— Дай Бог, чтобы замысел свершился, и мы узрели сие зрелище, — усмехнулся император. Он задумчиво покрутил массивный перстень на пальце, затем резко опустил руку на стол с глухим стуком. — Но главное... — его взгляд, острый как кинжал, метнулся к Татикию, затем к Ричарду, — держать их вместе! Весь их гнев, всю алчность – обрушить на Никею единым кулаком.

Татикий, неподвижный, как статуя в нише у колонны, едва уловимо склонил голову. Свет скользнул по маске, не задерживаясь.

— Это будет сделано, — прозвучал его бесстрастный голос из тени. — Я дам знать... когда наш морской меч может вонзится им в спину.

Император коротко кивнул.

— Доверяю твоей... предусмотрительности…

Тишина, густая и значимая, опустилась на зал, ознаменовав конец совета. Ричард с почтительным наклоном головы дал понять, что отбывает. Но еще шаг – и мягкий, как шелк, голос Исаака остановил его на месте:

— Не спеши, сэр Ричард.

Ричард замер, потом медленно обернулся. Севастократор слегка склонил голову набок; в его глазах, узких и пронзительных, плясали искорки холодного азарта.

— К тебе... присоединятся мои люди, — продолжил он, растягивая слова. — Твои... старые знакомые.

Ледяная игла кольнула Ричарда под сердце. Где-то глубоко внутри зашевелилось знакомое, едкое раздражение. Он сделал паузу, вбирая воздух, сглатывая ком в горле.

— Как прикажете... милорд, — проговорил он ровно, лишь легкая тень неприязни скользнула по лицу, прежде чем он взял себя в руки.

 

None

Тяжёлые двери дворца распахнулись с низким гулким скрипом. Ричард вышел на залитую солнцем площадь. Свет ударил в глаза, но он тут же привык к нему и различил две знакомые фигуры.

Михаил, высокий и кряжистый, стоял и ухмылялся, словно хищник, учуявший след. Солнце отражалось от металлического наконечника его руки-клинка, играя яркими бликами.

Рядом, чуть позади, как будто в своей собственной театральной постановке, Глифа с изысканной манерностью поклонился. — Добрый день, милорд, — его голос сочился вежливостью, от которой можно было отравиться. — Надеюсь, вы по нам не скучали.

Ричард скользнул по ним взглядом, холодным, оценивающим.

«Этот поход только начинается. А уже сейчас у меня слишком много надзирателей…»

— Что ж, следуйте за мной, — сказал он вместо приветствия.

И, не оборачиваясь, шагнул вперёд.

Пусть думают, что контролируют ситуацию. Пусть верят, что знают его ходы.

Но в этой игре теней, не все нити были у них в руках.

 

 

 

 

 

 

Глава 13: Мосты сожжены

None

Ричард стоял на прибрежном утёсе, глядя на корабли, что, подхваченные попутным ветром, один за другим исчезали за горизонтом. Блики заката окрашивали воду в кроваво-алые оттенки, словно провожая латинян на новое побоище.

«Теперь мосты сожжены».

На берегу кипела работа — люди устанавливали шатры, разбивали костры, укрепляли временные заграждения. Лошади храпели, переминаясь на месте, воины точили мечи, готовясь к завтрашнему дню. Всё вокруг было пропитано тяжёлым запахом моря, пота и кострового дыма.

Ричард обернулся.

Чуть в стороне от основного лагеря, у небольшого костра, собралась его компания: Омар — теперь Рене, Михаил, Глифа и Пётр Пустынник, который за время пребывания в Константинополе сдружился с ним. Монах был необычным человеком — худощавым, почти прозрачным, но в глазах его пылал такой фанатизм, что, казалось, даже ночь отступала перед ним.

Рядом возвышался шатёр Татикия. Сидя у костра они видели, как магистр, что-то сказав слуге, скрылся за плотной тканью входа.

— Интересно, почему ваш магистр носит маску? — задумчиво спросил Омар, вырывая Ричарда из мыслей.

Михаил усмехнулся, глянув на них:

— Любопытный у тебя оруженосец.

— И всё-таки ты знаешь, — вставил Глифа, переводя взгляд на Михаила. — По глазам вижу.

Тот молчал несколько мгновений, будто решая, стоит ли говорить, но потом склонился ближе, опершись на свою искалеченную руку.

— Мне известны некоторые тайны магистра, — нехотя признался он. — Ведь магистром его сделал мой патрон.

— Исаак? — уточнил Ричард.

— Да, — кивнул Михаил. — Хотя и раньше Татикий был военачальником… но потом в его жизни всё изменилось.

— А что случилось? — спросил Петр.

Михаил чуть откинулся назад, его голос стал тише, но в нём зазвучала та особенная интонация, с какой рассказывают мрачные истории у ночных костров.

— Он был полководцем ещё при Романе Диогене. Говорят, перед битвой при Манцикерте предложил на военном совете план, как хитростью разгромить турок. Но кесарь Иоанн и император решили иначе…

Глифа хмыкнул.

— Они пошли напролом… и проиграли.

— Да, — подтвердил Михаил. — Император попал в плен, а кесарь, воспользовавшись случаем, захватил трон. Когда же Роман вернулся, его ослепили… и он умер в мучениях.

— Печальный конец, — пробормотал Пётр.

— После этого люди начали шептаться… — Михаил поднёс к губам кружку с вином. — Что, мол, если бы Татикия слушали, война могла пойти иначе. Лучше бы его сделали новым императором.

— И кесарь это услышал, — догадался Омар.

Михаил склонил голову.

— Услышал… и приказал бросить Татикия в крепость. А чтобы тот никогда не смог претендовать на власть… — Он провёл пальцем по лицу — Ему отрезали нос.

Пётр нахмурился.

— Но зачем?

Михаил усмехнулся, покосившись на монаха.

— Отец, ты вижу, совсем не знаешь наши обычаи. У нас императором не может быть увеченный или урод.

— Да тебе с твоей культёй, императором точно не стать, — поддел его Глифа, вызывая смех у остальных.

— Ты, смотри, Глифа… — Михаил медленно отставил кружку. — Смешки мне не в новинку, но и у тебя языка может стать меньше.

Наступила короткая пауза. Глифа лишь покачал головой, переводя тему.

— Так что было дальше?

— Говорят, Татикий стал наёмником, — продолжил Михаил. — Убивал за серебро. А потом, когда к власти пришли Комнины, мой патрон возвёл его в магистры.

Глифа покачал головой:

— За какие ж это заслуги? Видно, много врагов помог убрать с дороги?

— О таких вещах лучше молчать, глупец, — резко бросил Михаил. Пристально глядя на Глифу. — Сколько раз я тебе говорил, что твой язык тебя погубит,

— Да кто обращает внимание на мои слова, кроме тебя? — Глифа махнул рукой. — Это тебе, лишь бы кого-то погубить и пролить кровь.

Михаил ухмыльнулся.

— Мне кровь проливать не впервой.

Он повернулся к Ричарду, с нескрываемым интересом разглядывая его.

— А вот наш юный лорд… Наверное, и не знает, как она выглядит.

Ричард медленно поднял взгляд.

— Ну, кроме своей, конечно, — продолжил Михаил, опершись на колено. — Своя кровь — не в счёт. Я говорю о той, что ты пролил, отняв жизнь у другого.

Омар нахмурился, но молчал.

— Держу пари, в той резне в Палестине ты не успел и пискнуть, как потерял сознание. Верно? — Михаил чуть наклонился ближе. — И уж тем более не убил никого своими руками.

Глифа весело скалился, наблюдая за разговором.

— Не бойся, милорд, — продолжил Михаил, хлопнув Ричарда по плечу. — Мы защитим тебя в предстоящих битвах. Не дадим пролить ни капли крови. — Он ухмыльнулся, оглядывая собравшихся. — А то ещё в обморок упадёшь.

Ричард не ответил сразу. Только медленно провёл пальцами по рукояти кинжала, чувствуя прохладу металла. Его взгляд, до этого спокойный, стал тёмным, тяжёлым.

Омар, сидевший рядом, почти незаметно напрягся, словно предчувствуя, что на мгновение хрупкое равновесие может быть нарушено.

Но Ричард лишь выпрямился и спокойно сказал:

— Ты многого не знаешь, хотя это к лучшему – крепче будет твой сон.

Голос его был ровным, в нём не было ни смущения, ни обиды. Только лёгкая тень усталости.

Михаил хмыкнул, словно разочарованный тем, что не смог выбить его из равновесия. Он встал, накинул плащ и, бросив через плечо:

— Ну, когда-нибудь узнаем…

Исчез в темноте.

Наступила короткая тишина.

Ричард и Омар переглянулись.

Если бы этот византийский наёмник знал, кто перед ним…

Он бы не спал этой ночью.

И вздрагивал бы от страха при каждом шорохе.

Но он не знал. И потому пребывал в беспечности…

Ричард лежал, глядя в звездное небо, отсюда оно казалось по особому ярким и бескрайним. Он все не мог уснуть, после разговора о пролитии крови, нахлынули воспоминания…

 

None

Зал Аламута висел в облаке едкого дыма – смеси горьких курений, раскаленного металла и старой крови. Масляные светильники вырывали из мрака искаженные лица стражей и бросали на мозаичные стены гигантские, пульсирующие тени, которые жили своей зловещей жизнью. Ни шепота, ни шороха ткани – тишина была гнетущей, физически ощутимой, как ледяная плита на груди.

Юный фидаин стоял, голова покорно склонена. Воздух обжигал легкие ароматами ладана и свежей крови – этот привкус металла и тления преследовал его каждый час последних месяцев. Пальцы, спрятанные в складках одежды, были ледяными.

Перед ним, на возвышении из черного камня, восседал Хасан ибн Саббах. Факелы по бокам трона бросали резкие тени вглубь его глазниц, делая лицо похожим на череп, обтянутый иссушенной кожей. Ни моргания, ни движения мускула. Только пристальный взгляд, буравящий душу.

Медленно, с тихим шорохом ткани, он поднялся. Его тень, чудовищная и безглазая, накрыла юношу целиком, поглотив последние проблески света.

— Подними голову.

Юноша механически подчинился. Лицо – маска из воска. Но глаза... глаза были двумя колодцами в беззвездную ночь, пустыми и бездонными.

— Кто ты? — спросил Хасан, его голос был как шелест кинжала, извлекаемого из ножен.

— Орудие в руках Всевышнего и Его Ордена, — отчеканил юноша, голос ровный, как поверхность мертвого озера.

— А если я прикажу тебе убить того, кого ты называл господином? — палец Хасана, тонкий и костлявый, указал в сторону Амина.

Мгновение. Не дольше удара сердца. Взгляд юноши скользнул к Амину, задержался на сонной артерии, пульсирующей у виска.

— Я спрошу, куда целиться: в сердце или в горло? — прозвучал ответ. Без колебаний. Без интонации.

Тишина обрушилась на зал с новой силой. Даже ленивый ветер, игравший с занавесями, замер. Треск углей в жаровне зазвучал как канонада. Амин, стоявший рядом, застыл, сжав челюсти до хруста. Капля пота скатилась по виску.

Хасан издал короткий, сухой звук – подобие смеха. Глаза его вспыхнули холодным, зловещим огнем, как у голодного шакала.

— Ты поверил, — бросил он, глядя на Амина.

Амин попытался улыбнуться, но губы лишь судорожно дернулись.

— Не сердись, — продолжил Хасан, откинувшись на подушки трона. — Я просто хотел показать, какого фидаина взрастили наши наставники. Чистое лезвие. Ни страха. Ни сомнений. Только воля Ордена. Хочешь убедится?

Не дожидаясь ответа, Хасан хлопнул в ладоши.

Глухая дверь стукнула в глубине зала. Вошли двое учеников, ведя между собой мужчину. Его ноги волочились по камням.

Около сорока. Бедуин. Простой, но добротный кафтан, заляпанный пылью. Поношенные сандалии. Волосы и борода, тронутые серебром ранней седины, спутаны. Он не походил на разбойника. Скорее – на перекупщика верблюдов или владельца товарной лавки. Человек привыкший к торгу, улыбкам, чаепитиям под тенью финиковых пальм.

Глаза его метались между собравшимися, пытаясь найти среди них хоть одно милосердное лицо. Напрасно.

Хасан не удостоил его даже взглядом.

— Сей червь приговорен к смерти, — произнес он отстраненно— Мальчик мой, приведи приговор в исполнение.

К юноше бесшумно подошел наставник Зариф. В руках – широкий пояс из черной, грубо выделанной кожи. По окружности – восемь гнезд. В каждом – метательный нож. Лезвия отполированы до зеркального блеска, острия – игольчатые, смертоносные.

— Он станет твоим, — глухо сказал Зариф, протягивая пояс, — — когда исполнишь приказ.

Юноша молча взял ближайший нож. Сталь была холодной и удивительно легкой в ладони.

В этот момент бедуин вздрогнул, будто от удара током.

— Приговорен к смерти?! — захрипел он, голос сорвался в визгливый фальцет. — Господин! Я... я торгую финиками! Иногда... бывает гниль! Я заплачу! По шариату...

— Не лги! — Голос Хасана ударил, как плеть. Ледяной. Окончательный.

— Буря! Песчаная буря задержала караван! — завопил бедуин, падая на колени, его пальцы впились в каменный пол. — Я не виновен! Я заплачу штраф, как положено по закону…

Хасан едва заметно наклонился вперед. Тень от его капюшона съежила фигуру купца до размеров жалкого насекомого.

— Здесь, — прошипел он, и каждый слог обжигал морозом, — ЗАКОН – ЭТО Я!

Что-то в этом голосе, в этой абсолютной уверенности, заставило кровь застыть в жилах у всех присутствующих.

Хасан повернулся к юноше.

— Исполняй.

— В сердце или в горло? — уточнил юноша, словно спрашивал о сорте чая.

— В горло.

Бедуин замер. Сознание ударило в голову, как молот: это не шутка, не проверка. Сейчас он умрет. Глаза округлились, наполнились чистым, нечеловеческим ужасом.

— Нет... Подожди... Ради Аллаха... У меня жена... дети... Я...

Но его вопль утонул в гробовой тишине.

Юноша сделал один плавный шаг влево, выравнивая линию броска. Грациозность и точность движений были пугающими. Ни тени сомнения. Ни дрожи в руке.

Клинок лежал на ладони как продолжение кисти.

Глубокий вдох. Половина выдоха...

 

Нож взвился с коротким свистом, сверкнул в тусклом свете факелов как серебряная молния – и с глухим, влажным чмоком вонзился точно в кадык.

Бедуин захлебнулся. Руки взметнулись к горлу, пальцы судорожно вцепились в рукоять, пытаясь вырвать лезвие. Из раны хлынул темный поток, заливая кафтан. Хриплый, клокочущий звук рвался из его горла – бессмысленные слоги, мольба, проклятие? Никто не разобрал.

Он не упал сразу. Закачался, как пьяный, глаза выкатились, уставившись в потолок с немым укором. Потом колени подломились, и тело рухнуло на камни с тяжелым стуком. Темная лужа мгновенно растеклась, заполняя трещины в полу, ее металлический запах смешался с дымом.

Амин смотрел на своего ученика с изумлением. «Что они с ним сделали?»

— Теперь ты – истинный Фидаин, — прошипел Хасан, и в его голосе прозвучала тень удовлетворения.

Юноша медленно, подошел к Зарифу. Ни гордости. Ни отвращения. Ни сожаления. Пустота. Абсолютная. Его пальцы ровно, без дрожи взяли пояс. Тяжелая кожа, холодная пряжка.

Амин следил за ним, ожидая... срыва? Восторга. Гнева. Слез. Хоть чего-то человеческого? Напряженная тишина.

Но юноша лишь ловко застегнул пояс на талии. Ножи легли по бедру, как часть его тела. Потом... он выпрямился во весь рост, взгляд устремился в пустоту перед троном, и произнес:

— Благодарю, господин.

И в этом голосе не было ничего, кроме пустоты.

 

 

 

None

В помещении пахло благовониями. Горели масляные светильники, отблески их пламени плясали на резных стенах, заставляя тени оживать. Воздух был пропитан густыми ароматами амбры и мускуса, смешиваясь с тонким запахом пергамента и воска.

На шёлковых подушках, полуобернувшись к нему, восседал Амин. Перед ним на невысоком столе в медной жаровне курились благовония. Он неспешно перебирал чётки, глядя на огонь.

Юноша склонился в почтительном поклоне.

— Ты не спрашиваешь, зачем я тебя вызвал, — негромко произнёс Амин, не отрывая взгляда от пламени.

— Я жду приказа, господин.

Амин усмехнулся и, наконец, перевёл на него тёмные глаза.

— Великий мастер доволен твоими успехами. — Он поднялся, его одежды, расшитые серебром, мягко зашуршали в тишине. — И вместе с похвалой он велел передать тебе это.

Он протянул руку. На ладони покоился массивный перстень, украшенный причудливым чёрным камнем.

Он шагнул ближе, вынул кинжал из ножен и, орудуя им с изяществом ювелира, поддел камень на перстне. Тот легко поддался, открыв скрытую надпись, вырезанную мелким, каллиграфическим почерком.

Арабские буквы змеились, как тонкие нити.

الفدائي الأمين

— Аль-Фидаи аль-Амин, — негромко прочитал юноша, принимая подарок, и голос его на мгновение дрогнул. Он понял смысл этих слов раньше, чем смог рассмотреть тонкие чернильные линии.

Он рухнул на колени, склоняя голову.

— Я не достоин такой чести, господин…

— Это не тебе решать, — Амин усмехнулся. — Если мастер так велел, значит, ты доказал, что достоин.

Юноша протянул руку и почувствовал, как холодное серебро ложится на его ладонь. Камень перстня был гладким и прохладным, но стоило ему сжать пальцы, как он показался тяжёлым, как скала.

Амин наблюдал за ним, едва заметно улыбаясь. Затем кивнул:

— Встань. И никогда не забывай кто ты!

Юноша поднял голову. В глазах его всё ещё отражалась ночь.

Надпись означала — «Истинный фидаин».

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Глава 14: Честь превыше жизни

None

Рассвет окутал лагерь золотым сиянием, и на холме, возвышаясь над многотысячной толпой, стоял Адемар. Ветер трепал края его алой мантии, а солнечные лучи отражались в золотом распятии, висевшем на его груди. Перед ним, как море, колыхалась армия крестоносцев: в первых рядах — князья и рыцари в тяжёлых доспехах, позади — оруженосцы, пехотинцы и простые паломники.

Толпа стихла, когда епископ поднял руку. Его голос, полный силы и уверенности, прорезал утренний воздух:

— Перед тем как войти в Святую Землю, Господь сказал Иисусу Навину: "Не бойся и не ужасайся. Будь тверд и мужественен".

Пауза повисла, как лезвие над верёвкой. Его взгляд скользил по лицам — бородатым, измождённым, юным. Он посмотрел в глаза князей, стоявших ближе всех, у подножия холма.

— И Господь вновь повторил: «Только будь тверд и очень мужественен

— Что же значит быть мужественным? — Уголок его губ дрогнул, будто он делился тайной, слишком горькой для простых смертных. — Разве достаточно родиться мужчиной? Или носить меч, а не серп?

Тишина стала плотной, как смола. Юный сквайр, стоявший рядом с Ричардом, непроизвольно сжал рукоять меча — ножны заскрипели, будто живое существо.

— !

Адемар вскинул руки, и мантия развелась, как крылья архангела Смерти.

— Ведь в этом мире есть вещи, гораздо страшнее смерти!

После этих слов Омар почувствовал, как мурашки побежали по спине. Он бросил взгляд на Ричарда. В его тёмных глазах промелькнуло удивление, будто он спрашивал: "Он что, знает слова нашего учителя?"

— А хуже смерти, — продолжил епископ. — Потерять свою честь.

Толпа загудела, переглядываясь.

Послышались крики:

—"Да!"

— "Верно!"

—"Честь превыше всего!"

— Кто выбирает смерть ради сохранения чести, тот поистине мужественен, и для него небеса всегда открыты.

Голос Адемара сорвался в высокую ноту, словно клинок, рассекающий цепи. Лица в первых рядах покрылись испариной.

— Так святая дева Пелагея, видя, как воины нечестивого царя приближаются к её дому, бросилась со скалы, спасая свою честь! — Он вскричал последние слова, ударяя кулаком в воздух, и золотое распятие подпрыгнуло, сверкнув ослепительно.

— Глупые простолюдины, погрязшие в грехах, назвали бы это самоубийством. Но мы знаем: грех есть лишь непослушание Богу.

Толпа притихла. Князья в первых рядах кивали, будто услышали давно ожидаемый приговор.

— Вы знаете великого святителя, патриарха Константинопольского Иоана, прозванного Златоустым. Он написал оду в память о святой. Вот строки из нее.

Епископ достал пергамент, развернул его и начал читать:

— .

Его голос дрожал от восторга.

— Видите?! — Он ткнул пальцем в пергамент. — Юная дева посрамила нечестивых, просвещённая Христом! Она не позволила надругаться над собой, оставив варваров ни с чем. Разве не пристало и нам ценить свою честь превыше временной жизни?

Толпа зашумела, словно лес в бурю. Люди переговаривались, рыцари обменивались взглядами, женщины, сопровождавшие войско, опускались на колени и били поклоны в землю, обливаясь слезами.

Адемар поднял руки, призывая к тишине.

— Сейчас мы лишь в начале пути и ещё не видели битв. Но рано или поздно, Господь испытает нас на прочность.!— честь превыше жизни,

«Honor supra vitam!» — .

Первым после проповеди к Адемару подошёл Готфруа Булонский, на его глазах были слезы восторга.

— —

Адемар возложил руку на его голову. Ветер поднял с земли лепестки засохших маков — они закружились вокруг, будто капли крови, застывшие в воздухе.

За Готфруа тут же выстроилась очередь. Раймунд. Роберт Нормандский. Стефан Блуаский. Граф Фландрский. Балдуин Булонский. Они преклоняли колени, принимали благословение, их глаза горели фанатичным огнём.

В стороне, скрестив руки на груди, стоял Боэмунд. Он лениво оглядел Танкрета и Гарольда, затем хмыкнул:

—

Танкрет молчал, опустив взгляд в землю. На его сапоге дрожала капля росы — или слеза.

— Тебе что, особое приглашение нужно? — насмешливо бросил Боэмунд.

Танкрет встрепенулся и шагнул за ним, стараясь не встречаться взглядом с епископом…

Когда крики «Honor supra vitam!» стихли, а рыцари становились на колени перед епископом, Ричард глядя издали на их рвение, принять благословение на смерть, вдруг поймал себя на том, что его сердце, тоже стучит быстрее в порывах всеобщего восторга!

Он смотрел на Адемара, и перед глазами всплывал образ Хасана.

Тот тоже вдохновлял на смерть.

Но Адемар… был другим.

Хасан говорил холодно, расчётливо. В его голосе не было такой страсти, только непреклонная воля.

Адемар же горел сам и зажигал других, в его словах была жизнь, даже когда он говорил о смерти.

Ричарда пронизывало противоречие.

«Огонь в их сердцах горит не менее ярко, чем в сердцах фидаинов, может... Иса действительно Бог?»

Он провел пальцами по своему перстню. «Вздор!»…

Он успокоился, но через секунду, его губы будто сами прошептали:

— —

 

None

Пыль клубилась под копытами. Солнце медленно поднималось над горизонтом, окрашивая дорогу в блекло-золотой цвет. Караван рыцарей и пехотинцев двигался к Никее — тяжелые доспехи бряцали в такт шагам, длинные копья покачивались в руках, знамена лениво трепетали на ветру.

Ричард и Омар ехали в хвосте колонны. Их кони, ровно шагая, не отставали, но и не рвались вперёд. Омар откинул капюшон, провёл рукой по загорелому лбу и усмехнулся:

— Ты заметил? Этот епископ, словно эхо мастера Хасана… говорит те же слова. Будто их вера похожа на нашу.

Ричард повернул голову, и солнечный луч упал на его лицо, высветив холодные черные глаза.

— «Честь превыше жизни»! — Это вечная истина, — сказал он спокойно. — Многие народы проповедовали её. Меняются лишь имена их богов…

Омар усмехнулся, взглянув на него сбоку.

— Фидаин, философствующий как суфий? — Он наклонился в седле, изучая друга. — Мастер ошибся, отправляя тебя в Царьград, где учат не только убивать, но и думать.

Ричард чуть улыбнулся краем губ.

— Но я и не обычный фидаин. Моя миссия схожа с миссией господина Амина.

— Значит, отдать свою жизнь, за смерть врага Ордена не для тебя? — в голосе Омара прозвучала лёгкая насмешка.

— Благодаря моим усилиям, умрет не один враг Ордена. — Ричард кивнул в сторону колонны, где двигались закованные в сталь латинские рыцари. — А тысячи…

Омар кивнул, но не отводил взгляда.

— Но ты не пожертвовал своей жизнью ради этого.

Ричард смотрел вперед, лицо его оставалось непроницаемым.

— Пока в этом не было нужды.

Омар внимательно вглядывался в него. — Я помню того юнца, в Яме смерти, который готов был встретить ее объятия. Я был единственным, кто помогал тебе выбраться оттуда живым.

Ричард прищурился.

— Ты знаешь, я благодарен тебе за это! Но теперь ты сомневаешься, что я тот же?

Омар пристально смотрел на старого друга, будто тень прошлого промелькнула в его глазах, он медленно покачал головой.

— Нет. Ты всё тот же. Даже блеск императорских дворцов не смог тебя изменить…

Они замолчали, продолжая путь. Где-то впереди слышался голос командиров, раздающих приказы. Войска растягивались по дороге, пока солнце медленно поднималось в небо.

Ричард продолжил разговор:

— А всё же, почему наш мастер так ненавидит турков?

Омар не ответил сразу.

— Я клинок. — обронил он, избегая взгляда — Не моё дело знать мысли того, кто бросает меня в цель.

— Но ты знаешь, — настаивал Ричард, не сводя с него взгляда.

Омар глубоко вздохнул.

— Я слышал старец говорил, что еретики, не признающие власть имама Низара, хуже неверных! — Он чуть прищурился, будто взвешивал, что еще можно сказать.

— После осады Аламута… — продолжил он, всматриваясь вдаль, — Мелик-шах назвал нас «крысами в скалах». Мастер поклялся, что каждый турок, умрёт. Даже дети.

Ричард перевёл взгляд на движущиеся впереди отряды.

— Что ж, — сказал он ровно. — Надеюсь, они помогут исполнить клятву нашего мастера.

В этот момент они увидели всадника, что развернул коня и направился к ним.

Ричард прищурился.

— Опять этот пёс Исаака, — бросил он, разглядев однорукого Михаила.

Омар тоже заметил его и мгновенно сориентировался. Перейдя на французкий, он заговорил так, будто они обсуждали что-то беззаботное:

— А помните, милорд, как лорд Альфред забыл вас в церкви после службы? Никто и не думал, что вы просидите там до вечера, ожидая, когда батюшка вернётся.

Ричард чуть приподнял бровь, оценив реакцию Омара, но не успел ответить.

— О чём это вы тут шепчетесь, голубки? — прохрипел Михаил, подъезжая ближе.

Омар сузил глаза. Его движение было подобно змее, готовящейся к броску. Рука легла на эфес меча…

— Этот дерзкий грек переходит все границы. Пора научить его хорошим манерам.

Ричард поднял руку, останавливая его.

— Не стоит, Рене. Мы же не хотим, чтобы господин Исаак расстроился, узнав о потере своего лучшего воина.

Лицо Михаила исказилось. Он дёрнул поводья, заставив коня вздыбиться, но не ушёл — замер в нескольких шагах, как грифон, стерегущий добычу.

— Смотри, чтобы твой господин не расстроился из-за потери своего оруженосца! — бросил он, плюнув в пыль, злобно глядя на Омара.

Он развернул коня, но не ускакал далеко.

Он держался впереди, но не слишком отдалялся, чтобы слышать все что они говорят.

Ричард смотрел ему вслед, лицо его застыло, словно каменное.

Внутри пронеслась холодная мысль: "Пёс Исаака становится проблемой. Если так пойдет и дальше, от этой проблемы придется избавится…"

 

Глава 15: Зов крови

None

Ричард видел, как его рука движется сама, перерезая горло юноши.

Тот обернулся. Из горла сочилась алая кровь, но глаза не отражали боли, только немой вопрос.

И в этом взгляде он увидел… себя.

Зеркальное отражение. Только на лице в зеркале застыло изумление…

Он вскрикнул, лишь звуки лагеря вернули его в реальность.

Он резко сел, грудь тяжело вздымалась, пальцы машинально сжались в кулак.

Лагерь жил своей жизнью — слышались голоса, бряцание оружия, ржание лошадей.

— Опять кошмары, милорд? — спросил Омар, не открывая глаз.

Ричард провёл ладонью по лицу, прогоняя остатки сна.

Опять этот сон. Как давно я его не видел?

Он встал, натянул плащ и вышел на вечерний воздух. Лагерь начинал погружался в полумрак, повсюду загорались лампады, свечи, факелы. Ричард шагал, вдыхая прохладный воздух, надеясь развеять тяжесть на душе.

Но стоило ему повернуть за обозы, как раздался голос:

— Сэр Ричард!

Он вздрогнул, но тут же взял себя в руки. Перед ним стояла юная Агнеса, её губы тронула лёгкая улыбка, а платье цвета ночной гвоздики сливалось с тьмой, лишь лицо светилось, как луна в полнолуние.

— Вы, кажется, прячетесь от нас в этом походе.

Сейчас для него эта встреча была как глоток свежего воздуха. Словно возможность вырваться из омута мрачных мыслей.

— Миледи… — Он поклонился. — Я искренне рад видеть вас.

— Тогда пойдёмте в наш шатёр! — она указала на самый большой шатёр на холме. — Там мой дядя, отужинайте с нами. К нам как раз должен прийти епископ… отметим встречу старых знакомых.

Ричард слегка улыбнулся.

— Почту за честь, миледи…

Внутри было тепло. Ткань шатра пропускала мягкий свет, отбрасывая причудливые тени. Аромат тушёного мяса смешивался с запахом пряного вина.

Раймунд, сидевший за столом, прищурился своим единственным глазом, пытаясь разглядеть спутника племянницы. Но как только понял, кто это, лицо его расплылось в улыбке.

— Сэр Ричард! — голос его был искренне радостным. — Давненько тебя не видно было. А мы как раз ждём гостей к ужину.

Он поднялся со своего места и жестом пригласил гостя пройти внутрь.

— Познакомься с моей семьёй, — Раймунд обвёл рукой сидящих за столом. — Это Альфонсо, мой младший.

Перед Ричардом предстал мальчик лет десяти, светловолосый, с пытливым взглядом. Он почтительно склонил голову.

— Старший, Бертран, остался править моими землями во Франции.

Ричард перевёл взгляд на Эльвиру, которая, заметив его, приветливо улыбнулась. Её глаза светились материнской мягкостью.

— С Эльвирой вы уже знакомы, — добавил Раймунд. — А это мой племянник Гийом.

Ричард взглянул на сутулого франта с повадками лакея. Племянник графа щёлкал орехи, словно белка, готовящаяся к зиме. Его взгляд скользнул по Ричарду — холодный и оценивающий. Он едва кивнул ему в знак приветствия, но стоило появиться епископу, как он тут же вскочил, заговорив с ним с каким-то излишним рвением.

«Этот хитрый лис»,

На фоне всех остальных, искренних и простодушных членов этой семьи, Гийом казался чужеродным объектом.

Когда Ричард вошёл в шатёр, он заметил ещё одного человека. Раймунд жестом пригласил его подойти ближе.

— А это мой верный соратник, Сэр Этьен де Лавейя, сеньор крепости Сен-Мишель в Провансе.

Ричард кивнул с уважением.

— Наслышан о вашей доблести. Ведь это вы первым осадили этого дерзкого норманна в соборе.

Этьен поклонился.

— Всего лишь сделал то, что должен!

— Предотвратил надругательство над престолом, — поправил его Раймунд улыбнувшись.

Когда все расселись, Адемар заговорил о недавнем собрании:

— Когда другие лорды узнали, что по договору с императором, нам достанутся лишь земли южнее Антиохии, многие выразили недовольство.

— Особенно Боэмунд, — добавил Раймунд, отпив вина. — Он просто пылал от гнева.

Адемар кивнул.

— Он говорил: «Этот хитрец обманул нас! Сначала заставил принести клятву, а потом выдвинул унизительные условия».

Епископ слегка усмехнулся:

— Я пояснил при всех, что условия не унизительны. Во-первых, про добычу речи не было, а значит, мы можем забрать всё, что сможем унести, оставляя за собой лишь пустые города.

Ричард заметил, как Гийом при этих словах хитро прищурился.

— Во-вторых, — продолжил Адемар, — границы империи раньше были ещё обширнее, и Иерусалим тоже когда-то входил в её состав. Так что претензии императора вполне скромны.

— Но Боэмунд не унимался, — вставил Раймунд. — Он говорил, что о потерянном тридцать лет назад давно пора забыть.

Он усмехнулся, поставив кубок на стол.

— Но я осадил его, напомнив, что мы всё равно не нарушим клятв при любых условиях. А условия императора вполне приемлемы. И это понимают все.

Адемар с улыбкой взглянул на Раймунда.

— Все кроме него, — добавил епископ. — Он в гневе покинул собрание.

Этьен, молчавший до этого, нахмурился:

— Этот норманн не забудет обиды. Никогда…

Раймунд отмахнулся:

— Пусть дуется сколько угодно. У него нет козырей против нас.

— Но они могут появиться, — заметил Этьен.

— Верно, — добавил епископ. — Не стоит недооценивать врагов. И великий праведный царь Иудейский Иосия, погиб так по глупости… он думал, что фараон с его армией давно утратил былую силу и его можно разбить с наскока… но все оказалось иначе…

Ричард слушал молча, откинувшись в кресле

Агнеса, глядя на него с лёгкой улыбкой, спросила:

— Вы так долго прятались от нас. Что нового с вами произошло?

Она сказала это почти шутя, но в глазах её читалось искреннее любопытство.

Они сидели с краю стола и Ричард, сам того не замечая, отделился с ней от остальных.

А рядом, Раймунд, Адемар, Этьен и Эльвира уже говорили о чём-то своём, но их слова уже его не касались.

— В Царьграде я был тенью Императора. И многие придворные ненавидели меня за это. — начал он неожиданно для себя. — Здесь же мне дышится куда свободнее.

Агнеса наклонилась ближе, её дыхание смешалось с ароматом вина

— Но вы не выглядели беспечным, когда я вас встретила этим вечером.

— Это — Он махнул рукой. — Просто дурной сон миледи, забытые воспоминания являются словно призраки.

Она отломила кусочек хлеба, макнула его в мёд и протянула ему:

— Попробуйте. Это слаще, чем ваши воспоминания.

Он взял хлеб, их пальцы едва соприкоснулись.

— А это — Ричард слегка кивнул в сторону Гийома, который шикал орешки в углу, поглядывая на гостей — Ваш брат?

— Кузен — Поправила она, с недоумением взглянув на него.

— Ваш кузен напоминает мне одного византийского чиновника, — тихо сказал Ричард, чтобы кроме них, никто не услышал.

— Того казнили за то, что он слишком громко шептался с крысами в подвалах.

Агнеса рассмеялась, звонко, как весенний ручей. Все на секунду посмотрели на нее, Раймунд хмыкнул, но вернулся к собеседникам.

Разговор за столом кружил вокруг договоров, клятв и жадности Боэмунда. Адемар, размахивая кубком, вещал о божественной миссии, но Ричард ловил лишь обрывки фраз.

— Только не говорите ему! — прошептала Агнеса, кивая на Гийома, когда внимание к ним утихло — Он и так дрожит при виде тени епископа.

Вместо ответа он только провел пальцем по губам, символизируя «зашитый рот», вновь вызывая ее улыбку…

Он рассказывал ей о дорогах, о Константинополе, о его чудесах и тенях. Его голос стал ровнее, мысли легче.

Впервые за долгое время он позволил себе просто говорить, не раздумывая о последствиях каждого сказанного слова…

Когда ужин закончился и настало время уходить, Ричард поймал себя на мысли — ему не хочется уходить.

Он словно оказался в кругу родных. В кругу семьи.

Это было странно.

Когда он вышел из шатра, ночной воздух показался чужим и пустым.

Он не понимал, что это за чувство и почему ему так уютно в кругу этих латинян.

Неужели эта юная леди, так околдовала меня?.. Вздор!

Он покидал шатер Раймунда, изумленный этим чувством в самом себе и не хотел признать, что в центре этого чувства была она…

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Глава 16: Яма смерти

None

— Лишь тот, кто умер для людей, может стать живым для Всевышнего! — голос Зарифа звучал спокойно, но в этом спокойствии таилась холодная решимость. — Чтобы вознестись над толпой невежд и достичь уровня фидаина, ты должен стать мёртвым.

Юноша сидел на коленях перед наставником, впитывая каждое слово. В его глазах не было страха — лишь холодное любопытство и тёмная решимость.

— Мёртвые совершенны, — продолжал Зариф, мерно шагавший перед ним. — Они не нуждаются в пище и питье, не соблазняются золотом и юными девами, не ужасаются смерти. Они не живут ложными надеждами и целями бренной плоти.

Юноша невольно сжал руки.

— Лишь мёртвые способны служить Всевышнему всем сердцем, без примеси лживых желаний. Лишь они достойны увидеть Его лик. Ты готов стать одним из них? Истинным слугой Всевышнего?

Тот кивнул, затем твёрдо произнёс:

— Готов, учитель. — Ответил он — Но всегда желая быть мертвым, я стану ненавидеть желания моего смертного тела и буду желать умереть как можно скорее.

Зариф внимательно посмотрел на него, а затем усмехнулся.

— А ты проницателен не по годам, — он наклонился ближе. — Ты едва достиг совершенных лет, а ты уже рассуждаешь, как почтенный суфий. Вижу, ты далеко пойдёшь.

Он выпрямился и жестом подозвал фидаинов.

— Но для начала тебе нужно познать, что значит быть мёртвым.

Двое фидаинов бесшумно подошли к юноше и схватили его за руки. Он не сопротивлялся.

Они поволокли его прочь…

 

Яма была глубока, её каменные стены отсырели, впитывая влагу. Внизу не было ничего, кроме сплошной темноты, песка и охапки сена, вместо постели

Когда люк над ним захлопнулся, юноша остался один.

Сначала он пытался различить хоть что-то в темноте, но вскоре понял — это бесполезно. Единственное, что не давало ему потеряться во времени, — узкие полоски света, пробивающиеся сквозь щели сверху.

Три дня.

Без еды. Без воды.

Жажда медленно высушивала его изнутри. Губы растрескались, язык прилипал к нёбу. Он чувствовал, как его сердце бьётся всё медленнее, дыхание становится тяжелее…

На четвёртый день крышка ямы скрипнула.

Он едва разлепил веки, глядя вверх. В полумраке над ним замаячила чья-то фигура.

Корзина опускалась вниз. В ней были лепёшка и вяленое мясо.

Он машинально потянулся за едой, но тут же услышал торопливый, хриплый шёпот:

— Нет! Не ешь! — Молодой фидаин наверху смотрел на него лихорадочно. — Там нет воды. Если поешь, погибнешь от жажды. Это часть испытания.

Сверху послышался скрип — крышка захлопнулась.

Он прикусил губу, сдерживая стон.

В следующий раз, когда крышка вновь открылась, прошло ещё два дня.

Тот же голос, тот же фидаин.

— Держись. Осталось недолго, — тот вытянул корзину обратно.

— Как тебя зовут? — спросил он, едва ворочая языком.

— Омар, — ответил тот. — Не говори. Береги силы…

 

Зариф провёл ребром ладони по деревянному столу, на котором лежали метательные ножи и стопка потёртых пергаментов. В углу залы мерцал одинокий свет — лампа, отбрасывающая тёплые, дрожащие тени. Трое новоприбывших учеников, ещё бледных от испытаний, сидели по углам, стараясь не выдать ни малейшего волнения. Их глаза метали искры — смесь страха и ожидания.

Зариф снял с руки браслет: на первый взгляд — простая проволока, украшенная тесьмой. Но мастерская рука наставника с лёгкостью щёлкнула по застёжке — и изнутри блеснуло тонкое лезвие.

— Вот это, — спокойно сказал он, указывая пальцем на спрятанный клинок, — не только еще одна возможность исполнить задание, но и ваше спасение от пыток, издевательств и бесчестия. Когда миссия будет выполнена, это поможет уйти к Аллаху спокойно и достойно. Никогда не сомневайтесь в этом и не тешьте себя надеждами скрыться. Лучше сразу освободите себя, одним решительным ударом в горло — он показал на артерию слева — ибо слуги эмиров и султанов, к которым вы будете посланы, обучены искусным пыткам, и вы горько пожалеете, если попадёте в их руки после выполнения дела.

Он сделал паузу, чтобы слова глубже проникли в головы молодых.

Ученики молча кивали; в их взглядах читалась тяжёлая решимость.

В этот момент в дверь заглянул Омар, держа в руках корзину. Он подошёл, скользнул взглядом по собранию и аккуратно поднёс корзину к столу.

— Сейчас внимательно изучите свои браслеты, — холодно произнёс Зариф, переведя взгляд от учеников к Омару.

Тот осторожно поднёс корзину к Зарифу.

— Ничего не съел? — наставник сузил глаза.

Омар покачал головой.

— Хорошо. Иди.

Зариф развернулся и направился к покоям Хасана.

— Великий мастер, я насчёт того ученика, которого привёз господин Амин, — Зариф склонился перед Хасаном. — Он прошёл первое испытание. Может, не стоит ждать седьмого дня?

Хасан поднял голову.

— Почему вы все, так за него хлопочете? — его голос звучал лениво. — Сначала Амин, теперь ты.

Зариф медлил лишь мгновение.

— Этот юноша очень талантлив. Его ум — как острие ножа.

Хасан усмехнулся.

— Что ж, если он такой особенный, пусть докажет.

Он откинулся назад, сцепив пальцы в замок.

— Он просидит в яме, десять дней.

Глаза Зарифа расширились.

— Но он не выживет.

— Если так, то тогда вы наконец поймёте, что он не такой уж и особенный.

Голос Хасана был спокоен, как гладь чёрной воды.

— Проследи, чтобы никто не приближался к яме. И чтобы никто не дал ему даже капли воды…

 

В сырой темноте время потеряло смысл.

Когда он погружался в забытьё, это было счастьем.

Но всякий раз он просыпался.

И тогда ад возвращался.

Он больше не мог думать, не мог молиться, не мог даже мечтать.

Осталось только одно желание.

Когда же я умру? О, Аллах молю… пошли мне смерть.

На этот раз он мучился не долго. Тьма вновь поглотила его…

 

Когда он открыл глаза, небо было голубым…

Он не сразу понял, что лежит не в яме.

Белая ткань, сквозь неё пробивался солнечный свет. Шорох воды. Чей-то голос.

— Он очнулся, господин! — Его губы коснулась влага.

Ричард дёрнулся, но чужая рука, мягко придержала его.

Перед глазами склонилось знакомое лицо.

— Омар… — его голос был хриплым, едва различимым.

Омар наклонился ближе, держа губку с водой.

— Не спеши, пей медленно.

Он впитывал влагу, жадно, как умирающий.

Послышался хриплый смех.

Зариф стоял рядом, сложив руки на груди.

— Он всё-таки выжил, — его глаза вспыхнули странным блеском. — Хвала Аллаху.

Глядя на лицо наставника, Ричард вспомнил слова пророка Исы, которого христиане называют Богом. Когда ученик просил отпустить его похоронить отца, тот ответил: «Пусть мёртвые хоронят своих мертвецов».

Теперь он понял смысл этих слов и смысл слов Зарифа.

Тот, кто живёт для временных удовольствий, мёртв для Бога.

А тот, кто умер для людей и не подобен им, жив для Бога.

И только такой может служить Ему.

Ричард закрыл глаза.

Он больше не был прежним.

Он долгое время не мечтал ни о чем, как только о том, чтобы мучения прекратились.

Теперь он будет доволен только этим…

 

Глава 17: Подготовка к осаде

None

Утреннее солнце золотило парусину шатра, когда один за другим входили князья и тяжелые плащи колыхались на ветру. В центре, за массивным столом, склонился над картой Адемар. Он неспешно провел ладонью по пергаменту, разглаживая его края, и поднял взгляд.

— Итак, милорды, — голос его звучал мягко, но в глубине таилась стальная жила. — Ударим единым кулаком. Каждый возьмёт участок стены. Будем бить без передышки, пока их защита не треснет, как гнилое яблоко.

Шёпот, словно шелест опавших листьев, прокатился по шатру. Граф Раймунд, опершись на меч с выщербленным эфесом, хмуро сжал губы. Роберт Фландрский перебирал четки, костяные шарики стучали в такт его дыханию. Готфруа Бульонский, гигант в латах, покрытых царапинами, стоял неподвижно, но пальцы его нервно теребили прядь черных волос.

— У меня другое предложение, — раздался низкий голос Боэмунда.

Все взгляды устремились на него.

— Возьмем город хитростью, — норманн склонился над картой и повел пальцем по холмам к западу от города. — Поиграем с султаном в кости. Мы встанем лагерем перед воротами, но выставим лишь малую дружину. Турки, решат, что смогут легко с нами сладить и откроют ворота для атаки.

Он сделал паузу, давая остальным осмыслить сказанное.

— Дальше основные силы, скрытые в холмах, ударят по ним с фланга и с тыла. Мы перебьем их как куропаток, а затем войдём в уже открытые ворота, без осады.

Тишина стала густой, как смола. Раймунд выпрямился, бряцая доспехами:

— Хитро, да кто возглавит приманку?

Боэмунд усмехнулся.

— Мы с нашими людьми справимся.

— Я тоже пойду с вами, — голос Готфруа прозвучал твёрдо. Он шагнул вперёд, хлопнув Боэмунда по плечу.

Боэмунд был огромен, но даже он, рядом с Готфруа казался его младшим братом.

— Не позволю, чтобы трубодуры, слагали песни лишь о ваших подвигах, — усмехнулся гигант.

Боэмунд, едва сдержал гримасу — под тяжестью латной рукавицы его колено дрогнуло.

— Но тогда отряд, уже не будет малым, — заметил он.

— Я возьму с собой только рыцарей, — спокойно сказал Готфруа. — Мой брат, останется командовать пехотой.

Балдуин кивнул. В его глазах горел азарт, но он промолчал.

Ричард и Магистр переглянулись.

— Не думаю, что всё будет так просто, — раздался голос Татикия.

Все обернулись к византийцу. Тот, закованный в чешуйчатый панцирь, стоял в тени. Его серебряная маска, отлитая в виде лица Ареса, блестела тускло, словно покрытая кровью. Глаза за прорезями сверкали, как лезвия.

— Вы плохо знаете турок. Они не так наивны, чтобы клюнуть на подобный трюк.

Боэмунд поморщился, и перевел взгляд на епископа.

— А вы что думаете, ваше святейшество?

Адемар провел рукой по бороде, размышляя.

— План не лишен смысла. Даже если он не сработает, мы всегда сможем вернуться к первому.

Епископ оглядел рыцарей.

— Да, попробовать стоит, — кивнул Роберт Нормандский.

Один за другим они соглашались.

— Решено, — подытожил Адемар.

В воздухе повисло предчувствие битвы…

 

None

Султан Калыч-Арслан сидел, скрестив ноги, на богато расшитых подушках. В воздухе витал аромат горячего айрана, смешиваясь с запахом пота воинов и тлеющих углей в жаровне. За стенами шатра слышались приглушённые звуки — где-то ржали лошади, оруженосцы точили сабли, переговаривались воины.

Его люди осаждали Мелитену, и он уже представлял, как город падёт перед его мощью, как его знамя взмоет над стенами…

Ткань входа взметнулась, словно крыло испуганной птицы. В шатер ворвался гонец, запылённый, с лицом, исцарапанным ветками. Его плащ, некогда белый, был серым от дорожной грязи, а сапоги покрыты коркой засохшей глины. Он рухнул на колени, едва переводя дыхание, и ковёр впитал капли пота, падавшие с его подбородка.

— Срочное… донесение… — хрипло выдохнул он, касаясь лбом пола.

Калыч-Арслан не спешил. Четки замерли в его руке, янтарь холодно блеснул в свете жаровни.

— Говори, — произнёс он, и голос его, низкий и бархатистый, словно масло, стекающее по клинку, заставил гонца вздрогнуть.

— Повелитель… — воин поднял лицо, и султан увидел в его глазах отблески кошмара. — Не время брать города… надо спасать свои!

Тень скользнула по лицу султана.

— Кто смеет угрожать моим землям? — спросил он, и пальцы его сжали четки так, что одна из бусин треснула с тихим щелчком.

— Франки… — гонец вытер рукавом пот, стекавший по вискам.

— Опять эти безумцы — Усмехнулся султан — Ну так почему не разобрались без меня. Вам сложно вырезать толпу неверных рабов?

— Теперь это не те нищие, что бродили с крестами из палок… Их армия… — он сглотнул, будто язык отказывался произносить слова. — Их латы — словно шкура шайтана! Стрелы отскакивают… а мечи ломаются! Они уже сожгли береговые крепости… идут к Никее…

Лицо Калыч-Арслана исказилось. Он резко опрокинул рукой низкий столик — серебряные чаши с глухим звоном разлетелись по ковру.

— Почему я узнаю об этом, когда они уже у ворот?! — вскипел он.

— Господин… — гонец пригнул голову. — Они идут, как саранча, не оставляя никого в живых. Наши патрульные заметили их уже на подступах к столице…

— О шайтан! — взревел султан, вставая во весь рост.

— Сколько их?!

Гонец сглотнул.

— Точно не знаю, повелитель. Может, десять тысяч… а может, пятьдесят.

Калыч-Арслан схватил с пояса саблю, но тут же отбросил её, пытаясь взять себя в руки. Он резко шагнул к выходу и крикнул стражникам:

— Трубите отступление! Мы идём домой…

 

None

Луна висела в ночном небе, заливая серебряным светом равнину перед городом. На высоком холме трое турецких воинов сидели, пригнувшись, наблюдая за лагерем латинян.

Калыч-Арслан, закутавшись в тёплый плащ, оглядывал стан врагов.

— Их не больше десяти тысяч, — пробормотал один из командиров, щурясь в темноту.

— У нас здесь больше людей, — добавил другой. — А в городе наберётся еще больше.

Султан посмотрел на него и прищурился.

— Проберись в город. Передай нашим людям: они не должны падать духом! Завтра к полудню мы обрушимся на неверных. Пусть готовятся открыть ворота и ударить франкам в спину.

Военачальник кивнул и, не теряя ни секунды, прыгнул на коня, направляясь в сторону крепостных стен.

Калыч-Арслан посмотрел на звёздное небо, стиснув зубы.

— Завтра они узнают, что такое гнев султана…

 

 

 

 

 

 

Глава 18: Битва за Никею

None

Стоял полуденный зной, когда латинские рыцари собирали шатры, готовясь к атаке. В воздухе витал запах пыли, раскалённого металла и выжженной травы. Шёл последний этап подготовки, когда вдруг…

Земля загудела.

Сначала едва заметно, словно рокот далёкого грома. Затем дрожь усилилась, тяжёлый ритм тысяч копыт ворвался в реальность. Пыль поднималась до самого неба.

Рыцари переглянулись, замерли на мгновение.

— Что это?..

— Конница…

— Это не наши! — проговорил один всматриваясь во всадников под столбом дыма.

Гарольд, первым понял, что произошло, он вынул меч, подхватил шит выкрикивая:

— Они провели нас! К оружию!

Секунду спустя в небо взметнулись первые стрелы. Они с шипением вонзились в землю и щиты, кто-то вскрикнул, схватившись за шею, упав в пыль.

— Стена щитов! — вскричал Боэмунд.

Рыцари сомкнулись в плотный строй. Длинные копья выставились вперёд, щиты сомкнулись в непробиваемую преграду. Стрелы, словно стальной град, засвистели в воздухе. Одна вонзилась в щит Боэмунда, содрогаясь древком.

— Скачи к князьям! — заорал он оруженосцу, вскочившему на коня. — Пусть выступают, или нас сотрут в порошок!

Тот резво развернул коня и ушёл галопом к дальнему лагерю.

Они едва успели сгруппироваться — через мгновение турецкая кавалерия врезалась в их ряды, пробивая бреши, опрокидывая латников.

Тем временем…

Часовые на стенах Никеи заметили хаос, вспыхнувший внизу. Воины уже ждали у ворот, дрожа от напряжения.

— Открыть ворота! — скомандовал один из капитанов на башне.

Громыхнул тяжёлый механизм. Обитая железом створка дрогнула, заскрипела и начала медленно ползти вверх. Солдаты с трудом крутили два огромных колеса, подъемного механизма.

Из мрака проёма ринулись пешие и конные войска. Их голоса слились в один боевой клич:

—

Словно чёрная волна, они хлынули к месту сражения, надеясь ударить в спину латинян…

Танкред, бьющийся на передовой, заслышал что-то позади.

Он обернулся — сначала увидел лишь клубы пыли, но затем… силуэты новых всадников, с ятаганами в руках.

— Дядя! — крикнул он Боэмунду. — ВЗАДИ! Они окружили нас!

Боэмунд, ударив очередного противника щитом в лицо, даже не взглянул на него:

— Иди на фланг! Стена щитов! — взревел он.

Чуть поодаль бился Готфруа Булонский. Закованный в железо, он походил на великана, отбрасывая турок каждым взмахом меча. Те пытались стрелять, но их стрелы бессильно отскакивали от его брони.

— Это шайтан! — вскрикнул один из турецких лучников, видя, как его стрела бесполезно рикошетит от латных доспехов Готфруа.

Калыч-Арслан, сражаясь рядом с ним, верхом на вороном коне, холодно бросил:

— Это человек. Стреляй ещё…

Танкред, задыхаясь, отдал приказ.

— Ко мне, выстроиться в стену щитов! Копья на землю! Сомкнуть ряды!

Рыцари метнулись назад, подчиняясь приказу, смыкая щиты в сплошную линию. Копья выставились вперёд, мечи были готовы к бою.

Его латы, покрытые царапинами и вмятинами, звенели, как разбитый колокол, с каждым шагом. Щиты, изрубленные ятаганами, сцепились в неровную стену. Через щель в шлеме Танкреда было видно, как его глаза, черные и ледяные, метали огонь — не страха, а ярости загнанного зверя.

Земля загудела глубже. Из пыльной завесы вырвались всадники — не десяток, не сотня, словно сама степь обрушилась на них. Кони, с бешеными глазами и пеной у ртов, неслись в галоп, копыта выбивали искры из камней.

—Выстоять! — взревел Танкред, уперев плечо в щит.

В следующий миг турецкая конница, вздымая пыль, с треском врезалась в них.

От удара некоторых рыцарей отбросило назад, земля огласилась глухими стонами раненых. Один из латников, молодой оруженосец с лицом мальчишки, взвыл, когда конь смял его грудью — кость хрустнула, смешавшись с лязгом доспехов…

Танкреда тоже отшвырнуло назад. Он ударился затылком о землю, и мир на миг почернел. Где-то рядом заржал конь, и сквозь звон в ушах пробился крик:

— Они прорывают фланг!

Танкред вскочил, не чувствуя боли. Турецкий всадник, размахивая кривым мечом, мчался прямо на него. На миг их взгляды встретились — в глазах турка вспыхнула жадная радость.

Танкред молниеносно рубанул мечом по ногам коня.

Раздался пронзительный ржач, животное рухнуло, а его всадник полетел вниз, глухо ударившись о землю.

Всё произошло за секунды.

Танкред, едва отдышавшись, уже разворачивался к следующему врагу…

На другом участке поля боя Гарольд с Боэмундом держали строй.

Рыцари сомкнулись в шеренги, выставив мечи и копья, отражая натиск турок. Стрелы свистели, вонзаясь в щиты и землю.

Боэмунд, закрывшись щитом, с силой оттолкнул очередного противника, тут же всаживая меч в проем между шитов, достигая очередной цели.

Гарольд держал шит, орудуя огромным мечем, не останавливаясь ни на секунду, дыхание его было тяжёлым, лицо покрыто потом и пылью.

—

Боэмунд отразил очередной удар, взглянул в сторону лагеря.

—

Гарольд выругался.

Они сражались до последнего, но силы таяли…

И именно в этот момент раздался новый гул.

Гул, от которого земля задрожала, как от природной стихии.

Раймунд и остальные князья со своими рыцарями шли в атаку.

Знамена с алыми крестами взметнулись, как крылья архангела возмездия…

— Что это?! — султан резко вскинул голову.

Тысячи закованных в железо всадников неслись прямо на его фланг.

— Латники… — прокричал кто-то из его военачальников.

— Султан! — закричал нукер, хватая его за поводья. — Мы в ловушке. Нужно отступать!

Голос его оборвался — стрела с шипом алого креста вонзилась ему в горло.

Калыч-Арслан с выпученными от изумление глазами, наконец понял, что произошло

—

Рыцари словно стальной прилив, обрушились на тыл турецкого войска. Копья, опущенные под углом, пронзали спины бегущих, подбрасывая тела в воздух. Конница, закованная в пластинчатые доспехи, давила отступающих, превращая песок в кровавую кашу.

— Наконец-то! — гаркнул Гарольд, вытирая забрызганный кровью лоб. — Чуть не опоздали на наш похоронный пир!

Боэмунд, пробивавшийся сквозь ряды турок, взревел:

— В атаку! Дави их...

Калыч-Арслан, удирающий на резвом скакуне, с остатками войска оглянулся. Его армия, зажатая между молотом и наковальней, рассыпалась.

Часовые на стенах, увидев, как султан бежит, спасая себя, тут же закричали:

— Закрыть ворота!

Тяжёлая створка начала медленно опускаться.

Но из хаоса битвы вырвалась небольшая группа всадников…

Танкред скакал рядом со знаменосцем.

—

Танкред не ответил. Он пришпорил коня.

Они мчались, ветер свистел в ушах, рыцари кричали от напряжения…

Когда они достигли ворот, оставалась лишь узкая полоска, не больше двух локтей.

Танкред спрыгнул с седла в последнюю секунду, упал на землю, надеясь хотя бы заглянуть внутрь.

Он увидел каменную мостовую, широкую улицу, испуганные лица нескольких горожан…

И затем последовал глухой удар.

Створка закрылась.

Танкред, лежа на спине, набрал горсть песка в кулаки… и со злостью взметнул его от себя.

—

А над полем боя, уже кружили вороны. Их карканье сливалось со стоном умирающих, а крылья бросали быстрые тени на песок, впитывающий реки крови. Победа, горькая и дымная, пахла железом и пеплом…

 

 

None

Шатёр Адемара был наполнен напряжением. Ещё недавно здесь звучали молитвы и проповеди, но сейчас воздух был тяжёл от пота, крови и горечи. Над картой Никеи склонились князья, их лица, иссечённые тревогой и усталостью, ловили свет масляных ламп. Снаружи всё ещё доносились стоны раненых и крики оруженосцев, разыскивающих своих господ.

Адемар скрестил руки на груди, оглядывая собравшихся.

— Мы победили, но какой ценой? — его голос был глубок, полон силы. — Наши братья проявили невиданную храбрость. Боэмунд, Готфруа, Танкред, Гарольд… Вы встали перед лицом гибели и удержались. Но давайте признаем — этот план был ошибкой.

Боэмунд нахмурился.

— Ошибка? — Он ударил кулаком по столу так, что задрожали кубки. — Без этого плана мы бы до сих пор стояли в ожидании, а не отправили к дьяволу половину армии султана.

— Но мы не в городе, — сухо вставил Татикий, скрестив руки на груди. Византиец напоминал холодный кинжал в ножнах — тихий, но готовый вонзиться. — Я говорил: турки не овцы, чтобы пустить волков в загон. Но кто слушает грека? — он посмотрел в глаза Боэмунду тяжелым взглядом.

Боэмунд сжал кулаки, но Раймунд, сидевший напротив, поднял руку, пресёк спор.

— Глупо сейчас спорить о том, что уже случилось, — ровным голосом сказал он. — Факт остаётся фактом: город стоит. Значит, будем душить его, как змея — добычу.

— Душили бы с первого дня, — буркнул Гуго, чертя что-то ножом на столе. — Людей хватит. Нетерпение — вот наш грех.

Готфруа, до этого молчавший, поднял голову. Его голос, словно удар молота о наковальню, отсек шепот:

— Значит, возвращаемся к осаде. Кто какой сектор берёт?

Татикий провёл пальцем по карте, оставляя след в пыли.

— Восток, у гавани — наш. Будем готовить катапульты, флот подвезёт древесину.

Раймунд кивнул, указывая на карту.

— Я займусь этой стеной, там хороший рельеф для осадных машин.

— А нам отдайте западную часть, — сказал Боэмунд, скривив губы. — Если уж мне не дали ворваться в город первым, так хоть первому взойти на стены.

— Южная башня моя, — объявил Готфруа, его голос был твёрд, как камень. — Я не привык к долгим осадам, так что постараюсь сделать её короткой.

Стефан Блуасский усмехнулся, играя перстнем с печатью:

— Тогда центральная часть — для прочих «счастливчиков».

— Тогда решено, — подвёл итог Адемар. — У нас не будет второго шанса. Пусть каждый из вас сделает всё, чтобы осада длилась как можно меньше.

Роберт Норманский, до этого молчавший, спросил:

— А что с подкреплениями султана? Разве он не соберёт новую армию?

Татикий прищурился:

— Попробует. Но озеро — под контролем наших дромонов. Голод сомкнет петлю на горле Никеи раньше, чем он соберёт людей.

Адемар встал, его тень поглотила карту, города и реки:

— Когда падут эти стены, откроется путь к Иерусалиму. Не землю берём — возвращаем свою честь!

Князья поднялись, их силуэты колыхались в дыму, словно призраки будущих битв.

— На рассвете начнем осаду, — сказал Раймунд.

— На рассвете, — эхом отозвался Боэмунд.

— Honor supra vitam! — прошептал Адемар.

Они покинули шатёр один за другим. Над лагерем повисла ночь. Но в сердцах этих людей уже горел предрассветный огонь битвы…

None

Вечер опустился на лагерь, принесённый прохладным дыханием с озера. Огонь костра отбрасывал на землю пляшущие тени, лица собравшихся тонули в полумраке.

Ричард сидел рядом с Омаром, Пётром Пустынником, Михаилом и Глифой, вороша тлеющее полено сапогом. Пётр что-то горячо объяснял, увлечённо размахивая руками. Вокруг уже собрались несколько любопытных оруженосцев, слушая рассуждения монаха о грехе и праведности.

— Души грешников, — проповедовал он, уперев указательный палец в небо, — не могут найти покоя. Они цепляются за этот мир, за золото, за плотские утехи, но не находят утешения! Блаженны же те, кто отрекаются от всего земного и идут путём Господа. Их не страшит смерть, ибо они уже умерли со Христом…

Его слова растворялись в треске пламени. Оруженосцы, сидевшие поодаль, слушали, переглядываясь между собой, проникновенно кивая.

Вдруг за спинами послышался негромкий кашель.

— Магистр... — прошептал кто-то.

Все резко вскочили.

В свет костра шагнул Татикий — величественный, как статуя, облачённый в длинную тёмную хламиду с золотым узором по краю. Костёр вспыхнул отблеском на его маске, отражая холодный блеск чеканного орнамента.

Все склонились в поклоне.

— Сэр Ричард, — произнёс он негромко. — Нужно поговорить.

Ричард кивнул и вышел из круга.

Татикий отвёл его чуть в сторону, туда, где шатры закрывали их от чужих взглядов.

Византиец остановился, оглянулся, убедившись, что никто не подслушивает:

— Завтра, после заката, — начал Татикий, доставая из-за пояса свиток, обёрнутый в шёлк и залитый багровым воском с двуглавым орлом, — возьмёшь двух немых гребцов, лодку у каменного причала. Доберёшься до Водяных ворот. Отдашь это капитану стражи.

Ричард взял свиток, чувствуя, как шелестит дорогой пергамент под пальцами. Под светом факела он увидел тонкие ряды турецких букв, написанных чёрными чернилами.

— Здесь предложение от имени императора, — пояснил Татикий, наблюдая за ним. — Мы предлагаем гарнизону открыть Водяные ворота.

— Сдаться грекам? — уточнил Ричард, медленно переводя взгляд на Магистра.

— Именно, — Татикий спокойно кивнул. — Латиняне не пощадят их. Они вырежут всех до последнего и разграбят город. Император же предлагает им выход — возможность уйти с семьями, без унижения. Наши корабли переправят их куда они пожелают.

Ричард задумчиво сжал пергамент.

— Все как мы и планировали. Только без боя!

— Да. Главное убедись, что это послание дойдёт до начальника гарнизона.

— А если они откажутся?

Татикий усмехнулся, но в его взгляде не было насмешки, лишь ледяной расчёт.

— Тогда вернёшься, — Татикий повернул к нему лицо, на серебряной маске Ричард увидел отсветы костра — будто там горели крошечные пожары, — и повторишь через неделю. Потом вновь. Пока голод не заставит их лизать твои сапоги.

Снизу, с озера, донёсся крик чайки — одинокий, разорванный.

— Когда согласятся, — Татикий указал на огни византийских дромонов перекрывших вход в городскую гавань, — идёшь к Хрисохиру — флагману дуки Мануила. Скажешь: «Орёл клюнул змею». Он поймёт.

Ричард молчал, глядя на сверкающую в темноте гладь озера за шатрами.

— Я знаю, что ты говоришь на турецком, — Татикий чуть сузил глаза. — Но отправлю с тобой Монастра. Он родился в Никее, и знает, как целовать сапоги турок так, чтобы те не заметили ножа за спиной.

Ричард спрятал свиток за пазуху, туда, где билось сердце. Ветер принёс запах гниющих водорослей и дыма. Где-то за спиной зазвенели струны лютни — кто-то пытался петь, но голос сорвался в хрип.

Татикий отступил на шаг, бросая взгляд туда, где за костром всё ещё сидела компания.

— Вопросы?

— Нет.

— Да и запомни: если попадёшь в плен, — Татикий сделал шаг в темноту, растворяясь в ней, как призрак. — Я тебя не знаю…

Когда Ричард вернулся к костру, Монастр уже сидел у огня, точа кинжал. Это был молодой метис с внимательными темными глазами.

— Ты Монастр? — спросил Ричард, глядя, как искры гаснут в чёрном зеркале озера.

— Да милорд, — отозвался тот.

— Ты тюрк — Ричард перевел взгляд на своего нового попутчика. Нос с горбинкой, лицо резкое, словно высеченное из песчаника. Михаил и Глифа навострили уши, внимательно слушая разговор.

— По матери, мой отец из Каппадокии — Ответил тот, продолжая свое занятие, лезвие скрежетало о камень в такт его слов.

— Завтра, отправишься с нами — сказал Ричард по турецкий.

Монастр молча кивнул.

Ричард прошел к берегу, где остался стоять, чувствуя, как ветер с озера шевелит его волосы.

«Забавно выходит! Если затея провалится, он меня не знает, а если нет, то все лавры достанутся ему… Ох и хитер Магистр Татикий».

Глава 19: Начало осады

None

К полудню солнце жгло нещадно, накаляя землю и железо доспехов. Над лагерем крестоносцев висела пыль, перемешанная с потом и дымом. Но тишины не было — лишь звон молотов, треск дерева и рёв командиров, отдающих приказы.

Люди Татикия почти не атаковали. Весь день они разгружали древесину и прочую провизию, подвозимую с кораблей. Магистр не спешил, он знал, что голод скорее откроет ворота, чем осадные машины…

Первые катапульты Раймунда уже стояли на позициях. Деревянные рычаги скрипели, когда они отбрасывались назад, выпуская в воздух смертоносный груз. Но это были не камни.

Головы поверженных турецких войнов!

Отрубленные, застывшие в последних выражениях ужаса и боли, они летели в сторону Никеи.

—

Черепа врезались в крыши, падали в переулки, катились по площадям, оставляя за собой кровавые следы.

Горожане с ужасом взирали на этот кошмар, закрывая лица от смрада. Женщины уводили детей в дома, некоторые мужчины пытались сжечь зловещий "дождь", но смрад уже проник в каждый угол города…

Готфруа Булонский со своими людьми уже начал подкоп под главную башню. Они работали быстро, выковыривая камни, заменяя их бревнами, пропитанными смолой.

— Выкурим их как крыс! — говорил один из его рыцарей, вбивая клинья.

Готфруа кивнул, наблюдая, как его люди проделывают бреши в массивной стене.

Рядом он заметил Балдуина, скептически усмехающегося. Тот щурился от солнца, сверкнув синими глазами.

— Что не так, брат? — спросил Готфруа.

— Эти стены выдержат даже огонь ада, — ответил Балдуин. — Ваши смоляные щепки им не почём.

Готфруа хмыкнул, вновь переводя взгляд на стену.

— Вот и поглядим…

Тем временем люди Гуго и графа Фландрии, возвели огромный таран, тяжёлый, как боевой слон.

—

—

Таран ударил в ворота.

—

—

Но железная створка, словно челюсти демона, лишь глумилась, принимая удары. С каждой попыткой на таране оставались лишь вмятины, похожие на оскал, и оперение из стрел, что летели на них сверху…

На другом участке стены шла отдельная дуэль.

Роберт Нормандский, залитый потом и кровью, прижался к камням, наблюдая за башней, где прятался турецкий лучник. Тот, в белом тюрбане, уже уложил десяток крестоносцев. Его смех, пронзительный, как крик сороки, резал слух:

— Христианские свиньи! Ваш рай сегодня закрыт!

Роберт схватил пращу. Камень, гладкий, как голова змеи, лёг в ладонь. Он выждал миг, когда лучник высунулся для выстрела, и рванул ремень. Камень пробил воздух со свистом пули.

Тык!

Тюрбан слетел, обнажив окровавленную макушку. Тело рухнуло за парапет, и крестоносцы взревели, колотя мечами по щитам:

— Роберт! Роберт!

Их крики смешались с рёвом тарана.

—

Он лишь ухмыльнулся, поднимая другой камень…

 

Граф Стефан Блуа с арбалетом в руках выслеживал турецких стрелков, сидя за щитом.

Каждый раз, когда турки показывались, он медленно поднимал арбалет, прицеливался…

—

Очередной враг падал со стены.

Тем временем его люди пытались взобраться на стены по приставным лестницам.

—

Но турки опрокидывали лестницы, а сверху лилась кипящая смола.

—

 

Боэмунд и Танкред со своими норманнами строили осадную башню.

Днём её сколачивали, вечером обшивали мокрыми шкурами, чтобы защитить от огня.

Когда солнце клонилось к закату, огромный деревянный монстр, возвышался перед стенами.

Турки на стенах оцепенели.

Кто-то упал на колени, шепча молитвы.

—

Боэмунд, сложив руки на груди, посмотрел на город.

—

В лагере крестоносцев зажгли костры. Пламя лизало чёрное небо, отражаясь в доспехах и пустых глазницах мёртвых голов, всё ещё летящих за стены. Где-то в темноте, меж шатрами, запели псалмы — хриплые, надтреснутые, но упрямые. Как и те, кто их пел…

 

None

Луна висела низко, её свет едва пробивался сквозь тонкую пелену облаков. Озеро расстилалось, как тёмный шёлк, исчерченный серебряными прожилками.

У берега, спрятавшись в тени каменного причала, стояла лодка.

Ричард проверил поясной нож, затем коснулся груди, где под одеждой покоился свиток. За ним, в полумраке, стоял Монастр. Он, казалось, сливался с ночной мглой, его лицо оставалось неподвижным.

— В путь, — прошептал Ричард.

Омар и Глифа, которых Ричард взял в качестве гребцов, бесшумно оттолкнулись от берега, вёсла погрузились в воду, и лодка скользнула по озеру, оставляя за собой лёгкие рябящие волны. Позади мерцали огни лагеря, впереди — тёмные стены Никеи.

— Хорошо, что с нами нет этого однорукого медведя — прошипел Глифа.

Омар и Ричард улыбнулись. Монастр оставался невозмутим.

Слева, на воде, угрюмые силуэты византийских дромонов стояли, как чёрные горы. Где-то вдалеке раздался глухой удар осадного тарана о ворота. Даже ночью осада не прекращалась.

— Водяные ворота, — тихо сказал Монастр, указывая на тёмный силуэт у самой воды. Он знал город — он родился в нём, и мог на ощупь найти дорогу в лабиринтах переулков.

На стенах поблёскивали огни факелов. Стражники, закутанные в тёплые накидки, дремали у бойниц. Их было двое у ворот. Один из них зевнул, поигрывая ятаганом, второй прислушивался к далёкому гулу тарана.

— Подплываем, — прошептал Монастр.

Лодка скользнула в тень стены. Один из стражников, заметив движение в воде, встрепенулся и наклонился вперёд, высовываясь из небольшого проема в стене.

— Кто там? — негромко спросил он на турецком.

Монастр встал, поднял руку.

— Весть от императора! — прошептал он.

Стражники переглянулись.

— Что за весть?

Ричард извлёк свиток, медленно, чтобы не вызвать подозрений.

— Передай начальнику гарнизона, — Монастр говорил мягко, словно уговаривая. — Император предлагает выход. Франки всех вырежут. Греки же гарантируют вам и вашим семьям жизнь…

Стражник колебался. Снаружи, за стенами, глухо стучали осадные машины. Ветер принёс запах гари.

— Покажи! — он протянул руку.

Ричард вложил в его ладонь свиток. Стражник посмотрел на печать. Двуглавый орёл… Византийская печать.

— Я передам… — он кивнул. — Но ответа не обещаю.

— Передай быстро, — голос Монастра стал твёрже. — Или завтра тебе некого будет спасать.

Стражник подхватил свиток, развернулся и скрылся за воротами.

Ричард выдохнул.

— Теперь ждём, — шёпотом сказал он.

Лодка замерла у каменной кладки. Озеро, чёрное и глубокое, плескалось о камни. Оставалось только ждать ответа…

Время текло, как смола. Ричард прислушивался к каждому шороху за стенами — шагам, перешёптыванию, звону оружия. Глифа нервно перебирал весло, а Омар, не отрываясь, смотрел на звёзды, будто ища в них знак.

Из проёма в каменной кладке показалось новое лицо. Тёмные глаза сверкнули из-под шлема с золотым полумесяцем.

— Кто вы такие? — голос был резким, с металлическим оттенком.

Монастр чуть склонил голову, сложив руки на груди:

— Я переводчик, мое имя Монастр, а это посол греческого императора.

Человек в шлеме молча развернул свиток, ловя блики факела на чёрных чернилах.

— То, что здесь написано, правда? — он слегка приподнял свиток, позволяя луне осветить надломленную императорскую печать.

— Да, эмир, — ответил Монастр, голос его был ровен. — Император гарантирует жизнь всем жителям города.

В ответ раздался короткий смешок, похожий на лай шакала.

— Жизнь? — турок со злостью скомкал свиток и швырнул его обратно в лодку. — Императору виднее, как спасать трусов. Но мой гарнизон не сдастся.

Ричард перехватил свиток прежде, чем тот упал в воду. Пальцы его сжались на пергаменте. "Они надеются на султана",

— Знайте, султан вам не поможет, — холодно сказал он, не отводя взгляда.

Эмир застыл, но не сказал ни слова.

— Его войско разбито. Он бросил вас! — Ричард говорил негромко, но каждое слово резало, как клинок. — А эти варвары… — он махнул в сторону лагеря латинян, где ещё догорали вечерние костры. — Сожгли несколько деревень, проходя через греческие земли. Лишь увещевания священников удержали их от большего греха.

Турок молчал, но пальцы его сжались на каменной кладке.

— Но вас, иноверцев, они не пощадят. Вы уже видели, как они надругались над телами ваших воинов, используя их головы как снаряды?!

Взгляд эмира тяжелел.

— Когда они войдут в город, не надейтесь на скорую смерть. Они, забавы ради, будут насиловать ваших женщин, а вас заставят смотреть на это. — Ричард сделал паузу, давая воображению турков дорисовать картину. — Император же предлагает вам спасение от подобного бесчестия.

Тень сомнения мелькнула в лице эмира, но тут же исчезла. Он стиснул зубы.

— Вы плохо нас знаете. Мы сами перережем горло своим женщинам, но не допустим такого позора. — Его голос был твёрд. — Убирайтесь туда, откуда приплыли.

С этими словами он резко развернулся и исчез в темноте, оставив после себя лишь тяжёлую тишину…

Когда он исчез, один из стражников у проёма задержал взгляд на лодке дольше, чем следовало. В его глазах мелькнула тревога, но он промолчал.

Тишину нарушил Глифа, вздохнувший театрально:

— Ну, хоть не пустили стрелы вслед. Уже успех!

Ричард и Омар слегка улыбнулись. Тяжелый осадок от слов эмира постепенно рассеялся, лодка скользила по чёрной глади воды, возвращая их в лагерь.

Да, все могло закончится гораздо хуже…

 

None

С рассветом лагерь крестоносцев наполнился боевым гулом – звоном металла, глухими ударами таранов, криками оруженосцев. Осада продолжалась.

Но турки были готовы.

Боэмунд и его люди толкали свою осадную башню к стенам всю ночь, а на рассвете начали штурм. Башня, громоздкая и обшитая сырыми шкурами, медленно продвигалась вперёд под натиском лучников, выпуская град стрел в ответ.

Когда башня приблизилась к стенам, с бойниц полетели глиняные горшки с кипящей смолой. Чёрная жидкость заливала шкуры и дерево, стекая прилипала к доспехам, мгновенно разъедая плоть. Люди в башне вопили, сбрасывая шлемы, пытаясь сорвать с себя горящую броню.

А затем сверху посыпались факелы.

Огонь вспыхнул, как будто воздух сам воспламенился. За считанные мгновения пламя охватило башню, побежало вверх, перекидываясь на осаждающих.

— Чёрт вас всех дери! — взревел Боэмунд, стоя внизу и наблюдая, как его штурм превращается в костёр. — Танкред, назад! Назад!

Пламя пожирало башню, трескало дерево, внутри ещё слышались крики горящих людей. Один из рыцарей, объятый огнём, бросился вниз, падая на камни, где сразу же затих.

Танкред отшвырнул горящий щит, зло сплюнул:

— Дьявол!

Боэмунд, стоявший рядом, мрачно посмотрел на разрушенный штурм.

— Не сдаваться… будем ломиться, как свиньи в загон…

 

На другом участке стены Готфруа Булонский пытался обрушить башню, под которую его люди всю ночь подкладывали деревянные брёвна, пропитанные смолой.

Но когда огонь разгорелся… Башня даже не шелохнулась.

Пламя жадно лизало каменную кладку, оставив заметную брешь в стене, но крепость была возведена на совесть. Никакие хитрости и подкопы не могли её поколебать.

— Хорошо строили, сволочи, — пробормотал Готфруа, наблюдая, как его рыцари разочарованно переглядываются. А Балдуин сморит с той же скептической ухмылкой.

— Я же говорил, брат.

— Ничего, — герцог вытер лоб, вымазанной сажей — Найдем другой способ…

 

Тем временем люди Гуго и Роберта Фландрии всё ещё таранили ворота.

— БУМ!

Таран ударил в створку.

— БУМ!

— ДАВАЙ! — надрывался Гуго, уже проклиная всё на свете.

Но ворота, покрытые железом, стояли, как сама земля.

— Да сколько же можно?! — рявкнул Роберт, швыряя в сторону разбитый кубок с водой…

 

На другом участке стены Стефан Блуасский продолжал выслеживать турецких лучников. Оруженосец едва успевал подавать тяжелые болты для арбалета. Стефан уже уложил не одного, но новые появлялись на их месте, словно головы у гидры.

Кровавый день продолжался, но Никея не дрогнула.

К вечеру стало ясно: первый штурм провален. Осадная башня сгорела, таран разбит, а рвы заполнены трупами.

Закат окрасил небо в цвет крови.

А где-то в темноте, у городской гавани, шелестел шёлковый штандарт с двуглавым орлом — дука византийского флота Мануил, ждал своего часа…

 

None

Лодка снова скользила по чёрной глади озера, рассекая дрожащие отблески луны. Запах гнили стоял в воздухе, въедаясь в лёгкие, заставляя морщиться.

Глифа зажал нос, приглушённо прохрипел:

— Бог мой, я сейчас умру от этого смрада…

Омар, не отрывая взгляда от мрачных стен Никеи, усмехнулся:

— А ты представь, каково им там внутри.

— Я бы сдался хоть самому дьяволу, лишь бы не дышать этой вонью, — скрипуче добавил Глифа, втягивая голову в плечи.

Ричард покачал головой, уголки губ тронула легкая улыбка:

— Надеюсь, сегодня нам повезёт. В прошлый раз они почти решились.

— Тихо, — негромко бросил Монастр, завидев тень в проеме у ворот.

Лодка замерла у каменной кладки.

— Это снова мы. От императора. Мы хотим видеть эмира, — обратился Монастр к стражнику.

На этот раз ждать не пришлось долго.

Эмир появился быстрее, чем прежде. Его лицо было мрачнее грозовой тучи, губы сжаты, взгляд тяжёлый, словно гранит. Где-то за стеной завыла женщина — протяжно, жалобно, как будто оплакивая мёртвых.

Эмир не двигался, но было видно — его разум метался, как птица в клетке.

— Если мы откроем ворота… — заговорил он наконец, будто слова обжигали его изнутри. — Ваши корабли отвезут нас в Эпир?

Монастр медленно коснулся груди, где висел крест:

— Клянусь Святой Софией.

Эмир стоял молча. Где-то вдалеке завыл ребёнок.

Он стиснул зубы, затем резко развернулся, бросив через плечо:

— Возвращайтесь с кораблями… Мы откроем ворота…

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Глава 20: Триумф византийцев

None

Утреннее солнце ещё только поднималось над горизонтом, озаряя багряным светом шатры крестоносцев, когда Боэмунд, потягиваясь, вышел из своего шатра, чтобы справить нужду. Он машинально бросил взгляд на городские стены… и застыл.

На башнях Никеи развевались византийские знамёна.

Сначала он моргнул, словно не веря глазам. Но нет. По стенам крепости спокойно разгуливали «бессмертные» Татикия — византийские отборные воины в бронзовых шлемах и алых плащах с двуглавыми орлами императора. Турок не было.

— Какого чёрта?! — Боэмунд резко вскинул голову.

На его голос из соседнего шатра выглянул Танкред, зевая и потирая лицо.

— Я что-то пропустил? — пробормотал он, щурясь на утреннее солнце.

Боэмунд развернулся к нему с лицом, в котором кипел гнев.

— Да мы ВСЕ что-то пропустили!

Его палец, дрожащий от бешенства, ткнул в сторону стен…

 

Тем временем в шатре Адемара раздался шум шагов. Раймунд буквально ворвался внутрь, его единственный глаз полыхал негодованием.

— Ваша светлость, вы видели?!

Адемар нахмурился.

— Что именно?

Но едва он вышел наружу, всё стало ясно.

На стенах были греки. Греки, а не турки.

— Этот магистр провёл нас, — с усмешкой проговорил Адемар, разглядывая византийцев, спокойно стоящих на стенах. В его голосе звучала не только досада, но и признание хитроумного замысла.

Латинские князья и рыцари, кипя от возмущения, начали стекаться к главным воротам. Их крики наполняли улицу:

— Предатели!

— Откройте ворота!

— Где наши пленники?!

Сверху послышался громкий голос. На стену вышел человек в роскошном плаще, с серебряной перевязью на груди. Это был Ричард.

Он вытянул правую руку, призывая к тишине.

— Милорды, вы все меня знаете. Теперь же познакомьтесь с новым сеньором этого города — дукой Мануилом.

Рядом с Ричардом появился грек. Лет пятидесяти, сухопарый, с острым, как у ястреба, лицом, высоким лбом и глубоко запавшими, пронзительно-черными глазами. Седые волосы, зачесанные назад, строгая, клиновидная бородка. Темно-синий хитон, струящийся по фигуре, расшитый золотыми спиралями, поверх – чеканный панцирь с двуглавым орлом.

Толпа на мгновение притихла, завороженная и ненавидящая.

Мануил неторопливо развел руками, жест пастыря, благословляющего паству.

— Доблестные рыцари Христа! — начал он, голос льстивый и медовый. — Сегодня вы явили миру верность вашей клятве! Вы помогли ВЕРНУТЬ Ромейской империи ЕЁ законный град! Ваше благородство... ваша честь... незапятнанны! — Он сделал театральную паузу. — И в знак нашей... безмерной благодарности... каждый из вас получит столько серебра и злата... — еще пауза, для усиления, — сколько не унес бы, даже разграбив город до основания!

Из толпы, расталкивая рыцарей, вышел Боэмунд. Лицо багровое, глаза – две щели бешенства.

— Мы НЕ НАЁМНИКИ вашего цезаря! — проревел он так, что задрожали щиты. — Где турецкие псы?! Наши братья легли костьми у этих стен! Их кровь требует МЩЕНИЯ!

Толпа крестоносцев загудела.

— Верно! — выкрикивали рыцари. — Давай золото и открой ворота!

Мануил поднял руку, но это не помогло. Гул не стихал.

Тогда на стену поднялся Татикий. Он, появившийся на стене как призрак, ударил мечом по щиту. Звон железа пронзил воздух. Его фигура в золотых доспехах возвышалась над всеми, голос был холодным, но властным:

— Тишина! — рявкнул он так, что даже Боэмунд невольно стиснул зубы.

Рыцари затихли.

— Что вы раскричались, как малые дети? Пусть говорит кто-то один. Ваша светлость. Что именно не так? Почему ваши люди... беснуются?

Адемар спокойно вышел вперёд.

— Кровь наших братьев требует мщения. А серебро… Мы привыкли брать его сами.

Послышались одобрительные возгласы:

— Да!

— Мы не наёмники греков, ждущие милости цезаря!

Татикий едва заметно кивнул.

— Ваша правда. — Он хлопнул в ладоши – один резкий звук.

Из боковых ворот башни вышли шеренги «бессмертных». Они несли тяжелые, окованные железом сундуки. С грохотом поставили их перед воротами, откинули крышки.

Солнце, поднявшееся выше, ударило в груды золотых динариев, серебряных милиарисиев, сверкающих самоцветов. Слепило глаза.

— Вся сокровищница султана! — объявил Татикий, разводя руками. — Ваша. До последней монеты. Мы не взяли ни обола.

Толпа ахнула. Звонкая алчность на миг заглушила ярость. Ропот злобы сменился жадным шепотом.

Татикий снова поднял руку, ловя момент.

— И сверх того... — продолжил он, как опытный торговец, — золото из казны самого Автократора! И не забывайте... — голос стал жестче, — кто кормил вашу армию всю осаду? Кто даст хлеб и соль до самых стен Иерусалима? Кто?

Адемар обменялся быстрыми взглядами с Раймундом, Робертом Нормандским, Готфруа. Короткий кивок.

— Ваши аргументы... весомы, магистр, — признал Адемар, с трудом скрывая досаду.

— А ТУРКИ?! — вскрикнул Гарольд Свирепый, перекрывая шум. — КУДА ДЕЛИСЬ СУКИНЫ ДЕТИ?!

Татикий изобразил усталый вздох.

— После вашей канонады из трупов, в городе отравлены все колодцы,... — начал он с показной скорбью, — Турки вымерли, как мухи. Те, кто не умер... сбежали через Водяные ворота, оставив их распахнутыми. Мы лишь... заняли пустой город. — Он брезгливо прикрыл маску краем плаща. — Хотите войти сейчас? Пожалуйста. Но запах... — Он содрогнулся. — Мои люди падают в обморок на стенах. Дайте нам несколько дней... чтобы выжечь заразу. Или хотите принести чуму в свой лагерь?

Среди крестоносцев пронесся испуганный шепот. Слово "чума" работало лучше меча.

"Божественное исполнение","Паузы, интонация, этот брезгливый жест... Даже я, на миг поверил в эту чуму. Холодный гений лжи".

— ЧЕРЕЗ ДЕСЯТЬ ДНЕЙ! — резко оборвал последние сомнения латинян Татикий, властно стукнув мечом о парапет. — Вы, ваша светлость, с князьями – войдете первыми. Договорились?

Адемар вновь посмотрел на своих. Готфруа пожал плечами. Роберт кивнул. Раймунд мрачно склонил голову.

— Договорились, — выдохнул Адемар, устало махнув рукой. — Расходимся! По шатрам!

Латиняне, притихшие, ошеломленные золотом и страхом чумы, но все еще кипящие обманом, начали расходиться. Гарольд плюнул под ноги и, не скрывая ненависти, бросил последний взгляд на стены…

— Наш Магистр просто бог переговоров, — выдохнул стоящий рядом с Ричардом Глифа. Он сжимал у лица платок, и будто бы не верил в то, что латиняне наконец расходятся — Если бы не он, эти варвары нас на ремни порезали!

Ричард не ответил. Он смотрел как над стенами Никеи развевались византийские знамёна, холодно взирая на проигравших в этой игре…

 

 

 

 

None

Боэмунд устало опустился на грубо сколоченный деревянный стул, потянулся за кувшином и плеснул вина в кубок. Густая тёмно-красная жидкость брызнула на стол, растекаясь по шероховатым доскам.

В шатёр вошли Танкред и Гарольд. Танкред скрестил руки на груди, его взгляд остановился на кубке в руке дяди.

— Ты собираешься напиться с утра? — спросил он, нахмурившись.

Боэмунд поднял кубок, повертел его в пальцах, словно размышляя. Затем кивнул и залпом осушил.

— Да, собираюсь. День ведь всё равно уже испорчен. Буду пить, пока эти ублюдки не принесут сюда наше золото.

— Золото?! — взревел Гарольд, оттолкнув стоявший перед ним стул. — Вы уже смирились с ролью псов цезаря?

Боэмунд лениво посмотрел на него, но не ответил, только снова наполнил кубок.

— Мой оруженосец сгорел под этими стенами! — продолжал Гарольд, его голос дрожал от ярости. — Я вонзил меч ему в грудь, чтобы избавить беднягу от мучений, а вы говорите о золоте?!

Боэмунд поставил кубок на стол и, глядя на вино, пробормотал:

— А что ты предлагаешь?

Он поднял голову, обвёл взглядом собравшихся и усмехнулся, осушая кубок.

— Осаждать греков? Тебя не только поднимут на смех, но и посадят на пики свои же.

Он небрежно кивнул в сторону шатра Адемара и Раймунда.

— Я не знаю… — рявкнул Гарольд, сжимая кулаки. Его лицо было пунцовым от злости. — Но клянусь всеми богами, я отомщу!

Он резко развернулся и вышел из шатра, чуть не сорвав полог.

Танкред проводил его взглядом, затем перевёл глаза на Боэмунда.

— А ты? Просто примешь всё, как есть?

Боэмунд усмехнулся.

— Я приму золото, — сказал он, лениво крутя кубок в руках. — А потом посмотрим…

Танкред молча кивнул, развернулся и вышел, оставив дядю одного.

В шатре повисла тишина. Боэмунд сидел, разглядывая пустой кубок, затем налил еще вина…

 

None

Пыль лагеря висела в воздухе густым, золотистым туманом, смешиваясь с запахом костров, конского пота и перепревшего сена. Ричард, окруженный бесшумной стражей «бессмертных» и своими людьми, шел медленным, размеренным шагом к шатру Адемара. Глухой лязг тяжелых сундуков с серебром и золотом, которые несли воины, ритмично отбивал такт их шагам, заглушаемый мягким хрустом песка под сапогами.

Прохладная полутьма шатра Адемара контрастировала с ослепительным солнцем снаружи. Адемар, Раймунд и несколько мрачноватых баронов склонились над картой на массивном столе. Застывшие свинцовые фигурки солдат и коней все еще отмечали прежние позиции у Никеи. Все головы повернулись на скрип входящих.

— Милорды! Условия выполнены, — ровно произнес Ричард, едва заметным кивком приказав поставить сундуки с глухим стуком. — А это... — его перчатка легла на крышку последнего, меньшего сундука, обильно украшенного золотым двуглавым орлом и свинцовой печатью, — из личной сокровищницы Автократора. Дар. В знак особого доверия.

 

Адемар расплылся в улыбке, напоминающей довольного кота, и неторопливо, с достоинством, подошел ближе, глаза скользнули по сундукам.

— С тобой, сэр Ричард, вести дела – одно удовольствие, — пробасил он, похлопывая по ближайшему сундуку.

— Оставайся на трапезу? — вставил Раймунд, поглаживая густые усы. — У нас баранина – лучшая в лагере, греческое вино...

Ричард сделал безупречный, но холодный полупоклон.

— Благодарю за честь, милорды, — отчеканил он. — Но Магистр ждет подтверждения исполнения сделки. Другой раз – с радостью. Прошу простить.

Еще один поклон – точный, уважительный, обращенный к Адемару, Раймунду, другим. Он развернулся, чтобы уйти, но у самого выхода из шатра его догнал Этьен де Лавея.

— Сэр Ричард! — начал он, понизив голос. — Позвольте проводить? Хотел обсудить... поставки воды. И зерна. В лагере ходят тревожные слухи...

— Конечно, — кивнул Ричард, шагая рядом.

Они углубились в лабиринт шатров, обсуждая скучные детали провианта, когда их разговор перекрыл нарастающий гул. У шатров норманнского отряда сбилась плотная толпа воинов. В центре, на утоптанной до блеска земле, лязгали деревянными мечами несколько бойцов.

Гарольд был центром внимания. Он ловко подсек одного противника, отправив его кувырком в пыль, затем с яростным кличем сбил с ног сразу двоих, действуя мечом и щитом. Рев толпы сотрясал воздух: "Гарольд! Гарольд!"

И тут его взгляд, как копье, вонзился в Ричарда.

 

— А вот и цезарев посол! — гаркнул Гарольд, нарочито громко, заставляя всех обернуться. — Принес наше золото? Или свою долю уже прикарманил? — Презрение капало с каждого слова.

Ричард не замедлил шага, лишь мышцы спины напряглись под плащом. Омар, шедший слева, сглотнул, рука непроизвольно легла на эфес.

— А чисто злато-то принес, посол? — продолжил Гарольд, широко ухмыляясь ему вслед. — Слова-то ты горазд молоть... а как на счет дела? Слабо сойтись?

Обращение было грубым, намеренно оскорбительным. В толпе захихикали. Омар резко шагнул вперед, лицо потемнело от ярости:

— Как ты смеешь?! Сэр Ричард – рыцарь! Обращайся подобающе!

Гарольд фыркнул, как разъяренный бык:

— А что, у твоего сэра язык отсох? — Он окинул насмешливым взглядом норманнов. — Сам ответить не может?

Хохот толпы стал громче, злее. Ричард мгновенно оценил поле боя: десятки враждебных глаз, пыльная арена, наглый вызов. Отступать – значит потерять все. Он развернулся к Гарольду одним плавным, опасным движением.

— Титул Рыцаря, — произнес он тихо, но так, что слышно было на краю толпы, каждый слог – как удар камнем по льду, — я унаследовал по крови. Ко мне следует обращается "Сэр". — Он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию. — Позволишь себе дерзость вновь... не назовешь меня как должно... — его рука медленно потянулась к правой перчатке, — я этого не потерплю.

"Бессмертные" Ричарда синхронно сдвинулись, ладони легли на рукояти мечей. Норманны ответили рычанием, сжимая кулаки и мечи.

Гарольд залихватски закинул голову:

— Твой титул – пустой звук! — провозгласил он. — Твои земли в Англии? Ещё Вильгельм, кровь от крови нашей, их у саксов отобрал! Или до тебя эти вести еще не дошли?!

Он расхохотался, и его смех подхватила толпа.

— Автократор даровал сэру Ричарду земли в Романии, клеветник! — взревел Омар, выступая вперед.

— Довольно, — резко перебил его Ричард. Взгляд его не отрывался от Гарольда.

И тут он снял правую перчатку. Медленно. Кожаный клок лег на его ладонь. Он сжал его в кулак – крепко, до побеления костяшек. Замер на миг...

Щелчок. Звонкая тишина. Пыль замерла в воздухе.

Перчатка упала к сапогам Гарольда, подняв маленькое облачко пыли.

— Жду тебя на поединке. Завтра. На закате. — Голос Ричарда был низким, стальным, без тени сомнения. — Бог рассудит правого.

Толпа ахнула, как один человек. Норманны переглянулись, ошеломленные. Гарольд стиснул челюсти, в глазах мелькнуло нечто, похожее на удивление и злобу. Он поднял деревянный меч:

— Зачем ждать?! — взревел он. — Я раздавлю тебя, как щенка прямо здесь!

Он рванулся вперед, но Этьен де Лавея резко встал между ним и Ричардом, как живая стена.

— Вам бросили вызов по всем правилам, — твёрдо произнёс он. — И поединок тоже состоится по всем правилам.

Отовсюду начали стекаться рыцари, услышавшие вызов. Среди них было немало друзей Ричарда из отрядов Раймунда и Готфруа. Гарольд заметил это.

Он скрестил руки на груди и кивнул:

— Хорошо. Тогда раздавлю этого щенка завтра! Поживи еще денек, сакс!

Он вскинул деревянный меч над головой с победным ревом, который подхватили норманны:

— Прольем саксонскую кровь!

— Да!

Ричард развернулся и пошел прочь, не оглядываясь. Его люди плотным кольцом окружили его. Когда они миновали последние норманнские шатры и вышли к воротам, Этьен заговорил снова, понизив голос:

— Если потребуется... у меня есть запасные латы. И копье.

Ричард кивнул, глядя вдаль, где уже клубились вечерние тени.

— Приму с благодарностью, милорд Этьен. Я путешествовал налегке... ваша помощь кстати.

— Черт возьми, — усмехнулся Этьен, покачивая головой. — Ввязались вы в историю... Даже если вы выживете, изваляв друг друга в пыли, он не перестанет вас преследовать.

— Не беспокойтесь, милорд, — вмешался Омар, его голос был ровным, как клинок. — Этот норманн не выживет.

Этьен усмехнулся, посмотрел на Ричарда и покачал головой: — Хотел бы я, чтобы мой оруженосец верил в меня так же.

Он отдал короткий, резкий поклон. — Да поможет Вам Бог.

Он ушел, оставив Ричарда и его людей стоять у ворот. Вечерний ветер шевелил плащи, неся запах далеких костров и железа. Тень предстоящего поединка уже накрывала их, густая и неотвратимая. Ричард молча смотрел на запад, где солнце касалось горизонта, окрашивая небо в цвет старой крови...

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Глава 21: Поединок

None

Закат пылал над Никеей, заливая лагерь багровым светом, словно небо истекало кровью в предчувствии боя. У стен города сбилась плотная толпа воинов и рыцарей, образуя гигантский, шумящий круг. В центре возвышался наспех сколоченный помост для знати: там восседали Адемар, Раймунд с бледными Эльвирой и Агнесой, Готфруа и прочие князья. Рядом теснились бароны, рыцари и оруженосцы, громко споря о ставках, звон монет смешивался с гулом голосов.

Боэмунд, грубо расталкивая локтями зрителей, пробился к самому барьеру ристалища.

— Эй, Гарольд! — проревел он, сверкая зубами. — Отомсти за нас! И удвой мои деньги! Я поставил на тебя половину своей награды!

Из толпы послышались смешки, но было слышно, как некоторые тут же начали пересчитывать свои ставки.

Раймунд, облокотившись на деревянный парапет, наклонился к Адемару:

— А Вы сделали ставку, ваша светлость?

Адемар лишь покачал головой:

— Нет. Позволил себе воздержаться.

Готфруа хмыкнул:

— А я поставил немного на юного сакса. Хотя разум и шепчет обратное.

Раймунд усмехнулся, прищурившись своим единственным глазом:

— Я тоже. Посмотрим, чья интуиция сегодня острее.

Он кивнул на Боэмунда и Танкреда, оравших что-то Гарольду.

 

На песчаной арене рыцари занимали позиции. Гарольд горделиво восседал на мощном боевом коне, мертвой хваткой сжимая длинное, тяжелое копье. На его латной груди красовалась чеканная волчья голова. Забрало было поднято – он с презрительной ухмылкой буравил взглядом Ричарда, будто уже видел его труп.

Ричард, закованный в сияющие стальные латы Этьена де Лавея, проверял последний ремень на щите. Омар подтягивал крепление набедренника. Глифа, дрожащими руками, подал копье.

— Только... не проиграйте, милорд, — зашептал он, глаза были полны ужаса и надежды. — Я... поставил на вас все свои гроши!

Омар усмехнулся кратко, беззвучно. Ричард ничего не ответил. Лицо под шлемом было скрыто, но плечи – непоколебимы.

Адемар поднялся, воздев руки. Гул толпы стих.

— С Божьим благословением... ДА НАЧНЕТСЯ ПОЕДИНОК!...

 

Глухо, как похоронный набат, ударили барабаны. Два всадника тронули коней.

Сначала шагом. Песок хрустел под копытами. Затем рысью. Потом – в галоп! Ветер завыл в щелях шлемов, копья вытянулись вперед, стальные острия – как жало смерти – нацелены в сердца. Весь мир сузился до летящей фигуры противника.

УДАР!

Глухой, сокрушительный ЛЯЗГ! Копье Гарольда врезалось точно в центр щита Ричарда. Щит вздрогнул, дубовое основание треснуло с сухим хрустом! Копье Ричарда скользнуло по щиту норманна, едва задев край, и отлетело прочь! А затем... оторвался и сам щит Ричарда!

 

Он качнулся в седле, как подкошенный. Проехал еще несколько шагов... замедляясь... Потом начал медленно, нелепо сползать с коня и рухнул в пыль с глухим стуком брони.

Толпа ВЗОРВАЛАСЬ! Одни – ликующим ревом, другие – стоном ужаса. На лицах Раймунда и Готфруа – леденящее недоумение. Агнесса вскрикнула и закрыла лицо руками, плечи затряслись.

Гарольд пронесся мимо, торжествующе вскинув пустую руку и ударив кулаком в латную грудь! Его конь встал на дыбы!

Толпа ревела:

— ГАРОЛЬД! ГАРОЛЬД!

Боэмунд вскочил, как ужаленный, смеясь до слез:

— ЧТО Я ГОВОРИЛ?! — Он схватил Танкреда, грубо прижал к себе, шлепнув по спине. — Норманская КРОВЬ! — заорал он, вскидывая кулаки. — КРОВЬ ПОБЕДИТЕЛЕЙ!

Пока лагерь уже начинал буйное празднование, Гарольд спешился. С мрачным торжеством вытащил длинный меч. Шагнул к поверженному врагу, поднимая клинок для последнего удара.

Ричард лежал ничком, бездвижно, лишь слабо покачиваясь, будто в агонии. Его шлем был глухо застегнут. Гарольд занес меч...

И в этот миг...

Ричард ВЗМЕТНУЛСЯ на одно колено! Левой рукой – молниеносный рывок – сорвал шлем и швырнул его в пыль! Вместо измученного лица – ледяная маска. Глаза – две черные щели ярости и расчета.

Гарольд оцепенел. Ухмылка замерла. В глазах – чистое, животное изумление.

СВИСТ!

Из правой руки Ричарда метнулся стальной блик! Маленький, отточенный кинжал – не рыцарский, а убийцы. Он сверкнул в багровом закате и... с мокрым чмоком вонзился Гарольду прямо под кадык!

Тот замер. Толпа ЗАМЕРЛА. Тишина упала, оглушительная. Лишь хриплый, клокочущий звук вырвался из горла норманна.

Гарольд сделал два шага назад, спотыкаясь. Руки судорожно впились в рукоять торчащего кинжала. Алая струя хлынула сквозь пальцы, заливая волчью голову на груди. В глазах – немой вопрос, неверие, панический ужас.

Ричард поднялся. Вытащил свой короткий, тяжелый меч из ножен. Медленно, неотвратимо подошел, каждый шаг отдавался гулким эхом в внезапно наступившей мертвой тишине толпы.

— Значит... раздавишь, как щенка? — прошипел он так тихо, что это было похоже на скрежет стали по камню. Слова долетели только до Гарольда и первых рядов, застывших в ожидании.

Гарольд, истекая кровью из горла, пытался что-то сказать. Из раны вырывались лишь клокочущие, булькающие звуки, смешанные с хриплым присвистом. Его глаза, еще секунду назад полные немого ужаса и неверия, теперь расширились до предела, отражая приближающуюся смерть. Губы, запачканные алой пеной, судорожно шевелились, но не могли сложить слова.

Ричард занес меч. Острие блеснуло в багровом свете заката, как холодная слеза.

ШЛЕП! ХРУСТ РЕБЕР!

Клинок с силой вошел ТОЧНО под нижний край кирасы, туда, где сталь переходила в кольчужную рубаху и кожу. Острие пронзило мягкие ткани живота, легко разрезая мышцы и вонзаясь вглубь.

Гарольд ВЗВЫЛ. Нечеловеческий, хриплый вопль, полный нестерпимой боли и абсолютного ужаса, вырвался из его перебитого горла вместе с кровавым пузырем. Все его тело дернулось в судороге, руки бессильно отпустили рукоять кинжала в шее.

 

Ричард, не дрогнув, с жестокой решимостью ПОВЕРНУЛ клинок внутри раны. Скрип стали о кость, мокрый хлюп. Он чувствовал, как лезвие рвет внутренности, как его рукоять становится скользкой от хлещущей наружу крови.

ТЕМНАЯ, почти ЧЕРНАЯ венозная кровь, смешанная с содержимым разорванных кишок, ХЛЫНУЛА из раны мощным теплым потоком. Она залила руку Ричарда по локоть, окрасила сталь его меча, капала тяжелыми каплями на окровавленный песок. Еще один клокочущий, захлебывающийся стон вырвался из груди норманна. Из уголков его рта потекла алая пена, смешиваясь с пеной у горловой раны. Глаза закатились, оставив лишь белесые щели безумия и агонии.

Только тогда Ричард резко выдернул меч. Гарольд, как подкошенный, рухнул сначала на колени, замер на мгновение, будто молясь, а затем плашмя упал лицом в лужу собственной крови и грязи. Тело дернулось раз, другой... и затихло. Последний воздух со свистом вышел из пронзенных легких.

Тишина длилась долю секунды...

А потом толпа ВЗОРВАЛАСЬ ВОСТОРГОМ!

Агнесса медленно, словно в трансе, оторвала руки от лица. Щеки были мокрыми от слез, ресницы слиплись. Глаза – огромные, синие озера, еще секунду назад полные ужаса и отчаяния, – были теперь широко распахнуты, залитые изумлением и обжигающим облегчением. В них отражалось багровое небо и... фигура победителя.

И она УВИДЕЛА ЕГО. Ричард. Не поверженный, не сломленный. Он высоко поднял окровавленный меч, ловя последние лучи солнца на лезвии, алая кровь норманна стекала по стали и его руке. Он принимал овации толпы, его грудь высоко вздымалась от дыхания, но в его позе не было горделивого триумфа – лишь ледяная, усталая завершенность. Рыдания, еще не успевшие стихнуть, вдруг прервались. Из ее груди вырвался короткий, счастливый смешок – звук чистого, почти детского избавления от кошмара.

И В ЭТОТ МОМЕНТ...

Его взгляд – темный, глубокий, все еще хранящий отголоски только что совершенной жестокости – МЕТНУЛСЯ сквозь толпу, сквозь шум, сквозь пыль арены... и нашел ее.

Они замерли, на миг соединившись через хаос.

Этот взгляд длился всего миг. Меньше, чем удар сердца. Но для них двоих время остановилось. Шум арены, рев толпы, даже присутствие Раймунда рядом – все исчезло. Был только он, залитый кровью и закатным светом, и она, сияющая слезами счастья и невысказанных чувств.

Потом Ричард едва заметно кивнул. Не гордый поклон триумфатора толпе. Скорее... короткое, почти невидимое движение, предназначенное только ей. Знак: "Я видел. Я знаю."

И он снова повернулся к ревущей толпе, поднимая меч выше, растворяя личное в публичном триумфе. Но связь была установлена. В сердце Агнессы зажглось тепло, смешанное с новой, сладкой тревогой. Она улыбнулась сквозь слезы, не в силах оторвать от него взгляд, уже зная, что этот миг – окровавленный, жестокий и прекрасный – навсегда останется в ее памяти. Ее руки сжали край платья, пытаясь унять дрожь – но теперь это была дрожь не от страха, а от переполнявшего ее чувства…

Рядом Готфруа громко расхохотался, стукнув Раймунда по плечу:

— Вот видишь! Интуиция! Я ж говорил – парень не промах!

Адемар и Раймунд переглянулись, облегченно улыбаясь, аплодируя.

Этьен де Лавея страстно поцеловал нательный крест, шепча молитву. Его оруженосец скалился:

— Ваши доспехи целы, милорд! Уверен победа в них…

Танкред стоял бледный, стиснув зубы до хруста. Боэмунд уставился на арену с открытым ртом:

— Как?! — бормотал он. — Как он... Черт возьми... ДА, КТО ОН ТАКОЙ?!

Под гром ликующих криков Ричард направился к воротам Никеи. Толпа расступалась, образуя живой коридор. Одни – хлопали, кричали, вскидывали руки. Другие – норманны, сторонники Боэмунда – мрачно молчали, сжимая кулаки, но шаг назад делали. Уступая дорогу Победителю.

Омар, сияющий Глифа и угрюмый Михаил шли следом.

— Святая Дева! Я БОГАТ! — вопил Глифа, подпрыгивая, как мальчишка. — Куплю себе дом в Царьграде! Нет – в Антиохии! Или... таверну в Иерусалиме! С винным погребом!

— Или за ночь в борделе спустишь, — хрипло усмехнулся Омар, толкнув его плечом.

Михаил шел молча, взгляд исподлобья, как у раненого зверя.

— А ты чего такой кислый? — спросил Омар, остановившись и вглядываясь в него. — Не рад победе господина?

— Рад, — буркнул Михаил. — Только... честная ль победа?

— А что не так? — Омар усмехнулся шире. — Ставку на волка проиграл?

Михаил резко остановился. Поднял свою культю с прикрепленным боевым кинжалом. Лезвие блеснуло в последних лучах.

— Запомни, саксонский прихвостень, — прошипел он, глаза узкие, злые. — И передай своему милорду... Как бы лихо вы ни метали ножи... у меня ВСЕГДА преимущество. — Он тряхнул культей с кинжалом. — Мне не надо его доставать.

Омар перестал улыбаться. Лицо стало каменным.

— Передам, греческий урод, — ровно ответил он. — Дословно…

У самых ворот сверху обрушился ликующий гул. Греческие солдаты, столпившиеся на стенах, махали руками, скандируя:

— РИЧАРД! СЛАВА ГЕРОЮ РОМЕИ!

— СЛАВА ПОБЕДИТЕЛЮ!

— БОГ С НАМИ!

Среди них, чуть в стороне, выделялись Мануил и Татикий. Магистр стоял неподвижно, руки скрещены на груди, серебряная маска отражала багрянец заката. Что скрывалось под ней? Одобрение? Расчет? Не понять.

— Кажется, ты становишься знаменитостью, — негромко произнёс Омар.

Ричард поднял голову, на мгновение встретившись взглядом с Татикием.

— Насколько это хорошо — ещё предстоит узнать, — тихо ответил он, переступая порог ворот.

Гром лагеря остался позади, приглушенный толстыми стенами. Ночь в отвоеванном городе встретила его глухой тишиной... и запахом гари от еще не остывших пожаров…

 

None

Внутри просторного шатра Раймунда царил теплый, почти интимный полумрак. Десятки толстых восковых свечей пылали в тяжелых бронзовых канделябрах, их зыбкий свет отражался в полированных кубках, играл бликами на золотой насечке оружия на стенах и лепил таинственные тени на лицах собравшихся. Воздух был густым и сладким от ароматов сочной жареной баранины с тмином и розмарином, пряного вина с медовыми нотами и едва уловимого запаха дорогих восточных благовоний, тлеющих в углу.

Ричард отодвинул тяжелый полог и переступил порог. Взгляд скользнул по собравшимся за длинным дубовым столом: Раймунд, Адемар, Готфруа, Этьен де Лавея, аристократичная Эльвира и... сияющая Агнесса. Все глаза мгновенно обратились к нему. Его ждали.

— Ну наконец-то! — громко, с хрипотцой от выпитого, воскликнул Раймунд, с трудом поднимая переполненный кубок. — А вот и сам виновник торжества! Ричард! Твой подвиг заслуживает праздника!

— И пары-тройки крепких тостов в твою честь! — подхватил Готфруа, ударив ладонью по столу так, что зазвенела посуда.

— Надеюсь, вы не пьёте только воду? — усмехнулся Этьен, подливая вино в кубок.

Ричард улыбнулся и сел на предложенное место.

— За сэра Ричарда! — произнёс Адемар, поднимая кубок.

Хор голосов подхватил тост. "За Ричарда!" Звон кубков слился в единый аккорд. Вино заиграло, заструилось, и разговор, подогретый им, завязался легко, как шелковый шнурок.

— Когда ты впервые предстал перед нами в Клермоне... — начал Адемар, медленно вращая почти пустой кубок в длинных пальцах, — я бы ни за что не поверил, что под этой... дипломатичной оболочкой скрывается столь проворный воин.

— Внешность, Ваша светлость, — порой иллюзия, — легко парировал Ричард, делая небольшой глоток. Вино обожгло горло, согревая.

— Норманы там, снаружи, ворчат, — вставил Раймунд, скрестив мощные руки на груди. Голос его звучал насмешливо, но в глазах читалось одобрение. — Бормочут про "нечестный бой". А я им: "А как Давид сразил Голиафа? По-вашему, тоже нечестно? Лицемеры!"

— Откуда же такое мастерство? — спросил Этьен, его взгляд был острым, профессиональным.

Ричард замолчал. В кубке, как в темном зеркале, на миг отразилось не вино, а образ: холодный каменный зал Аламута, трон, и на нем – неподвижная, как идол, фигура Хасана. Те самые черные глаза, буравящие душу, полные ледяного расчета…

Он отпил еще глоток, смывая призрак.

— У одного старого перса, — произнес он ровно, отводя взгляд в пламя свечи.

— Перса? — оживился Готфруа, отставив кубок. — Расскажи!

— Отец... нанял его учить меня. — Ричард медленно провел пальцем по краю кубка. — Он мог попасть в яблоко... — он сделал паузу, глядя в пространство, — ...с двадцати шагов. Ножом. Гвоздем. Да хоть монетой, если б пришлось.

— Невероятно! — искренне выдохнула Агнесса, непроизвольно наклонившись к нему ближе, глаза сияли. Ее рука легла на его рукав.

— Вы сказали, он был стар? — вежливо, но с живым интересом спросила Эльвира.

— Да, — кивнул Ричард. Воображение рисовало образы яркими, почти осязаемыми. — Словно уличный торговец. Маленький, сутулый, в выцветшем, пропахшем пылью халате... косматая борода седая, как зимняя гора. Никто бы не подумал... — он чуть замолчал, — ...что он был одним из самых опасных людей Востока.

— Хотел бы я взглянуть на его уроки! — воскликнул Раймунд. — Или история с яблоком – лишь красочная байка для пира?

Ричард усмехнулся. Его взгляд упал на столовый нож рядом с его тарелкой – простой, с костяной ручкой, но остро отточенный. Он взял его, взвесил на ладони, почувствовал баланс. Движение было знакомым.

— Дайте мне яблоко, — сказал он тихо, но так, что все услышали.

Слуга мгновенно протянул спелое, налитое соком красное яблоко. Ричард встал. Тишина в шатре сгустилась. Он отошел вглубь, к свободному пространству у входа.

— Сюда.

Раймунд, с азартом, сам подошел к стойке для винных амфор. Поставил яблоко на самую высокую точку, где горлышко амфоры соединялось с подставкой. Плод покачнулся.

— Десять шагов, как в поединке, — произнес он, отступая. — Не больше.

Ричард отмерил расстояние. Десять четких шагов. Повернулся лицом к цели. Шатёр замер. Даже потрескивание свечей казалось громким.

Агнесса замерла, прикусив нижнюю губу, глаза не отрывались от Ричарда. Готфруа скрестил руки, на лице играла скептическая улыбка, но в глазах горел азарт. Адемар наблюдал с каменным лицом, но его пальцы чуть сильнее сжали ножку кубка. Этьен прищурился, оценивая стойку и хват. Эльвира прикрыла рот рукой.

Ричард сделал глубокий, беззвучный вдох. Все его тело на мгновение обрело скульптурную неподвижность. Затем – взрыв! Рука метнулась вперед – не размашисто, а коротко, резко, как удар змеи. Нож сверкнул в свечном свете.

Тхык!

Тупой удар о дерево стойки, затем звонкий шлепок падающего плода. Яблоко лежало на ковре, пронзенное ножом точно в сердцевину. Лезвие вошло почти по рукоять.

Тишина. Гробовая. Настолько глубокая, что слышно было, как стекает капля воска со свечи.

— Черт меня... подери... — первым выдохнул Готфруа, разжав руки и уставившись на яблоко. — Вот это... мастерство!

— Колдовство! — вскричал Раймунд, хлопнув себя по лбу. — Я уже не верил, что ты выйдешь живым из схватки с норманом! А теперь еще и это!

— А я вот больше переживал за свои доспехи, — пошутил Этьен, поднимая бокал с искренним уважением.

Агнесса всплеснула руками, засмеялась, звук чистый и звонкий:

— Это было невероятно! Просто волшебство!

Адемар медленно хлопнул в ладоши – несколько раз, с достоинством:

— Браво! — пробасил он. — Теперь, дорогой Ричард, я настаиваю: еще пару историй о твоем персидском... волшебнике. И о том, как он сделал из юного сакса... идеального убийцу яблок!

Общий смех прокатился по шатру. Пир набрал новую силу. Лились тосты, смешивались рассказы и шутки. Звон кубков, громкий смех Раймунда и Готфруа, возгласы восхищения – все слилось в единый шумный поток веселья, кружащийся вокруг героя вечера...

 

За шатром, в прохладной тени, стояли двое норманов, прислушиваясь к голосам внутри. Их лица были мрачны.

— Эти провансальцы совсем не боятся Бога, — зло сплюнул Танкред. — Пируют на костях нашего брата.

Боэмунд молча глядел на шатёр, откуда доносился звонкий смех. Он провёл пальцем по рукояти меча, задумчиво покачал головой.

— Ничего, — наконец бросил он, скривив губы в усмешке. — Придёт ещё наше время.

Танкред кивнул, сжимая кулаки.

— Давай-ка заглянем в гости к нашему родственнику Роберту, — продолжил Боэмунд. — Я заметил, что он не слишком доволен последнее время. Потолкуем с ним… о том, о сём.

Танкред взглянул на него с любопытством, затем коротко кивнул.

— Давай.

Они развернулись и направились к шатру Роберта Нормандского.

Ночь сгущалась, бросая длинные тени. И где-то в темноте, между огнями лагеря, уже рождался новый заговор…

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Глава 22: Новый Заговор

None

Ночь сгущалась над лагерем, как черная смола. Длинные, пляшущие тени от чадящих факелов цеплялись за шатры, усиливая ощущение тайны и гнетущего удушья. Воздух был тяжелым, пропитанным запахом едкого дыма, пригоревшего мяса на углях и сладковатой вонью прелых брезентов и немытых тел. Перед шатром Роберта Нормандского замерли двое стражников, копья наперевес, лица скрыты тенью капюшонов. Когда свернув из темноты, подошли Боэмунд и Танкред, один страж резко выставил вперед древко копья, преграждая путь.

— Его светлость не принимает, — прозвучал глухой голос из-под капюшона.

Боэмунд оскалился в ухмылке.

— Скажи своему милорду, что его старый друг, герцог Тарентский, пожаловал на огонек. — Он сделал паузу, давая титулу прозвучать. — Уверен, он найдёт для нас... минутку.

Страж молча переглянулся с напарником, затем бесшумно скользнул за полог шатра. Через напряженное молчание вернулся и широко отдернул занавес.

— Его светлость вас ждет.

Боэмунд и Танкред ворвались внутрь, впустив струю холодного воздуха и запаха ночи. Просторный шатер тонул в зыбком свете масляных ламп, бросавших неровные тени на грубо сколоченный стол, заваленный картами, полупустыми кувшинами и обглоданными костями на блюдах.

У стола, откинувшись на скрипящем кресле, сидел герцог Роберт. Обычно хмурый и замкнутый, сейчас он тихо посмеивался, глядя на собеседника. Напротив, с изящной небрежностью восседал Стефан Блуаский, вращая в длинных, холеных пальцах серебряный кубок. Манерное движение, холодный блеск изумрудных глаз, темные кудри, падающие на безупречно белый кружевной воротник, и гладкое, почти женственное лицо – он казался пришельцем из другого мира среди грубой норманнской утвари и коренастых, обветренных фигур.

Боэмунд сжал зубы. "Ну и пташка!"

— Милорды! Каким ветром? — пробасил Роберт, его голос, обычно глухой, сейчас звучал неожиданно оживленно.

Боэмунд шагнул вперед, сапоги с железными подковами глухо бухнули по ковру. Он театрально развел руками:

— Разве братьям по оружию нужен повод разделить чашу? Но коль уж мы собрались... — его хищный взгляд скользнул по Стефану, затем впился в Роберта.

Стефан неспешно поднес кубок к губам. Безупречный ноготь мизинца едва касался края.

— А мы как раз беседовали, — голос Роберта вновь стал глуховатым, но в нем появилась новая, опасная нота, — о том, что сидеть сложа руки, ожидая крох с греческого стола... более не подобает рыцарям.

— Не уж то! С ним? — недовольно спросил Танкред, указывая подбородком на Стефана.

— Граф Стефан мой родственник, — спокойно ответил Роберт. — Ему можно доверять.

— О, юный барс! — прошипел Стефан, его голос был мягок, как шелк, но глаза сверкнули холодным огнем. Он изящно поправил ослепительно белый кружевной манжет, будто смахивая невидимую пылинку. — Вы мечете молнии взором. Почти опалили мою... скромную персону. Успокойте свой пыл. Уверяю вас, я куда больше, других, разделяю ваше... недовольство. — Он сделал паузу, глядя Танкреду прямо в глаза. — И ваши... амбиции.

Танкред зарычал глухо, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Он бросил на Боэмунда взгляд, полный немого вопроса: "Зачем он здесь?!"

Боэмунд же лишь тяжело опустил руки на пояс, пальцы легли на рукоять кинжала.

— Коль скоро у нас общие амбиции... слушайте. — Он резко наклонился над столом. Глаза, горящие в полутьме, впились в Роберта: — Пока греческие крысы грызут Никею. А провансальцы пируют. Мы пойдем ПЕРВЫМИ! Возьмем крепости по пути. Вырежем турок, как овец, и закрепимся на их костях. Пусть потом греки воют на луну, как шакалы!

— Но нас назовут предателями Креста! — вставил Стефан, небрежно отпив вина, его тон был ровным, испытующим.

— ПЛЕВАТЬ! — ухмыльнулся Танкред.

Роберт нахмурился, бородатая челюсть напряглась, но в глазах мелькнул азарт.

— Риск... немалый, — пробурчал он, потирая подбородок.

— Но трофеи – целые княжества! — ударил кулаком по столу Боэмунд. — Делим земли меж собой – кто что успеет схватить! А прочие пусть идут себе на Иерусалим!

Роберт медленно кивнул, взвешивая.

— Да... Землю надо брать, пока греки вновь не объявили ее "исконно ромейской". Но Адемар, Раймунд и этот Магистр... не дадут нам уйти далеко. Они не слепцы.

Стефан задумчиво постучал безупречным ногтем по краю стола. Улыбка застыла на его губах, холодная и расчетливая, как лунный свет на лезвии.

— А кто говорил об открытом расколе? — произнес он сладким голосом. — Скажем... что идем проверить пути, найти воду... разведать силы султана... Обычная военная необходимость.

— А на деле – режем турок и берем крепости себе! — завершил Боэмунд, оскалившись.

Тишина повисла в шатре, густая и звенящая, нарушаемая лишь потрескиванием лампы и тяжелым дыханием Танкреда. Тени на стене казались ожившими свидетелями.

— Я в деле, — прогрохотал Роберт, ударив ладонью по столу так, что задребезжала посуда.

— И я, — мягко, но с ледяной твердостью добавил Стефан, его улыбка стала хищной, обнажив белые зубы.

Боэмунд громко хмыкнун:

— Решено! На рассвете – выступаем…

Когда они вышли в ночь, холодный воздух ударил в лицо, как ушат воды. Танкред судорожно вдохнул, схватив Боэмунда за рукав:

— Ты ВИДЕЛ, дядя?! — прошипел он, глаза сверкали яростью. — Этот демон... он околдовал Роберта своими чарами! Как змей!

Боэмунд остановился, медленно повернулся. Его глаза блеснули в темноте, как у волка.

— Плевать! — усмехнулся он, хлопнув племянника по плечу так, что тот едва устоял. — Пусть хоть в постель к нему ляжет, лишь бы наш план сработал!

Где-то вдали завыл шакал. План был запущен — тихо, как отравленный клинок, вонзаемый в спину спящему…

 

None

Лагерь крестоносцев гудел, словно потревоженный улей. Всадники натягивали подпруги, оруженосцы таскали доспехи, оружие блестело в первых лучах солнца. Норманны готовились к выступлению.

Боэмунд оглядывал ряды своих людей, когда вдруг заметил знакомый силуэт. Высокая девушка в кольчужной рубахе сидела верхом на вороном жеребце. Её длинные черные волосы были спрятаны под капюшоном, но из-под их тени в упор смотрели яркие, как осенняя листва, глаза. Узкое, с острым подбородком лицо, высокие скулы и чуть раскосый разрез глаз придавали ее чертам что-то лисье – хитроватое и неуловимое. В этих глазах, прямо как у лесной плутовки, светилось знакомое упрямство.

— Констанция! — взревел Боэмунд так, что даже оруженосцы вздрогнули. — Я же сказал тебе оставаться со своими фрейлинами в лагере!

Она вскинула голову и прищурилась.

— Ты хочешь, чтобы меня соблазнил какой-нибудь провансалец, пока вас нет рядом? — в её голосе звучала издёвка.

Боэмунд фыркнул

— А чёрт с тобой!

Он обернулся к Танкреду:

— Твоя сестра просто несносна!

Танкред лишь усмехнулся, бросив взгляд на сестру.

Тем временем к группе подошли Раймунд и Адемар. Оба внимательно изучали собравшихся, их взгляды задержались на сундуках с провизией и всадниках в полном вооружении.

— Долго продлится ваша «разведка»? — с лёгкой насмешкой поинтересовался Адемар, скрестив руки на груди.

— Столько, сколько потребуется, — Боэмунд поднял подбородок, глядя на него сверху вниз. — Я пошлю гонца, как будут новости.

Раймунд хмыкнул, качая головой:

— Ну-ну, разведчики.

Но спорить не стал…

Через несколько дней отряд достиг Дорилеи. Ворота были закрыты, на стенах мелькали встревоженные лица горожан.

Роберт, наблюдая за крепостью с небольшого возвышения, вдруг задал вопрос:

— Когда мы возьмём крепость, кто станет её новым хозяином?

Боэмунд усмехнулся:

— Тот, кто первым водрузит своё знамя на главную башню.

— Тогда я попробую с главных ворот, — спокойно заявил Стефан.

Князья заняли свои позиции, окружив крепость с четырёх сторон. Пока остальные лезли на стены, Стефан действовал иначе. Он искал среди осаждённых стражников того, кто польстится на золото.

Письма, свернутые в свитки, летели за стены:

«Город обречён. Но тот, кто первым принесёт нам ключи и откроет ворота, получит 1000 золотых динариев и жизнь».

Долгие часы ожидания, но к вечеру тяжелые створки главных ворот начали медленно распахиваться.

— Вперёд! — крикнул Стефан, вскинув меч.

Его отряд ворвался первым, вырезая ошеломлённых стражников. Вскоре знамя Блуа уже реяло над главной башней. Остальные войска последовали за ними, заполняя улицы кровавым потоком.

Когда бой закончился, и князья поднялись на стены осмотреть завоёванный город, к ним со стороны одной из башен выбежал юный стражник. Он спешил к ним, держа в руках свиток с условиями сдачи.

— Милорды! — закричал он на латыни. — Я сделал это! Я открыл ворота!

Он был молод, едва ли старше двадцати. В глазах светилась жадность и надежда.

Стефан усмехнулся, глядя на него.

— Наш спаситель, — сказал он, доставая из-за пояса небольшой мешочек. Он поднял его вверх, звякнув монетами.

Глаза юноши загорелись. Он шагнул ближе, протягивая руку за наградой…

В тот же миг клинок Стефана мелькнул, словно серебряная молния, и скользнул по горлу юного стражника. Раздался короткий, влажный хрип.

Турок дернулся. Кровь брызнула на белоснежный воротник графа, расплываясь словно на снегу. Стражник, хрипя, схватился за горло, его пальцы скользнули по ране, словно пытаясь залатать разорванную жизнь. Его глаза, полные ужаса и мольбы, устремились на Стефана, но граф уже не смотрел на него.

Кровь тонкими ручейками стекала по светлым манжетам графа, капая на расшитый камзол. Он брезгливо поморщился, извлёк из-за пояса платок и медленно вытер пальцы. Затем, чуть повернув голову, лениво бросил:

— Уберите его.

Двое воинов немедленно подхватили тело и потащили в сторону, оставляя за собой бурый след в пыли.

Стефан отряхнул рукав, затем, словно бы с запоздалым сожалением, посмотрел на испорченный сюртук. Вздохнул, проводя по ткани кончиками пальцев.

— Ну вот, — произнёс он с лёгкой досадой, обмахиваясь платком. — Опять испортил сюртук.

Он поднял взгляд — перед ним стояла Констанция, не сводя с него широко раскрытых глаз.

В ней боролись два чувства — ужас и.. странный, непрошеный восторг. Её дыхание сбилось, а щёки вспыхнули румянцем.

Стефан заметил это. Он чуть склонил голову, изящно поклонившись, словно на королевском балу.

— Миледи, — тихо произнёс он, а в глазах мелькнуло нечто едкое, похожее на веселье.

Констанция дёрнулась, как будто он тронул её за запястье, и поспешно отвела взгляд.

Но Стефан всё видел. Уголки его губ дрогнули в улыбке — холодной, как его окровавленный кинжал.

Он развернулся и спокойно зашагал прочь, оставляя после себя капли крови и шлейф тонкого благовония…

Танкред, наблюдавший за сценой, негромко присвистнул, переглянувшись с Боэмундом.

— А пташка не так проста… — бросил Боэмунд усмехаясь — Действительно… Демон…

 

 

None

Тяжелый воздух был густым, как парфюмерное масло, пропитанным сладковатым ароматом ладана, пытавшимся перебить едва уловимый, но упорный запах крови и пыли, въевшийся в каменные стены после недавнего штурма. Несколько свечей в высоких канделябрах отбрасывали теплый, но неровный свет, пляшущий по богатым, но чуть помятым шелковым покрывалам огромного ложа. Тени колыхались на стенах, как призраки павших защитников замка.

Констанция полулежала, ее темные волосы раскинулись по подушке, как крылья ворона. Она лениво перебирала пальцами бахрому мягкого, но чужеземного шелка, когда-то принадлежавшего, наверное, жене турецкого бея. Рядом развалился Стефан, его золотистые кудри сливались с шелком, тело расслаблено, но в этой расслабленности чувствовалась хищная грация кошки после удачной охоты.

— Если мой дядя... — протянула она, — узнает, что его племянница в постели франкского лиса... Ох... — Она сделала изящный жест пальцами у горла, изображая нечто ужасное и окончательное.

Стефан лишь лениво улыбнулся, не открывая глаз.

— Милая моя, — промурлыкал он, голос бархатистый, как дорогое вино, — ты ошибаешься. Это ты в моей постели. — Он повернулся к ней, опираясь на локоть, его изумрудные глаза приоткрылись, ловя отблески свечей. В них светилась не только услада, но и холодная уверенность победителя. — Так что... расслабься.

Констанция фыркнула, игриво, но с силой оттолкнула его грудью.

— Ах, да! Я и забыла... Новый сеньор Дорилеи... — Она протянула палец, медленно проведя им по его обнаженной груди, от ключицы вниз, к ребрам. Затем прищурилась, ее собственные глаза, темные и проницательные, впились в него: — Я слышала истории, о тебе. Шепчутся, что твои чары действуют не только на дев, но и на сюзеренов, открывая тебе двери к их благосклонности. — Палец остановился над сердцем. — А что же тебе нужно от меня, милый лис? Какие двери я должна открыть?

Стефан рассмеялся, звук был легким, но в нем не было искренней веселости.

— Это политика, моя дорогая, — прошептал он, его губы коснулись ее ключицы, поцелуй был горячим, но быстрым, как укол шпильки. — Холодная и расчетливая, как зима в Шампани. — Он откинулся, глядя на нее сверху вниз. — А красавицы вроде тебя... это... отдушина. Бальзам для уставшей от интриг души.

— Я тебе не верю, — ухмыльнулась Констанция, ее губы изогнулись в вызывающей усмешке, а взгляд оставался острым, как кинжал. — Ты понял, что на моего дядю твои чары не действуют. Он умен и видит тебя насквозь. — Она ткнула его пальцем в грудь. — Так ты решил подобраться к дому Гвискаров... через меня?

Стефан мягко, но властно поймал ее тычущий палец, затем провел ладонью по ее щеке, по линии скулы, к подбородку, заставляя ее смотреть ему в глаза.

Ты умная девочка, — пробормотал он тише, интимнее, но за мягкостью слышалась сталь. — Но не думал, что ты веришь сплетням моих врагов...

Он резко наклонился к ней. Констанция, смеясь, попыталась оттолкнуть его, но ее смех оборвался, когда его рука с железной хваткой сомкнулась на ее запястье. Он повалил ее обратно на шелк, прижав к ложу всем весом. Его лицо было так близко, что она чувствовала его дыхание, смешанное с запахом дорогого вина и чего-то холодного, металлического.

— Ты ошибаешься. На этот раз... — прошипел он, его глаза, обычно игривые, стали темными, почти черными в полумраке, и в них горел странный, одержимый огонь, — я искренне влюбился…

Тени от свечей плясали на стенах, как демоны на пиру. Аромат ладана смешивался с терпким запахом крови, всё ещё витавшим в воздухе…

 

 

 

 

 

 

Глава 23: Засада для Авангарда

None

Крепость дадишмендов возвышалась на скалистом плато, словно вырезанная самой природой из тёмного камня. Над утёсами реял ночной ветер, принося с собой запах горных трав и гарь от недавно потушенных костров. На высоких террасах горели факелы, отбрасывая мерцающий свет на массивные стены.

Эмир Гази ибн Данышмэнд стоял на балконе, скрестив руки на груди, и молча вглядывался в тёмное небо, где высоко над головой сияли холодные звёзды. В его глазах отражались отблески факелов. За спиной молчаливой тенью стояли телохранители, облачённые в чёрные одежды, их руки покоились на рукоятях изогнутых ятаганов.

— Он здесь, — раздался голос одного из стражников у входа.

Эмир медленно развернулся.

В проёме дверей появился Кылыч-Арслан. Его фигура, закутанная в тяжёлый плащ, казалась частью тьмы, от него веяло холодной решимостью. Турецкий султан снял капюшон, и его глаза, чёрные, как ночь, встретились со взглядом эмира.

Мгновение никто не произнёс ни слова. Лишь ветер шевелил шёлковые занавеси балкона.

— Кылыч-Арслан, — наконец проговорил Гази, его голос был глубок и спокоен. — Давно ли ты решил искать союзников среди врагов?

— Не время для старых обид, эмир, — отозвался Кылыч-Арслан, подходя ближе. — Новый враг, уже у наших стен.

Гази усмехнулся и сделал жест рукой, приглашая султана в глубину зала. Они пересекли террасу и вошли в просторное помещение, где на стенах висели шёлковые ковры, а в центре стоял низкий стол с подносами фиников и медового вина. Кылыч-Арслан отказался от угощения и сел напротив эмира, не сводя с него внимательного взгляда.

— Я слышал о них, — проговорил Гази, пригубив из кубка. — Железные люди. Сотни закованных в сталь всадников, что забрали твою столицу, словно волки, рвущие добычу. Говорят, их не берут даже стрелы.

Султан стиснул зубы.

— Их можно убить. Но не в открытом бою.

Эмир поднял бровь.

— У тебя есть план?

— Они сейчас в Дорилее, — Кылыч-Арслан медленно провёл пальцем по столу, очерчивая невидимую линию. — Скоро двинутся на восток, через горные перевалы. Между хребтами есть долина… ловушка, из которой не выбраться. Если мы заманим их туда, они затопчут сами себя, под нашим натиском.

Гази откинулся на подушки, обдумывая сказанное.

— Умно, — признал он. — Но какой нам интерес воевать за тебя, султан?

Кылыч-Арслан усмехнулся, в его глазах вспыхнул хищный огонь.

— Они идут и на твои земли, эмир. Они не остановятся. Сегодня они берут мои города, а завтра окажутся у стен этой крепости. Ты знаешь это так же хорошо, как и я.

Гази молчал, но его пальцы сжались на рукояти кинжала, покоящегося на поясе.

— К тому же, — продолжил султан, — в Никее они забрали столько золота, что хватит на два султаната.

Глаза эмира вспыхнули алчным интересом.

— Всё, что ты сможешь забрать с мёртвых франков, — твоё, — Кылыч-Арслан чуть склонил голову. — Мне нужна только месть.

В зале воцарилась тишина. За окном завыла ночная птица, где-то внизу, в крепости, лязгнуло оружие.

Эмир Гази отставил кубок и медленно кивнул.

— Хорошо, султан. Мы поддержим тебя.

Кылыч-Арслан позволил себе лёгкую усмешку.

— Тогда готовь людей, эмир. Завтра в долине эти неверные захлебнутся в собственной крови…

Факелы трепетали, отбрасывая извивающиеся тени на каменные стены, словно предчувствуя грядущую бойню…

 

None

Солнце медленно поднималось над горизонтом, окрашивая степь в золотистые тона. Крестоносцы двигались по узкой дороге, окружённой редкими деревьями и зарослями кустарника. Пыль клубилась под копытами, скрипели кожаные ремни сбруи, лязгали доспехи.

Боэмунд, ехавший впереди отряда, прищурился, вглядываясь в даль. На горизонте двигалась группа всадников. Их силуэты плыли в дрожащем воздухе, а над головами трепетали зелёные и чёрные знамёна.

— Чёрт меня дери, если это не турецкий султан, — прошипел он, сжимая поводья. — Тот самый, что улизнул от нас из под стен Никеи, как крыса в трюме.

Танкред, прикрыв глаза ладонью, тоже всмотрелся в фигуры всадников.

— Да это точно он, — подтвердил он, в голосе зазвучало хищное предвкушение.

Роберт Нормандский оскалился, выхватывая меч:

— Удача стучится в наши двери! Возьмём его живым — и греки заплатят золотом за его жалкую шкуру! Вперед!

Боэмунд поднял меч, и всадники пришпорили коней, устремляясь к врагу.

Но едва крестоносцы сорвались в атаку, турки тут же развернули коней и бросились в бегство.

— Бегут! — крикнул один из норманнов.

— Не уйдут! — закричал Боэмунд, подгоняя коня.

Копыта грохотали по твёрдой земле, шлемы латников вспыхивали в солнечном свете, кольчуги лязгали при каждом рывке. Латиняне неслись вперед, не жалея лошадей, преследуя турок всё глубже в холмы.

Вскоре дорога расширилась, превратившись в длинную долину, окружённую возвышенностями. Земля здесь была ровной, трава высокой, а склоны холмов заросли кустарником.

Турки внезапно остановились и развернулись на вершинах холмов.

Стефан, ехавший чуть позади всех, сразу почуял неладное.

Но было поздно.

С холмов послышался рёв боевых труб, и отовсюду, из-за склонов, стали появляться новые всадники. Их было сотни. Они носили лёгкие ламеллярные доспехи, украшенные пластинами с чеканными узорами, а их шлемы были увенчаны длинными перьями. Дадишменды!

— Это ловушка! — первым вскрикнул Стефан.

Следом заговорила смерть.

Небо потемнело от стрел. Они падали с шипящим свистом, пробивая легкие доспехи оруженосцев, вонзаясь в плоть коней, впиваясь в щиты, под которыми прятались латники.

— СПЕШИТЬСЯ! — взревел Боэмунд. — ЩИТЫ НАВЕРХ!

Рыцари соскакивали с коней, образуя сомкнутый круг из щитов. Но многие не успели — пронзённые стрелами кони падали на бок, сбрасывая седоков, сбиваясь в кучу. Тела спутников хрипели под ногами своих же товарищей.

Крики боли, лязг металла, ржание смертельно раненых лошадей сливались в одну дикую симфонию гибели.

Боэмунд, прикрываясь щитом, сделал шаг назад, подгоняя рыцарей к плотному строю.

— ДЕРЖАТЬ СТРОЙ!

Но лучники врага продолжали методично расстреливать тех, кто оставался на открытом месте.

Стефан Блуа, не спешиваясь, окинул взглядом поле боя и крикнул своим рыцарям:

— Назад! — он указал на едва заметный разрыв в линии врагов, где склон был менее крутым. — Там пологое место! Пробьёмся!

Его всадники тут же развернулись, готовясь к отчаянному рывку.

Тем временем Боэмунд, Танкред и Роберт, окружённые своими людьми, стояли плечом к плечу, выстраивая стену щитов.

— Держите их! — орал Боэмунд, отбивая сабельный удар, что едва не снёс его голову.

Турки и Дадишменды хлынули вниз, сжимая мечи и кривые ятаганы. Их кони неслись сквозь осыпающиеся камни, пики и копья впивались в плотные ряды латников.

— Вперед! — кричал Танкред, отбрасывая очередного врага.

Каждый шаг назад был шагом к хаосу.

Тот, кто падал, неизбежно оказывался под ногами остальных.

Констанция, сжимая меч и щит, отчаянно пыталась удержаться на ногах, стрела пробила край щита, оцарапав плечо — она вскрикнула, споткнулась о труп коня…

Но Танкред подхватил её за пояс, швырнув за спину как мешок

— Не вздумай умереть здесь, сестрёнка! — Рявкнул он, его щит застонал, приняв новый удар.

Она лишь стиснула зубы и снова вскинула меч.

В это время Стефан Блуа и его рыцари выстроились в плотный клин и ударили по рядам дадишмендов с тыла — именно с той стороны, откуда их заманили в ловушку.

Сотни килограммов брони, стали и разъярённых коней обрушились на лёгкую кавалерию турок. Лязг, хруст костей, крики ужаса… Дадишменды на мгновение дрогнули.

Образовалась брешь.

Стефан, ведя своих людей, пробился сквозь ряды врагов и, не оглядываясь, повёл их в сторону обозов.

Роберт Норманский, сражаясь в центре кольца, заметил это.

— Туда! — рявкнул он, наблюдая за прорывом.

Но было поздно — брешь уже закрывалась. Дадишменды вновь сомкнули ряды, отрезая оставшихся крестоносцев от любого шанса на побег.

 

Констанция, сражаясь рядом с Танкредом, услышала боевой клич рыцарей Блуа и на секунду оглянулась.

Сквозь клубы пыли, она увидела, как ее новый возлюбленный, прорвался из окружения и покидает поля боя, его рваный оливковый плащ развивался на ветру…

 

None

Тёмно-красный диск солнца медленно поднимался над горизонтом, растекаясь по небу, как кровь, пролитая в ночи. В лагере, оставшемся под стенами Никеи, только начали разгораться первые костры, когда Раймунд Сен-Жиль решительно шагнул в шатёр Адемара.

— Не нравится мне то, что задумали эти «разведчики», — проговорил он, нахмурившись. —Все эти пустые разговоры о воде, дорогах и султане. Они идут вперёд, чтобы урвать своё.

Адемар неспешно кивнул, скрестив руки на груди.

— Утром отправлюсь следом, — продолжил Раймунд.

— Хорошо, — Адемар слегка прищурился. — Но не слишком нагоняй. Мало ли что у норманов на уме. Мы тоже пойдем следом...

На рассвете, когда войска Раймунда собирались в поход, к нему подошёл Татикий.

— Что ж, вижу, вы решили не слишком отставать от норманов, — проговорил он, поправляя перчатку.

— Куда уж без вас, Магистр, — усмехнулся Раймунд. — Вы с нами?

— Да, — кивнул византиец. — Не могу допустить, чтобы они нарушили соглашение с императором. А Боэмунд, похоже, именно это и задумал...

Рядом, у шатра Татикия, Глифа лениво зевнул, когда Ричард слегка ткнул его сапогом.

— Вставай! Мы идём с магистром!

— Куда ещё?! — простонал Глифа, продирая заспанные глаза.

— Потом узнаешь, — коротко бросил Омар, уже затягивая перевязь на доспехах.

Через два дня пути, после долгих переходов и коротких ночёвок, они достигли Дорилеи.

Когда всадники Раймунда приблизились к крепостным стенам, над башнями развевались красно-белые знамёна с лилиями.

— Ну и ну, — удивился один из спутников Раймунда, разглядывая стены.

Когда они приблизились к воротам, сверху раздался оклик:

— Кто такие?

— Ты совсем ослеп?! — рявкнул один из провансальских рыцарей. — Перед тобой граф Сен-Жиль!

На стене показалась фигура закованного в доспехи человека.

— А вы кто такой? — спросил Раймунд, вглядываясь в него.

— Я сэр Ги де Монтрей, — спокойно ответил тот. — Регент этой крепости… от имени графа Стефана Блуаского.

Раймунд вскинул брови.

— Граф Блуа? Не думал, что он обскачет норманов и возьмёт крепость себе.

Кто-то из его спутников заметил:

— Должно быть, он одурманил их своим ангельским ликом!

Все рассмеялись.

Раймунд снова спросил:

— А где сам граф?

— Они ушли утром, вместе с норманнами, на восток, — ответил регент. — Если поспешите, ещё можете их нагнать.

Раймунд развернул коня.

— В путь…

Через несколько часов пути их войско наткнулось на брошенные обозы. Возле них оставалась лишь небольшая группа пехотинцев.

Один из стражников, завидев Раймунда, склонился в поклоне:

— Милорд!

— Где остальные? — нахмурился граф.

— Они погнались за султаном, — ответил стражник. — Его отряд пересёк нам дорогу, и они отправились в погоню. Нас оставили охранять поклажу.

— Как давно они ушли? — спросил Татикий, поигрывая ремешком перчатки.

— Чуть меньше часа назад.

Раймунд хотел еще что-то спросить, но с вершины холма донёсся топот.

Всадники, пыльные, измученные, в окровавленных доспехах, вылетели из-за поворота дороги.

— Граф Стефан! — закричали воины, узнав его.

Стефан, спешившись, едва держался на ногах. Лицо его было бледным, губы пересохли. Он бросился к обозу, схватил бочонок с водой, с жадностью опрокинул его в себя, проливая на изорванный плащ.

— Что случилось, граф?! — выкрикнули со всех сторон.

Стефан, тяжело дыша, вытер рот и прохрипел:

— Засада…

Рыцари вздрогнули.

— Турки заманили нас в долину, а потом окружили… какие-то воины с перьями на шлемах… — он снова сделал глоток, жадно хватая ртом воздух.

Татикий сузил глаза.

— Дадишменды, — прошипел он.

— Где они?! — рявкнул Раймунд.

— Вон за тем холмом… слева… — выдохнул Стефан. — Если поспешите, ещё успеете спасти остальных…

Раймунд тут же вскинул меч.

— ВЫДВИГАЕМСЯ!

Этьен де Лавея обратился к графу:

— Милорд, я останусь со своими людьми охранять лагерь.

— Я тоже, — добавил Ричард.

Раймунд повернулся к ним.

— Зачем?

Ричард крепко сжал рукоять меча.

— Дадишменды, отступая они устремятся сюда, как пчёлы на мёд, в надежде что-то урвать. Кто-то должен их встретить.

Раймунд кивнул.

— Хорошо. Охраняйте лагерь с графом Стефаном.

Татикий развернулся, вскидывая руку, подзывая своих людей.

— Магистр, вы с нами? — бросил Раймунд.

Тот кивнул.

Грянул боевой рёв рыцарей. Конники Раймунда и бессмертные Византийского магистра пришпорили лошадей, устремляясь к побоищу…

 

 

 

 

 

 

 

Глава 24: Перелом битвы

None

Земля под ногами уже не дышала – она была покрыта ковром трупов, пропитана кровью до черноты, осыпана щетиной сломанных стрел. Сам воздух дрожал и гудел от слившегося воедино рева тысяч глоток, лязга железа и предсмертных стонов.

Боэмунд и Танкред, прижавшись спинами друг к другу, как два израненных медведя, отбивали бешеный натиск врага. Их некогда блиставшие доспехи были покрыты слоем липкой грязи и запекшейся крови, превратившейся в черную корку. Мечи – те самые, что еще утром сверкали – теперь были покрыты зазубринами и зарубками, руки же, не чувствовавшие усталости в пылу схватки, теперь наливались свинцовой тяжестью, а мышцы горели огнем.

Внезапно жгучая, белая молния боли, пронзившая правую руку Боэмунда от локтя до плеча.

— АААХ! — вырвался у него не крик, а скорее хриплый рев раненого зверя. Он инстинктивно отшатнулся назад, рука дернулась, как на нитке.

В мясистой части предплечья, прошив кольчугу и кожу, торчала толстая стрела с чёрными, как смоль, перьями. Пальцы, словно отрубленные, разжались сами собой, и тяжелый меч с глухим стуком рухнул в кровавую жижу под ногами.

— Дядя! — выкрикнул Танкред, лицо его исказилось ужасом и яростью. Но он был связан своим противником, не успел ни броситься на помощь, ни подхватить оружие Боэмунда.

Боэмунд, стиснув зубы так, что хрустнули челюсти, не глядя, шарил левой рукой в грязи. Его пальцы наткнулись на холодное, скользкое дерево. Он схватил тяжелый, зазубренный обломок древка копья, валявшийся рядом с мертвецом, и с низким, звериным рычанием ринулся вперед, не защищаясь, а яростно нанося удары, прикрываясь лишь своим огромным, как дверь амбара, щитом. Каждый взмах обломком оставлял на врагах страшные рваные раны.

— ТАНКРЕД! — рявкнул он, воткнув щит в землю и со всей силы ткнув древком в лицо одному из нападавших, отбрасывая его. — НА ХОЛМЕ! СМОТРИ!

Танкред, едва отбив удар, рванул головой вверх. Он уже видел.

С гребня холма, молчаливые и неподвижные, как статуи на надгробиях, на них смотрели всадники. Закованные в ослепительно блестящие латы, на мощных, закованных в броню конях, с длинными, смертоносными копьями наперевес и щитами, украшенными гербами. Красные и золотые знамёна лениво повисли в застывшем воздухе…

— Чёрт меня дери… — Боэмунд сощурился, пытаясь перевести дух сквозь волны боли, пожиравшей руку. — Это Раймунд! И этот дерзкий грек!

— Но что они медлят?! — взревел Танкред, рубя врага с удвоенной яростью.

Боэмунд скрипнул зубами, сжимая рукоять щита так, что кожа на белых костяшках пальцев чуть не лопнула.

— Ждут, когда нас добьют, — бросил он сквозь стиснутые зубы, мрачно и отрывисто. — Неужели не ясно? Клянусь черепом Святого Андрея, я бы на их месте поступил так же!

Высоко на холме, царила почти неземная тишина, нарушаемая лишь шелестом знамен и фырканьем коней. Раймунд и Татикий наблюдали за кровавым замесом внизу.

— Милорд, — произнес Татикий ровным, лишенным всякой интонации голосом, не отрывая взгляда от бойни. — Вы видите? Он ранен. И он без меча.

Раймунд лишь чуть склонил голову в шлеме, его взгляд был прикован к фигуре Боэмунда, который, как загнанный волк, отчаянно бился среди горы тел, его щит и обломок копья казались жалкими против окруживших его врагов.

— Подождём ещё немного, — продолжил византиец, медленно повернувшись к Раймунду своей бесстрастной, холодной маской. — И проблема решится сама собой.

Раймунд резко метнул в него тяжелый, косой взгляд. Глаза под забралом сверкнули.

— Помимо этой, как вы выразились, проблемы, магистр, — его голос был низким и жёстким, как закалённый клинок, — там внизу Роберт и ещё не одна сотня достойных рыцарей!

— Заговорщики, — холодно поправил Татикий, — Предатели. Которые забыли свои клятвы святому престолу. Их кровь – на их головах.

На мгновение повисло напряжённое молчание, тяжелее свинца. Раймунд глубоко вдохнул, его рука в латной перчатке медленно поднялась к рукояти меча. Потом резко взметнулась вверх.

— ВПЕРЁД! ЗА ХРИСТА! ЗА СВЯТУЮ ЗЕМЛЮ!

Грохот, как гром среди ясного неба. Гул тысяч копыт, ударивших о землю одновременно. Рёв боевых труб, разорвавший тишину. Сотни тяжелых, закованных в железо рыцарей словно лавина рванули вниз по склону, сметая все на пути, обрушиваясь на фланги и тыл дадишмендов. Их латы сверкали на солнце ослепительными молниями, их копья пробивали кольчуги, крушили кости, сминали тела. Первый же удар смёл передние ряды врага, как серп срезает колосья.

Татикий нахмурился.

— Благородный глупец… — процедил он сквозь зубы, словно пробуя на вкус горечь поражения.

Он резко взмахнул рукой, и стройные ряды византийской кавалерии, ждавшие сигнала, бросились следом, как стая гончих.

Дадишменды и турки вмиг заметались. Их строй заколебался, затрещал по швам. Они увидели: теперь они оказались в стальных тисках. Паника, черная и липкая, поползла по их рядам.

Эмир Гази ибн Данышмэнд лихорадочно бросал охваченный ужасом взгляд вокруг, все еще не веря: неужели проиграли? Наконец он отчаянно нашел глазами султана. Тот лишь скользнул по нему пустым взглядом, отбив поспешно очередной удар, резко развернул коня и во весь опор бросился прочь с поля боя, бросив войско на произвол судьбы.

— ОТСТУПАЕМ! — донеслось с разных концов поля, сливаясь в один панический вопль.

— УХОДИМ! СПАСАЙСЯ КТО МОЖЕТ!

— НАЗАД

Войска противника рассыпались, как разбитая амфора. Всадники неслись во все стороны, теряя оружие, сбрасывая доспехи, пытаясь скрыться в накрывавшей горизонт пыльной дали.

Боэмунд, облокотившись на щит, тяжело, с хрипом, дыша, запрокинул голову. Он думал это конец, но его взгляд скользнул по беспорядочно мечущимся врагам. Затем – по неумолимо смыкающимся вокруг них рядам сверкающих провансальцев. И вдруг он понял, что произошло… из его груди вырвалось нечто невообразимое.

Он расхохотался.

Громко, гортанно, низко, зверино.

Пальцы левой руки разжались, выпустив обломок копья. Он откинулся назад, будто подкошенный, ложась на спину в истоптанную, кровавую траву, разведя руки в стороны, как распятый. Правая рука с торчащей стрелой бессильно упала на землю.

Его смех – дикий, надрывный, полный невероятного облегчения и горькой иронии – был похож на хриплый хохот разбойника Вараввы, которого пощадили иудеи, чтобы распять Христа.

Смех человека, который заглянул в самую бездну, чувствовал на шее дыхание гиены, но чудом вырвался. Смех человека, знающего, что заслуженная им смерть прошла мимо, а судьи, отложившие топор, совершили большую ошибку…

 

None

Ветер гнал по лагерю пыль, смешанную с запахом дыма и конского пота. Обозы уже были сдвинуты в плотное заграждение, а воины Этьена и Стефана готовились встретить тех, кто не прочь поживиться чужим добром.

— Они идут! — первым заметил врага Ричард, вскинув руку.

С холмов и со стороны дороги неслись десятки всадников. Их лёгкие латы сверкали в лучах солнца, накидки и перья на шлемах развевались, будто у хищных птиц, готовых обрушиться на добычу. Это были остатки армии Дадишмендов — те, кто отступил с поля боя, но не желал уйти с пустыми руками.

— Держать строй! — выкрикнул Этьен, вскидывая шит.

Дадишменды налетели на лагерь, разрозненными группами атакуя заграждение. Граф Стефан, держа арбалет, методично снимал одного за другим. Его оруженосец заряжал новый болт, а Стефан, почти не моргая, снова нажимал спуск.

— Жалкие крысы… — пробормотал он, наблюдая, как один из врагов, поражённый в шею, валится на землю, сцепляя руки на ране.

Ричард и Этьен с десятком рыцарей встретили первый удар мечами. Их клинки звенели, встречаясь с ятаганами.

На другом конце заграждения Михаил, пользуясь преимуществом своей массивной фигуры, ловил тех, кто забирался на повозки. Он резко хватал противников левой рукой и с силой сбрасывал вниз, а затем добивал, вонзая в них свой клинок, закреплённый вместо правой кисти.

— Как паук тянет в паутину… — пробормотал Глифа, дрожащими руками натягивая лук.

Но его стрела прошла мимо.

— Ты хоть целишься? — усмехнулся Омар, поражая очередного всадника.

Глифа не ответил — он тут же с визгом бросился под повозку, спасаясь от скачущего на него врага.

Ричард, извернувшись, выбил из седла турка, чья сабля была уже занесена над Этьеном. Вдалеке послышался женский крик.

— Проклятье! — вскрикнул Этьен. — Они прорвались к шатрам!

Ричард обернулся.

— Я туда! — крикнул он, вскакивая на коня, пораженного им война.

Ричард, развернув коня, увидел:

Агнесса бежала, спотыкаясь о разбитую посуду, её светлые волосы метались, как пламя. За ней — всадник в шлеме с перьями грифа. Его рука, обвитая цепью, схватила девушку за талию, поднимая в седло.

— Нет! — Эльвира бросилась вперёд, но конь дадишменда рванул прочь, поднимая тучи пыли.

Ричард рванулся к похитителю. Дадишмен мчался, прижимая извивающуюся девушку к седлу. Ветер свистел в ушах, смешиваясь с глухим топотом копыт. Десять шагов… Пять… Всадник обернулся — в прорези шлема блеснули глаза.

Ричард метнул кинжал. Клинок сверкнул в воздухе и вонзился в спину врага с глухим хрустом. Воин дёрнулся, заваливаясь назад. Агнесса, падая вместе с ним, закричала, но Ричард успел подхватить её, схватив за запястье.

— Спокойно… — выдохнул он, усаживая её перед собой.

Она вся дрожала, обхватив его за шею. Такая хрупкая, такая нежная. Он невольно замедлил ход, неся ее как драгоценное сокровище.

Когда он вернулся к шатру, битва уже подходила к концу. Всадники Раймунда и Татикии добивали бегущих. Лагерь был спасён.

Раймунд подскакал к ним, его латы звенели, как погребальный колокол, лицо было напряжённым.

— Она жива?! — закричал он.

— Жива! — облегчённо выдохнула Эльвира, подхватывая девушку из рук Ричарда. Агнесса, бледная как полотно, всхлипывала, цепляясь за ее платье.

Раймунд посмотрел на Ричарда, а затем, кивнув, сказал:

— Теперь, я твой должник!

Ричард только немного склонил голову.

А где-то позади Глифа, выбираясь из-под повозки и озираясь, пробормотал себе под нос:

— Мы, что… уже победили?

Раздался громкий смех рыцарей…

 

 

None

Среди побоища, среди тех, кто обирал мёртвых, среди криков раненых, среди рваных стягов и сломанных мечей, брёл одинокий рыцарь. Его доспехи были в крови — чужой и своей. Танкред искал.

И наконец, нашёл.

Вороной конь, его верный друг, лежал на боку, пронзённый стрелами. Его грудь медленно поднималась и опадала, с каждым хрипящим вдохом из пробитого лёгкого вытекала струя алой крови, стекая по иссушенной земле.

Танкред опустился на колени рядом с животным, провёл рукой по его тёплому лбу.

— Фолгур… — выдохнул он.

Глаза коня, тёмные, глубокие, ещё смотрели на хозяина. В них не было страха, только покорность и понимание. Он узнавал его, он знал, что всё кончено, но не боялся.

— Подожди, мальчик… — Танкред прошептал, доставая кинжал. — Сейчас боль уйдёт…

Он провёл ладонью по чёрной гриве, затем резко, без колебаний, вонзил клинок в горло коня.

Тело дёрнулось, кровь хлынула на его руки, обжигая, как кипяток, но уже через мгновение конь затих. Глаза, ещё недавно полные жизни, стекленели.

Танкред застыл, затем медленно припал лбом к его лбу.

— Прости…

Голос его сорвался, а из глаз потекли слёзы.

Он сидел так долго, пока его плечи не затряслись от подавляемых рыданий. Потом откинулся на спину, не заботясь, что лежит в грязи и крови.

И вдруг понял: он больше не может сдерживать это.

Рыдания вырвались сами, сотрясая его тело. Сдавленный стон, вырвался из груди, как крик задушенного. Слёзы текли по вискам, смешиваясь с грязью. Он ревел, как ребёнок.

Но в этих слезах была не только боль от потери коня.

Это были слёзы за все те переживания, что он подавлял и сдерживал раньше. За друзей, павших в боях. За детские мечты, растоптанные в грязи. За мир, который не оставлял места для слабости и сделал из него клятвопреступника.

Теперь он не сдерживал их.

Пусть видят, пусть слышат.

В этот момент ему было всё равно.

Вокруг шелестели мародёры, обирающие мёртвых. Где-то каркали вороны, споря из-за кишок. Но Танкред не слышал…

 

 

 

 

 

 

 

 

Глава 25: Тайны дома Булонских

None

Готфруа Булонский шёл в арьергарде со своим войском. После долгих часов марша он решил сделать привал. Место казалось подходящим — у кромки лесного массива, где был и источник воды, и густая растительность, обеспечивающая тень.

— Здесь остановимся, — приказал он, спрыгивая с коня.

Некоторое время войско отдыхало, но Готфруа не привык к бездействию. Его рука привычно сжимала рукоять меча, а глаза блестели охотничьим азартом.

— Как насчёт добыть свежего мяса? — предложил он своим рыцарям, оседлав коня.

Несколько воинов согласились, и вскоре небольшая группа скрылась в чаще леса…

Лес был тихим, наполненным запахами хвои и влажной земли. Ветки трещали под копытами, где-то вдалеке мелькнули косули.

— Вот там — вскинул руку один из его людей.

Рыцари бросились в погоню, но вдруг перед ними возник огромный медведь. Его тёмная шкура блестела, а когти вонзились в кору дерева, которое он только что пытался разодрать.

Когда зверь заметил людей, он издал низкий рык и развернулся к ним, встав на задние лапы.

— Святой Георгий… — выдохнул один из рыцарей, отступая назад.

Но Готфруа остался на месте.

Он не испугался.

С выражением спокойной уверенности герцог спешился, вскинул щит и выхватил меч.

— Назад, — бросил он своим людям. — Это мой зверь.

Они переглянулись, но подчинились, хоть и не убрали оружие.

Медведь заревел и бросился на него.

Готфруа не дрогнул.

Он шагнул вперёд, уходя в сторону, и ударил мечом по боку зверя. Лезвие рассекло шкуру, но не пробило мышцы. Медведь взревел, взмахнул лапой…

Готфруа не успел уклониться.

Огромная лапа с когтями, словно крюки, ударила его в плечо, разбивая щит, отбрасывая назад. Он упал на спину, но успел сжать меч обеими руками.

Медведь навалился на него всей своей массой.

Крики рыцарей раздались вдалеке, копья и стрелы вонзались в тушу зверя, но он продолжал давить. Готфруа чувствовал, как воздух выходит из лёгких, как тело сжимает страшная тяжесть.

Он не сдавался.

Собрав все силы, он изогнул спину, выставляя меч.

Лезвие нашло цель — глубоко вонзилось в грудь медведя.

Зверь взревел, его лапы дёрнулись… и затихли…

— Господи, он мёртв! — воскликнул кто-то из рыцарей.

Но из-под неподвижной туши вдруг раздался охрипший голос:

— Помогите встать…

Рыцари в изумлении замерли, затем бросились к телу медведя, едва оттаскивая того в сторону.

Под ним лежал Готфруа, покрытый кровью и грязью. Его плечо и нога кровоточили, доспехи были вмяты, но глаза оставались ясными.

— Жив! — выкрикнул один из воинов.

Они помогли герцогу подняться и на руках понесли его к лагерю…

 

None

Готфруа лежал в шатре, его раны промыли, кровь остановили. Но состояние было тяжёлым.

— Лекаря! — кричали воины.

К нему поспешил один из придворных слуг, но тут появилась женщина — высокая, с благородными чертами лица, в длинном платье с вышитыми крестами.

— Я сама, — твёрдо сказала она.

Это была Аделаида де Верден, его кузина.

Слуга послушно отступил.

— Поверните его, — скомандовала она, доставая льняные повязки.

Она и несколько женщин из свиты осторожно обработали его раны.

Снаружи рыцари шептались между собой.

— Герцог убил медведя…

— Это невозможно…

— Господь с ним!

Некоторые плакали, думая, что он не выживет.

Тогда вперёд вышел один из клириков.

— Раны серьёзные, но Господь творит чудеса, — сказал он. — Мы помажем болящего елеем, как завещали апостолы, и помолимся.

Он коснулся лба Готфруа священным маслом, затем поднял руки к небу.

— Господь Иисус… Ты исцелял болящих, когда ходил по земле. Просим Тебя, исцели нашего брата, вождя Твоего воинства, ради укрепления славы Твоей под небесами…

Все в шатре склонились, молясь вместе с ним…

 

На следующий день шатёр Готфруа был окружён людьми.

Некоторые плакали, другие молча молились.

Но вдруг полог шатра раздвинулся.

Готфруа, поддерживаемый Аделаидой и своим оруженосцем, вышел наружу.

Он хромал, но стоял.

Толпа ахнула, затем взревела от радости.

— Готфруа!

— Готфруа! — скандировали собравшиеся.

Когда возгласы утихли, он окинул всех взглядом и перевёл его на священника.

— Отец, — произнёс он, — я слышал, как ты молился за меня… и, как видишь, Господь услышал тебя. Как твоё имя?

Клирик склонил голову.

— Пётр, милорд — ответил тот — Пётр Бартоломей.

Готфруа улыбнулся.

— Поднимите сегодня ваши кубки, за нашего доброго пастыря Пётра. За Петра Бартоломея!

— За Пётра Бартоломея — подхватили рыцари…

 

None

Шатёр Готфруа был наполнен полумраком. Тканевые стены скрывали внутреннее пространство от жара дня, а в воздухе витал запах благовоний, смешанный с металлическим привкусом лекарственных настоек. Герцог Булонский сидел на массивном деревянном кресле, его раненая нога покоилась на подушке.

Аделаида стояла рядом, скрестив руки на груди. Её холодный взгляд был устремлён на фигуру, возникшую в проёме шатра.

Балдуин Булонский вошёл внутрь с привычной лёгкостью, едва удостоив ее взглядом. Он сразу заговорил, не теряя времени на приветствия:

— Ты знаешь, что теперь мы совсем отстанем от остальных? — в голосе Балдуина слышалось нетерпение. — Пока ты будешь лечить раны, Раймунд с норманнами уже будут делить богатства востока. Вместо того чтобы пожинать лавры победителей, мы рискуем остаться на обочине.

Аделаида усмехнулась, склонив голову набок:

— Тебе, кузен, лишь бы пожинать лавры.

Балдуин резко обернулся к ней, но прежде чем он успел ответить, Готфруа вскинул руку.

— Хватит собачиться, — его голос был сиплым, но твёрдым. — Чего ты хочешь, брат?

Балдуин склонился вперёд, опираясь руками о стол, заваленный картами и пергаментами.

— Дай мне триста всадников, — сказал он. — Мы пойдём налегке, в разведку. Сможем быстро маневрировать, найти удобные переходы, источники воды, а может, и взять что-нибудь по пути.

Готфруа хмыкнул, глядя исподлобья:

— Разведчиков что-то много развелось в последние дни…

Балдуин усмехнулся:

— Умные люди знают, когда идти вперёд.

Готфруа посмотрел на него долгим взглядом, затем опустил руку на рукоять меча, стуча пальцами по металлу.

— Я дам тебе двести конных, — наконец произнёс он. — И можешь набрать столько же… самых отчаянных тафуров. Идёт?

Балдуин усмехнулся, и в его глазах мелькнуло что-то хищное:

— Спасибо, брат. Ты не пожалеешь.

Он поклонился и уверенно вышел из шатра. В его синих глазах блистал огонь.

Готфруа проводил его взглядом, а затем медленно покачал головой, устало откинувшись на спинку кресла.

— Я уже давно пожалел… — пробормотал он себе под нос.

Аделаида, наблюдавшая за ним, скользнула ближе, её голос стал мягким, почти насмешливым:

— Ты всё ещё не веришь слухам, что он не совсем твой брат?

Готфруа медленно поднялся. Он опирался на меч, но его силуэт всё равно казался грозным, затмевая фигуру Аделаиды. Тень от него легла на её лицо, делая его наполовину невидимым.

— Плевать, что болтают простолюдины, — его голос был холоден, как осенний ветер. — Отец признал его — и я признаю.

Он чуть сильнее нажал на меч, упирая его в землю. Металл разделил их, словно невидимый барьер.

— Но если ты откроешь рот об этом ещё раз…

Аделаида опустила глаза на лезвие, затем вновь посмотрела на брата. Её губы дрогнули, но не в испуге, а в лёгкой, почти дразнящей улыбке.

— Я лишь напомнила, — шепнула она. — Вдруг забудешь, когда он воткнёт нож тебе в спину…

Готфруа не ответил. Он откинулся на кресло, устало закрыв глаза.

Он уже давно знал, что этот день может настать…

 

None

За стенами замка кипела деревенская жизнь. Пыль висела в воздухе, смешиваясь с запахами навоза, дыма и печеного хлеба. Здесь, среди узких, пыльных улиц, босоногие мальчишки носились наперегонки, визжа, играли в мечи, швыряя друг в друга палки, смеялись слишком громко, срываясь на хрип.

Готфруа и Балдуин стояли в стороне, как чужаки на чужом берегу. Их внешние отличия бросались в глаза сразу. Готфруа — жгучий брюнет с черными глазами, глубокими и горячими, как у отца. Балдуин — холодный блондин с глазами цвета бледного, безоблачного неба.

Их полотняные наряды, хоть и простые для дворян, выглядели неприлично чистыми и явно дорогими для этих мест. Дети крестьян заметили их мгновенно.

Среди них выделялся рослый мальчишка лет четырнадцати — сын кожемяки, квадратные руки покрыты старыми шрамами и свежими ссадинами. Он прищурился, оценивающе глядя на Балдуина, затем криво усмехнулся, обращаясь к своим:

— Гляньте-ка, бастард пожаловал!

Балдуин повернул голову плавно, как сова, взгляд уперся прямо в обидчика.

— Бастард! Бастард! — радостно, как лающие псы, подхватили другие мальчишки, подпрыгивая и загоготав.

Готфруа инстинктивно сжал кулаки, горячая волна гнева поднялась к горлу, но Балдуин вдруг неспешно сделал шаг вперёд. Весь его вид был ледяным.

— Что ты сказал? — его голос был тихим, ровным и от этого вдвойне страшным.

Сын кожемяки расплылся в ухмылке и склонил голову набок, изображая глупость.

— А разве не так? Все в округе говорят, что ты не сын герцога. Может, ты вообще один из нас? — Он усмехнулся ещё шире, обнажив кривые, желтые зубы.

Готфруа замер, внутри все сжалось в ожидании знакомой, огненной ярости брата. Но Балдуин даже бровью не повел. Вместо этого он тем же медленным, почти церемонным движением нагнулся и поднял с земли камень. Плоский, тяжелый, размером с кулак.

Готфруа вдруг ощутил ледяной холод, вдоль позвоночника.

Что-то ужасно было не так.

— Балдуин, пойдем, — выдохнул он, едва слышно, но брат будто окаменел.

Сын кожемяки тоже замер, ухмылка сползла с лица, сменившись внезапной настороженностью.

Щелк!

Глухой, костяной удар.

Камень метко угодил прямо в висок. Раздался влажный, хрустящий щелчок, как при раздавливании ореха. Парень безмолвно пошатнулся, глаза закатились.

Маленький граф уже поднимал еще один камень. Свистнув в воздухе, второй удар — точный, методичный — по затылку. Еще один жуткий хруст.

Обидчик беззвучно рухнул на землю лицом в пыль. Затем последовали третий, четвертый, пятый удар. Монотонные, тяжелые, как работа мясника.

Голова подростка превратилась в бесформенное, пульсирующее кровавое месиво. Кости черепа провалились внутрь. Яркая алая кровь смешивалась с серой пылью, растекаясь по земле жирными пятнами.

На секунду мир остановился. Даже птицы замолчали.

Толпа детей остолбенела, смотря на Балдуина с первобытным ужасом, их лица побелели, рты открылись в беззвучном крике. Затем чей-то сорвавшийся, истеричный голос выдавил:

— О боже… Он… Он убил его…

Девочка с рыжими косичками пронзительно взвизгнула, и этот звук словно сорвал плотину — дети с дикими воплями бросились бежать во все стороны, спотыкаясь, падая, натыкаясь друг на друга, как стадо испуганных овец.

Остался лишь оцепеневший Готфруа, ноги его словно вросли в землю, и Балдуин, присевший на корточки над распростертым телом убитого им мальчика.

На вопли и визг прибежал старый садовник герцога, роняя мешок с луковицами. Он окаменел, увидев изуродованное тело, затем бессильно осел на колени, судорожно прикрывая рот дрожащей рукой.

— Господи милостивый… Дитя… Что же ты сделал…

От ворот уже грохоча амуницией спешили стражники.

— К герцогу! Быстрее! — проревел один из них, бледнея.

Готфруа смотрел на брата, как завороженный. Балдуин теперь стоял, держа в руке тяжелый, окровавленный камень. На его светлых рукавах и груди алели брызги. Он не дрожал, лицо его было спокойным, без тени раскаяния или волнения. Он просто внимательно смотрел на расплющенную голову, чуть склонив свою белокурую голову набок, с выражением холодного, почти научного интереса. Как натуралист, изучающий редкий экземпляр.

Готфруа сквозь оцепенение ощутил тот самый ледяной страх, пронзающий до самого сердца.

Балдуин наконец медленно поднял на него взгляд.

На его бледном, забрызганном алыми каплями лице, была улыбка… Спокойная, светлая, как у ангела. И от этого невыразимо чудовищная…

 

 

 

 

 

 

Глава 26: Триумф Танкреда

None

В душном шатре Роберта Нормандского, пропахшем потом, маслом для доспехов и дорогим вином, вновь собрались четверо. Тени от единственной лампы плясали на стенах, как тревожные духи. Атмосфера была натянутой, словно тетива перед выстрелом. Воздух вибрировал не только от жары, но и от сдерживаемого раздражения, готового прорваться в любой момент.

Роберт мерил шатёр широкими, нервными шагами, его лицо, обветренное солнцем походов, пылало багровым гневом. Пятна вина на его дорогом камзоле казались каплями крови.

— Довольно! Мне опротивело играть в эти игры! — загремел он, внезапно останавливаясь перед Боэмундом так близко, что их носы почти соприкоснулись. — Мы увлеклись склоками, совсем забыв о настоящих опасностях! Турки, дадишменды, персы, армяне — чёрт знает, кто еще! Их полчища и они не отдадут свои земли просто так!

Он взмахнул кулаком и со всего маху ударил по столу, где лежала потрепанная карта Малой Азии. Дерево треснуло, кубки подпрыгнули.

Боэмунд, развалившись в кресле, с видом полного спокойствия взял свой кубок с темно-рубиновым вином, медленно сделал глоток, смакуя, и лишь потом небрежно пожал массивными плечами:

— Но всё же закончилось победой. Разве нет?

— Победой?! — Роберт горько усмехнулся, в глазах его мелькнула боль. — Я похоронил четверть своих лучших людей в этой проклятой битве! И если бы не помощь Раймунда и его греческих друзей, нас бы стерли в пыль и прах!

Стефан Блуаский, полулежа на походном табурете, изящно кивнул, лениво поворачивая в длинных, ухоженных пальцах свой серебряный кубок:

— Безусловно, лучше держаться с основным войском, господа, — произнес он мягким, убедительным голосом, — как бы ни была заманчива ваша мечта о независимости. Одиночество перед лицом Востока... гибельно.

— ВЫ ЧТО ОСЛЕПЛИ? — резко возразил Боэмунд, внезапно подавшись вперед, его пронзительный взгляд устремился на Стефана, затем на Роберта. — Мы разбили их! Весть о мощи нашей армии, о нашей ярости, пройдёт как степной пожар по всему Востоку! Никто больше не осмелится бросить нам вызов!

— Никто? — едва слышно, но с убийственной иронией переспросил Роберт, скрестив руки на груди.

Наступила тяжелая, гнетущая тишина. Слышно было лишь шипение масла в лампе и тяжелое дыхание Роберта.

— Нет, Я СДАЮСЬ, — наконец, сквозь зубы бросил Роберт, махнув рукой. — Пока что. Будем держаться стадом. С остальными.

Боэмунд резко всплеснул руками, звеня браслетами:

— И так просто отдать всё проклятым грекам?! На блюдечке?!

Роберт уже открыл рот для яростной отповеди, но Стефан, который наблюдал за перепалкой с едва уловимой, загадочной улыбкой кота, неспешно поставил кубок на стол и проговорил тихо, но так, что все невольно прислушались:

— Держаться с остальными, дорогой герцог, вовсе не означает отдать всё грекам. Просто... меняется поле игры.

Танкред, до сих пор молча наблюдавший из угла, скрестив руки на груди, прищурился, взгляд его стал острым:

— Говори яснее. Что ты имеешь в виду?

Стефан плавно наклонился вперёд, его изящные руки сложились перед собой. Голос оставался шелковистым, но в нём явственно зазвенела холодная сталь:

— Политика, господа, — искусство возможностей. Умные люди всегда могут договориться… и пересмотреть свои… взгляды. Сегодня Раймунд — вернейший вассал греческого цезаря… — Стефан сделал многозначительную паузу, — а завтра… обстоятельства могут сложиться так, что он… передумает. И не он один. Нужно лишь дождаться… чтобы греки сами дали нам повод… А это непременно случится, в столь длительном походе, вот увидите!

Боэмунд внезапно рассмеялся — громко, с долей восхищения и настороженности.

— А вы опасный человек, граф… Хотя по виду и не скажешь.

Стефан лишь чуть склонил голову, изобразив легкий, почти насмешливый поклон, принимая это как высшую похвалу.

— Что ж... — прорычал Боэмунд, взвешивая слова. — Попробуем. Продолжим идти в общем строю… а там увидим, что можно сделать.

На этом крамольный совет закончился. Все тяжело поднялись, обменялись короткими, ничего не значащими кивками и поспешно разошлись, словно боясь, что стены шатра имеют уши...

 

None

Как только они вышли из душного шатра в ослепительный полдень, Танкред сразу шагнул ближе к Боэмунду. Глаза его, обычно холодные, теперь буквально горели азартом и неутолимой жаждой действия:

— Дядя, я не шутил. Я всё же схожу на разведку. Впереди — легендарный, богатейший Тарс. Уверен, смогу взять его одним ударом. Моей верной сотни мне хватит.

Боэмунд пристально взглянул на племянника, оценивающе прищурился, а затем широко, по-волчьи усмехнулся, обнажив крепкие зубы:

— Азартен ты, племянник... Что ж, попробуй. Докажи, что не только языком чесать умеешь...

 

Утром Танкред, в доспехах и при полном вооружении, наблюдал за сборами своего небольшого отряда. Лошади были готовы, оруженосцы проверяли доспехи, латники подтягивали ремни на кольчугах.

Когда он уже собирался подать команду, к нему подошёл Адемар.

— Опять на разведку? — спросил епископ, сложив руки за спиной.

Танкред ухмыльнулся:

— Да, ваша светлость. Теперь совсем налегке.

Он кивнул в сторону своего небольшого отряда — сотня закованных в броню рыцарей, привыкших прорываться сквозь любые заслоны.

Адемар с минуту молча разглядывал его, затем произнёс:

— Хорошо. Но я отправлю с вами отца Бенедикта, чтобы ваши люди не забывали закон Божий в пути.

Танкред усмехнулся, глядя на приближающегося священника.

— Как вам будет угодно, ваша светлость.

И, развернувшись, скомандовал своим людям выступать в путь…

 

None

Утро было знойным уже с первых лучей. Солнце палило нещадно, выжигая раскалённым светом пыльную равнину перед Тарсом. Город, небольшой, но поразительно красивый с белоснежными стенами и бирюзовыми куполами, возвышался среди изумрудных полей и садов. Лазурное небо казалось вылитым в серебряную гладь реки Кидн, лениво извивавшейся у подножия холмов.

Отряд Танкреда, подобно стальной змее, двигался к главным воротам. Копыта тяжелых коней глухо били по иссушенной земле, поднимая золотистую завесу пыли. Доспехи и оружие слепили в лучах солнца. Отец Бенедикт, ехавший почти вплотную к Танкреду, с благоговейным страхом взирал на древние стены:

— Святая земля... — прошептал он, торопливо крестясь. — Это тот самый Тарс! Город, освященный рождением святого апостола Павла! Я... не верю своим глазам...

Танкред пренебрежительно фыркнул, лениво перебрасывая кожаные поводья из одной руки в другую:

— А я не верю в россказни священников.

Его рыцари громко, грубо рассмеялись! Смех прокатился по строю, как волна.

Отец Бенедикт, побледнев, осенил себя частыми крестными знамениями, бормоча молитвы об отвращении божьей кары за кощунство.

Когда они уже вплотную подъехали к громадным, окованным железом воротам, сверху, с зубчатых башен, на них пристально, безмолвно взирали десятки суровых глаз. Щиты и наконечники копий тускло поблескивали в бойницах.

— Стой! Кто идет?! — раздался резкий, командный окрик сверху на ломаном латинском.

Танкред легким движением выехал на шаг вперед от строя, медленно, со звоном откинув забрало своего шлема. Его лицо, загорелое и бесстрастное, было обращено к стенам.

— Я, сэр Танкред Тарентский, предводитель авангарда воинства Господня! — его голос, чистый и звонкий, разнесся по равнине. — А кто вы такие и что делаете в христианском городе?

На стене зашевелились. Появились ещё несколько человек. Один из них — важный пожилой мужчина с седой, как лунь, окладистой бородой и в роскошной одежде, расшитой золотом и пурпуром — важно выступил вперед, опираясь на посох.

— Приветствую, благородный рыцарь. Это вольный армянский город Тарс! — прозвучал ответ на чистом латинском. — Мы правоверные христиане, как и вы, чада Христовы.

Танкред едва заметно приподнял бровь, взгляд его скользнул по стенам, оценивая оборону.

— И вам по душе быть данниками неверных турок? — спросил он прямо, без обиняков.

Наступила длинная, тягостная пауза. Старец опустил взгляд.

— Нет… — наконец, с горечью ответил армянин. — Но силы не равны. У нас нет выбора.

— У вас не было выбора, — спокойно, но с непоколебимой уверностью произнёс Танкред. — До сегодняшнего дня. Теперь он есть.

Он величественно повёл рукой, описывая плавную дугу, указывая на свой стройный, закованный в сталь отряд, на сверкающие на солнце латы рыцарей, на гордо развевающиеся знамёна с алыми крестами.

— Я и мои воины, посланцы самого Папы, предлагаем вам нашу сильную руку и защиту от мусульман. Не лучше ли открыть ворота… и обсудить будущее как братья-христиане? За чашей доброго вина?

Над воротами вновь повисла глухая тишина. Давящая. Армяне тревожно переглянулись, завязался тихий, страстный спор. Где-то вдалеке одиноко каркнула ворона, звук прокатился над полем, подчеркивая напряженное молчание.

А затем… Послышался скрежет железа и тяжелого дерева.

Медленно, со стоном древних петель, тяжелые дубовые створки ворот начали раздвигаться, открывая прохладную тень узких улочек.

Танкред едва сдержал торжествующий смех. Уголки его губ дернулись в победоносной усмешке.

Не дожидаясь полного открытия, он легким движением шпор направил коня вперед.

Он въехал в древний Тарс не как проситель, а как триумфатор...

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Глава 27: Балдуин против Танкреда

None

На следующее утро над главной башней Тарса гордо развевался червленый стяг с двухглавым орлом герцогов Тарентских и девизом «Победа или смерть».

Танкред, стоя на высокой стене, с глубоким удовлетворением осматривал просыпающийся город. Его рыцари деловито обустраивались: дозорные бдительно следили за пыльными дорогами, воины громко распределяли захваченные припасы, а перепуганные армянские купцы робко налаживали дела с новыми грозными хозяевами.

Внезапно один из оруженосцев резко указал вдаль:

— Милорд! Взгляните! Отряд!

Танкред мгновенно прищурился, рука инстинктивно легла на эфес меча.

На горизонте, поднимая золотистое облако пыли, показался стройный отряд всадников. Солнце ослепительно сверкало на их чистых доспехах, алые знамёна развевались на утреннем ветру.

— Проклятье… — сквозь зубы выругался Танкред, взгляд застыл. — Это знамёна Булонского дома. Готфруа.

— С какой стати? — озадаченно пробормотал старый рыцарь рядом.

— Анри! — коротко бросил Танкред. — Выясни. Немедленно…

Оруженосец как ветер слетел вниз и во весь опор поскакал навстречу незваным гостям.

Томительные минуты тянулись как часы. Наконец Анри вернулся, конь его был в мыле.

— Не Готфруа, милорд. Его брат… Балдуин.

Танкред резко нахмурился, в глазах мелькнуло подозрение.

— Чертов выскочка… Что ему здесь нужно?

— Заявляет, что идёт на Эдессу. Требует ночлега и припасов. И… предлагает объединить силы для похода. Настаивает на встрече.

Прежде чем Танкред успел перевести дух и обдумать ответ, из-за стен раздался громкий, насмешливый голос, знакомый до боли:

— Танкред! Брат мой… по оружию! Неужто ты станешь прятаться от меня? Выходи! Поговорим как мужчины! У меня для тебя интересное предложение!

Балдуин уже подъехал к самым воротам, но даже не попытался спешиться. Сидел в седле расслабленно, но взгляд его, холодный и оценивающий, скользил по стенам и башням.

—Это ловушка, милорд? — едва слышно прошептал Анри, бледнея.

Танкред сжал зубы. Этот Балдуин… Змея подколодная. Его репутация вероломца была известна. Но… Прятаться от одного графа за стенами только что взятого города? На глазах у армян? Он ясно представил их шепот: «Вот они, наши "храбрые" защитники! Трусят перед горсткой всадников!»

— Не знаю… — хрипло проговорил Танкред. — Но будьте готовы. Анри, Бернар, со мной. Остальные – к воротам.

Скрежетнули цепи, заскрипели тяжелые створки. Танкред, подавив сомнения, в сопровождении оруженосца и двух верных латников гордо выехал навстречу.

Балдуин театрально раскинул руки, изображая радость и открытость, его губы растянулись в широкой, но совершенно безжизненной улыбке:

— Ну наконец-то! Рад тебя видеть, доблестный рыцарь креста! Как поживает завоеватель Тарса?

Едва Танкред открыл рот для ответа – мир сузился.

С лязгом и топотом копыт всадники Балдуина молниеносно сомкнули кольцо. Острые наконечники тяжелых копий уперлись в доспехи Танкреда и его людей со всех сторон, лишая пространства для маневра.

— ЧТО ЗА ЧЕРТ?! — взревел Танкред, инстинктивно рванув поводья, конь его вздыбился под ним. — Убери копья, предатель!

Балдуин лишь чуть качнул головой, его улыбка не дрогнула.

— Предатель? Какие пустые слова, брат мой. — Он с тем же ледяным спокойствием наклонился вперед в седле. В его бледно-голубых глазах не было ни злобы, ни торжества – лишь пугающая, бездонная пустота. — Вот мое предложение: Прикажи своим людям покинуть город. Сейчас. И я милостиво позволю тебе и твоей щепетильной свите уйти целыми и невредимыми.

Танкред буквально задрожал от ярости, костяшки пальцев побелели на рукояти меча.

— Я первым ворвался в эти ворота! Я водрузил знамя! Ты попираешь все законы войны и чести, выродок! Что скажет твой брат, когда твой гнусный поступок станет ему известен?!

Балдуин сделал едва заметный жест рукой, будто отмахнулся от назойливой мухи.

— Я – не мой благородный брат, — его голос оставался ровным, как поверхность мертвого озера. — И твои слова о законах чести для меня – пустой звук. Я не их заложник. — Он сделал крошечную паузу, давая словам впитаться. — Выбирай. Приказывай… или твои люди в городе останутся без своего предводителя. Уверен, им будет очень грустно.

— Милорд… — сдавленно прошептал Анри, невольно отводя взгляд от ледяных глаз Балдуина. — Он… он не блефует…

Танкред замер. Волна бессильной ярости и горького стыда захлестнула его. Он медленно, с усилием вдохнул, словно воздух стал свинцовым.

— Жильбер! — прокричал он хрипло в сторону ворот, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — УВОДИ ЛЮДЕЙ! Из города! Немедленно!

Минуты, пока ворота снова скрипели и открывались, казались вечностью. Рыцари Танкреда построившись в каре, вышли наружу. Они грозно остановились в сотне шагов от города, мечи и копья наготове, лица искажены гневом и беспомощностью.

— Освободи милорда, пёс! — выкрикнул один из них. — В городе больше никого нет! Или гнев Господа падёт на тебя!

Балдуин тихо усмехнулся, звук был похож на шелест сухих листьев.

— А вас… — протянул он, презрительно окидывая взглядом отряд, — даже меньше, чем я думал. — Он едва заметно кивнул своим людям.

С синхронным лязгом копья отвели от грудей пленников.

— Идите… — проговорил Балдуин, его голос звучал скучающе, почти лениво. — И не попадайтесь мне больше на глаза.

Танкред, не глядя на победителя, резко развернул коня. Его спутники последовали за ним, сжимая зубы от унижения. Они молча поскакали к своим, пытаясь не видеть торжествующих взглядов людей Балдуина.

Балдуин, уже без улыбки, неотрывно наблюдал за их уходом. Лишь когда они скрылись за пыльным горизонтом, его взгляд медленно поднялся к башне, где еще минуту назад реял стяг Тарентских.

Тарс теперь принадлежал ему. Без единого выстрела. Без капли крови его людей. Идеальный трофей. Подарок судьбы. Или… просто первый шаг на пути великих свершений...

 

None

Когда они отошли на безопасное расстояние от Тарса и остановились на привал, Танкред наконец дал волю гневу.

— Грязный, лживый ублюдок! — заорал он, швыряя шлем в ближайший камень. Металл звякнул, отлетел, но его это не успокоило. — Сын потаскухи! Чтоб его земля поглотила вместе с городом!

Рыцари молчали, боясь попасть под горячую руку. Анри, его верный оруженосец, неуверенно подступил ближе:

— Милорд… мы ещё отыграемся. Но мы же не можем сейчас…

— НЕ МОЖЕМ?! — рявкнул Танкред, вскидывая руку. — А знаешь, что я МОГУ? Я могу развернуться и сжечь этот город к чёртовой матери!

Рыцари одобрительно загудели.

Но тут один из ветеранов, старый норманн по имени Жильбер, выступил вперёд:

— Милорд, у нас мало людей. Если начнём войну против своих, греки и провансальцы будут уничтожать нас с той же яростью, что и турок.

Танкред, пылая от злости, бросил на него убийственный взгляд… но понимал, что тот прав.

Он глубоко вдохнул, затем резко выдохнул, пытаясь взять себя в руки.

— Ладно, — процедил он, сжимая кулаки. — Ладно. Пусть свинья радуется. Пока.

Он оглядел людей, уже собравшихся вокруг.

— Но я клянусь… — его голос звучал низко, зловеще. — Я вернусь. И тогда ублюдок пожалеет, что не воткнул копьё мне в спину, пока была возможность.

 

None

Пока Балдуин праздновал победу, Танкред так просто не сдавался. Он повёл своих людей дальше и вскоре захватил небольшую крепость Ахтомар.

Там он и разработал коварный план.

— Балдуин пойдёт дальше, в Эдессу. Дорога одна — через Киликийское ущелье, — объяснял он, расстилая карту на походном столе.

Анри кивнул:

— Узкое место. Их кавалерия не сможет развернуться.

— Именно, — Танкред ткнул кинжалом в точку на карте. — Мы устроим засаду здесь. Когда они войдут в ущелье, мы запрем их, как баранов в загон. Перережем их, и пусть все думают, что это сделали турки.

Люди переглянулись, а затем начали улыбаться — план был хорош.

— Готовьтесь, — приказал Танкред. — Завтра эти жалкие лотарингцы поймут, что значит воевать с норманами…

 

На следующий день Балдуин, оставив регента в Тарсе, выдвинулся на Эдессу. Его люди подходили к ущелью. Воины были настороже, но ничего подозрительного не замечали.

И тут…

— СТОЙТЕ!

Из зарослей выбежал монах в потрёпанной рясе — отец Бенедикт. Он размахивал руками, его лицо было покрыто пылью, а в глазах застыл ужас.

— Остановитесь! Что вы творите?!

Балдуин резко натянул поводья, его люди тут же замедлили шаг.

— В чём дело, святой отец? — настороженно спросил он.

Бенедикт перевёл дыхание, поднял руку, указывая вперёд:

— Там… засаду устроили! Танкред и его люди ждут вас в ущелье!

Воины Балдуина сразу пришли в движение. Некоторые тут же схватились за мечи, ожидая нападения.

Но через мгновение, увидев, что их хитрость раскрыта, люди Танкреда начали отходить.

Сквозь камни, спрятавшись в тени скал, норманны отступали, отводя взгляды. Они не хотели сражаться в открытом бою с превосходящими силами.

Балдуин окинул ущелье взглядом. Он видел, как в расщелинах двигались тени. Засада была раскрыта.

Он повернулся к своим:

— Отступаем — усмехнулся Балдуин — Пусть остынут.

Войны недовольно роптали, но подчинились.

Танкред, стоя вдалеке на холме, смотрел, как его враги уходят. Его план провалился.

Анри мрачно произнёс:

— Проклятый монах.

Танкред сплюнул в пыль.

— Я ещё посчитаюсь с Балдуином… и с этим святошей.

И с этими словами они вернулись в свою крепость…

 

None

В зале крепости царил полумрак. Пламя камина металось по стенам, бросая танцующие тени на резные колонны. Запах горелого дерева и жареной рыбы смешивался с запахом старого камня и металла.

Анри, сидя у огня, осторожно переворачивал на вертеле рыбу, прислушиваясь к потрескиванию углей. Его мысли были где-то далеко — может, в нормандских землях, где он не был уже много лет.

Тишину нарушили тяжелые шаги.

В зал вошел Жильбер, грубо таща за собой пленника. Одежда священника была в пыли, на коленях засохшая кровь — то ли от его же падений, то ли от чего-то другого.

— Милорд, смотрите, кто попался мне у ворот, — сказал Жильбер с усмешкой, толкая пленника вперед.

Священник упал, не удержав равновесие, и зашипел от боли.

— Это же наш Иуда! — Жильбер громко расхохотался, сложив руки на груди.

Танкред, сидя в кресле, лениво повернул голову, его глаза блестели в отблесках огня.

— Напомни-ка мне, как тебя зовут?

Священник сглотнул, моргнув несколько раз, словно надеясь, что это лишь дурной сон.

— Бенедикт… Отец Бенедикт…

— Отец Бенедикт… — протянул Танкред, словно пробуя имя на вкус. — Я помню тебя. Ты кричал, размахивал руками, мешал мне. Ты предал меня.

— Я сам шел к вам, чтобы всё объяснить, — торопливо заговорил священник, его голос дрожал.

Танкред прищурился.

— Объяснить?

Он резко встал, шагнул ближе, его тень накрыла согбенную фигуру монаха.

— Что ты нас предал? Что ты не дал мне покарать нечестивца?!

— Но при чём здесь прочие рыцари? — взмолился Бенедикт. — Если Балдуин вас оскорбил — бросьте ему вызов! Как поступают благородные мужи! Или вы… боитесь?

Последнее слово ударило, словно кулак в грудь.

Все замерли.

Анри вздрогнул, посмотрев на Жильбера.

Лицо Танкреда исказилось. Глаза налились кровью.

— Что ты сказал?

Он шагнул вперёд, схватил Бенедикта за ворот рясы, рывком поставил на ноги.

— Ты назвал меня трусом?!

— Нет, милорд, я…

Но священник не успел закончить.

Танкред с рыком выхватил кинжал и с дикой яростью вонзил его в живот монаха.

Рывок — и лезвие вошло снова.

И снова.

И снова.

Бенедикт захрипел, выпучил глаза, его рот открылся, но из него вырвался лишь пузырящийся кровавый вздох.

Анри вскрикнул, отшатнувшись, а Жильбер замер, его лицо оставалось каменным.

Священник рухнул на пол, его пальцы судорожно сжались в молитвенном жесте, но через минуту ослабли.

Анри отступил к стене, лицо побледнело.

— Вы убили священника… милорд… — ахнул он.

Танкред стоял, тяжело дыша. В его руке все ещё был зажат окровавленный клинок. Он смотрел на тело, словно не веря, что это сделал он сам.

Жильбер, первым опомнившись, бросил мрачный взгляд на Анри:

— Только не вздумай ныть, юноша. Давай уберём его отсюда, пока милорд придёт в себя.

Он шагнул вперёд, ухватился за ноги трупа.

— Ну что стоишь? Помоги мне.

Анри замешкался, но затем неуверенно подошёл, схватил тело под руки.

Танкред, очнувшись от ступора, обхватил голову руками и, пошатываясь, прижался к холодному камню стены.

— Никто не должен знать… слышите? — его голос был хриплым, словно он говорил сквозь песок.

Жильбер бросил на него взгляд.

— Жильбер могила, милорд, — коротко ответил он и исчез за дверью, волоча за собой тело.

Анри, сжимая зубы, последовал за ним.

Танкред остался один.

Тени от огня извивались по стенам, словно демоны, смеясь над его грехом…

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Глава 28: Подведение итогов

None

Величественный зал императорского дворца пылал золотом. Лампады, словно звёзды, отражались в мозаиках сводов, а алые драпировки смягчали блеск мрамора. За столом, ломившимся от вин и яств, восседал император Алексий Комнин. Справа от него — севасторатор Исаак с лицом, застывшим в вечной гримасе недоверия, слева — царица Ирина, чей взгляд скользил по залу с холодным любопытством. Рядом с ними, отхлёбывая вино, сидел кесарь Никифор, а напротив — Мануил Ватумит, чьи щёки пылали от хмеля и триумфа.

— Ну, друг мой, — голос Алексия перекрыл гул бесед, — порадуй нас вестями.

Мануил отставил кубок, улыбаясь так, будто держал в зубах секрет империи:

— Новости превосходные, ваше величество, — начал Мануил, отставляя кубок с вином. — Никея пала без боя. Турки сами распахнули ворота, и все благодаря хитроумию Магистра… и моей скромной помощи.

Император с одобрением кивнул, но прежде чем он успел что-то сказать, Исаак хмыкнул:

— Неудивительно. Татикий знает толк в подобных делах.

— И это далеко не всё, — продолжил Ватумит. — Благодаря походу латинян мы уже вернули половину прежней империи. Смирна, Эфес, Сарды — всё это снова наши города. Исконно ромейские, как и должно быть.

Царица Ирина, с интересом следившая за разговором, сложила пальцы в замок и произнесла: — Эта эпоха войдёт в историю как время возрождения нашей империи, — она посмотрела на Алексия, — благодаря вашей мудрости и силе Комнинов.

— За это и выпьем, — поднял кубок кесарь Никифор. Все поддержали тост, хрустально звеня о края бокалов.

Мануил вдруг усмехнулся и, отставив кубок, заговорил с лёгкой интригой:

— Кстати, есть ещё одна занятная новость.

Все с интересом посмотрели на него.

— Помните того дерзкого норманна, который осмелился усесться на ваш престол в соборе Святой Софии?

В зале на миг воцарилась тишина. Император кивнул, а Исаак стиснул кубок так, что костяшки побелели:

— Как забыть святотатца…

— Господь покарал его! — многозначительно добавил Мануил.

— Как? — нетерпеливо спросила Ирина.

— Ваш посол, сэр Ричард, стал перстом Божьим, что наказал нечестивого.

— Не может быть, — вскинула брови царица. — Тот самый юноша, который чудом выжил?

— Он самый, — подтвердил Мануил. — Ведь именно он предложил натравить латинян на турок, если не ошибаюсь.

Алексий кивнул и задумчиво потёр подбородок:

— Так что же случилось? Не томите, друг мой.

Мануил улыбнулся:

— Всё довольно просто. После того, как норманы узнали, что Никея наша, они возненавидели нас, хотя и не могли открыто выступить против. Тогда этот дерзкий норман решил прицепиться к Ричарду с оскорблениями, дабы унизить не только его, но и всех нас.

— И как отреагировал юный сакс? — с насмешкой спросил Исаак.

— Как истинный рыцарь. Он вызвал норманна на поединок.

— Но как? — удивился кесарь Никифор. — Наш Ричард? Одолел закалённого воина?

— Мы сами были поражены. Норманн смеялся, пока сакс не швырнул кинжал ему в глотку. А потом… — он провёл рукой по воздуху, будто вспарывая плоть, — выпотрошил, как барана.

Царица Ирина покачала головой:

— Просто невероятно…

— Вы уверены, что говорите, о моем после Ричарде? — усмехнулся Алексий. — Я думал, его стихия — книги и дипломатия, а не битвы и метание кинжалов.

— Мы тоже так думали, — подтвердил Мануил. — Кстати, с турками у Водяных ворот договаривался тоже он. Очень способный молодой человек.

— За Ричарда! — с улыбкой поднял кубок кесарь.

— И за его награду, — добавил император. — Я щедро одарю его, когда он вернётся.

Исаак, который всё это время слушал разговор с мрачным лицом, холодно заметил:

— Если он вернётся. Неизвестно, чем закончится этот поход.

Тонкий намёк не остался незамеченным, но Алексий лишь поднял руку, успокаивая напряжение.

— Всё в руках Божьих. — произнес он.

А за окном, в чёрной воде Босфора, отражались огни дворца — яркие, но дрожащие, будто сама ночь сомневалась в их вечности…

 

None

Песчаное солнце нещадно палило, превращая воздух в дрожащий марево. Густой от зноя, он дрожал, как расплавленное стекло, искажая очертания бескрайних дюн. Колонна крестоносцев извивалась через пустыню, подобно умирающему дракону, чья чешуя — щиты и кольчуги — звенела глухо под ударами песка. Каждый шаг вязнул в раскалённой пыли, а ветер, горячий, словно дыхание кузнечных мехов, нёс с собой колючий прах, обдирающий губы и слепящий глаза.

Глифа, сгорбившись в седле, смотрел на мир сквозь пелену марева. Его язык, тяжёлый и сухой, будто обугленное полено, едва шевелился.

— Боже… — выдохнул он, и голос его, как треск лопнувшей кожи, затерялся в тишине. — воды… или к вечеру я стану кормом для шакалов…

Ричард и Омар, привыкшие к зною, шли чуть увереннее, но и им приходилось нелегко.

— Не стоило есть солёную рыбу, — бросил Омар, протирая потное лицо.

— А что тогда есть? — недоумённо спросил Глифа.

— В такие времена лучше ничего не есть, — на полном серьёзе ответил Ричард. — Потерпи. Дойдём до Антиохии — там поедим и отдохнём.

— Где только эта чёртова Антиохия? — простонал однорукий Михаил. — Который день бродим по пескам, как грешники в чистилище...

В хвосте колонны ехали граф Гуго Вермандуа и Роберт Фландрский.

— Если бы я знал, что в этих землях такое пекло, — Гуго отёр лоб, — никогда бы не решился на этот поход. Мало того, что я потерял столько людей в том проклятом шторме, так ещё больше разбежались или погибли от жажды…

Его голос сорвался, и он замолчал, глядя на следы, теряющиеся за дюнами. Там, среди барханов, валялись обрывки одежд, пустые фляги, а выше — чёрные точки стервятников.

— Да, незавидная смерть… — прошептал Роберт Фландрский, избегая взгляда на брошенный кем-то башмак, торчащий из песка. — Я пришёл сюда, чтобы сражаться и, быть может, погибнуть в бою, а не падать, сгорая под этим солнцем. Но эта проклятая дорога уносит больше людей, чем все битвы вместе взятые.

— Ты заметил, что простолюдины, что плелись в хвосте, куда-то исчезли? — Гуго оглядел пустынный горизонт.

— Да, заметил… — нехотя признал Роберт. — Надеюсь, они нашли приют у местных… Хотя, скорее всего, многие просто упали без сил и больше не встали…

В авангарде, где ветер гнал песчаные волны через копыта коней, Адемар прикрыл лицо плащом. Его взгляд, острый как клинок, впился в Татикия:

— Магистр, когда мы, наконец, достигнем побережья? — его голос был твёрд, но в нём слышалась усталость. — Вы говорили, что там нас ждут ваши корабли с припасами… и вода.

— Не больше двух дней пути, — ответил Татикий.

— Вы же говорили это вчера! — Раймунд раздражённо тряхнул поводьями. — Если завтра мы не доберёмся до воды, мой последний конь падёт, и нам придётся сражаться с турками пешими!

— Возможно, завтра… — нехотя признал Магистр. — Но лучше готовиться к худшему.

Раймунд горько усмехнулся:

— Куда уж хуже!

А пустыня смеялась в ответ, пересыпая пески, словно в песочных часах…

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Глава 29: Похождение Балдуина. Часть первая

None

Балдуин со своим отрядом стоял лагерем у Эдессы — столице армянского княжества. Город возвышался на холме, обнесённый мощными стенами, но безмолвный, будто сам затаил дыхание в ожидании перемен.

Граф оглядывал стены города оценивающим взглядом, рядом с ним стоял Гавриил, армянин из Тарса, который когда-то открыл ворота перед Танкрадом и теперь стал вассалом Балдуина.

— В городе турецкий гарнизон, человек тридцать, — тихо сказал Гавриил. — Если они не откроют ворота, войти будет непросто.

Балдуин блеснул своими синими глазами.

— Главное, убеди вашего князя, согласится на переговоры, — сказал он. — А дальше ты знаешь, что делать.

Гавриил кивнул и направил коня к воротам. Два его слуги ехали за ним, стараясь держаться ровно, словно их визит был обыденным делом.

— Братья! — громко позвал он. — Это я, Гавриил, князь Тарса!

Из-за ворот донёсся шум, и вскоре створки медленно распахнулись…

Во дворце, где воздух был густ от ладана и страха, князь Торос сидел на троне, обитом выцветшим бархатом. Рядом, как стервятник на плече, стоял Михмед — начальник турецкого гарнизона. Ножны ятагана, висевший на его поясе, блеснули отраженные проникшим лучом солнца.

— Здрав будь, брат мой, — приветствовал Гавриил князя.

— И ты.. — устало ответил Торос, его потухшие глаза беспокойно скользнули по Гавриилу. — Кто эти... вороны, что слетелись к нашим стенам?

Гавриил снова склонил голову, но взгляд его, мелькнувший из-под ресниц, был острым и хищным.

— Это наши гости из земель франков, — ровно сказал он. — Они идут освобождать Иерусалим по призыву своего Папы.

Михмед, стоявший подле князя недоверчиво прищурился.

— И что им нужно от нас? — спросил он, опережая Тороса, устремив тяжелый взгляд на Гавриила.

— Графа Балдуина, послали другие князья с просьбой о помощи, — солгал тот. — Их войску нужны припасы: скот, вино, немного денег.

Торос хмыкнул:

— Так уж и «немного»?

— Я слышал про этих франков, — вставил Михмед скрестив руки на груди. — Но что будет, если князь не заплатит?

Гавриил вздохнул:

— Я бы не стал злить голодных воинов, которые разбили великого султана Кылыч-Арслана. Если мы не откупимся, сюда может прийти вся их несметная армия.

Торос нервно забарабанил пальцами по холодному подлокотнику трона.

— Конкретно... чего и сколько? — выдохнул он.

— О цене... — умышленно замялся Гавриил, — лучше говорить с самим графом. Он у ворот, ждет вашего приглашения. Человек слова, благородный...

Торос замер, его взгляд метался между скользкой улыбкой Гавриила и угрюмым лицом Михмеда. Тиканье водяных часов в углу зала звучало как удары молота.

— Пусть... придет, — наконец, сдавленно выдавил князь.

— Но один, — добавил Михмет. — Без оружия!

Гавриил почтительно склонился и покинул зал…

 

Через некоторое время к воротам подъехали Балдуин и его оруженосец Рожер. Турецкие стражники недовольно нахмурились.

— Только один — выкрикнул тот что выглядел младше, на турецком.

— Вы боитесь моего безоружного слуги? — засмеялся Балдуин, поняв опасения стражника.

Стражники переглянулись.

— Ваши мечи, — наконец приказал старший, указывая на оружие.

Балдуин понял, чего они хотят и безмолвно сдал оружие, как и Рожер, затем оба спешились и направились ко дворцу…

 

В это время Гавриил беседовал со своим родственником Варданом в его доме.

— Это наш шанс избавиться от турок, — убеждал он.

Вардан хмурился, глядя на город с балкона.

— А эти франки, что лучше?

— Пока да, — твёрдо сказал Гавриил. — По крайней мере, они христиане, как и мы. И подати, что мы платим им, вдвое меньше, чем туркам.

Вардан, старый воин с лицом, изрубленным саблями, задумался.

— Ведь это то, чего все давно желают. — продолжал Гавриил — Все князья поддержат нас. Нужно лишь помочь франкам попасть в город.

Вардан посмотрел на знамена с крестами над лагерем латинян и кивнул.

— Хорошо… но нужно действовать все немедленно…

 

Торос, князь Эдессы, был мужем преклонных лет с редкой седой бородой. Его лицо, изборождённое морщинами тревоги, выглядело усталым, а плечи сутулились под тяжестью власти, которую он, казалось, не знал, как удержать.

Он сидел на троне, обитом выцветшим бархатом, и теребил перстень на пальце, выдавая своё волнение.

Рядом с ним, в платье из дорогих византийских тканей, сидела его жена — царица Араксия. Женщина средних лет с точёными чертами лица и миндалевидными глазами, затенёнными густыми ресницами. Она была прекрасна, но её красота напоминала статую — холодную и далёкую. Когда в зал вошёл Балдуин, её взгляд задержался на нём чуть дольше, чем подобало, но тут же метнулся к мужу, ожидая его реакции.

Балдуин изящно, с холодной вежливостью поклонился. Правой рукой сжимая свой изящный шлем.

— Приветствую прославленного правителя Эдессы и его лучезарную супругу.

Но прежде чем Торос смог открыть дрожащие губы, Михмед грубо шагнул вперед, заслоняя князя:

— Говори, франк! Что вам нужно?! — его латынь резала слух, как тупой нож.

Балдуин едва приподнял бровь, презрительно скользнув взглядом по турку, но продолжил обращатся лишь к Торосу:

— Великая армия Христова, прошла огонь и меч, на пути к воротам Иерусалима. Но наши силы истощены. Мы взываем к братской помощи христиан Эдессы. Зерно, скот... средства на последний рывок. Во славу Господа.

— Сколько?! — рыкнул Михмед, перебивая вновь.

В этот момент извне, сквозь толстые стены, донесся приглушенный, но яростный крик! Затем еще один... и звон железа.

Торос вскинул голову, как олень на стук. Михмед замер, напрягшись всем телом.

Маска учтивости сползла с лица Балдуина мгновенно, как воск от пламени. Осталось лишь ледяное, нечеловеческое безразличие.

— Сколько еще этот пес будет лаять пока хозяин молчит? — спросил он Тороса тихим, но режущим сталью голосом. — Вам не надоело, князь? Что вами правит турок? Что он решает, кому жить в вашем же доме?

Торос схватился за подлокотники так, что дерево заскрипело, суставы побелели. Стыд и страх исказили его лицо.

Михмед взревел, багровея от ярости, и ринулся вперед, выдергивая ятаган со злобным свистом!

— Умри! Собака!

Балдуин, двигаясь с пугающей ловкостью, швырнул свой тяжелый шлем прямо в лицо турку! Послышался глухой удар металла о кость!

— РОЖЕР ВПЕРЕД! — вскричал он.

Ошеломленный Михмед захлебнулся кровью из разбитого носа, пошатнулся. В этот миг Рожер, как пружина, бросился ему в ноги, сбивая с размаху! Турок грохнулся на мрамор со звоном доспехов, ятаган выскользнул из ослабевшей руки и звякнул, откатившись.

Торос окаменел. Араксия вскрикнула, зажав рот ладошкой.

Балдуин одним плавным движением вытащил короткий, как жало, кинжал из рукава и присел на корточки рядом с поверженным врагом. Его глаза сверкали ледяным, нечеловеческим восторгом.

— Вот и пришел конец твоей власти, сарацинский пес, — прошипел он, почти ласково.

Михмед, захлебываясь кровью, попытался что-то выкрикнуть на турецком, призывая своих... Но острие кинжала вошло ему прямо в открытый рот, пронзило нёбо, язык, и с отвратительным хрустом и всплеском крови и мозгов вышло из затылка!

Алая струя хлынула фонтаном, залив мрамор горячей, липкой жижей. Кровь горячая и густая, расползаясь узором, будто корни адского древа. Тело Михмеда содрогнулось в последней, жуткой судороге, ноги беспорядочно задергались. Хриплый предсмертный стон затих в кровавом горле.

Балдуин смеялся, глядя на умирающего врага. Тихий, гортанный, восторженный смех, как у ребенка, нашедшего редкую игрушку. Он выдернул кинжал, заляпанный кровью и... вместо того, чтобы вытереть... медленно, с видимым наслаждением провел по лезвию языком, жадно облизав окровавленный металл, смакуя железный и кровавый вкус смерти.

Араксия издала странный, сдавленный всхлип, глаза ее закатились, и она бесшумно сползла с кресла на пол, потеряв сознание. Торос сидел недвижим, мертвенно-бледный, впившись в Балдуина взглядом, полным первозданного ужаса.

Перед ним стоял не человек, а радующийся крови демон, освобожденный из мрачных обителей преисподней…

За дверьми послышался топот. Двери распахнулись, и в зал хлынули люди графа. Тафуры при виде зрелища восторженно заулыбались.

Балдуин сделал лёгкий жест рукой, и его люди остановились.

— Не беспокойтесь, государь, — спокойно сказал он, белоснежным платком вытирая кровь с губ, и вновь надевая маску, с улыбкой добродушного союзника. — Мы ваши друзья.

Балдуин развел руки, словно желая принять Тороса в объятья, его голос был мягок, но в глазах все еще блестел безумный восторг.

Торос сглотнул и перевёл взгляд на тело Михмеда. Затем снова посмотрел на Балдуина.

Он понял, что выбора у него снова нет…

 

 

 

 

 

 

 

Глава 30: Осада Антиохии

None

Танкред со своими людьми въехал в основной лагерь крестоносцев, раскинувшийся у стен Антиохии. Повсюду кипела жизнь: воины латали доспехи, натягивали новые тетивы на луки, чистили мечи, а оруженосцы сновали между шатрами, разнося приказы. В воздухе смешивались запахи дыма, пота, жареного мяса и разогретой солнцем грязи.

Едва он спешился, как к нему тут же шагнул Боэмунд.

— Ну, как успехи? — он похлопал племянника по плечу, оценивающе оглядывая его усталое лицо.

— Не очень, дядя, — выдохнул Танкред, передавая поводья оруженосцу. — Взяли одну небольшую крепость недалеко от Тарса.

Боэмунд нахмурился.

— А Тарс?

Танкред стиснул зубы, взгляд его потемнел.

— Ублюдок Балдуин опередил нас, — бросил он устало. — Позже расскажу…

— Этот лотаринский дьяволёнок — вскипел Боэмунд, он хотел расспросить подробнее, но тут заметил, как к ним приближается епископ Адемар — Ладно, позже, — пробормотал он, оборачиваясь.

— Сэр Танкред, — голос духовника был ровным, но цепким. — Как прошло ваше путешествие? Удалось добыть ценные сведения?

Танкред кивнул, справляясь с раздражением.

— Да, ваша светлость. Мы нашли источники воды и поселения, которые снабдят нас провизией на время осады.

Адемар одобрительно кивнул.

— Прекрасно. Это очень кстати. — Он оглядел воинов Танкреда, потом вдруг нахмурился. — А где отец Бенедикт? Что-то я не вижу его.

Танкред заметил, как Анри, стоявший неподалёку, бросил взгляд в землю.

Но сам он даже не дрогнул.

— Он предпочёл компанию Балдуина нашей, — спокойно ответил он. — Они направились в Эдессу. Должно быть, сейчас проповедует местным армянам.

Адемар несколько секунд пристально смотрел на него, словно пытаясь понять, есть ли в его словах ложь. Потом кивнул.

— Ну что ж, ладно, — наконец сказал он. — Не буду вас больше задерживать. Отдыхайте.

Танкред едва заметно кивнул в ответ, наблюдая, как епископ уходит.

Когда Адемар скрылся среди шатров, Боэмунд повернулся к племяннику.

— И всё же… — его голос стал тише. — Что на самом деле случилось с этим монахом?

Танкред молчал пару секунд.

Потом, не меняя выражения лица, пожал плечами.

— Он сделал свой выбор.

Боэмунд смотрел ему в глаза ещё мгновение, будто прочитав в них судьбу Бенедикта, затем усмехнулся.

— Что ж. Сделал так сделал…

 

None

В просторном, но душном шатре Адемара, где воздух густел от запаха пота, дорогих восковых свечей и тревоги, собрались все знатнейшие предводители крестоносцев. Скудный свет факелов дрожал на их усталых лицах, отбрасывая длинные, пляшущие тени на стены из грубого полотна. Казалось, само пространство гудело от подавленного раздражения и страха. Перед ними, как кошмар наяву, возвышалась грозная, неприступная Антиохия – древний гигант, опоясанный двойным кольцом крепчайших стен и широких, как пропасти, рвов. Ее силуэт, казалось, давил на шатер даже отсюда.

Адемар в запыленных ризах, казавшийся старше своих лет, тяжело оглядел собравшихся. Волчьи тени от огней искажали знакомые черты, превращая князей в хищников у добычи, которую не могут одолеть.

— Эта твердыня... — начал он глухо, — в разы неприступнее Никеи. Гора, что носит ее, как корону. Стены, вздымающиеся к небу. — Он сделал паузу, дав картине ужаса улечься в сознании. — Наши камнеметы и тараны... здесь бесполезны, как детские игрушки. Каковы ваши мысли?

Боэмунд резко склонился вперед, кулак его с грохотом обрушился на стол, заставив подпрыгнуть кубки.

— Вода! — прорезал он воздух хриплым голосом. — Перекроем все русла! Высушим их, как колодец в пустыне! Пусть гниют заживо!

Раймунд Тулузский едва заметно покачал седой головой, взгляд его, уставший и мудрый, скользнул по карте.

— Иллюзии, герцог. Римские акведуки, словно змеи, ползут с гор. Ручьи. Оронт... — Он ткнул пальцем в реку, пронзавшую город. — Он течет сквозь их сердце. Как вы перекроете реку?

— А колодцы? — спокойно, но весомо добавил Готфруа Булонский, скрестив мощные руки на груди. — Сотни? Тысячи? Их число – тайна за семью стенами.

Гуго Вермандуа, томно откинувшись на спинку походного стула, бесцельно водил пальцами по холодной стали рукояти кинжала.

— Вода... неуязвима. Но желудки? Голод – наш верный союзник. — Его голос звучал убежденно, но без огня. — Осада. Терпение. И они сломаются.

— Если только наши собственные кости не протрусят первыми от тощего ветра! — язвительно бросил Стефан Блуаский. Горькая усмешка тронула его уста, но в глазах, холодных и расчетливых, не было и тени шутки.

— Все же лучше, чем гнать людей, как скот, на убой под их стрелы и камни, — угрюмо поддержал Роберт Фландрский, потирая ладонь, будто вспоминая вес метательного камня.

Тяжелое, гнетущее молчание повисло в шатре, густое, как дым. Каждый знал истину, слишком горькую для громких слов: осада – это двулезвийный меч. Она душит врага, но и свою армию ставит на грань гибели. Огромная, ненасытная орда. Скудные запасы. Опустошенная округа. Деревни, уже выпотрошенные до кости. Сколько продержатся они?

Звонкий, молодой голос Танкреда взрезал тишину:

— Дороги! — твердо заявил он. Глаза его горели. — Нужно перекрыть все пути к городу! Ни одного зернышка, ни одной овцы!

Роберт Нормандский, кивая в такт, добавил:

— И нам самим нужна пища. Шлём отряды на юг, к морю! Венецианцы, генуэзцы... их корабли – наше спасение. Они доставят хлеб.

— Но это – недели, герцог! — нетерпеливо возразил Раймунд, ударив ладонью по столу.

— А разве мы спешим? — саркастически огрызнулся Роберт Нормандский. — Или у кого-то запасной флот с провизией в кармане?

Из глубокой тени у входа, где сливались с мраком его темные византийские одежды, раздался ровный, как струна, голос Татикия:

— Припасы... прибудут с Кипра. Империя... не оставит своих верных союзников. — Пауза, тяжелее свинца. — Но вам, господа, разумнее проявлять... инициативу. И не возлагать все упования на... милости Цезаря. В его словах висела невысказанная угроза: "Не рассчитывайте слишком сильно".

Адемар закрыл глаза на мгновение, собираясь с мыслями, будто вознося безмолвную молитву. Когда он открыл их, в глубине читалась решимость, замешанная на отчаянии.

— Хорошо. — Он поднялся, его тень гигантски заплясала на стене. — Пусть каждый возьмет под стражу участок периметра. Дороги – под замок! Караваны – перехватывать! Ни нитки, ни крохи в город! — Он обвел взглядом князей. — А дальше... терпение. Голод. Страх. Они сделают свое дело. Рано или поздно.

Молчаливые кивки. Взгляды, скользящие по карте, выбирая сектор. Никаких споров. Лишь тяжелое осознание. Перед ними была не битва, а медленная агония. Победа здесь доставалась не самому яростному или искусному мечнику, а самому выносливому, самому безжалостному, тому, кто сумеет пережить голод и отчаяние, пока враг не сгниет за стенами. И каждый в глубине души сомневался: а хватит ли у них этой выносливости?..

 

None

Готфруа сидел в тяжёлом резном кресле, слегка склонившись вперёд, локти упирались в колени. В свете факелов его лицо выглядело мрачным, угловатым, а тень на стене делала его силуэт ещё более грозным. Перед ним стоял Танкред, сжав кулаки, словно до сих пор не отошёл от гнева.

— Значит, мой брат так коварно поступил, — голос Готфруа был ровным, но в нём чувствовалась сталь.

Танкред молча кивнул.

— Коварно — не то слово, — бросил Боэмунд, стоявший чуть поодаль, скрестив руки на груди.

Готфруа провёл рукой по бороде, нахмурившись.

— Это не первая жалоба на него… — сказал он, задумчиво.

— И не последняя, — раздался мелодичный голос из угла.

Аделаида сидела с пяльцами, будто бы занята вышивкой, но её холодный взгляд выдавал, что она не пропустила ни слова из разговора.

Готфруа резко вскинул руку, велев ей замолчать.

— Когда он вернётся, я поговорю с ним, — твёрдо сказал он норманам. — И обещаю, он вернёт вам ваш город.

Танкред и Боэмунд обменялись взглядами, затем кивнули и молча покинули шатёр.

Как только они вышли, Танкред скосил взгляд на Боэмунда:

— Ты веришь, что Готфруа сдержит слово?

— Он человек чести, — ответил Боэмунд. — Главное, чтобы этот сучёныш вообще вернулся…

В шатре Готфруа устало провёл рукой по лицу, затем поднял взгляд на кузину.

— Я же велел тебе не встревать в разговор при посторонних.

— Я не сказала ничего дурного, — отрезала Аделаида, с вызовом встречая его взгляд. — Только правду.

Готфруа стиснул зубы.

— Оставь свою правду при себе, — процедил он. — Мой брат не святой, но не нужно клеветать на него перед гостями.

— Клеветать? — Аделаида усмехнулась, покачав головой. — Ты всё ещё жив только потому, что твои люди преданны тебе и они никогда не примут власти бастарда!

Щёки Готфруа вспыхнули от гнева.

— Ты опять за своё… Я же запретил тебе болтать об этом. Хочешь закончить, как твоя мать?

Аделаида не отступила.

— Лучше так, чем заблуждаться и считать врага братом.

Повисла напряжённая пауза. Ветер слегка тронул ткань шатра, и пламя свечей затрепетало.

Готфруа смотрел на кузину, но взгляд его словно был устремлён в прошлое.

— И почему ты так его не любишь… — прошептал он.

— Потому что он никого не любит… кроме власти, — отчеканила она. — И ты прекрасно это знаешь.

Готфруа сжал подлокотники кресла, пальцы побелели.

— Он моя кровь, — тихо проговорил он. — Мы выросли вместе, и я люблю его.

Аделаида горько усмехнулась.

— Что ж… Не думаю, что он это оценит.

Она отвернулась, глядя на пламя камина. На её лице играли отблески огня, в глазах отражались пляшущие языки пламени.

— Значит, эти армяне приняли его как спасителя… — прошептала она.

Её голос был тихим, но в нём скользило зловещее предчувствие.

— Они даже не представляют, кого пустили в свой дом…

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Глава31: Похождение Балдуина. Часть 2

None

В зале, украшенном резными колоннами и расшитыми тканями, воздух был тяжёл от запаха жареного мяса, пряностей и сладкого вина. Пламя светильников отбрасывало тени на стены, а вино щедро лилось в кубки. Торос был уже пьян. Его лицо раскраснелось, а движения стали чуть более размашистыми, чем обычно.

Балдуин сидел с лёгкой улыбкой, покачивая бокал в руках. Рядом с ним Рожер с явным удовольствием уплетал жирное мясо, наслаждаясь пиршеством. Придворные князя оживлённо обсуждали недавние победы франков, восхваляя Балдуина.

Когда разговоры о его доблести иссякли, Торос, покачнувшись, отставил кубок и заговорил:

— Мы с нашими нахарарами посовещались и хотим предложить вам остаться. Помочь нам в обороне против турок. Разумеется, за достойную плату.

Балдуин окинул взглядом пирующих. В его глазах сверкнула насмешка, и он тихо рассмеялся:

— Плату? — он откинулся назад, продолжая улыбаться. — Вы хотите, чтобы природный граф был наёмником на чужбине? Это забавно. Рыцари нашей великой армии будут смеяться, узнав об этом.

Придворные нахмурились, некоторые украдкой переглянулись. Торос, казалось, не заметил их смущения — он лишь махнул слуге, и тот поспешил наполнить его кубок.

— А как вы видите наш союз? — спросил он, поднося чашу ко рту.

Балдуин лениво вынул кинжал, с отсутствующим видом начал полировать им ногти.

— Во-первых… — он сделал паузу, словно смакуя момент. — Мы возьмём половину податей. Как равные соправители.

В зале повисла напряжённая тишина. Торос медленно поставил кубок на стол, его глаза на мгновение прояснились.

— А во-вторых? — прошептал он, делая знак слуге наполнить чашу.

Балдуин ухмыльнулся.

— Во-вторых… я хочу стать вашим наследником, государь. У вас ведь нет сыновей? Я могу им стать.

Шёпот прокатился по залу. Кто-то закашлялся, кто-то побледнел. Торос провёл рукой по лицу, будто стараясь собраться с мыслями, затем кивнул слуге.

— Вели Арде прийти. Живо. — Он обернулся к Балдуину

— У меня другое предложение.

Через минуту в зал вошла девушка в лёгком покрывале, сопровождаемая двумя служанками. Она склонила голову в знак уважения. Торос, опрокинув в себя очередной бокал, подошёл к ней.

— Моя дочь, Арда, — произнёс он, торжественно приподняв покрывало.

Под лёгкой тканью скрывалось одно из самых прекрасных лиц, которые латиняне когда-либо видели. Большие тёмные глаза, гладкая кожа цвета сливок, высокие скулы и лёгкий румянец на щеках.

Рожер чуть не выронил кубок. Его глаза расширились, рот приоткрылся.

— Поздравляю, милорд… — пробормотал он, не в силах оторвать взгляд.

Балдуин, напротив, оставался равнодушен. Его лицо не дрогнуло, лишь лёгкая тень усмешки скользнула по губам. Он медленно откинулся назад и скрестил руки на груди.

Арда не двигалась. Её лицо оставалось невозмутимым, но в глазах вспыхнуло что-то — искра страха, ненависти или презрения? Она уже догадывалась, кто такой Балдуин из рассказа матери.

— Надеюсь, приданое будет не менее эффектным, — усмехнулся Балдуин.

— Безусловно, — ответил Торос, улыбаясь. В нем уже говорило одно вино.

Арда не сводила с Балдуина взгляда. Она не дрожала, не отводила глаз. Но её пальцы судорожно сжали шёлковый подол платья…

 

None

Балдуин восседал на троне Тороса, слишком большой для его пока еще не королевской фигуры, но заполнявший его ледяным присутствием. Он небрежно положил руку на драгоценный подлокотник, пальцы лениво барабанили по резному дереву. Зал, некогда полный армянских князей и шепота интриг, теперь погружен в гнетущее молчание, нарушаемое лишь эхом шагов. Солнечные пятна, как золотые монеты, рассыпались по древнему мозаичному полу сквозь узкие, как бойницы, окна. Стража и слуги замерли по обе стороны, не смея дышать, их взгляды прикованы к новому хозяину.

Вошёл первый посетитель – старик, с честным лицом фермера, в добротных одеждах землевладельца. Поклонившись ниже, чем требовал этикет, он поднял голову и растерянно огляделся.

— Простите... А где наш государь? — спросил он с искренним замешательством.

Балдуин изогнул губы в ленивой, почти кошачьей улыбке, откинувшись еще глубже в кресло.

— Мой дорогой отец... томим недугом, — прокатился его голос, гладкий и холодный, как мрамор. — Чего желаешь?

Старик замялся, внутренне борясь с дурным предчувствием, но продолжил:

— Я Абас, парон восточных земель. Турки ночами как саранча! Жгут деревни, режут скот, уводят женщин и детей в рабство! Нужна засада на переправе... но моих людей... слишком мало.

Балдуин выслушал с каменным лицом, лишь бледно-голубые глаза скользнули по карте в его голове. Постукивание пальцев усилилось, отмеряя тиканье невидимых часов.

— Благоразумно. — Он махнул рукой, словно отмахнувшись от назойливой мухи. — Рожер! Выдели парону пятьдесят копейщиков из Евфратского гарнизона. Пусть охраняют... границы. — Ударение на последнем слове было едва уловимо насмешливым.

— Благодарю... — Абас снова запнулся, язык заплетаясь. — Граф... — выдавил он и почти побежал к выходу, не оглядываясь…

Едва тяжелые двери захлопнулись, Балдуин едва заметно поднял мизинец. Тень Рожера мгновенно склонилась к нему.

— Нужно заканчивать этот цирк, — прошептал он. — Сегодня ночью покончим со стариком.

Рожер кивнул единожды, без тени эмоций на каменном лице. Приказ убить князя был для него не новее, чем почистить доспехи.

Следующим вошёл молодой человек, чья осанка кричала о знатности громче любого герба. Высокий, статный, шел с легкой надменностью, привыкшей повелевать. Его взгляд скользнул по трону с едва скрываемой оценкой.

— Князь Гаргарский, Константин Арцруни, — представился он с безупречным, но холодным поклоном. — Если позволите граф... у меня к вам деликатное предложение.

Балдуин едва заметным движением ладони пригласил его приблизиться к подножию трона. Расстояние сократилось, напряжение возросло.

— Говори.

Константин выдержал паузу, собирая слова как оружие:

— Я глас... многих нахараров. — Голос его был отполирован, как клинок. — После... кончины князя Тороса... мы готовы склонить знамена перед вами. Как перед единственным... достойным правителем Эдессы.

Балдуин медленно, словно скульптура, оживающая от чар, повернул голову к Рожеру. Затем... разразился смехом. Громким, резким, пустым. Звук, лишенный тепла, эхом отразился от стен. Он прямо указал пальцем на Константина, как на прокаженного:

— Ты слышал? Он хочет смерти моего отца!

Константин замер, явно не ожидая такого поворота.

— Я не то имел в виду…

— А что ты имел в виду? — Балдуин уже не смеялся. Он впился в собеседника пристальным взглядом.

На мгновение воцарилась напряжённая тишина.

— Я знаю тебя, — наконец произнёс Балдуин, не отводя глаз. — Ты сватался к моей жене. Но Торос отверг тебя. А теперь ты хочешь отомстить.

Константин быстро взял себя в руки.

— Вовсе нет, — спокойно ответил он. — Но все мы смертны. А наш государь, как я слышал, болен.

Балдуин усмехнулся.

— Болен, да, — с ленцой повторил он. Затем, повернувшись к слугам, бросил:

— Принесите нашему гостю вина.

Слуги поспешили выполнить приказ. Балдуин указал на кресло рядом с троном.

— Садись.

Константин сел, спина идеально прямая, но пальцы судорожно впились в подлокотники. Балдуин видел в его глазах напряжение.

— Значит, говоришь, ваши князья поддержат меня… — тихо протянул Балдуин, не сводя с него испепеляющего взгляда. Тон его был расслабленным, почти скучающим, но в глубине ледяных озер его глаз пробежали черные трещины чистого, неприкрытого безумия... Обещание бури.

None

Комната Тороса была словно склеп, пропитанный удушающим ароматом забродившего граната и страха. Восковые свечи, оплывшие в медных подсвечниках, метали на стены танцующие тени — тощие, как пальцы мертвецов, тянущиеся к потолку. Торос сидел, облокотившись на спинку кровати, вцепившись в кубок словно в якорь, его рубаха, испачканная вином, сливалась с бархатными шторами, поблёкшими от времени. За окном выл ветер, забираясь в щели ставней, будто души погибших армянских воинов просили войти.

Араксия ворвалась, как вихрь, её шёлковое платье шуршало, словно змеиная кожа.

— Сколько можно? — вырвалось у неё, и кубок, выхваченный из рук Тороса, с грохотом покатился по каменному полу. Вино растекалось кровавой лужей, отражая дрожащий свет. — Возьми себя в руки! Ты не выходишь отсюда со дня свадьбы! Боже, во что ты превратился?

Торос посмотрел на неё потухшим взглядом, без злости, без жизни.

— В того, кем сделала меня ты, Араксия, — Торос поднял на неё глаза — мутные, как заболоченные озёра. — Зачем ты посоветовала предложить ему в жены нашу дочь? Теперь от трона его не отделяет ничего, кроме моей смерти.

Араксия сжала кулаки, ногти впились в ладони.

— По крайней мере, теперь он наш родственник. Иначе он убил бы тебя в первый же день, — ответила она.

Торос горько усмехнулся и взял кувшин, стоящий рядом, отпил прямо из него.

— А так он будет мучить меня, пока я не умру от страха. Мои собственные придворные уже предлагают мне подстричься в монахи и отдать ему власть.

— А ты что?

— Как видишь я здесь. И все из-за тебя и нашей дочери — прошипел он, и голос его походил на скрип ржавых ворот. — Но я не могу быть с ним рядом. Я вздрагиваю от каждого его взгляда, от звука его голоса. — Торос вжался в спинку кровати, покусывая пальцы. — Он не человек...

Араксия покачала головой и отвернулась.

— Бог мой... За кого я вышла замуж… — прошептала она, покидая его покои…

 

Той ночью луна спряталась за тучами, словно стыдясь того, что ей предстояло увидеть. Балдуин скользил по коридорам, как призрак, его плащ не шелестел, сапоги не стучали. Светильник в его руке бросал на стены когтистые тени, которые цеплялись за гобелены, изображавшие давно забытые битвы. Его войны за спиной дышали тяжело, словно псы, учуявшие кровь.

— Разбудим государя, — прошептал Балдуин, и его легкая улыбка вспыхнула в полутьме, как лезвие.

Торос спал прямо в одежде на постели, дверь бесшумно открылась, и в комнату вошёл Балдуин. В левой руке он держал светильник, в правой — чашу с прозрачной жидкостью. Свет лампы бросал на стены тени, которые извивались, как демоны.

— Поднимите его, — лениво бросил он.

Рожер и ещё один из людей графа, схватили Тороса за плечи и усадили на кровати. Тот замычал что-то невнятное, глядя на них мутными глазами.

— Кто... Зачем... — пробормотал он, но когда разглядел Балдуина, вскрикнул:

— Стража! — его голос задрожал от ужаса.

— Тише, отец мой, не шуми, — Балдуин присел на край ложа, чаша в его руке искрилась, словно наполненная звёздной пылью. — Я принёс тебе лекарство от страха.

Он протянул чашу.

— Выпей это в память о нашей дружбе.

Торос дрожащей рукой оттолкнул чашу.

— Какой дружбе, Иуда?!

Несколько капель смертоносного напитка упали на розовый бархат.

— Ну как же, — Балдуин склонил голову на бок и улыбнулся. — Я ведь как друг приготовил тебе лёгкую смерть. Выпей — и уйдёшь в забвение без боли. Ты же любишь уходить в забвение.

Балдуин поставил светильник на тумбу и погладил его по волосам.

Торос замотал головой. Балдуин вздохнул.

— Зря ты так. Там больше снотворного, чем яда, но если не хочешь… Рожер, выколи ему глаз… для начала.

— С удовольствием, милорд, — ухмыльнулся Рожер и вытащил кинжал. Он приблизил его к левому глазу Тороса.

Тот задрожал всем телом.

— Ну? — торопил его Балдуин.

— Хорошо, — выдавил из себя Торос, — я выпью.

— Ну вот и умница, — улыбнулся Балдуин и поднёс бокал к его губам. — Пей сразу залпом, как вино.

Торос подчинился, брезгливо морщась. Через несколько секунд его сознание помутнело, и он опрокинулся назад.

— Легкая смерть, как и обещал — усмехнулся Балдуин, глядя на запрокинувшего голову тестя. — Я же не изверг.

Затем тело князя обхватили судороги. Из горла вырвались хриплые, прерывистые всхлипы. Балдуин сделал знак, и Рожер прижал подушку к лицу умирающего. Торос извивался, дёргался, пока его руки не ослабели, и наконец затих.

А где-то за окном завыл пес, словно оплакивая покойного государя…

 

Через два дня в церкви Балдуин произнёс речь над телом умершего. Толпа собралась, придворные стояли в первых рядах. Араксия и Арда сидели рядом, опустив головы. Их лица были бледны, слёзы текли по щекам. Они не поднимали глаз, не смотрели на Балдуина, но он чувствовал их взгляд.

— Сегодня, мы прощаемся с великим человеком, — говорил он, понижая голос, чтобы звучать торжественно. — Он был истинным государем и много доброго сделал для всех вас… Для меня же он стал настоящим отцом.

Он сделал паузу, и его голос дрогнул. В глазах блеснули слёзы.

— Но болезни всегда забирают тех, кто нам всего нужней, ведь Бог забирает лучших… И сейчас я торжественно клянусь... — голос его сорвался на хрип, он сделал вид, что с трудом сдерживает слёзы. — Клянусь, что продолжу дело своего отца Тороса и буду править нашим княжеством достойно. Как подобает сыну великого отца!

— Да здравствует новый государь Эдесского царства, Балдуин!

Выкрикнул из первых рядов Константин Гаргарский, заранее заготовленную фразу.

— Да здравствует государь Балдуин! — подхватила толпа.

Балдуин закрыл глаза и улыбнулся…

 

 

 

 

 

 

 

 

Глава 32: Заговор против Магистра

None

Вечер. Над лагерем крестоносцев стелился густой туман, а костры горели тускло, разгоняя холод ночи. Двое всадников, измученных долгой вылазкой, подъезжали к лагерю.

Рыцарь Бертран де Монфор и его оруженосец Арно держались в седлах с трудом.

— Проклятье, что мы скажем графу Раймунду? — хрипло выдохнул Бертран.

Арно, молодой, но закаленный парень, вытер лицо от пота и грязи.

— Так и скажем, милорд. В селенье Таласса люди сами голодают. Мы же не звери, чтобы забирать у них последнее, обрекая на гибель.

Бертран кивнул, потирая ноющее плечо.

— Остаётся надеяться, что другим повезло больше.

— И на караван с Кипра, — добавил Арно, с надеждой глядя в сторону шатров.

Бертран хотел что-то сказать, но внезапно его взгляд зацепился за темную фигуру, скользнувшую мимо шатра византийского магистра Татикия.

— Стой, — прошептал он оруженосцу. — Ты это видишь?

Тень метнулась к привязанному коню, и в свете факелов стало видно, что человек одет в арабскую джуббу. Через мгновение он вскочил в седло и поскакал прочь, растворяясь в ночи.

Арно сглотнул.

— Неужели… магистр действительно тайно ведёт переговоры с турками?

— Значит эти слухи, правда… — задумчиво прошептал Бертран, крепче сжимая рукоять меча.

 

None

Утром Ричард вошел в шатер византийца. Татикий сидел за столом, задумчиво перелистывая свитки.

— Магистр, епископ вызывает вас на совет.

Татикий поднял бровь.

— По какому поводу?

— Сам не знаю, — пожал плечами Ричард…

Когда они вошли в шатёр, там уже собрались все князья. В воздухе витало напряжение. Боэмунд Тарентский стоял, сложив руки на груди, его глаза сверкали.

— А вот и виновник торжества, — прошипел он.

Татикий оглядел собравшихся.

— В чём дело, милорды? Мы что-то пропустили?

Боэмунд усмехнулся.

— Нет, магистр, это мы что-то вновь не упустили. Как в Никее.

Татикий нахмурился.

— О чём говорит этот человек? — он повернулся к Адемару.

Епископ вздохнул:

— Магистр, у нас есть основания подозревать вас в сговоре с турками.

Татикий удивленно поднял брови.

— Что?!

Боэмунд шагнул вперёд.

— Вчера вечером эти люди видели у вашего шатра одного из них.

— Турка? — Татикий фыркнул. — У моего шатра? Вы, господа, вообще знаете, как ведутся подобные переговоры? Если бы я действительно договаривался с турками, я бы точно не делал этого лично и уж тем более не приглашал их к себе. Что за жалкая провокация, рассчитанная на детей?

— Он ещё и оскорбляет нас! — Боэмунд сжал кулаки.

Татикий усмехнулся.

— Теперь мне ясно, кто за этим стоит… Герцог, вам бы устраивать постановки трубадуров.

— Не изворачивайся, грек, — холодно сказал Боэмунд. — Это хорошо известный прием политиков вроде вас ромеев.

— Я уже всё сказал, милорды. Ваши обвинения нелепы.

Адемар тяжело вздохнул.

— По правде сказать, я сам не верю в это… но по лагерю ходят слухи. А теперь многим кажется, что они подтвердились.

Татикий бросил взгляд на Раймунда и Адемара, затем перевел его на Боэмунда.

— Не сложно догадаться, кто распускает эти слухи. — Усмехнулся Татикий — Есть еще вопросы?

— Нет, магистр, — ответил Раймунд после паузы. — Мы вас больше не задерживаем.

Татикий развернулся и вышел из шатра, даже не попрощавшись.

 

None

Ричард спал, когда его разбудил толчок в бок.

— Милорд, вы должны это видеть, — задыхаясь, проговорил Омар.

Ричард натянул плащ, выскочил наружу и увидел движение у шатров византийцев. Татикий и его бессмертные сворачивали лагерь.

Он бросился к магистру.

— Вы уходите?

— Как видишь, — спокойно ответил Татикий, застёгивая доспех. — И тебе советую сделать то же самое. Нам здесь больше делать нечего.

— Но почему?

Татикий усмехнулся.

— Не думал, что ты так наивен. Ты же видел, как они меня обвиняли.

— Но это же ложь — возразил Ричард.

— Это не важно — усмехнулся Магистр — Важно то, что они возмущены тем что город станет нашим, как будто этого быть не должно.

— Это лишь мнение норманов, — поправил Ричард.

— Даже если так, это половина их армии. Они не будут воевать друг с другом из-за наших интересов.

— А что мы скажем государю?

— Наш государь уже получил больше, чем ожидал, — серьезно сказал Татикий. — Разве ты не знаешь римскую пословицу? "Требуй у врага втрое больше, чем хочешь получить." Мы уже получили то, что хотели: Никею, Анатолию и крах западного султаната.

Он бросил взгляд в сторону шатров латинян.

— А теперь они могут стать для нас новой угрозой и нам не стоит помогать им захватывать город, который они всё равно оставят себе…

Ричард кивнул. Он давно понимал это.

Но Татикий не знал одного: посол императора служил не только Византии.

— Я останусь, — сказал Ричард. — Мне нужно увидеть, чем всё закончится, и доложить государю.

Татикий лишь хмыкнул.

— Как знаешь. Но не забывай, что есть еще восточная империя турков и если латиняне выживут здесь, это будет большим чудом.

Он вскочил на коня и вместе со своими воинами растворился в ночи…

 

Глифа сердито пинал землю у сгоревшего костра, глядя вслед византийцам, исчезавшим в ночи.

— Да пропади они все пропадом! — выругался он. —Зачем мы остались здесь умирать?

Михаил, лениво потянулся и усмехнулся.

— Нас отправили следить за Саксом. И мы будем следить за Саксом.

Глифа скривился.

— Дались ему эти франки! Почему он не ушел с магистром?

Наемник Исаака пожал плечами.

— Вот это мы и выясним.

Глифа нахмурился, но ничего не сказал. Он знал одно — если однорукий медведь что-то задумал, его не переубедить…

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Глава 34 Внезапное нападение

None

Город медленно умирал. Лавки были пусты, амбары — разграблены. Крысы, снующие по улицам, казались толще голодных детей. На них велась охота, как на лесную дичь.

Запасы соли и зерна истощились, каждый день воины Ягисияна теряли силы, воины же латинян, несмотря на тяготы, всё теснее сжимали кольцо осады.

На внутреннем дворе цитадели, скрытом от глаз и стрел, эмир Ягисиян сидел, облокотившись на подлокотник кресла. Его лицо — морщинистое, утомлённое, лишённое прежней воли. Перед ним стоял его сын — Шемседдин, высокий юноша с горячими глазами и складом ума, унаследованным скорее от матери.

— Отец, — говорил он, — мы должны действовать. Мы не продержимся долго, если не придёт помощь.

— А если они не захотят сражаться с варварами? — хрипло ответил эмир. — Сколько раз Алепо и Дамаск клялись в верности, но отводили взгляд, когда звучал зов о помощи?

— Все равно нужно попробовать. У меня есть человек, которому я доверяю, — твёрдо сказал Шемседдин. — Он знает дороги, которых не найдут ни франки, ни разбойники. Его зовут Абу Наср ибн Халид. Раньше он был купцом.

— Шпион? — сощурился Ягисиян. — Или убийца?

— Тот, кто умеет быть и тем, и другим, когда нужно.

По знаку Шемседдина Абу Наср вошёл в покои. Мужчина средних лет с незаметной внешностью, в пыльной тунике и с глазами, в которых не было ничего — ни страха, ни радости. Только ожидание.

Ягисиян тяжело вздохнул и протянул ему свиток.

— Передай это Ридвану. Скажи, что мы держим стены, но скоро рухнем. А если они будут медлить — пусть молятся за Антиохию, как за мёртвую.

Он замолчал на мгновение, а потом добавил хрипло, но сдержанно:

— Только помни… твоя семья остаётся здесь.

Абу Наср поднял глаза. В них всё ещё не было страха. Он лишь кивнул.

— Я уйду до рассвета.

 

None

В прохладных мраморных залах дворца эмира Дукака стояла тишина, нарушаемая лишь шелестом вод в фонтанах. Сквозь узкие окна падали полосы солнечного света. У трона стоял гонец — молодой человек в черной одежде с зелёным шёлковым шарфом, знаком Алеппо.

— Величайший эмир, — говорил он, низко склонив голову, — мой господин Ридван шлёт тебе поклон и совет. Настало время забыть старые обиды. Пришла угроза, что касается всех нас. Неверные варвары, осаждают Антиохию. Ягисиян просит о помощи.

Эмир Дукак не ответил сразу. Он поднялся, прошёлся по залу и остановился у резной колонны. Его взгляд был сосредоточен, но губы плотно сжаты.

— И мой брат теперь заботится о союзе? — произнёс он с лёгкой усмешкой. — Не так давно он отказывался даже встречаться со мной без стражи.

— Потому что он опасался предательства, — дипломатично сказал гонец. — Но теперь он собрал десятитысячную армию в пределах Алеппо… и опасается большего. Что ты станешь безучастным, а он один победит неверных и заберёт всю славу себе.

На этих словах эмир прищурился.

— Вот как? Значит, он не хочет славы и боится, что получит её один? — он усмехнулся и махнул рукой. — Подожди за дверью. Я приму решение позже.

Гонец склонился и удалился. Вслед за этим к эмиру подошёл седовласый мужчина с тёмной кожей, в светлой одежде учёного. Это был Камиль, его суфий, наставник и советник.

— Что скажешь? — Эмир сел обратно на подушки.

— Скажу, как есть, повелитель. Франки — не те враги, которых можно встречать на поле боя. Они непредсказуемы, не знают страха и, как бы грубы не были эти варвары, они сражаются как львы.

— Но если мы выступим вместе с Ридваном… — задумчиво начал Дукак.

— Ты потеряешь людей, господин… Пусть лучше он идёт один. Если победит, что маловероятно, — мы поздравим. Если падёт — мы станем сильнее.

Дукак кивнул. В его взгляде не было ни капли сожаления.

— К тому же, если франки и направятся в нашу сторону, то не скоро. Мы успеем укрепить стены, собрать зерно и договориться с купцами. За этими стенами они нам не страшны — добавил суфий.

Эмир резко ударил ладонью по подлокотнику трона.

— Решено. Мы не поддержим Ридвана. Пусть идёт один…

 

 

None

В шатре графа Гуго де Вермандуа царила тягучая тишина. Сквозь плотную ткань доносились звуки кашля, ржанья коней, крики оруженосцев. Граф, сидя у низкого стола, ел ломоть черствого хлеба, запивая водой. Напротив, угрюмый, с налитыми глазами — Роберт Фландрский.

— Теперь мы точно не получим припасы с Кипра, — сказал Гуго, сжав чашу так, что побелели костяшки пальцев. — Магистр ушёл, как обиженная невеста. А все эти обвинения… Чёрт бы побрал тех, кто всё это устроил.

— Может, обвинения и не были такими уж нелепыми, — пробормотал Роберт, подперев голову кулаком. — Греки всегда вели двойную игру.

— Вздор! — вспыхнул Гуго, вставая. — Это смахивает на интригу норманнов. Боэмунд рвётся к власти. Он не простит, если город уйдёт византийцам.

— Да я не исключаю и этого, — пожал плечами Роберт, — просто говорю: каждый здесь ведет свою игру.

В этот момент в шатёр ворвался оруженосец Гуго — взволнованный, запылённый, с мечом наперевес.

— Милорд! Вы должны это видеть! Там всадники — их сотни! — задыхаясь, выкрикнул он.

Оба графа подскочили. Не теряя времени, выбежали наружу. С холмов на востоке, между зелёных склонов и разрушенных садов, поднималась пыль. Из неё неслись конные отряды. Над ними — зелёные флаги, тюрбаны, крики "Аллаху акбар!"

— Это не разведка, — мрачно произнёс Гуго. — Это наступление.

— Трубите в трубы! Поднимите весь лагерь! — крикнул он стоящим рядом войнам.

— Нас атакуют! — завопил Роберт, хватая меч. — К оружию!

Началась спешка. Воины выскакивали из палаток, на ходу натягивая кольчуги, сбрую, шлемы. Кони ржали, мечи звенели о камни, копья выстраивались в ряды.

Над лагерем взвился стяг с красным крестом, затрубили трубы — сигнал тревоги. Запах страха и пота, топот, лязг доспехов. Надвигалась буря.

С холма уже было видно знамя с черным полумесяцем и надписью на арабском. Это был Ридван. Эмир Алеппо лично вёл своих воинов — надеясь разбить франков, пока те ещё голодны и неорганизованны.

— Держите линию! — орал Роберт своим людям. — Щиты вперёд! Копья вниз!

А рядом, уже на лошади, Гуго встал в первую линию.

— Если они прорвутся здесь — весь лагерь падёт. Мы не отступим, ясно!? — крикнул он воинам, и те ударили по щитам мечами, поддерживая его боевой клич…

 

None

Жара уже поднималась над равниной, но копыта врага поднимали пыль гуще любого солнца.

Первая волна ударила, как лавина. Всадники Ридвана, закованные в кольчуги, с кривыми саблями, пронеслись вдоль линии латинян, ища слабину, где можно было пробиться. Копья дрогнули, мечи взвелись в воздух.

Гуго лично вёл отряд бретонцев в контратаку, в доспехах, но с раскрытым забралом — чтобы каждый видел, кто сражается впереди. Его меч был в крови с первого удара. Он сшиб одного турка ударом щита, пронзил другого в грудь, и не отступал ни на шаг.

— За Христа! За Францию! — кричал он, отбрасывая назад скакавшего прямо на него сарацина.

Рядом с ним сражался Роберт Фландрский, спокойный и грозный, как валун среди бури. Его меч с глухим звуком вонзался в тела врагов.

— Гуго, назад! — крикнул он, когда три вражеских копья устремились к графу.

Гуго успел отбить два, но третье, пронзительное, нашло щель под плечевой пластиной. Он вскрикнул и упал с лошади. Рядом оруженосец прикрыл его щитом.

— Назад! Увести графа! — рявкнул Роберт, прикрывая отступление.

Мусульмане рвались вперёд, уже чуя запах крови, — но вдруг…

Слева, над возвышенностью показались красно-белые стяги Раймунда Тулузского. Его конница встала в линию и ринулась в атаку с фланга. Ридван обернулся — было поздно.

— Всадники! Справа ещё! — закричал кто-то из людей эмира.

Это были норманны Боэмунда. Со своим отрядом он обогнул лагерь и ударил с северо-востока, врезавшись в правое крыло армии Ридвана. Крики, лязг, смешение. Началась бойня.

Ридван понял, что оказался в ловушке.

— Отступаем! Отходим! — закричал он, но его слова тонули в реве битвы.

Латиняне заковали его в железо с двух сторон, и каждый удар их меча звучал, как удар по вратам ада.

Гуго, бледный от крови, стоял, держась за бок, когда увидел, как ряды мусульман рушатся.

— Мы… победили? — прохрипел он.

— Они бегут, милорд, — сказал оруженосец, поддерживая его.

Ридван, осознавая поражение, рванул поводья и с немногими телохранителями вырвался из кольца, скрываясь в пыли. Его армия, лишённая командования, рассыпалась. Войны эмира ринулись кто куда, но латиняне не щадили бегущих.

Победа. Горькая, кровавая — но победа.

Раймунд подскакал к Роберту.

— Хорошо, что мы услышали рог, — сказал он. — Ещё немного, и Гуго был бы мёртв.

— Франки не умирают на коленях, — тихо отозвался Роберт, глядя на поле, усеянное телами. — Они умирают с мечом в руке…

 

None

Прошло несколько дней после битвы. Утро было ясным и прохладным, запах крови уже не чувствовался — его сменил запах дыма от утренних костров и мокрой земли. Роберт Фландрский, обойдя дозоры, возвращался в лагерь, когда заметил суету возле шатров Гуго.

Люди в доспехах сворачивали тенты, тюки грузились на повозки, оружие и знамёна складывались с заботливой точностью.

— Что происходит? — спросил он у одного из рыцарей.

— Приказ графа, милорд, — ответил тот, — мы уходим.

Роберт побледнел, шаги его ускорились. Он откинул полог шатра, где уже находились епископ Адемар и Раймунд Тулузский. Гуго сидел, опираясь на посох, рядом с ним лежал его меч, перевязанный шёлковым платком. На лице — спокойствие, но глаза выдавали решимость.

— Ты и правда уходишь? — спросил Роберт, не скрывая удивления.

— Да, — ответил Гуго, — я отправляюсь к цезарю. Без поддержки греков мы обречены. Если он окажет — я вернусь. Если нет… Тогда, боюсь, моя дорога закончилась.

Адемар благословил его:

— Хорошо — сказал он — С вашим ранением граф, вы все равно уже не вояка. Благослови вас Бог.

Они, обменявшись взглядом с Раймундом, молча вышли. Остались только двое — друзья, стоящие по разные стороны решающего выбора.

— Ты просто так уйдёшь? — сказал Роберт тихо, — забудешь о своей клятве — умереть или дойти до Иерусалима?

Гуго усмехнулся и слабо дотронулся до повязки на боку.

— Если я останусь — я всё равно умру. Только не на поле битвы, а в болезни. Моя рана не заживает, и я едва стою. Я не бегу, Роберт. Я просто делаю то, что могу. Я принёс себя в жертву — пусть теперь другие завершают путь.

Роберт опустил голову. В его груди бушевала буря — обида, понимание, тревога и горечь.

Гуго подошёл, обнял его одной рукой, хлопнул по спине.

— Не печалься, друг. Если не встретимся больше на этой земле — встретимся в Царстве Господа.

Роберт кивнул и вдруг усмехнулся сквозь тень на лице.

— Езжай в свой Царьград. А в Царстве Господа мы ещё увидим, кто из нас получит больше славы.

Гуго рассмеялся — тихо, но искренне.

Вскоре всадники графа Гуго тронулись с места. Роберт долго стоял, глядя на удаляющиеся силуэты…

None

Ричард прислонился к прохладному, шершавому камню полуразрушенной сторожевой башни. Тень ее гребня падала на него, как благословение в палящий полдень. Низину, где раскинулся восточный лагерь крестоносцев, отсюда было видно как на ладони. Он молча, не мигая, наблюдал, как последние шеренги колонны Гуго де Вермандуа окончательно покидают свои утрамбованные позиции.

Знамена с гордыми золотыми львами на алом поле медленно плыли по ветру. Броня рыцарей слепила отраженным солнцем, превращая их в реку жидкого серебра. Копья мерно покачивались в такт усталому шагу изможденных коней. Уход был размеренным, полным напускного достоинства – как отступление королевского двора из обреченной цитадели, когда уже слышен скрежет вражеских таранов за стенами.

Рядом, присмотревшись к натяжению тетивы своего лука, стоял Омар. Кожаная перевязь скрипела в его сжатом кулаке.

— Французский принц уходит, — произнес он хрипло. Слова падали на землю тяжелыми, как камни. — Как и мечта нашего мастера о том, чтобы эти псы истребят турок.

Ричард лишь проводил взглядом последние штандарты, исчезающие в дрожащей дымке горизонта. Затем его взгляд скользнул по все еще грозным знаменам Раймунда и Боэмунда, колыхавшимся, как языки пламени, над осиротевшей частью лагеря. Он тихо покачал головой, и сухая, беззвучная усмешка тронула его потрескавшиеся губы.

— Старик Амин... еще велел мне, внести смуту в их стаю... — Он бросил взгляд в сторону лагеря. — Но посмотри. Их собственные распри... они сожрут их заживо. Без нашей помощи.

Омар не сразу ответил. Его глаза метались по лагерю внизу:

Изможденные лица, впалые щеки, глаза, потухшие от голода и безнадежности. Кости, обтянутые кожей – так больше походили на скелеты некогда могучие кони. Груды пустых, истлевших мешков из-под муки, валяющиеся, как шкуры съеденных зверей. А за спиной – гигант, Антиохия. Ее стены, неприступные и насмешливые, все так же вздымались к безжалостно синему небу.

— Нам бы... — прорычал Омар вдруг, словно против воли, — не о том думать, как их добить. А о том... как склеить эту треснувшую чашу. Объединить. Хоть на миг. И бросить на эти проклятые стены! — Он резко повернулся к Ричарду, глаза его горели отчаянной решимостью сквозь усталость. — Иначе... всё. Всё рухнет. Наша надежда. Наша месть.

Ричард медленно перевел тяжелый взгляд с города на товарища. Что-то древнее и мудрое мелькнуло в его глазах.

— Прав ты, брат мой...— тихо, почти благоговейно произнес он. — Да ниспошлет Аллах нам... силу для битвы, и мудрость для этого безумного замысла. Склеить то, что склеить невозможно.

Они замерли в молчании. Два силуэта у развалин башни. Два острова трезвости в море безумия. Два призрака, затерянных среди пепла выжженных надежд и трупного смрада гибнущего лагеря.

А небо над Антиохией... оставалось ослепительно синим, безоблачным и совершенно равнодушным. Вечным. Бессердечным. Как сама судьба.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Глава 34 Похождения Балдуина. Часть 3

None

Тёплый ветер с востока лениво шевелил занавеси на широком арочном окне. Арда сидела на подушках у подоконника, склонившись к рассечённой солнцем стене, будто хотела исчезнуть в ней. Её взгляд был устремлён на город, раскинувшийся подле цитадели, — пыльный, глухой, как и её надежда. Время в этих покоях тянулось вязко, как мёд, но с горечью на вкус.

Шорох шагов. Скрип тяжёлой двери.

Балдуин вошёл. Его поступь уверенная, почти царственная. Он был в охотничьем кафтане, украшенном тиснёной кожей, и держал в руках тонкий золотой браслет, украшенный каплями рубинов, как каплями крови.

— Это тебе, — сказал он с небрежной лаской, наклоняясь и застёгивая браслет на её запястье.

Арда вздрогнула от прикосновения, но осталась недвижима, как статуя.

— Мне не нужны твои подарки, — тихо, но твёрдо сказала она, не отводя взгляда от окна.

Он нахмурился. Губы его дрогнули в лёгком, почти невидимом раздражении. Но он не ответил, только сел рядом, чуть ближе, чем ей было комфортно.

— Правда? Но ты носишь их каждый день.

Она резко дёрнула рукой. Браслет натянулся на коже, но не сдвинулся — сидел плотно, точно заклёпанные кандалы.

— Может, потому что ты запрещаешь их снимать?

— Да, — спокойно кивнул он, глядя прямо в глаза. — Потому что они мне нравятся на тебе.

Она повернулась к нему. В её взгляде полыхнула ярость, такая, какую редко видят даже воины на поле битвы.

— Я тебя ненавижу.

Он усмехнулся — не с весельем, а с тем ледяным спокойствием, с каким хирург режет гниль.

— Это за что же?

— Ты ещё спрашиваешь? Я никогда не прощу тебе убийство отца. Никогда. Слышишь!

Улыбка исчезла с его лица. Он серьёзно посмотрел на неё, ее глаза потемнели, как омут.

— Упрямый старик сам себя убил. Своим нежеланием признавать очевидные вещи.

— О чём ты говоришь? — шёпотом, почти задыхаясь, спросила она.

— Твой отец, как библейский Саул, не хотел отдавать трон, который ему больше не принадлежал. У него не было ни войска. Ни поддержки знати. Ни реальной власти. Но он упорно не хотел отдавать престол тому, кто всем этим обладал.

— Тебе! — злобно фыркнула она, сжимая кулаки.

— Да, — спокойно подтвердил он. — Думаешь, я изверг, которому нужны страдания старика? Если бы он ушёл в монастырь, как ему предлагали, я бы его не тронул.

Он протянул к ней руку, медленно, сдержанно — почти мягко. Но она отшатнулась. Как будто бы в этой руке был яд.

Он не стал настаивать. Уголок его губ дёрнулся — усмешка вышла пустой, безрадостной. Балдуин поднялся. У двери он остановился, положив ладонь на железное кольцо.

— Завтра ты выйдешь со мной к народу. Не вздумай делать глупости, иначе прикажу запереть тебя здесь до конца твоих дней.

Дверь за ним закрылась с тяжёлым щелчком.

Арда осталась одна. Солнце косо падало на пол, как свет в часовне. Она прижала запястье к груди — браслет, ещё мгновение назад просто украшение, вдруг стал невыносимо тяжёлым…

 

None

В трапезной царила тишина, нарушаемая лишь звоном серебра да мягким треском поленьев в очаге. Запахи — запечённого мяса, винного уксуса и пряностей — витали в воздухе. Свет ламп и свечей играл на полированном дереве стола и на позолоченных кубках.

Арда сидела, прямо и неподвижно, напротив Балдуина. Она почти не ела, лишь изредка дотрагивалась до хлеба. В её лице читалась сдержанная отстранённость. Балдуин ел с аппетитом, как человек, уверенный в своём праве на власть и удовольствие.

Вдруг послышался звон стекла. Один из слуг — пожилой армянин по имени Арам, ссутулившийся, с трясущимися руками — выронил бокал. Он разлетелся на осколки, часть вина расплескалась по полу.

Арда машинально отвела взгляд. Несчастный случай, ничего особенного. Её лицо не изменилось.

Балдуин положил нож. Медленно, с театральной неспешностью. Он повернулся к ней.

— Ты что, оставишь это без наказания?

Она моргнула, не сразу поняв, о чём он.

— Это была случайность, — тихо сказала она.

— Правда?

Он поднял на неё взгляд. Глаза холодные, внимательные.

— Как интересно. Случайность. Тогда, может, ты сама и уберёшь это?

Арда замерла. Вся зала вдруг стихла — слуги не двигались. Все взгляды устремились на неё.

— Что? — выдохнула она.

— Ты слышала. Ты так добра к слугам — тогда убери за ним.

Щёки Арды запылали от унижения. Она вжалась в кресло, будто стараясь уменьшиться.

— Я…

— Ах, прости, ты же княжеская дочь, — усмехнулся Балдуин.

Он обернулся к оруженосцу, сидевшему рядом:

— Рожер, выведи его во двор и всыпь ему десять плетей.

Арда вскочила.

— Что?! — возмущённо воскликнула она.

— Пятнадцать плетей, — не оборачиваясь, добавил Балдуин и сделал знак рукой.

Рожер встал. Без слов схватил старика за ворот и потащил его наружу. Слуга даже не сопротивлялся — только тихо всхлипнул.

Зала опять наполнилась звуками — только уже не веселыми. Вдоль стен слышались сдавленные вздохи, кто-то отворачивался, кто-то шептал молитву.

Арда опустилась обратно на стул. Её лицо побледнело. Губы сжались в тонкую линию. Она не притронулась к еде.

А Балдуин спокойно продолжал трапезу. Он наслаждался сочным мясом, макал куски в ароматный соус, запивал вином.

— Почему ты не ешь, дорогая? — спросил он с притворной заботой.

— Не хочу, — коротко бросила она, не глядя на него.

— Но ты должна.

Он отрезал кусок, обмакнул в тёмный соус и, поднеся к её губам, сказал:

— Вот, попробуй.

Она отвернулась.

Щёлк! — звук ладони, ударившей по щеке, эхом прокатился по залу. Боль была острая, неожиданная. Арда вскрикнула и едва не упала со стула. Слуги вновь замерли.

Балдуин спокойно протёр пальцы о салфетку.

— Ты будешь есть, когда я велю.

Она опустила голову, плечи её сотрясались от подавленных рыданий. Но она молчала. Как будто слёзы могли бы сделать его мягче. Напрасно.

— Давай так, — его голос стал ровным, почти добродушным. — Если ты не доешь, завтра кто-то из твоих слуг снова будет наказан.

Она подняла на него взгляд, полный ужаса.

— Что? — прошептала она.

— Я серьёзен. Или ешь, или я прикажу выколоть глаза твоей служанке.

Балдуин снова поднёс мясо к её губам. В его глазах не было ни ярости, ни страсти — только холодная уверенность в своей абсолютной власти.

— Открой рот.

Руки Арды дрожали. Грудь тяжело вздымалась. Она знала — он не шутит.

Тяжело сглотнув, она приоткрыла рот и впустила кусок.

— Вот молодец, — усмехнулся он, как будто вознаградил послушного пса…

 

 

None

За окнами плыли вечерние огни — масляные лампы на улицах, отблески факелов на башнях, редкие звёзды в прорехах облаков. Комнаты были окутаны мягким полумраком. В воздухе висел аромат мирры и лаванды. Покои матери королевы были тише часовни — здесь говорили шёпотом, как в храме.

Арда вошла, тихо притворив за собой дверь. Её шаги почти не слышались по ковру. На фоне большого зеркала мать сидела в кресле, медленно расчесывая длинные, темные волосы, с проблесками седины. Каждое движение расчёски звучало, как ровный вздох.

— Ты выглядишь усталой, дитя, — сказала она, не глядя на дочь.

Голос её был мягким, словно тёплая вуаль. Арда опустилась в кресло напротив, опустив глаза, сцепив пальцы, словно прятала в них что-то хрупкое.

— Он чудовище, мама, — прошептала она.

Расчёска остановилась на миг. Королева, не торопясь, повернулась. В её лице было спокойствие — не безразличие, но выученное достоинство человека, пережившего достаточно.

— Девочка моя, он — твой муж.

Арда подняла на неё воспалённые, тёмные от слёз глаза.

— Это не муж, это зверь! Он мучает меня, унижает, играет, как кошка с мышью! — голос её дрогнул, вспыхнул, сорвался.

Мать смотрела на неё молча. Без жалости, но с болью, спрятанной слишком глубоко, чтобы показать.

— Что поделаешь, наша доля — терпеть, — произнесла она спокойно, как молитву, произносимую наизусть.

Арда горько рассмеялась, смех прозвучал почти как кашель.

— Терпеть? Ты этого хочешь?

— Я хочу, чтобы ты выжила, — твёрдо ответила мать. Голос её стал холоднее, как сталь под бархатом. — Ты его жена, но ты не используешь этого.

— Что ты хочешь сказать? — Арда чуть подалась вперёд, нахмурившись.

Королева подалась к ней, взяла её за руку — крепко, с нажимом.

— Мужчинам нужна не только власть. Им нужно удовольствие. Попробуй надавить на это.

Арда резко выдернула руку.

— Что?!

— Он твой муж. Ты его жена. Это твой долг.

Арда побледнела.

— Со дня свадьбы он даже не коснулся меня! Не проявил ни малейшего интереса!

— Значит, ты должна действовать первой, — мягко, но с непоколебимостью сказала мать.

— Он мне отвратителен! — выдохнула Арда, вскочив на ноги. В ней бурлила смесь страха и отвращения, слёзы готовы были прорваться вновь.

Мать спокойно подняла на неё взгляд. В её глазах на миг дрогнула тень — не сожаления, а страха. Но тут же исчезла, скрывшись за царственным достоинством.

— Не забывай, что власть женщины — в её теле. Будь ты хоть крестьянка, хоть королева.

Арда отступила назад, как от удара. Она смотрела на мать, как на незнакомку.

— Ты должна привязать его к себе, иначе он уничтожит тебя.

Наступила пауза. Глубокая, тяжёлая, полная молчаливой ненависти к правде, которую не хочется признавать.

— Я… не смогу, — выдохнула Арда.

— Ты сможешь.

Мать вновь повернулась к зеркалу и начала расчёсывать волосы, как ни в чём не бывало.

— Попробуй сегодня…

 

None

Ночь опустилась на город густой, бархатной тьмой. Где-то за окнами звучал лай сторожевых псов, скрип ворот и приглушённые шаги патруля. Во дворце царила вязкая тишина — торжественная и угрожающая, как перед бурей.

Арда стояла перед высоким зеркалом, в котором плыла её отражённая фигура. Свет лампы мягко скользил по изгибам тела, очерченным лёгким полупрозрачным халатом. Дрожащие пальцы поправили спадающую прядь. В глазах плескался страх, сдерживаемый упрямством.

Она глубоко вдохнула. Её грудь тяжело вздымалась под тонкой тканью. Словно идя на заклание, она открыла дверь и вышла в тёмный коридор.

Дверь в покои Балдуина была приоткрыта. Тепло огня вырывалось в щель вместе с запахом вина и кожи. Арда толкнула створку и вошла.

Он сидел у камина, один, наклонившись над картой, раскинутой на низком столике. Свет от пламени вылепливал на его лице резкие тени.

Она мягко, почти неслышно закрыла за собой дверь.

Он заметил ее краем глаза, но не поднял взгляда.

— У тебя что-то случилось?

Бросил он лениво.

Она шагнула ближе. Тонкий пол покрылся мурашками холода. Ноги дрожали.

— Я…

Он поднял голову, и взгляд его остановился на ней. В уголках губ заиграла усмешка, глаза вспыхнули веселым светом.

— О.

Он откинулся на спинку кресла, сцепив пальцы на животе. Она подошла ближе, касаясь его плеча кончиками пальцев — осторожно, будто дотрагивалась до змеиной чешуи.

— Мы муж и жена, Балдуин…

Он смотрел прямо в её глаза, не моргая, и там, в его взгляде, не было ничего, кроме холодного презрения.

— Ты пришла соблазнить меня?

Она сжала губы, но не отвела руки.

— Я твоя жена. Ты не хочешь…

Он рассмеялся. Смех хриплый, издевательский, вонзающийся в кожу, как плеть.

Внезапно он схватил её за подбородок, резко притянул к себе. Её лицо оказалось в нескольких дюймах от его.

— Ты думаешь, я как один из тех глупцов, что служат своим женам из-за их милого личика? — он медленно, с наигранной нежностью провёл пальцем по её щеке. — И стану твоим рабом ради твоей ласки?

Она молчала. Слёзы подступали, но она сдерживалась. Руки дрожали.

Он резко оттолкнул её — так, что она чуть не упала на пол.

— Прикрой свой срам.

Она стояла, тяжело дыша, губы дрожали. Слёзы всё-таки блеснули на ресницах.

Он больше не усмехался, а был серьезен, отчего пугал ее еще больше.

— Раз ты так распутна, я сделаю тебе подарок — прошипел он.

Он наклонился ближе и прошептал ей на ухо:

— Отдам тебя Рожеру. Он давно хотел попробовать тебя.

Она ахнула, резко отпрянув, будто его слова обожгли кожу.

— Ты… ты не посмеешь…

— Я делаю, что хочу, — спокойно ответил он, вновь устроившись в кресле. — И на этот раз я тебя прощаю, но если посмеешь играть со мной ещё раз — ты пожалеешь, что появилась на этот свет.

Арда застыла. Она стояла посреди комнаты, как мраморная статуя, сжав кулаки. На глазах — слёзы. В груди — пустота. Униженная, опустошённая, раздавленная.

Балдуин не смотрел на неё. Он вновь склонился к карте, как будто она исчезла.

— Уходи. Ты мне неинтересна…

 

None

Сквозь полутемный коридор Арда шла, как во сне. Пол холодный, стены глухие. Пламя в светильниках казалось слишком ярким — она жмурилась от него, будто от боли. За дверями кто-то смеялся, кто-то играл на лютне… жизнь продолжалась, не зная, не замечая.

Дойдя до своих покоев, она опустилась на пол перед кроватью. Свет от лампы качался, отбрасывая на стены танцующие тени. Арда уткнулась лицом в покрывало и зарыдала. Беззвучно сначала — потом с всхлипами, рвущими грудь.

Она плакала долго. Всё внутри сжалось: от отвращения, унижения, бессилия. Она вспомнила слова матери — и прокляла их. Вспомнила отца — и захотела умереть. Вспомнила Балдуина… и зубы стиснулись.

Когда слёзы иссякли, пришла тишина. Глубокая, тяжелая. И вместе с ней — ясность.

Арда села. Долго смотрела в пустоту, в огонь лампы. А потом поднялась, медленно, как будто внутри что-то переломилось и встало на место.

— Арам, — позвала она негромко.

Из-за портьеры вышел тот самый пожилой слуга. Его лицо — тёплое и усталое — всё ещё хранило след тревоги после сцены на обеде.

— Госпожа?

— Принеси мне перо, чернила и пергамент, — её голос звучал ровно, почти безжизненно.

Он чуть наклонился, словно не поверив.

— Сейчас же.

— Конечно, госпожа.

Он поклонился и исчез. Вернулся вскоре с подносом, на котором были всё нужное. Арда села за низкий столик. Пальцы крепко сжали перо.

Несколько секунд она не писала — просто сидела. Дышала. В голове складывались слова. Каждая буква — словно заноза, но она продолжала. Быстро, твёрдо. Без помарок. Пергамент наполнялся строчками — как будто вырывая из души всё, что ещё в ней теплилось.

Когда письмо было закончено, она свернула его, запечатала и протянула Араму. Он приблизился осторожно.

— Это письмо ты должен передать Константину Гаргарскому. Ни в чьи руки кроме его.

Он поклонился, приняв свиток с почтением, словно святыню.

— В нём — моя жизнь и моя смерть.

Слуга побледнел, но не дрогнул.

— Я сделаю, госпожа, — тихо ответил он. — Я сам доставлю его. Клянусь.

Она кивнула. На её лице не было ни слёз, ни страха — лишь пустота. Но в этой пустоте родилась первая искра — решимости.

Когда Арам скрылся за дверью, Арда долго сидела в кресле, глядя в огонь. Там, в глубине пламени, рождались образы. Город, залитый кровью. Кронштейны, повисшие тела. И Балдуин, болтающийся на виселице, один посреди тишины — такой же, каким она его видела в браке. Одинокий. Проклятый.

Ветер сквозняком качнул штору. Она не обернулась.

Ночь ещё не закончилась…

 

 

 

None

День клонился к закату, и последние лучи солнца окрашивали башни Эдессы в кроваво-золотистый цвет. Константин, облачённый в свой дорожный камзол с гербом Гаргаров, закончил переговоры с Балдуином в тронном зале.

— Значит, договорились, — произнёс он, поднимаясь из кресла.

— Да, — кивнул Балдуин. — Я подготовлю город к возможной осаде и закуплю ваше зерно. Можешь отправлять купцов.

Константин отвесил короткий поклон и направился к выходу. Его шаги были размеренными, но в глазах отражалась сдержанная надежда. Он верил, что всё прошло гладко. Он не знал — за ним уже тянулась тень предательства…

 

На выезде из городских ворот карета князя замедлилась. Стража перегородила путь.

— Что происходит? — спросил он, открыв ставень.

— Да, собственно, ничего особенного, друг мой, — раздался знакомый голос.

Из-за одного из солдат вышел Балдуин, и его улыбка была лишена всякой теплоты.

— Просто ещё один глупец стал жертвой женских чар, — бросил он, обменявшись насмешливым взглядом с Рожером.

Рожер резким движением одёрнул подол кареты. В полумраке запаниковавшая Арда попыталась отпрянуть, но было поздно.

— Не стоило так доверять своему слуге, — ласково проговорил Балдуин, обращаясь к ней. — Я же предупреждал тебя: не играй со мной.

Солдаты выдернули Константина из кареты, а вслед за ним — и Арду. Она закричала, пытаясь вырваться, но крепкие руки сдавили её запястья.

— Не тронь её, подлец! — выкрикнул Константин, бросаясь вперёд.

Но Рожер ударил его под дых, и князь осел на землю, задыхаясь.

— А ты еще глупее, чем я думал, — с усмешкой произнёс Балдуин. — Ничего, сейчас я выбью из тебя всю дурь. В пыточную его.

Рожер и ещё один воин схватили князя под руки и потащили вниз, в подземелье. Балдуин указал на здание рядом:

— А её… — он глянул на Арду, чьё лицо было белее мела, — Заприте в комнате выше. Чтобы все слышала…

 

Подвал замка пах плесенью, кровью и железом. Тёмные стены дрожали от эха шагов.

Константина усадили в тяжёлое кресло с железными кольцами. Его руки и ноги уже были надёжно привязаны. Он молчал, но в глазах ещё горел вызов.

— Значит, ты хотел забрать мою жену и стать наследником трона вместо меня? — спокойно проговорил Балдуин, обойдя кресло.

— Нет. Я хотел спасти Арду от бесчестья, — ответил Константин, с трудом поднимая голову.

— Бесчестья? — фыркнул Балдуин. — Бесчестием было то, что она сбежала от мужа с проходимцем… Как же эта сука запудрила тебе голову… — усмехнулся он.

— Если ты убьёшь меня, нахарары восстанут. Ты не представляешь, сколько у меня сторонников.

Балдуин рассмеялся, громко, с хриплым удовольствием. За ним захохотали его воины. Они смеялись громко и долго, так что Константин бросал на них недоуменные взгляды.

— Что тут смешного? — наконец выдохнул он.

— Рожер, — сказал Балдуин, отерев слёзу смеха. — Расскажи ему, как меня называют на родине.

— Лотаринский Дьявол, милорд, — с ухмылкой произнёс Рожер.

— Верно… Лотаринский Дьявол! — он подошел к Константину —А знаешь почему?

Тот мотнул головой.

Балдуин подошёл сзади и медленно упёр кинжал в его горло.

— Потому что тех, кто встает у меня на пути, я убиваю. Не раздумывая о последствиях! — Он придвинулся ближе, шепча в ухо князя. — И плевать, кто ты: простолюдин или князь. Плевать, что будет потом. Лишусь ли я трона или меня предадут смерти… к которой я всегда готов. А ты… — он провёл остриём по коже, оставляя кровавую дорожку, — оскорбил меня. И ты умрёшь. И обещаю смерть твоя не будет легкой.

— Постой! Постой! — забормотал Константин. — У меня есть золото. Всё золото Гаргаров. Я отдам его тебе. Только отпусти меня.

— Ты меня не слышал? — прошипел Балдуин. — Ты оскорбил меня… и ты умрёшь. А твоё золото… оно и так будет моим.

Он передал кинжал Рожеру.

— Отрежь ему то, чем он думал, когда решил украсть мою жену.

— С удовольствием, милорд, — оскалился Рожер.

Он подхватил кинжал и вонзил его в промежность князя. Истошный вопль оглушил подземелье, отразился от стен и прокатился вверх, до самой комнаты над пыточной…

Где Арда, съёжившись в углу, вжимала пальцы в уши, но не могла не слышать, её руки судорожно вцепились в волосы.

— Нет… — прошептала она. — Нет, пожалуйста…

Второй крик был громче. Он, казалось, пробил пол и взлетел в воздух. Ударил по ушам. По сердцу. По совести.

Она бросилась к двери и заколотила по ней кулаками, крича рыдая:

— Остановите это! Балдуин, молю тебя!

Ответом был только новый вопль, срывающийся в хрип. Слова невозможно было разобрать, но Арда знала — это он. Константин. Из-за неё.

Она осела обратно к стене, уронив голову на колени. Её тело тряслось…

— Закрыть ему рот, милорд? — спросил Рожер.

Балдуин, спокойно наблюдавший за сценой линчевания, покачал головой:

— Нет. Пусть эта сука слышит.

Он повернулся и ушёл в темноту. А в подземелье вновь зазвучал истошный крик…

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Глава 35 Взятие Антиохии

None

Шатёр Констанции был погружён в полумрак. Огонёк масляной лампы отбрасывал неровные тени на стены. Где-то снаружи скулил ветер, трепеща парусину, но внутри было тихо, тепло и почти уютно.

Стефан сидел на краю кровати, обнажённый до пояса, рассеянно вертя в пальцах серебряный медальон. Крышечка была приоткрыта — внутри хранился миниатюрный портрет женщины с горделивым взглядом и львиными чертами лица.

Констанция, укрытая простынёй, приподнялась на локте и мягко обняла его сзади, её волосы коснулись его плеча.

— Скучаешь по ней? — прошептала она.

Стефан усмехнулся, не отрывая взгляда от медальона.

— Нет... — сказал он лениво. — Просто вспоминаю, каким идиотом был, когда женился на самой завидной невесте Европы.

— И теперь жалеешь? — в её голосе проскользнула полуулыбка.

Он захлопнул медальон и положил его на столик рядом с кубком вина.

— Хотел союзов. Хотел золота. А в итоге получил львицу в клетке, которая решила, что это её графство. Она слишком похожа на своего отца.

— Настолько могущественна?

— Она Вильгельм в юбке, — усмехнулся он, потирая шею. — Ей тесно в моём графстве, и ещё теснее в браке. Но знаешь, — он повернул голову к Констанции, — ей не будет места в моих новых владениях.

Констанция ласково провела пальцами по его груди.

— Ты для этого отправился в поход?

Стефан рассмеялся, и впервые за вечер — искренне.

— Нет, моя прекрасная норманка. — Он подхватил её на руки и швырнул обратно в постель. — Я отправился сюда, чтобы встретить тебя.

Она засмеялась, а его рот нашёл её губы в поцелуе, в котором было столько же страсти, сколько и горького предчувствия приближающейся бури.

Когда он снова лёг рядом, Констанция на миг задержала взгляд на медальоне, лежащем на столике.

В её глазах блеснуло что-то холодное, почти хищное.

Она ласково провела пальцами по его щеке и прошептала:

— А в новых владениях у тебя будет и новая королева, да?

Он усмехнулся, не открывая глаз.

А она снова прижалась к нему, улыбаясь в полумраке — как кошка, что уже вцепилась когтями, но ещё не пустила кровь…

 

None

Танкред шагал к шатру Констанции, когда взгляд его зацепился за фигуру, скользнувшую из-под полога. Человек был в монашеской власянице с капюшоном, затеняющим лицо. Он шёл быстро, почти скользя, словно избегая лишних глаз.

«Моя сестра исповедовалась на ночь?.. Или это… любовник?»

Незнакомец двигался вдоль лагеря, оглядываясь, проверяя, не идёт ли кто за ним. Но Танкред был опытным преследователем: ни хруста ветки, ни всполоха тени.

Фигура подошла к одному из холмов, где виднелась тёмная башня городской стены. Остановившись, человек осмотрелся и постучал по камню.

— Фируз, — едва слышно произнёс он.

Из проёма в стене донёсся сдавленный голос:

— Граф, это вы?

Танкред затаил дыхание. Голос незнакомца больше не вызывал сомнений. Это был Стефан Блуаский.

— Да. Как там наши дела? — шепнул Стефан.

— У нас всё почти готово, — отозвался стражник. — Завтра у ворот наша смена. И на закате солнца мы откроем ворота. Вы сдержите своё обещание?

— Не беспокойся. Граф Блоа всегда держит своё слово. — с деланным величием отозвался Стефан и поспешил обратно.

Танкред прячась за деревом дождался, пока фигура исчезнет в темноте, а затем приблизился к стене.

— Фируз, — произнёс он вполголоса.

— Кто это? — голос стражника был насторожен.

— Меня зовут Танкред. Я принц Таренто. У меня к тебе более выгодное предложение, чем у графа.

— Что за предложение?

— Во-первых, я заплачу больше, если ты откроешь ворота для меня и моих людей. Во-вторых, в отличие от графа, я сохраню жизнь тебе и твоей семье.

— А зачем графу лишать меня жизни?

Танкред усмехнулся — тихо, как волк в ночи:

— А разве он заплатил тебе вперёд?

— Нет... — ответ был уже менее уверенным.

— В Дорилее граф поступил так же. Он обещал стражнику награду, а затем перерезал ему горло, чтобы не платить. Об этом знают все в нашем лагере. Можешь спросить любого… Я же — заплачу сейчас.

Повисла напряжённая пауза. Над холмами посвистывал ветер, где-то далеко выл шакал.

— Сколько? — прошептал Фируз.

Танкред достал увесистый мешочек, монеты в нём тихо звякнули — почти как обещание жизни.

— Вот здесь пять сотен золотых динариев. Я отдам его тебе сейчас, если пообещаешь, что откроешь ворота утром. Не дожидаясь заката. И столько же получишь после.

Снова пауза. Затем из проёма высунулась рука.

— Хорошо.

Танкред вложил мешочек в тёплую ладонь.

— Сегодня утром, — напомнил он, и растворился в ночи, оставив только тишину, дрожащую от звона монет, что пересчитывал стражник…

 

None

Тяжёлый полог шатра Боэмунда взметнулся, впустив внутрь не человека, а сгусток чистой, необузданной энергии. Танкред ворвался с таким видом, будто только что в одиночку выиграл войну. На его запылённом лице плясали торжествующие тени от единственной масляной лампы, глаза пылали лихорадочным блеском победы и дерзости. Он даже не смахнул с плаща дорожную пыль — просто предстал во всей своей юношеской красе, как буря, не знающая преград.

Боэмунд, разбуженный этим вторжением, сидел, сгорбившись, за столом, сжимая в могучей лапе кубок дешёвого, кислого вина. Красные прожилки на белках его глаз говорили о бессоннице. Он медленно поднял тяжёлую бровь, оценивающе окидывая племянника.

— Судя по твоему лицу, ты только что, либо победил султана, либо женился на принцессе. Что за торжество в такой поздний час?

Танкред гордо расправил плечи, будто на него уже возлагают герцогскую мантию.

— Ключ, дядя! — выдохнул он, и слова его прозвучали как фанфары. — Я нашёл ключ от ворот Антиохии!

Боэмунд застыл. Кубок замер на полпути ко рту. Он медленно, с глухим стуком, поставил его на стол.

— Повтори... — процедил он, вглядываясь в Танкреда, будто пытаясь разглядеть ложь.

— Ключ! — Танкред шагнул ближе, глаза его сверкали в полумраке. — Один из стражников у Рыбачьих ворот. Его зовут Фируз. Он наш. Я его купил. Сегодня на рассвете он откроет нам ворота!

Боэмунд резко встал. Стул с грохотом отъехал назад. Его лицо, озарённое дрожащим светом лампы, исказила гремучая смесь дикого недоверия, щекочущего душу азарта и глубокой, звериной гордости.

— Ты... купил... стражника? — переспросил он, отчеканивая каждый звук. — И ты веришь этому псу на слово?!

Танкред залился победным смехом, белые зубы блеснули.

— Я верю в силу золота, дядя! Но знаешь, кто нашёл его первым? Этот прохвост Стефан! Сулил ему горы закатные! Но я... я переиграл лиса! Всучил караульному кошель с добром сейчас же — и уговорил открыть не на закате, как ждёт этот франк, а на рассвете! Пока граф сладко спит в шелках, мечтая о славе, мы уже будем резать турецкий гарнизон!

Боэмунд несколько секунд просто впитывал это, его мощная грудь вздымалась. Затем из его глотки вырвался смех — не просто громкий, а оглушительный, медвежий, полный чистой, необузданной ярости и восторга. Он шагнул к племяннику, сжал его плечо так, что кости хрустнули.

— Ты дьявол, Танкред! — проревел он, тряся его. — Просто норманнский дьявол! И я чертовски горд, что ты моя кровь!

Он отпустил его, широко улыбаясь.

— Этот шелковый прохвост Стефан и не узнает, как его одурачили! Пока он будет прихорашиваться к своему «триумфальному» вечеру, мы уже будем делить трофеи в крепости и пить вино из чаш эмира!

Танкред тоже усмехнулся, но внезапно тень пробежала по его лицу, гася ликование.

— Он... заслужил это, — прошипел он внезапно осипшим голосом.

Боэмунд, с зоркостью старого волка, тут же уловил перемену в его тоне. Веселье мгновенно испарилось с его лица.

— Чем же так провинился перед тобой сиятельный граф? — спросил он спокойно, но взгляд его стал пристальным и тяжёлым.

Танкред замялся, глаза его метнулись в сторону. Он явно не хотел говорить.

— Для румяного виконта он... слишком заносчив.

Произнес он наконец, посмотрев дяде в глаза.

Боэмунд кивнул, изображая полное согласие. На его губах играла снисходительная, почти отеческая улыбка.

— Да, этот франк-спесивен. — Выпалил он, заливаясь смехом и хлопнув племянника по плечу, — И честно говоря, он и мне действует на нервы.

Он сделал паузу, давая Танкреду расслабиться.

— Есть за что его проучить, — сказал он, взяв кубок и сделав глоток. Его голос был лёгким, будто они обсуждали погоду.

Танкред застыл на мгновение, обманутый его тоном. Затем Боэмунд резко изменился.

— Но скажи-ка мне, племянник... это ведь не единственная причина твоей... ненависти?

Вся маска добродушия спала, и взгляд его стал острым, как отравленный клинок, впиваясь в Танкреда.

— Он полез к Констанции. Да? — это прозвучало не как вопрос, а как холодный, безошибочный приговор.

Танкред отшатнулся, будто от удара. Все его попытки скрыть правду были так грубо и мастерски обнажены. Он только сдавленно выдохнул, опустив голову, и этот жест был красноречивее любых слов.

Боэмунд замер, лицо его стало каменной маской. Затем он с тихим, змеиным шипением выдохнул, и воздух будто остыл на несколько градусов:

— Что ж... тем слаще будет завтрашний день. Поквитаемся с ним за всё.

 

None

Рассвет только начинал пробиваться сквозь туман, как тени десятков норманнских рыцарей уже затаились у восточных ворот. Танкред и Боэмунд лежали в высокой траве, укрытые предрассветной мглой. Их доспехи были приглушены плащами, шлемы прижаты к груди. В городе царила тишина, нарушаемая лишь редким звоном оружия, доносившимся отдалённо с башен.

Боэмунд смотрел вперёд, не мигая.

— Он опаздывает, — пробормотал он, стиснув челюсть.

— Он придёт, — коротко ответил Танкред. — За тысячу динариев ещё никто не опаздывал.

И в этот миг раздался скрип. Глухой, как стон умирающего. Затем — щелчок, и тяжёлые каменные створки, дрогнув, начали распахиваться внутрь.

Свет фонарей внутри разорвал мрак. В проёме показался силуэт человека — Фируз.

— Быстрее! — зашипел он, озираясь. — Пока никто не хватился.

— Уходи, — бросил ему Танкред, сжимая меч. — Бери своих. Внутри никто не выживет.

— А деньги? — едва слышно спросил Фируз, нерешительно отступая.

— После. Найдёшь меня, когда всё закончится.

И как только он отступил — стена норманнской стали ворвалась в город. Молча, стремительно, точно клинок в плоть. Послышался звон металла и первые крики.

Турецкие стражники, сбегавшиеся к воротам, были срезаны на бегу. Удары шли чётко, методично — по горлу, по животу, по лицу. Некоторые пытались поднять тревогу, но не успели. Их тела падали, и на камне начинала расползаться кровь.

Боэмунд взревел, вскинул меч:

— На башни! Поднять знамёна!

Танкред уже был там. Он первым вскарабкался на ближайшую башню, сорвал с неё полумесяц и водрузил свой флаг — двуглавый орёл герцогов Таренто.

Паника охватила город. На улицах появились первые беглецы. Крики женщин, плач детей...

Войска Раймунда и Готфруа, поднятые тревогой, спешно вооружались. В шатер Раймунда вбежал оруженосец:

— Милорд! Ворота открыты! Норманы в городе!

— Что?! — Раймунд рывком поднялся с ложа, уже надевая кирасу. — Как?

— Не знаю, милорд. Но они это сделали!

На лице скваера блистала улыбка.

— Чему ты радуешься, глупец? — бросил Раймунд, — Это не наша победа! Быстрей! Командуй наступление!

Он выскочил из шатра, за ним уже собирались рыцари. Ричард и Омар уже были наготове.

— Боэмунд обскакал нас — бросил Раймунд Ричарду.

— Ещё не всё потеряно, милорд, — спокойно сказал Ричард. — Мы ещё можем взять своё.

— Вперед — скомандовал Раймунд выхватывая меч.

С рёвом, как лавина, рыцари Раймунда ринулись в открытые ворота. Город превратился в кровавый муравейник. Стены, дома, улицы — всё было ареной битвы. Каждый двор, каждая арка становились местом последней схватки…

 

None

В глубине дворца, когда враги уже резали всех подряд по переулкам, Ягисиян срывал со стены ковер, открывая вход в узкий проход, ведущий к подземному тоннелю. Его глаза метались, руки дрожали. Броня была наполовину снята, в горле пересохло.

— Шемседин! — вскрикнул он, — Уходим, пока не поздно!

Из коридора, залитого дымом, вышел молодой воин — усталый, покрытый сажей и кровью. Его меч дрожал в руке, но в глазах пылало что-то нечеловеческое.

— Нет отец. Это мой город. Я умру здесь.

— Ты глупец! — вскрикнул Ягисиян, но голос его был уже сорван. — Ты мой сын! Ты должен жить!

— Иди отец. Я останусь.

Ягисиян хотел что-то сказать, но лишь выдохнул. Он махнул рукой, обернулся и исчез в темноте прохода, будто его и не было…

Шемседин сражался, как лев, кидаясь с мечом вперёд, удерживая врагов от последних ворот.

— В крепость, держатся до конца! — кричал он, истекая потом и кровью.

И когда стало ясно, что всё потеряно — он, вместе с десятками войнов, укрылся за последними вратами крепости внутри городских стен. Сверху летели горящие стрелы, норманны поджигали здания, выкуривая защитников дымом и огнём…

 

Где-то в подземельях Ягисиян, седой, с трясущимися руками, пробирался через тайный проход. За ним плелись двое слуг, неся остатки сокровищ.

Узкий тоннель вывел его на горный склон. Он оглянулся и застыл.

Над родным городом клубился дым. Ветер приносил крики, звук мечей и плач.

— Аллах… — прошептал Ягисиян, прикрывая лицо.

Его царство рухнуло. Осталась только тень — и страх быть узнанным.

Он скрылся за скалами, как сбежавший шакал.

Антиохия пала.

И над башнями взметнулись знамёна — крестоносцы праздновали триумф. Но впереди, за дымом, ждала новая битва. Ибо на каждой высоте, взятой мечом, поднималась тень следующей войны…

 

None

Шатёр Стефана де Блуа был окутан ранним светом и тяжёлым запахом вина, оставшегося с вечера. За тонкими полотнами послышались топот и крики. Сквозь сонный гул раздался встревоженный голос.

— Милорд! Милорд, проснитесь! — оруженосец почти ввалился внутрь, растрёпанный и запыхавшийся. — Вы должны это видеть! Быстрее!

— Что за черт… так рано утром… — проворчал Стефан, протирая глаза. — Кто-то умер, что ли?

— Норманы, милорд! Они уже в городе! Они захватили ворота!

Стефан резко сел, уставился на юношу, будто тот заговорил на арабском.

— Что ты несёшь? Мы же собирались идти в атаку вечером!

— Никакой атаки не будет, милорд. Они уже внутри. Я своими глазами видел их знамёна над башнями!

Стефан вскочил, споткнувшись о разбросанную кольчугу. Он лихорадочно натянул сапоги, схватил шлем и пояс с мечом, и выбежал наружу. Стук его шагов смешивался с гулом наступления.

На горизонте поднимался дым. Над башнями Антиохии развевались флаги Боэмунда.

— Что за дьявольщина?! — выкрикнул Стефан, останавливаясь как вкопанный.

Он бросился к ближайшему холму, и когда увидел, как норманы уже полностью заполнили крепостные проходы, лицо его побледнело. Город был захвачен.

— Это невозможно… Как они…

В гневе он сорвал шлем и швырнул его оземь, так что тот отскочил, звеня.

— Проклятие! — взревел он. — Эти ублюдки! Боэмунд! Танкред! Они обошли меня!

Он топнул ногой, его прекрасное лицо налилось кровью от ярости.

Оруженосец стоял позади, растерянный, не зная, как утешить господина. Стефан же в бешенстве обернулся к нему.

— Где Раймунд? Где Адемар? Где хоть кто-то, чтобы положить конец этой комедии?!

Но было поздно. Город полыхал, с башен раздавались победные крики, а на улицах текла кровь турок и их союзников.

И в тот миг, глядя на чужие флаги на башнях, Стефан понял: этот поход — больше не его история.

— Я умываю руки — процедил он сквозь зубы. — Это не крест, а верёвка на моей шее.

Он судорожно рванул ворот боевой туники и с силой сорвал крестный знак,

— Милорд… — с дрожью прошептал оруженосец, делая шаг вперёд.

Граф развернулся, и ветер подхватил сброшенную им ленту с крестом, унося её к зарослям, будто сам Бог отказывался удерживать больше это знамение на земле.

— Готовь лошадей, — бросил Стефан, уходя прочь. — Я больше не сражаюсь за чужую победу.

А вдалеке за воротами гремел бой. Там, внутри, горела Антиохия, но для Стефана всё свелось к одному: на этот раз он проиграл…

 

None

К полудню отряд Стефана был готов к отбытию. Люди уже сидели верхом, слуги укладывали последние тюки на вьючных лошадей.

Стефан стоял у своего боевого коня, уже в плаще и перчатках, готовый к отъезду, когда к нему приблизился Адемар. Епископ выглядел усталым, но взгляд его был твёрд, как железо.

— Странное решение, милорд, — начал он спокойно, — люди полны надежды и новых сил, а вы решили уйти. После такой победы?

Стефан усмехнулся. В его глазах не было радости — только горечь и усталость, накопленные за долгие месяцы осады.

— Это обманчивая победа, епископ. Турки вернутся, и уже вы станете осаждёнными. Я лишь предвосхищаю неизбежное.

— Лично я к этому готов, — твёрдо ответил Адемар. — И более того — я буду следовать своему долгу и обету до конца. И мне печально, что не все разделяют этот настрой.

Стефан чуть склонил голову.

— Да, ваша светлость. К сожалению, не все люди столь духовны, как вы. Грешникам вроде меня важнее владения земные. А этот город, за который мы сражались восемь месяцев, теперь принадлежит норманам. И жертвы всех остальных оказались напрасны.

— Ещё ничего не решено.

Стефан рассмеялся — без радости.

— Бросьте, епископ. После того как Боэмунд открыл ворота, этот город можно будет забрать только через его труп — и трупы его наследников. Вы к этому готовы?

Епископ опустил глаза.

— Нет. Мы пришли сюда, не для того, чтобы сражаться друг с другом.

— Вот, — кивнул Стефан. — А дипломатией с норманами вы ничего не добьётесь. Если не готовы забрать у них город силой, значит он останется за ними. А я не намерен тратить больше ни времени, ни людей ради чужих интересов.

Адемар вздохнул, пристально глядя на него.

— Что ж, благодарю вас за откровенность… и за то, что откликнулись на призыв Господа и Церкви, проделав столь трудный путь. Отправляйтесь домой с благословением.

Он перекрестил Стефана.

Стефан едва заметно поклонился. В этот момент раздался топот. От ворот Антиохии в их сторону мчалась всадница. Грязь и пыль клубились под копытами.

— Милорд! — окликнул один из рыцарей. — Это…

Он не договорил. Стефан уже узнал её. Констанция.

— Ты уходишь? — выкрикнула она, резко натягивая поводья. Лошадь встала на дыбы, взвизгнула. Она спрыгнула на землю, метнулась к нему. — Почему?!

Стефан стоял молча, словно не узнавая её. Но она уже была рядом. В её глазах дрожали слёзы, в голосе звенела боль:

— После всего… ты просто уезжаешь?

— Такова воля небес, миледи, — выговорил он, чуть приглушённо, и опустил взгляд.

— Воля небес? — она схватила его за руку. — Или страх? Ты сбегаешь, потому что проиграл?

Стефан дёрнул уголком губ — почти усмешка.

— Я ухожу, потому что этот поход — больше ничего не стоит.

— А я? — она прошептала, еле слышно. — Я тоже ничего не стою?

Стефан на миг замер. Он не ответил. Лишь поднялся в седло, высоко и гордо, как подобает графу. Его взгляд был твёрд, словно вырезан из камня.

— Прощай, Констанция, — тихо сказал он. — Желаю тебе счастья… если ты ещё веришь в него.

— Ты подлец, — выдохнула она, на ее глазах блестели слезы, — но я всё равно не могу ненавидеть тебя.

Прошептала она почти зарыдав.

Стефан не оглянулся. Стук копыт заглушил всё. Его отряд тронулся в путь.

Констанция осталась стоять на месте, пыль клубилась у её ног, волосы выбивались из-под покрывала. Она не сводила взгляда с удаляющейся процессии.

Она стояла, пока последний силуэт не исчез за холмом. И только тогда её плечи дрогнули…

 

None

В комнате горели свечи, пламя мягко дрожало от вечернего ветерка, проникавшего сквозь открытое окно. Где-то вдалеке звучала музыка — в залах праздновали победу. Вино лилось рекой, а воины и знать, забыв о восьмимесячной осаде, наслаждались долгожданной победой.

Танкред уверенно вошёл в покои с бутылью вина под мышкой и двумя кубками. Он улыбался, выглянув из под двери, собираясь разделить вечер с сестрой — как раньше, в детстве, когда они дразнили друг друга и делили тайны. Но радость на его лице сменилась тревогой, когда он увидел её.

Констанция лежала на кровати, свернувшись в комок, лицом к стене. Её плечи подрагивали. Платье было мятным, волосы растрёпаны, подушка промокла от слёз.

— Лисица… что с тобой? — пробормотал он, осторожно присаживаясь на край кровати. Он наклонился, коснулся её волос, провёл по ним ладонью. — Все пируют, празднуют, кричат о славе… А ты здесь, одна. Плачешь.

— Оставь меня… — её голос был глухим, будто из подземелья. Она даже не повернулась к нему, продолжая смотреть в пустоту.

— Да что с тобой? — он налил вина в кубки. — Неужто ты так расстроилась из-за ухода этого Стефана?

Она резко вскинула на него глаза. Покрасневшие, усталые, полные боли.

— Не называй это имя. Никогда.

Он вскинул бровь, но быстро кивнул.

— Хорошо. Договорились. — он усмехнулся, будто рассказывая шутку. — Знаешь, я ведь знал про вас. Видел, как ты смотришь на него. И я знал, чем это всё закончится.

Констанция вновь посмотрела ему в глаза. Сурово. Почти обвиняюще.

— Он… плевал на тех, с кем спит, — продолжал Танкред, — и я думал, тебе тоже всё равно. А ты, глупышка… — он погладил её по щеке. — Плачешь. Из-за него. Из-за убегающего труса.

Он обнял ее, но она отвернулась.

— Прошу. Дай мне побыть одной.

Устало произнесла она. Он вздохнул, пригубил вино.

— Давай, как раньше. Выпьем, всё пройдёт. Завтра уже всё будет по-другому.

— Не пройдёт, — прошептала она.

Танкред посмотрел на неё с недоумением.

— Он… останется со мной.

Её губы дрожали. Она провела рукой по животу, нежно, будто защищая тайну. И Танкред понял.

Он побледнел.

— Ах он, сукин сын… — прошипел он, вскочив с постели. Гнев вспыхнул в нём мгновенно. Он начал шагать по комнате. — Он оставил тебя с этим? Уехал, бросил, сбежал, как последний трус?

— Он не знает — прошептала она сквозь слезы.

— И что ты теперь будешь делать? — тихо спросил он, остановившись перед ней.

Она не ответила. Лишь закрыла глаза и снова зарыдала, вжимаясь лицом в подушку.

Танкред сжал кулаки, но потом сел рядом. Его гнев сменился тихой решимостью.

— Ладно, ладно… Успокойся. Мы что-нибудь придумаем. Мы всегда выходили из дерьма, ты и я. Разве я хоть раз оставлял тебя в беде?

Она чуть шевельнулась, но всё ещё молчала.

Он положил ладонь ей на плечо, потом обнял за плечи и поцеловал в макушку.

— Всё будет хорошо, лисица. Я с тобой.

Он остался с ней до самой ночи, утешая ее пока она плакала у него на груди, пока свечи не догорели, а за окнами не затихли песни…

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Глава 36: Трофей Раймунда

None

Воздух над городом был густ и едок от дыма тлеющих развалин и пожарищ. Косые лучи заходящего солнца окрашивали в багрянец не стены, а струйки крови, что еще сочились по камням. На улицах вперемешку лежали тела — и франков, и турок, — но сердце сопротивления, последний оплот, цитадель, все еще сжимала свои каменные зубы, не желая открывать пасть.

Раймунд Тулузский, в посеревшем от пыли и копоти доспехе, молча наблюдал за очередной кровавой бессмыслицей. Лестницы вспыхивали, как спички, стрелы бессильно цокали о монолитные стены, а голоса осаждённых, хоть и уставшие, но полные ярости, доносились сверху, бросая вызов. Они держались, как раненые львы, загнанные в последнюю пещеру.

Рядом, не скрывая мрачного раздражения, стояли Готфруа Бульонский и епископ Адемар. Их взгляды были прикованы к глухим, окованным железом воротам. Каждый час осады высасывал из армии последние соки, каждая неудача разжигала вражду между князьями.

 

Сквозь завесу дыма к ним пробился Ричард, покрытый пылью и потом.

— Милорд… — осипшим голосом начал он, склоняясь перед Раймундом. — Дайте мне шанс. Позвольте поговорить с ними. На их языке... и к ночи эта крепость будет ваша.

Раймунд медленно повернул к нему усталое, иссеченное морщинами лицо. Взгляд его, тяжелый и подозрительный, буравил сакса несколько долгих секунд.

— Хорошо, — наконец процедил он, и на его губах дрогнула сухая, безрадостная усмешка. — Ступай. Только смотри... не предложи им больше, чем я готов дать.

Ричард молча кивнул и, сорвав с плеча грязный плащ, вскинул его на древко сломанного копья как знак парламентера. Он медленно двинулся к воротам, поднимаясь на заваленную щебнем возвышенность, откуда открывался вид во внутренний двор крепости.

— О, достопочтенный эмир! — громко, чистым классическим арабским крикнул он. — Я — римский посол! И правоверный, как и вы! Скажи мне, ради чего ты оттягиваешь неизбежное? Разве эта крепость не падет?

На зубчатом парапете показалась фигура в роскошном, но помятом железном шлеме. Это был Шемседин. Его лицо было бледно от усталости, но глаза горели.

— Она падёт... но вместе со мной, — прозвучал хриплый ответ.

— Но зачем тебе умирать? — не сдавался Ричард, и голос его зазвучал почти как у проповедника. — Разве сам Пророк, да благословит его Аллах и приветствует, не знал горьких поражений? Но Всевышний даровал ему в итоге больше, чем он терял! Поражение — не конец! Оно — испытание!

— Я — не пророк, — горько усмехнулся Шемседин. — Я всего лишь... сын поверженного эмира. Наследник пепла.

— Но ты — жив! — страстно воскликнул Ричард. — А жизнь — это орудие мести, которое мертвый не поднимет! Живой воин может вернуть всё! И честь, и славу, и город! Мёртвый... лишь накормит червей.

— И как? — едко спросил Шемседин, прищурившись. — Как мы уйдем? Чтобы ваши дикие звери тут же растерзали нас?

Ричард низко поклонился.

— Я даю тебе свое слово. Слово посла Императора Ромеев. В Никее его хватило! Там эмир покинул город с оружием и людьми! Его проводили до Эпира!

Шемседин отступил от стены, переглянувшись с несколькими седыми, изможденными воинами. Их лица были изрезаны усталостью и сомнением, но искра надежды уже тлела в глазах.

— Хорошо... — наконец, сдавленно произнёс он, снова появляясь. — Допустим, я поверю. Но мне нужны гарантии не от тебя. — Он мотнул головой в сторону лагеря крестоносцев. — От них. От всех. Особенно от тех, у кого глаза посинели от жажды нашей крови.

— Оставь это мне. — твердо сказал Ричард. — Через час я вернусь с ответом...

 

None

С оглушительным, древним скрежетом, как будто сам город испускал последний вздох, сдвинулись массивные дубовые створки ворот цитадели. Шемседин во главе своего отряда — чуть более сотни утомленных, но не сломленных воинов — выехал верхом. Они смотрели прямо перед собой, с гордым, ледяным достоинством. Позади оставалась не просто крепость, а последний осколок их мира.

На стенах уже полоскались багровые знамена графа Тулузского. Раймунд, Готфруа и Адемар стояли на залитой закатным светом площади, молча наблюдая за этой странной, почти похоронной процессией.

— Надо же... — тихо, с ледяной усмешкой пробормотал Раймунд, не отрывая глаз от Шемседина. — Наш сакс... вновь сотворил чудо. Одной лишь силой слов.

Он с силой хлопнул Ричарда по плечу.

— Ты прирождённый дипломат... и, видимо, будущий святой, — добавил Готфруа, и в его голосе звучала легкая, но ядовитая насмешка.

Ричард лишь слегка отвесил поклон, скрывая усталую улыбку.

— Цитадель теперь... в надежных руках, — уже серьезно добавил Готфруа, и его взгляд тут же скользнул в сторону северных башен, где реяли ненавистные норманнские знамёна Боэмунда. — Осталось лишь... выкурить из города норманнскую крысу... и весь город окажется у достойных людей.

— Достойные люди уповают на Господа, а не на коварство, — с мягким, но твердым упреком произнёс епископ Адемар, осеняя себя крестом. — "Мне отмщение, и Аз воздам" — говорит Господь.

Готфруа усмехнулся, пожимая плечами.

— Конечно, ваша светлость. Я всего лишь... пошутил. Ворота открыли они. И теперь считают большую часть города своей собственностью… вполне обоснованно.

— Но и мы... не остались с пустыми руками, — отчеканил Раймунд, уже разворачиваясь и двигаясь в сторону своих новых, отвоеванных без боя владений. — У нас есть свои трофеи. И свои козыри.

Так, почти без крови, пала последняя преграда. Но среди дымящихся развалин и дани уважения к побежденным уже ползла, как ядовитый плющ, новая, куда более страшная вражда... Вражда победителей, делящих шкуру неубитого еще медведя.

None

Высокие стены, украшенные свежими знаменами Раймунда Тулузского, отбрасывали тени от факелов. Пиршественный стол ломился от блюд, но несмотря на победу, в зале царило не веселье, а скорее напряжённая сдержанность.

Раймунд восседал во главе стола. Слева от него — епископ Адемар, напротив — Готфруа Булонский и Ричард. Рядом с последним — Этьен де Лавея и еще несколько знатных рыцарей.

— Ну что ж, господа, — начал Раймунд, поднимая кубок. — Победа требует вина. А вино — требует честного слова.

Он посмотрел на Ричарда.

— Тебе посол особая хвала. Без крови, без меча — и всё же ты сломил их волю.

— Слово часто острее меча, — ответил Ричард тихо, едва склонив голову.

— Хватит философии друзья, — хмыкнул Готфруа. — Лучше скажите, что нам теперь делать с Боэмундом?

— А что с ним делать? — спросил Раймунд, пригубив вино. — Норманы взяли северные башни — теперь считают, что весь город принадлежит им.

— Это и взбесило графа Стефана, — вставил один из рыцарей. — Он ушел без прощания. Я тоже не люблю, когда меня втягивают в чью-то игру.

Этьен де Лавей кивнул, вяло крутя кубок в пальцах:

— Боэмунд вообразил себя князем Антиохии, и это угроза для всех нас.

— Особенно для верных христиан, — мрачно добавил Готфруа.

— Вы говорите лишь о земной власти, — слабо перебил их Адемар. Его лицо было мертвенно-бледным, он ни разу не притронулся к пище. — А мы пришли сюда за иным…

— Вам плохо, ваша светлость? — Раймунд чуть подался вперёд. — Вы бледны.

— Ерунда, — едва слышно сказал епископ, вставая. — Просто… усталость. Прошу меня извинить.

Он покачнулся, удержался за стул и, не дождавшись ответа, медленно вышел из зала. Наступила тишина.

— Мы все устали, — пробормотал Этьен. — Но это только начало.

Ужин подходил к концу. Ричард встал и коротко поклонился.

— Простите, господа. Я тоже удалюсь.

Он прошёл по каменному коридору к лестнице. Внутренний двор был залит огнями — воины жгли костры, слышалась музыка и пение.

 

None

Прохладный ночной воздух был густ от запахов праздника: дымящихся факелов, дорогого вина и жареного мяса. Где-то в глубине дворца доносились приглушенные звуки лир и бубнов, взрывы грубого смеха и пения солдат, отмечавших победу. Ричард буквально бежал от этого шума, его шаги были быстры и резки, оставляя следы на влажном гравии сада.

— Сэр Ричард!

Голос заставил его вздрогнуть, словно удар кинжала в спину. Он резко остановился, его плечи напряглись. Из таинственного полумрака апельсиновых деревьев к нему выпорхнула Агнеса. Она была похожа на ночное видение — без плаща, в легком праздничном платье цвета слоновой кости, облегавшем ее стан. От нее исходил сладкий, дурманящий аромат ладана, розовой воды и чего-то неуловимо-женственного.

Он отвернулся, сжав кулаки. Внутри у него все сжалось в один тугой, болезненный узел: "Это зашло слишком далеко".

— Миледи… — прохрипел он, голос его был низким и чужим. — Уже поздно. Вам негоже здесь одной...

— Полно, — мягко, но настойчиво перебила она, сделав уверенный шаг навстречу, нарушая его личное пространство. — Я ведь уже не ребенок, чтобы меня пугала темнота. Знаете, я сегодня все время вспоминала... нашу первую встречу. Тот разговор в саду. Помните?

Он замер, будто корнями врос в землю. Сердце громко застучало в его ушах.

— Смутно… — солгал он, отводя взгляд в сторону фонтана.

Она легко опустилась на мраморную скамью у фонтана, где лунный свет смешивался с отсветами пламени. Изящным жестом пригласила его сесть рядом. Расстояние между ними было опасным.

— Вы тогда сказали, что нам всем приходится играть свои роли, — произнесла она, и ее глаза неотрывно следили за каждым его движением, каждым мускулом на его лице. — Но тогда я не совсем понимала... какую роль играете вы.

— А теперь? — не удержался он, и на его губах дрогнула кривая, усталая улыбка. Этот разговор внезапно перестал быть бессмысленной игрой, а стал опасной пропастью, на краю которой он балансировал.

— Теперь я поняла, что вы... всегда стараетесь казаться слабее, чем вы есть, — выпалила она, смело глядя ему прямо в глаза, не позволяя ему уклониться. — Прячете свою силу. Свою остроту. В то время как большинство только и делает, что надувается, как индюки! И в этом... ваша странная сила. Ваша уникальность.

Она сделала паузу, ее грудь заметно вздымалась, а в голосе появились нотки искреннего, неподдельного волнения.

Ричард медленно, почти против воли, коснулся ее руки — легко, кончиками пальцев, ощутив под своей грубой кожей шелковистую теплоту ее кожи. Этот жест обжигал его, но он не мог остановиться, желая, чтобы она продолжала.

— Но мне так интересно... для чего? — прошептала она, и ее голос стал тише, интимнее. — Что вы скрываете за этой маской? Кто вы на самом деле?

— Ничего, — снова улыбнулся он, но на сей раз улыбка была печальной, а в глазах читалось не легкое недоумение, а целая вселенная боли и одиночества. — И я и вправду не так силен, как вам кажется.

— Нет! — воскликнула она с внезапной страстью, отстраняясь. — Вы снова играете со мной! Снова прячетесь! — Она замолчала, борясь с дыханием, со своими чувствами, прорывавшимися наружу. Затем, собрав всю свою храбрость, выдохнула: — Я хотела... я хочу говорить с вами честно. Без масок. Сказать вам о своих мыслях. О своих... чувствах. И узнать... о ваших чувствах...

Тебе лучше не знать, о моих чувствах. Милая леди.

Она смотрела на него с ожиданием, глаза ее сияли во мраке, полные надежды и страха. И вместо слов, вместо очередной лжи...

Он резко, почти грубо, рванулся к ней, одной рукой обхватив ее шею, а другой прижав ее спину к себе. Его поцелуй был не нежным вопрошанием, а стремительным, яростным, полным отчаяния и долго сдерживаемой страсти. Это был поцелуй-взлом, поцелуй-признание, поцелуй-прощание. В нем была горечь вина, пыль сражений и запретная сладость той самой розовой воды с ее кожи. Он чувствовал, как ее губы сначала замерли от шока, а потом ответили ему — неискушенно, робко, но с такой искренностью, что у него перехватило дыхание…

Он оторвался так же внезапно, как и начал, отпрянув, будто обжегшись. Его грудь бурно вздымалась, на лице застыла гримаса ужаса и непреодолимого желания.

Повисла оглушительная тишина, нарушаемая лишь бешеным стуком их сердец и тихим плеском фонтана. Агнеса сидела неподвижно, застывшая, будто в нее ударила молния. Губы ее были приоткрыты, глаза — огромные, испуганные и восхищенные — не отрывались от него.

— Вы… — выдохнула она беззвучно, едва шевеля губами.

Он резко отвёл взгляд, словно в его душе поднялась буря стыда.

— Простите, миледи, — просипел он, поднимаясь со скамьи так стремительно, что у нее захватило дух. — Вам... правда... лучше не знать о моих чувствах. Поверьте.

И прежде чем она успела что-либо сказать, он резко развернулся и быстро пошел прочь, исчезая в темном зевке арки, ведущей в жилые покои, словно демон, изгнанный первым лучом солнца.

Агнесса осталась одна. Она сидела не двигаясь, ее пальцы бессознательно прикоснулись к еще горящим, распухшим от поцелуя губам. Она смотрела в ту сторону, где он исчез, ее лицо выражало полную растерянность, глубокую взволнованность и щемящую тоску.

Она не знала, что за всем этим с самого начала наблюдала еще одна пара глаз. Лишь когда шаги Ричарда окончательно затихли, из-за густых кипарисов бесшумно выплыла тень Омара. Его лицо было хмурым и непроницаемым, но в сжатых кулаках и напряженной позе читалась готовая взорваться ярость.

 

None

Костёр догорал, с шипением и потрескиванием выпуская в ночь последние призраки тепла. Редкие, усталые язычки пламени лениво облизывали обугленные, растрескавшиеся поленья, на миг выхватывая из тьмы золотые блики на остывающих камнях очага. Ночь была холодной и ясной, словно черный алмаз, пронзенный тысячами ледяных звездных осколков. В лагере царила гробовая тишина, нарушаемая лишь далеким, тоскливым ржанием коней да убаюкивающим скрипом кожаных ремней, стонавших под напором ночного ветра.

Ричард лежал на спине, запрокинув руки под голову, и впивался взглядом в беспощадную, холодную россыпь над головой. Сон бежал от него. Внутри все горело. Сцена с Агнесой вновь и вновь проигрывалась перед глазами, оставляя на губах привкус несмываемой горечи и сладковатый, предательский призрак ее прикосновения на своей коже.

У его изголовья, подложив под голову скатанный плащ, так же расслабленно устроился Омар. Его глаза в темноте сверкнули отражением костра.

— Что, милорд, не спится? — тихо, с едва уловимой ядовитой насмешкой в голосе, прошипел он.

Ричард медленно повернул к нему голову. Он уловил не просто насмешку, а вызов. Его ответ прозвучал на безупречном персидском, голос стал низким, гладким и опасным, как отточенная сталь:

— Ты следил за мной?

— Да, следил, — отрезал Омар, не моргнув. — Разве не в этом долг брата? Присматривать. И предостерегать от глупостей. Особенно от тех, что ходят в дорогих платьях и пахнут розами.

Ричард резко приподнялся на локтях. В его позе появилась змеиная готовность.

— Брат мой, — произнес он подчеркнуто спокойно, но каждый звук был обледеневшим. — Сейчас я не нуждаюсь ни в твоей опеке, ни в твоих советах.

— Неужели? — Омар бесшумно сел, скрестив ноги по-турецки. Его лицо превратилось в нечитаемый темный силуэт на фоне багровеющих углей. — А мне кажется, что в обществе христианской знати ты совсем размяк и уже и забыл, зачем мы здесь. И для чего тебе твой браслет! — Он резко наклонился вперед, схватив Ричарда за руку с браслетом фидаина, и его шепот стал злым и горячим. — Настолько, что уже прыгаешь, как последний юнец, по первому зову их бледнокожих женщин! Раб собственного сладострастия!

Ричард медленно сел, опершись локтями о колени. Его движение было обманчиво расслабленным, но взгляд, которым он пронзил Омара, был абсолютно холодным и тяжелым.

— Глупец, — тихо выдохнул он, и это прозвучало страшнее крика. — Ты увидел лишь представление, которое должна была увидеть она. Но ты слеп к тому, что скрывалось за кулисами. Ты — клинок, Омар. Простой и прямой. И тебе не понять тонкостей моей работы.

Омар отвел взгляд, с силой ткнув палкой в раскаленные угли. Рой искр взметнулся вверх, осыпавшись коротким, яростным дождем.

— Хорошо. Я — глупец. — Он швырнул палку в огонь. — Тогда объясни мне, великий стратег, зачем было нужно? Это... представление?

Ричард помедлил, внутренне борясь с нежеланием что-либо объяснять.

— Она — ключ, — наконец произнес он нехотя, слова давались ему с трудом. — Ключ, который отпирает двери не только в покои графа, но и в его мысли. К самому сердцу армии франков. Потерять его — недопустимо. Но и впускать ее слишком близко, вестись на ее наивные мечты о браке... было бы глупостью. Сегодня я лишь... немного охладил ее пыл.

— Охладил ее пыл? — громко, с искренним недоумением фыркнул Омар. — Поцеловав ее так, будто хотел проглотить целиком?!

Ричард мгновенно взметнул руку, резко прижав пальцы к губам Омара, заставляя его замолчать.

— Тише, глупец! — его шепот звучал как свист кнута. — Да, охладил. Ты ничего не смыслишь в женщинах. — На его губах на миг появилась кривая, циничная улыбка. — Я дал ей понять, что желаю ее. Это успокоило ее. Но, получив лишь намек, она будет жаждать большего. И дверь в их дом для меня останется открытой.

Омар покачал головой, снова подбрасывая в костер охапку хвороста.

— Но ты и так полезен графу! Советник, переводчик... Зачем еще и она?

Ричард прищурился, и в его глазах вспыхнул тот самый холодный, безжалостный блеск, который так пугал врагов.

— Ее влияние на свою семью — гораздо выше всех моих заслуг. Она главная нить и рвать ее — преступление. Я все сказал. А теперь — нам пора спать, мой верный Рене.

— Тебя Зариф этому научил? — с усмешкой бросил Омар, заворачиваясь в плащ.

— Нет, — тихо, почти задумчиво ответил Ричард, снова ложась на спину и устремляя взгляд в бездонную высь. Его голос прозвучал отрешенно, словно из глубины колодца. — Этому... может научить только жизнь…

Ричарду удалось обмануть Омара, но смог ли он обмануть себя? Он представил, что было бы если бы Хасан приказал устранить ее, чтобы доказать свою верность ордену? Он спросил себя, что бы он сделал в такой ситуации… и ужаснулся от ответа.

А ответ был в том, что он успел бы переререзать горло Хасану, прежде чем его самого разорвали бы на куски, но не допусил бы, чтобы ей причинили вреда.

 

None

Пламя камина бросало тени на лицо Танкреда, превращая его черты в подобие маски. Он сидел, подперев подбородок кулаком, и смотрел в языки огня, будто ища ответы, которых никто другой не мог дать.

За его спиной послышались шаги. Это был Жильбер. Он остановился у входа, слегка поклонившись.

— Вы звали, милорд?

Танкрет кивнул и жестом указал на кресло рядом.

— Садись.

Жильбер сел, немного напряжённо — чувствовалась важность момента. Танкред выдержал паузу.

— Ты один из наших лучших воинов, и, что куда важнее… — он перевёл взгляд с пламени на собеседника, — …ты заслужил моё доверие.

Жильбер опустил глаза.

— Благодарю вас, милорд. Для меня это честь.

Танкред склонился чуть ближе.

— Поэтому у меня к тебе есть одно деликатное дело…

 

None

Боэмунд стоял у окна, устремив взгляд на высокие стены цитадели, которая теперь принадлежала не ему. Вены на его руке вздулись, когда он сжал подоконник. Дверь скрипнула — вошёл Танкред.

— Ты слышал? — заговорил он, даже не оборачиваясь. — Раймунд захватил цитадель. Говорят, ему помог этот чертов сакс, что теперь служит провансальцам.

— Этот пес живёт у шатра провансальца, как жил у шатра грека, — усмехнулся Танкред.

Боэмунд сжал губы.

— Думаю, пора поквитаться с ним за Гарольда.

Танкрет замялся, но затем заговорил серьёзнее:

— Я попробую позже, а сейчас есть дела поважнее.

— Что опять?

Танкред подошёл ближе и понизил голос:

— Констанция… завела новую интрижку. После ухода этого франта.

Боэмунд обернулся резко, лицо его налилось гневом.

— Опять позорит наш род. Я прикажу посадить её под замок! Кто он?

— Наш человек. Капитан Жильбер.

— Жильбер? — Боэмунд скривился. — Этот скряга? Он же ей в отцы годится!

— Возможно. Но… они уже венчались. Тайно. И называют друг друга мужем и женой.

Боэмунд выругался сквозь зубы:

— Проклятье! Хорошо, будем считать, что венчания не было. Зачем нам зять — простой капитан? Я хотел выдать её за лорда! За кого-нибудь из знатных домов…

Танкред улыбнулся.

— А по мне, Жильбер — неплохая партия. Верный. Проверенный. И не менее полезный, чем какой-нибудь заносчивый провансалец. Эти союзы через браки — хлипки, как наш союз с греками. С ним же Констанция под надёжным надзором — и у нас в руках влияние в самом городе. Ты ведь хотел оставить ее регентом, когда мы пойдем на Иерусалим.

Боэмунд тихо рассмеялся, проводя рукой по бороде.

— Иерусалим? Я еще ничего не решил. Думаешь, нормандский капитан — лучшая партия для племянницы герцога?

— Лучшая из всех, кто не предаст.

Боэмунд смотрел на него с прищуром, потом усмехнулся:

— Хорошо. Я подумаю об этом…

 

 

 

 

 

Глава 37: В тени кипарисов

None

Императорский сад в Константинополе утопал в сиянии заката. Струи мраморного фонтана искрились золотом и кармином, их тихое журчание создавало иллюзию ненарушимого покоя. Сладкий, тяжелый аромат жасмина висел в воздухе, смешиваясь с запахом морского бриза. В густой, прохладной тени роскошной беседки, увитой виноградом, император Алексий Комнин и его брат, севастократор Исаак, неспешно пили ледяное, разбавленное вино из чеканных серебряных кубков.

— Он задерживается, — тихо заметил Алексей, его испещренное заботами лицо на миг обратилось к глухим воротам сада.

— Гонцы с дурными вестями всегда приходят либо слишком рано, либо слишком поздно, — хрипло хмыкнул Исаак, потирая переносицу. — Они не любят смотреть в глаза гневу своих повелителей.

И словно в ответ на его слова, из арочного прохода между белоснежными колоннами показалась знакомая суровая фигура. Татикий. Он был в потной, запыленной походной кирасе, но держался с прежней, железной выправкой, а его шаг был тверд и неумолим, как шаг судьбы. Серебряная маска загадочно блестела в лучах угасающего солнца. Исаак вскочил первым и быстрыми шагами пошел навстречу, обхватив старого друга в крепких, коротких объятиях.

— С возвращением, магистр. Мы заждались.

Татикий легко высвободился из объятий и с безупречной, холодной почтительностью склонился перед императором:

— Ваше величество.

— Наконец-то, — кивнул Алексий, его глаза быстро оценили вид магистра. — Ну, что ты привез нам, посланец с того света? Новости добрые или дурные?

— И те, и другие, ваше величество, — безразличным тоном констатации факта ответил Татикий. — С каких прикажете начать?

— Лучше сразу выпить яд, пока он ещё не остыл. Начни с плохих!

Татикий опустился на край мраморной скамьи, не снимая испачканных в дорожной грязи перчаток.

— Латиняне устроили наглый саботаж в Антиохии. Меня публично обвинили в измене — будто бы я вступал в сговор с эмиром, чтобы город отошёл нам из их рук.

Исаак скривился, будто откусил кислый лимон.

— А ты не пытался? — спросил он прямо, по-солдатски.

Татикий холодно посмотрел на него.

— Конечно, нет. Это было бы самоубийственной глупостью, учитывая, что каждая мышь в лагере на содержании у кого-то из них. Это чистейшей воды провокация.

— Боэмунд? — мгновенно отреагировал Алексий, и в его глазах вспыхнула холодная ярость.

— Он и его тень — герцог Нормандский. Норманы держатся плечом к плечу, как единый щит. Раймунд и Адемар... — Татикий сделал презрительную паузу, — сохраняют гробовое молчание. Они не поддержали клевету открыто, но и пальца о палец не ударили, чтобы защитить наши интересы. Город ещё не пал, когда мы уходили. Что будет дальше — одному Богу ведомо. Ваш посол остался там, чтобы выяснить это.

— Хорошо, — тихо, безразлично пробормотал Алексий, но белый от гнева цвет лица, выдавал его истинные чувства. — Ну, а теперь обрадуй нас. Дабы горечь не свела челюсти.

— Во-первых, мы больше не тратим золото и ресурсы на этих неблагодарных псов, — отчеканил Татикий, и в его голосе впервые прозвучало удовлетворение. — Я лично был на Кипре и отдал приказ немедленно прекратить все поставки продовольствия в их лагерь. Пусть вспомнят, как это — воевать без нашей муки в бурдюках.

Исаак удовлетворенно улыбнулся, потирая ладонью крепкий подбородок.

— Весьма здраво. Пусть понюхают собственный пот и кровь без нашей поддержки.

— Во-вторых, вся Никейская область и прилегающие к ней земли — от моря и до моря — теперь вновь под нашей властью. Турки разбиты, развеяны как пыль. Ватумит уже укрепляет армию на восточной границе. Я оставил с ним лучшие легионы. Если даже латиняне, чудом объединившись, решат повернуть оружие против нас — мы встретим их во всеоружии. Но я думаю, они сгинут в песках Сирии раньше, чем у них хватит на это дерзости.

— Неужели их положение столь отчаянно? — приподнял бровь император, в его голосе звучал не интерес, а тщательно скрываемая надежда.

— Катастрофично, ваше величество. Болезни, изнуряющая жара, и теперь — полное отсутствие снабжения. Половины их армии уже нет. Без наших обозов простые солдаты начнут пухнуть с голода. И чем дальше в пустыню, тем страшнее будет их конец.

Алексий на миг задумался, взгляд его устремился в блики на воде.

— Может, всё же стоило продолжить поставки? — тихо спросил он, и в его тоне звучала не неуверенность, а тяжкий груз ответственности за души. — Там ведь не только Боэмунд.

Татикий и Исаак молча переглянулись. Севастократор первым нарушил тишину, его голос прозвучал мягко, но непререкаемо:

— Государь, они уже отказались от исполнения договора. Отказались от вашей верховной власти. Норманы открыто игнорируют нас. А те, кто «сохраняют нейтралитет», молча потворствуют предательству. «Кто не со Мной, тот — против Меня», — сказал Господь. И мы не вправе быть милосерднее Него.

— Я бы не назвал Раймунда нашим союзником, — жестко добавил Татикий. — Он спас Боэмунда в Дорилее, когда я советовал выждать, пока турки разделаются с ним. Но он не внял. Он предпочел рыцарский жест имперской стратегии.

Алексий криво усмехнулся, и в его улыбке была бездонная усталость от мира, который он не мог понять.

— Да, это в духе этих франков: спасать даже врагов. Глупо, но... благородно. В своем роде.

— Эта рыцарская глупость не должна управлять политикой нашей империи, — железно парировал Исаак.

Алексий вздохнул, поднеся прохладный кубок к губам, будто пытаясь смыть горечь решений.

— Кстати, — внезапно вспомнил он, меняя тему. — Прибыл гонец. От французского принца. Гуго покинул осаду и сейчас едет сюда. На днях будет во дворце с визитом.

— Вот и узнаем, чем закончился их кровавый фарс в Антиохии, — хмыкнул Исаак без тени веселья.

Татикий медленно поднялся, отряхивая плащ от несуществующей пыли, его фигура отбрасывала длинную тень на мраморные плиты.

— Думаю, он привезёт вам целую пьесу. С актёрами, масками и трупами.

Император усмехнулся, но глаза его оставались ледяными.

— И кто же будет её автором?

Татикий замер на мгновение, его взгляд стал пустым и непроницаемым, как поверхность озера в безветренную ночь.

Затем последовал бесстрастный, лишенный всяких интонаций ответ:

— Жизнь, ваше величество…

 

None

Тот же мраморный дворик, тот же тихий журчащий фонтан, тень кипарисов, где за низким столом вновь расположились Алексий Комнин, Исаак и магистр Татикий. Пение птиц нарушил звук шагов — медленных, тяжёлых. Из арочного прохода появился Гуго Вермандуа. Он был в походной одежде, осунувшийся, с тростью в руке. На лице следы утомления и боли, но осанка оставалась благородной.

Он склонился в поклоне, прижав руку к груди.

— Ваше Величество. Севастократор. Магистр. Простите за мой вид — раны и изнеможение тела вынудили меня оставить братьев и просить вашей аудиенции.

Император встал, подходя ближе, и мягко указал ему на кресло.

— Мы наслышаны о тяжёлых испытаниях вашего войска, граф. Садитесь.

Гуго опустился на край скамьи, с усилием поставив трость рядом.

— Положение под Антиохией критическое, — проговорил он. — После того как прекратились поставки с Кипра… наши воины изнывают от голода. Многие распродали всё, что могли. Болезни, дезертирство, отчаяние. Только вера ещё держит людей. Я пришёл умолить вас, государь: протяните руку помощи. Отправьте караван с продовольствием. И, если возможно, подкрепление.

Повисла пауза. Татикий и Исаак переглянулись. Молчание тянулось с нарастающим напряжением.

— Простите, граф, — медленно заговорил Исаак. — Но зачем нам помогать вашим братьям, если они уже нарушили договор и решили оставить город себе?

Гуго чуть приподнял голову, в голосе зазвучала настойчивость:

— Пока что город не пал. Но если вы не поможете — он действительно останется у кого-то из наших князей. И все остальные рыцари согласятся с этим — потому что нужда сильнее договора. Но если вы поддержите нас сейчас — я клянусь, мы заставим норманов заткнуть свои амбиции за пояс и отдать вам Антиохию. Как и было обещано.

Император смотрел на него долго и пристально.

— А вы сами вернётесь с нашей армией, если мы её пошлём?

Гуго отвёл взгляд.

— Я бы очень хотел, государь… но моё тело не вынесет больше этого пути. Моё служение окончено. Простите.

Алексий молча кивнул.

— Мы выслушали вас, граф. О своём решении я сообщу вам позже.

Гуго снова поклонился, поблагодарил всех присутствующих и медленно удалился, опираясь на трость.

Когда он исчез в арке сада, император перевёл взгляд на брата и на Татикия.

— Ну, говорите.

— Не стоит тратить силы на них, — произнёс Исаак твёрдо. — Пока мы соберём армию и доберемся до их лагеря, они либо умрут от голода, либо возьмут город и оставят его себе. Тогда нам тоже придётся осаждать Антиохию, чтобы выкурить их оттуда и вернуть своё. Глупо.

— А если они погибнут — мы вернём себе весь Восток почти без боя, — добавил Татикий. — Сейчас время играет на нас. Но если мы вмешаемся — оно станет работать против нас.

Алексий откинулся на спинку кресла. Он понимал, что они правы, но что-то не давало ему согласится с ними…

— Нет. Я так не могу. — Наконец выпалил он, покачав головой. — Что я скажу Раймунду, Адемару, Готфруа и остальным благородным мужам на Страшном Суде? "Я не помог вам, потому что мне было выгоднее, чтобы вы сгинули?" Это не по христиански.

Тишина. Исаак и Татикий молчали, не споря.

— Я соберу караван. И армию. И поведу её сам. Если уж быть императором — то не только по расчёту, но и по совести.

Он встал и пошёл прочь, в его шаге звучало упрямство и решимость.

— Как я понимаю… переубеждать его бесполезно, — усмехнулся Татикий.

Исаак вздохнул, поднося кубок к губам:

— Мой брат упрям, как бык. Он будет делать то, что считает правильным… а потом снова скажет, что мы были правы.

— Но, увы, слишком поздно.

Они снова остались вдвоём в тени кипарисов, глядя, как из сада уходит тень императора, направляющегося вершить свою волю — вопреки логике, но в согласии с совестью.

 

None

Над холмами клубилась пыль. Император Алексий Комнин, в сопровождении дуки Георгия Палеолога, ехал в авангарде своей армии. Над ним развевалось императорское знамя, солнце отражалось от золочёного шлема.

Алексий сдвинул брови, всматриваясь в движение на горизонте. Вдали по пыльной дороге двигалась колонна.

— Что это? — спросил он, не оборачиваясь. — Турки?

Георгий прищурился, осенённый догадкой.

— Нет, ваше величество… Это латиняне. Их знамёна — гербы с лилиями. Это кто-то из франков.

Колонна приближалась. Вскоре можно было разглядеть её главу — высокий, безбородый рыцарь с печатью благородства и усталости на лице. Его плащ был пыльным, но доспехи блистали на солнце.

— Это граф Стефан Блуаский, — проговорил Палеолог.

Император кивнул.

— Приведите его ко мне. И пусть в шатре накроют стол.

 

None

Стефан сидел за широким низким столом, на котором уже дымились кубки с вином и блюда с мясом. Он ел с жадностью, не скрывая аппетита. Его лицо всё ещё оставалось красивым, но теперь усталым и немного потускневшим.

Алексий сидел напротив, наблюдая за ним. Палеолог стоял в стороне, скрестив руки.

— Ну, не томите, граф, — наконец нарушил молчание император. — Какие новости?

Стефан отложил нож, вытер рот тканевой салфеткой.

— Новости, государь, самые скверные. Если бы всё было так плохо, как вы думаете — что все погибли и только мы остались — вам было бы проще.

Император вскинул бровь:

— Что вы хотите этим сказать?

— То, что ваш заклятый враг, норманский пес Боэмунд, первым вошёл в великий город, — мрачно бросил Стефан. — И, как и следовало ожидать, объявил его своей добычей.

Алексий побледнел. Палеолог скрипнул зубами.

— А папский легат? Раймунд? Готфруа?

— Они молчат. Никто из них не решается выбить норманов силой. А без меча с ними не совладать. Мол, пусть лучше город будет у христиан, чем снова у турок… — с сарказмом добавил Стефан.

Алексий перевёл взгляд на Георгия.

— Значит, в нашем походе уже нет смысла…

— Если вы не намерены осаждать норманов, — продолжил Стефан, — а именно Боэмунда и его племянника. Хотя, откровенно говоря, и без вас желающих на это хватает. Потому как с востока… идут.

— Кто?

Стефан налил себе вина.

— Сарацины. Армия, говорят, как песок морской. И все направляются в Антиохию. Если вы хотите этот город — вставайте в очередь. Но берегитесь: в этой очереди вас ждут и турки… и норманы. А те отдадут город только вместе со своими трупами.

Палеолог посмотрел на императора, как будто ожидая приказа. Алексий не отвечал. Несколько мгновений он молчал, потом тяжело поднялся со своего кресла и медленно прошёлся по шатру.

— Что скажешь, Георгий?

— Я скажу, что мы опоздали и разумнее будет отступить и укреплять свои границы.

Император усмехнулся. Взгляд его стал жёстким, но в нём читалась горечь.

— Значит, разворачиваемся. Татикий и Исаак вновь оказались правы…

 

None

Мраморные колонны зала, прохладные даже в знойный день, отбрасывали вытянутые тени. На резном диване, обитым синим бархатом, восседал эмир Дукак, воссоздавая в себе вид беспристрастного правителя, хотя внутри его раздирали сомнения. Рядом, в позолоченном кресле, сидел Камиль — его старший советник, человек с острым умом и взглядом, вечно скрытым в складках капюшона.

Перед ними стоял посол — худой, но с высоко поднятой головой, облечённый в тёмную джуббу, украшенную символами Мосула.

— Мой господин, атабек Кеборга — собрал правителей сирийских городов, — говорил он уверенно. — Его армия велика, как волны пустыни. И она идёт, чтобы сокрушить неверных, что опоганили священную землю. Мы предлагаем тебе, эмир Дукак, присоединиться к нашему триумфу.

Дукак усмехнулся, не скрывая пренебрежения. Он бросил взгляд на Камиля, потом поднялся и стал медленно расхаживать по залу.

— Триумфу, говоришь? — протянул он. — Если бы твой господин был столь уверен в своём триумфе, он бы не звал меня.

Посол выдержал паузу.

— Ваш брат, эмир Ридван, также участвует в походе. Именно он предложил пригласить вас, чтобы сирийские земли выступили единым фронтом.

— Ах, Ридван, — скривился Дукак. — Чтобы сыновья великого султана Тутуша стали слугами безродного пса вроде Кеборги... Как же мы дожили до такого, Камиль? — бросил он через плечо советнику.

Камиль молчал, взгляд его был устремлён на пол, но в тоне послышался холод:

— Или времена изменились, или облик простолюдинов стал чересчур благороден, господин.

Эмир хмыкнул и снова повернулся к послу.

— Ступай. Я дам тебе ответ к вечеру.

Посол поклонился, с достоинством развернулся и удалился из зала.

Дукак вернулся к креслу, налил себе воды с лимоном из серебряного кувшина и посмотрел на Камиля поверх кубка.

— Ну что скажешь?

— То же, что и в прошлый раз, господин, — спокойно ответил Камиль. — Эта не наша война. У нас есть стены. А стены — лучшие союзники. И от неверных, и от наших "братьев по вере".

— Но в этот раз ситуация иная, — отозвался Дукак, поджав губы. — Если мы останемся здесь, мы ничего не узнаем. Что если Кеборга возьмёт город, а затем направится к нам? Или эти франки выйдут и сразят его? Мы должны быть рядом. Мы должны знать, что происходит.

— Да, господин. Вы мыслите мудро, —

— Именно, — усмехнулся Дукак.

Он бросил взгляд на стражника у двери:

— Позови посла. Скажи, что у меня есть ответ…

 

Глава 38: Балдуин в осаде.

None

Горячее солнце скользило по стенам Эдессы, отражаясь в начищенных до блеска латах. На плацу, под тенью древней крепости, выстроилось новоиспечённое армянское ополчение — люди, присланные нахарарами в ответ на призыв Балдуина. В их позах чувствовалась неуверенность, в глазах — тревожное ожидание.

Балдуин стоял на возвышении, мрачно осматривая ряды. Его взгляд скользил по лицам — одни молоды, другие слишком стары, а некоторые вовсе выглядели, как торговцы, переодетые в доспехи. Его брови сошлись в хмурой линии.

Он указал пальцем на одного из солдат.

— Вот ты. Подойди.

Молодой парень с тёмными кудрями, едва достигший совершеннолетия, неловко выбежал из строя и поклонился.

— Как тебя зовут?

— Ваан, сын Абаса, господин.

— Тренировочные мечи! — рявкнул Балдуин, даже не глядя назад.

Слуга тут же подбежал с двумя деревянными мечами и щитами. Один комплект был передан юноше, другой — самому графу. Ваан взял оружие с заметной неуверенностью, но попытался встать в боевую стойку.

Балдуин, напротив, стоял расслабленно, будто бы просто наблюдал за облаками. Рядом с ним, усмехаясь, скрестил руки на груди Рожер.

— Ну что ж, Ваан, сын Абаса, посмотрим, чему научил тебя твой отец, — бросил Балдуин, не меняя выражения лица. — Нападай.

Парень с трудом проглотил комок страха и бросился вперёд. Его удары были быстры, но неумелы. Балдуин легко уклонялся, отбивал щитом и мечом, не теряя хладнокровия.

Спустя минуту он резко провёл подрезающий удар, выбил щит из рук юноши и с коротким разворотом сбил его с ног.

Деревянный меч оказался у горла Ваана.

— Запомни, мальчик, — сказал Балдуин тихо, но жёстко. — В настоящем бою это будет не дерево, а сталь. И тебе не дадут встать.

Юноша затравленно кивал, лежа на земле. Пыль липла к его вспотевшему лбу.

Балдуин отбросил меч и обернулся к Рожеру.

— На нас идёт армия, а мои союзники присылают мне неопытных юнцов. — Его синие глаза зло сверкнули.

Тут к ним подбежал слуга, низко склонившись.

— Милорд... к вам прибыл посол. От вашего брата.

Балдуин медленно выпрямился, на его лице мелькнуло удивление, которое тут же сменилось привычным хладнокровием.

— От Готфруа? — уточнил он.

Слуга кивнул.

Балдуин задержался на секунду, глядя на всё ещё лежащего Ваана, и отвернулся.

— Идём, Рожер. Посмотрим, что за птица прилетела.

Они зашагали прочь, шаги их гулко отдавались по вымощенному двору. За спиной осталась растерянная толпа новобранцев — и Ваан, который медленно сел, утирая пыль с лица и не зная, дрожит он от страха… или от того, что этот человек теперь его повелитель…

None

В зале дворца царила тишина. За высокими окнами струился свет закатного солнца, отбрасывая длинные тени на стены. Балдуин сидел на троне, облокотившись на подлокотник. Его взгляд был устремлён вперёд, но мысли явно витали далеко от зала. Рядом, как верная тень, стоял Рожер, в напряжённой позе, держа руку на эфесе меча.

Вдруг тяжёлые двери зала распахнулись.

Внутрь вошёл рослый, крепко сбитый рыцарь средних лет, с серебряными прядями в коротких волосах и печатью лотарингского герба на плаще.

Балдуин мгновенно узнал его — Конрад Лотарингский, один из капитанов Готфруа. Черты лица у него были резкие, взгляд — прямой, уверенный. Он подошёл и поклонился.

— Приветствую тебя, правитель Эдессы.

Балдуин встал с трона, лицо его прояснилось в вежливой улыбке, но в глубине глаз полыхал холод.

— Конрад, друг мой! — произнёс он громко, раздвинув руки. — Не нужно церемоний. Проходи. Будь как дома.

— Благодарю, милорд. — Конрад сел на предложенное кресло.

Балдуин вернулся на трон.

— Какими судьбами в наших краях? — спросил он, складывая руки перед собой.

— Нужда, граф. Нужда и голод, — без обиняков ответил Конрад. — Когда герцог узнал, что его брат стал правителем Эдессы, он послал меня с просьбой о помощи. Мы стоим под стенами Антиохии уже седьмой месяц. Припасов нет. Люди умирают.

Балдуин кивнул, взгляд его стал отстранённым.

— Я слышал. Этот проклятый город, говорят, цепляется за каждый камень… Но и у нас не пиры. Турки уже собираются в поход. Скоро они будут под этими стенами. И у нас, тоже нужда — не меньшая.

— Ну так оставь эту Эдессу, — с вызовом бросил Конрад, откинувшись в кресле. — И вернись туда, где твое место — к брату.

Наступила тишина. Лицо Балдуина застыло. Его пальцы медленно сжались на подлокотниках трона. Рожер, стоявший рядом, напрягся, взгляд его стал колючим.

Балдуин выдохнул и сдержанно улыбнулся.

— Ты не понимаешь, друг мой. Теперь это моя земля. Мое графство. Мой народ. Я поклялся защищать их. И я не нарушаю клятвы.

Конрад вскинул подбородок, глядя ему прямо в глаза.

— Не забывай граф, что если бы герцог не дал тебе людей, у тебя не было бы ничего из этого.

Воздух в зале стал тяжёлым, будто перед грозой. Рожер шагнул ближе, словно готовясь в любой момент действовать. Балдуин медленно проговорил.

— Я помню об этом, — ответил он сдержанно, почти шепотом. — Но сейчас — я ничем не могу помочь.

Конрад встал, оттолкнув кресло. На лице его скользнуло презрение.

— Тогда я так и передам моему господину. Что его брату — плевать, что он погибает.

Он развернулся и направился к выходу. Его шаги громко отдавались по мраморному полу.

Балдуин посмотрел на Рожера.

— Останови его — тихо произнёс он.

Рожер кивнул и быстрым шагом догнал Конрада.

— Прошу прощения, капитан… — пробормотал он, подбежав сзади и… вонзив меч в спину посланника.

Конрад издал сдавленный хрип, его тело выгнулось дугой. Он рухнул на пол, судорожно дёргаясь, испуская последние звуки боли.

— Что ты наделал?! — вскрикнул Балдуин, вставая. — Я велел просто остановить его!

Он схватился за голову, шагал по залу, сжав зубы.

— Твою мать, Рожер! Это же посол! Посол моего брата! — рявкнул он.

— Простите, милорд… Я… не понял… — растеряно развел руки тот.

— Кто ещё знал, что он здесь? — спросил Балдуин, остановившись и глядя Рожеру прямо в глаза.

— Только ваш слуга… больше никто.

— Хорошо… — выдохнул Балдуин. Он провёл рукой по лицу, взгляд его прояснился. — Значит, будем считать, что он сюда не добрался. Брат не должен знать, что его человек был здесь.

Он посмотрел на тело, лежащее в луже крови.

— И убери его, черт возьми, пока я не вышел из себя!

Рожер сдержанно кивнул и принялся тянуть тело за ноги, оставляя за собой кровавый след.

Балдуин сел обратно на трон, закрыл глаза, вжавшись в подлокотники. Его лицо было бледным, напряжённым, словно он увидел на мраморном полу не Конрада, а своё собственное отражение… в будущем…

 

None

Обед был тихим. Слишком тихим.

Балдуин сидел за длинным столом, не поднимая взгляда от мяса, которое медленно разрезал ножом, будто в каждом движении изливал раздражение. Арда сидела напротив, бледная и отрешённая. Она не прикасалась к еде. Только двигала ложку по пустой тарелке, избегая даже взгляда на мужа.

Пламя свечей плясало в серебряных подсвечниках, отражаясь в золоте и пурпуре интерьера, но даже оно казалось каким-то холодным.

Внезапно дверь распахнулась — вбежал один из стражников, запыхавшийся, с глазами полными тревоги.

— Милорд! Вам лучше посмотреть на это! Турки… они окружили нас.

Балдуин вскочил, сбив табурет, и рванул к выходу. Рожер, словно тень, появился у его плеча. Арда осталась сидеть. Она даже не вздрогнула.

На стенах уже царила суета. Один из капитанов раздавал приказы, размахивая мечом.

Балдуин взобрался на смотровую площадку, и его глазам открылось зрелище: до самого горизонта, за крепостным рвом, раскинулся вражеский стан, чёрно-зеленые флаги развевались на ветру, копья сияли на солнце, словно лес из стали.

— Их тысячи… — прошептал один из рыцарей.

От вражеского строя отделился всадник в чёрной чалме, с богатой арабской сбруей. Он подъехал ближе к стенам — на расстояние, опасное даже для смелого воина — и крикнул громко, на армянском:

— Армяне! Мы пришли не за вами!

— Выдайте нам франка, убившего наших братьев, и мы пощадим город.

— Зачем вам умирать из-за шакала, что захватил ваш трон?

На стенах повисла напряжённая тишина. Несколько солдат переглянулись, кто-то сжал рукоять меча.

Балдуин молча стиснул зубы. Его лицо налилось кровью. Он сделал шаг в сторону капитана и прошипел:

— Арбалет.

— Найди мне арбалет.

Капитан метнулся прочь. Через несколько мгновений вернулся, подавая заряженное оружие. Балдуин взял его, будто меч. Присел, прицелился, и… выстрел.

Болт с шипением пронзил воздух — врезался в землю рядом с ногами всадника.

Тот не вздрогнул. Он только усмехнулся — злобно, высокомерно:

— Шакал… даже не умеет стрелять.

Балдуин уже заряжал второй болт. Губы его скривились в усмешке, глаза сузились. Выстрел.

Глухой хруст — болт угодил в шею коня. Животное взвыло, взбрыкнуло и рухнуло, едва не придавив всадника. Тот с трудом вывернулся, вскочил и… побежал прочь, увязая в пыли, оглядываясь с ужасом.

Со стены раздался громкий смех.

— Беги, турецкий пёс! — крикнул ему Балдуин, бросая в след злой взгляд.

— И передай своему хозяину, что все вы будете так же бежать. Как крысы. Из города, который вам не взять.

Рядом с ним Рожер усмехнулся, воины переглядывались — на их лицах вновь появилась уверенность.

Балдуин опёрся на арбалет, глядя вслед удирающему всаднику. Его губы растянулись в усмешке, но глаза оставались ледяными. Он знал, что это только начало…

 

None

Прошло три недели с тех пор, как армия мусульман окружила Эдессу. Жара, болезни и страх заполнили узкие улицы города. Балдуин перенёс свой штаб в храм святого Иоанна — древнюю церковь с мраморным полом, треснувшими иконами и запахом ладана, въевшимся в стены.

Здесь он чувствовал себя в безопасности. Или хотя бы хотел в это верить.

Балдуин сидел на массивном кресле под куполом, точа свой меч длинными, методичными движениями. От камня шёл резкий скрежет, наполнявший своды, как будто сама сталь отзывалась на тревогу в сердце правителя.

В храм вбежал Рожер. Его лицо было напряжённым, но голос — спокойным:

— Милорд, наши люди — у ворот и по стенам храма. Если нахарары решат выдать вас, они об этом очень пожалеют.

Рядом стоял армянский патриарх Тадевос. Седой, с глубоко посаженными глазами и рукой, сжимавшей крест, он молвил:

— Не бойтесь, ваша милость. Даже если в их сердцах и зреет предательство, они не посмеют нарушить святыню. Здесь, в доме Божьем, их руки связаны страхом небес.

Балдуин окинул их суровым взглядом. Затем кивнул:

— Хорошо… Оставьте меня одного.

Когда все удалились, тишина вновь заполнила храм. Только потрескивал факел в нише, отбрасывая мерцающие тени на иконы и стены.

Балдуин встал и медленно подошёл к мозаичному лику Христа на восточной стене. Он опустился на колени. Затем лёг ничком на мраморный пол, как паломник, и, сжав руки в кулаки, начал молиться:

— Владыко Господь… Я слышал о Тебе с юности… И с отрочества знал слова Твои: твердого духом Ты хранишь в совершенном мире…

Он выдохнул, тяжело. На глазах заблестели слезы.

— Ныне же Ты посетил меня. И вот — я в руке Твоей. Если я неугоден Тебе… пусть враги мои одолеют меня. Но если милость Твоя — всё ещё со мной… хоть крупица милости Твоей… Избавь меня от них, Господи.

Он поднял заплаканое лицо, не отрывая глаз от распятия.

— Одного прошу Тебя: не предай меня в руки врагов моих. Но дай мне умереть с мечом в руке.

Молитва стихла. Дух Божий сошел на него, словно окутал своим дявящим теплом и обличал графа в его грехах и нечеловеческой жестокости. Он рыдал, сокрушаясь о том каких немилосердным зверем стал. Вспоминал и того юношу, которого он забил камнем в детстве и Тороса и Арду и Константина и многих других.

— Прости Господь, я просто хотел быть тверд, хотел доказать, что эти мерзкие сплетни ложь… и я сын герцога. Прости…

Шептал он, обливаясь слезами в совершенном сокрущении, оставаясь лежать на полу, до самого рассвета.

 

None

Утреннее солнце едва пробивалось сквозь лёгкую пыль, висевшую над шатрами. Полководцы собрались в центральном шатре. Кеборга сидел в кресле, выслушивая доклады.

— Где же ваш брат, эмир? — с холодной укоризной спросил он, глядя на Ридвана из Алеппо.

— Я не его союзник, чтобы знать, где он, — отрезал тот. — Но, полагаю, он двинулся к Антиохии, как я советовал Вам с самого начала. Зачем мы тратим время здесь, когда могли бы застать франков врасплох, пока они не взяли город.

— Вы уже пробовали застать франков врасплох… — напомнил Кеборга с усмешкой.

— Тогда нас было втрое меньше, — хмыкнул Ридван.

Малик Фарис аль-Хадид, властитель Хомса, поднял руку:

— Я согласен с эмиром Ридваном. Пока мы здесь, Антиохия может пасть. Там истинная угроза. А Эдессу мы успеем взять и потом — на закуску.

Кеборга вскинул брови, видя, как остальные закивали. Он сжал кулак, но промолчал. И, наконец, кивнул:

— Что ж. Пусть будет так. Двинемся на Антиохию…

 

None

В ледяной, гнетущей тишине храма святого Иоанна время, казалось, остановилось. Балдуин не спал — он пролежал так всю ночь, вытянувшись на холодных плитах прямо перед алтарем, чувствуя шершавый мрамор под щекой. Его тело ныло от усталости, а душа была пуста, как этот храм. Вдруг тишину рассекли торопливые, беспорядочные шаги за тяжелыми дверями.

С грохотом, от которого зазвенело в ушах, двери распахнулись, впустив в церковь ослепительную полосу утреннего света. Ворвался Рожер, его лицо было багровым от бега и невероятного возбуждения, голос сорвался на крик:

— Милорд! Проснитесь! Это невероятно! Турки… они... уходят!

Балдуин медленно повернул голову, его сознание затуманенное долгой ночью, не сразу смогло вместить смысл слов. Он с трудом поднялся на ноги. Его движения были тяжелыми, замедленными — от сердечного сокрушения и бессонной ночи.

— Повтори... — прохрипел он, его голос был низким и хриплым от молчания.

— Они сворачивают лагерь! Уходят! Бегут!

Балдуин пошатнулся, словно от удара. Он не закричал от радости, не рассмеялся. Лицо его оставалось каменной маской. Он молча, вышел из храма на залитую слепящим солнцем площадь. Вместе с Рожером он прошел по улицам, еще недавно пустым и пропитанным страхом, а теперь буквально взорвавшимся ликованием. На стенах и на башнях столпились солдаты и горожане, они кричали, аплодировали, обнимались и рыдали от счастья, указывая в сторону отступающего врага.

Толпа, завидев его, почтительно расступилась, образуя живой коридор. Он, не глядя по сторонам, взошел на самую высокую точку крепостной стены.

И увидел своими глазами: вся турецкая армия, еще вчера готовая штурмовать город, теперь отступала. Их знамена медленно удалялись к горизонту, поднимая облака пыли. Поле брани, где еще вчера ждали неминуемой смерти, ныне принадлежало лишь тишине.

— Победа, милорд! Мы спасены! — надрывно кричал кто-то у него за спиной.

Но он не обернулся. Не проронил ни слова.

Он так же молча спустился вниз, прошел обратно через ликующую толпу, не отвечая на восторженные взгляды. Вернулся в прохладный полумрак храма. Снова встал на колени на том самом месте, где провел долгую ночь плача перед Богом. Оглянулся. Прислушиваясь к звенящей тишине храма, который все еще охраняли преданные ему люди. Будто не веря в то, что все закончелось. И снова зарыдал. Он не знал, что сказать Богу и какими словами выразить, ту благодарность что он испытавал. Его слезы сами сказали за него все.

 

 

 

 

 

 

 

 

Глава 39: Чудо!

None

Епископ Адемар лежал на ложе, бледный, обессиленный, словно высохший от жара и скорби. На его лбу — влажная повязка, от которой не было толку. Шатёр был затянут плотной тканью, сквозь которую пробивался только слабый свет рассвета.

Внутри собрались соратники: Раймунд Тулузский — с каменным лицом и опущенной головой, Готфруа Булонский — руки сцеплены, взгляд потухший, Этьен де Лавейя — в доспехах, будто готовый идти на штурм хоть сейчас. И Ричард стоял рядом, чуть в стороне, молчаливый, напряжённый, будто ловя каждое дыхание епископа.

— Неужели Господь прогневался на нас… — нарушил молчание Готфруа. Его голос звучал тихо, но в нём чувствовалось отчаяние. — Сначала турки осадили нас. Теперь Он забирает у нас вас, ваша светлость…

— Я ещё не умер, — прошептал Адемар с трудом, но даже сейчас не теряя иронии. — Не торопи событий, мой сын.

Слова повисли в воздухе. Готфруа склонил голову, сжав кулак. В этот момент за порогом раздались шаги — быстрые, решительные. Полог шатра откинулся, и внутрь вошёл монах в серой рясе. Его лицо было исхудавшим, но в глазах горел огонь.

Пётр Бартоломей.

Тот самый, что однажды уже потряс лагерь своей прозорливостью — когда исцелил Готфруа после схватки с медведем. Слухи о нём давно уже ходили, кто-то шептал, что он безумен, кто-то — что он свят. Но сегодня никто не осмелился усмехнуться, видя его решительность.

— Милорды, — начал он. Голос его был твёрд, ясный. — У меня есть слово для вас.

Все обернулись, настороженные. Даже Адемар поднял взгляд.

— Слово… от Господа, — добавил монах и шагнул ближе.

— Говори, — разрешил Раймунд, нахмурившись.

— С той самой ночи, когда сарацины окружили нас, — начал Пётр, — я не прекращал молитв. Я взывал к небу, постился, спал на камне, молил Господа об избавлении. И сегодня ночью… Он ответил. Я не знаю — спал я или бодрствовал, но передо мной предстал муж в белых одеждах, свет исходил от него, и я почувствовал в сердце своём, что это был сам святой апостол Андрей, что первым был призван Господом нашим.

Наступила тишина. Даже дыхание слышалось.

— И он сказал: „Так говорит Господь: Я призрел на веру благочестивых мужей, что остались в стане вашем, и избавлю вас крепкой рукой Своей.“

Возгласы удивления и благоговения прокатились по шатру. Этьен перекрестился. Готфруа шепнул что-то о чуде. Даже Раймунд, сидел, затаив дыхание.

— Но это ещё не всё, — продолжал Пётр. — Он дал знамение. „Под святилищем храма, вы найдёте Копьё. То самое, что пронзило бок Господа нашего, когда Он висел на кресте.“

Молчание сменилось мгновенным взрывом:

— Слава Господу! — воскликнул Готфруа, вставая с места.

— Это благословение с небес… — пробормотал один из рыцарей.

Даже Ричард, почувствовал холодок по спине. В голосе монаха была такая сила, такая убеждённость, что сомнения не возникло. Он молча перекрестился со всеми.

— Мы должны идти, — сказал Раймунд. В его голосе звучал повелительный тон. — Сейчас же. В храм святого Андрея.

Адемар пытался приподняться на локте, но Ричард мягко остановил его.

— Ваше светлость отдыхайте, — прошептал он. — Мы принесём вам вести.

Рыцари уже выходили из шатра. Сквозь открытый полог на миг ворвался свет зари — и будто бы воздух сам стал легче. Над лагерем, иссохшим от голода, сомнений и страха, вдруг пронёсся первый глоток надежды…

 

None

Полутёмный храм был наполовину разрушен, но стены всё ещё хранили святость. Запах пепла и ладана смешался с пылью обвалившихся каменных сводов. Сквозь отверстия в крыше пробивались солнечные лучи, озаряя мозаики и лик апостола на потемневшей фреске.

Внутри собрались Раймунд, Готфруа, Этьен, Пётр Бартоломей, Ричард и с десяток отборных воинов с лопатами. Рядом стояли монахи и несколько солдат, которые пришли из любопытства и надежды — у всех был один и тот же взгляд: усталость и вера, сплетённые в узел отчаяния.

Пётр встал у алтаря, вытянув вперёд руки.

— Здесь, — произнёс он, указывая на пол за алтарём. — Он сказал: под святилищем.

По его приказу солдаты начали разбирать каменные плиты. Один за другим они вытаскивали булыжники, мрак и пыль поднимались из-под земли. Было жарко, тесно, сзади слышались шепоты.

Прошёл почти час.

Вдруг один из копавших вскрикнул:

— Что-то есть!

Все напряглись. Один из солдат втащил из-под камней грязную штуковину похожую на копье. Она была длинной, покрытой землёй и плесенью. Но форма не оставляла сомнений — это было копьё.

— Дай мне, — Пётр взял находку с благоговейным трепетом. Он дрожал. Его глаза блестели. — Это оно. Я чувствую. Это… Копьё Лонгина!

Он поднял его высоко, и луч света, пробившийся сквозь щель в крыше, упал прямо на наконечник.

Кто-то из солдат пал на колени. Кто-то перекрестился. Послышались возгласы: «Чудо! Чудо!»

Готфруа склонил голову перед святыней. Раймунд смотрел с прищуром, лицо его было каменным. Этьен — растроган и торжественен. Пётр поднял глаза к куполу.

— Благодарим Тебя, Господи, что не оставил нас! — воскликнул он, воздев копье над головой — Сии дни будут воспеты в хрониках, ибо Ты снова явил рабам Твоим, славу Свою!..

 

None

Высокие окна открывались на главную площадь. Внизу пылали факелы, звучали песни и псалмы. Солдаты обнимались, кто-то упал на колени, кто-то ликовал так, словно сам Господь спустился к ним.

Боэмунд стоял у окна, прищурившись. Лицо его было мрачно. Он приподнял бокал с вином, пригубил — и поставил обратно. Не пил. Что-то тревожило его.

Скрипнули двери. В комнату ворвался Танкред — возбуждённый, пыльный, с перекошенным от эмоций лицом.

— Ты это слышал?! — выдохнул он, не скрывая воодушевления.

— Что именно? — медленно обернулся Боэмунд. — Почему весь лагерь взбесился, будто Сам Христос спустился с небес?

— Копьё Лонгина, — выпалил Танкред, — они нашли его!

Боэмунд нахмурился.

— Кто — они

— Люди Раймунда. В церкви святого Андрея, под алтарём! То самое копьё, что пронзило бок Спасителя на кресте.

На миг Боэмунд остолбенел. Затем хмыкнул, будто пытаясь осмеять собственное замешательство.

— Не может быть… Копьё Лонгина… Здесь? Разве оно не в Константинополе?

— Да сомнительно, — признал Танкред. — Но это и не важно. Они уверены,

Боэмунд отвернулся к окну. Долго молчал, глядя, как один из солдат пляшет на щите под крики сотен глоток.

— Ты слишком молод, племянник, чтобы видеть разницу между воодушевлением и иллюзией.

Снизу донёсся восторженный крик:

"Deus vult!"

Танкред улыбнулся, отвернувшись к окну.

— А я верю, дядя. И если Господь с нами… пусть турки дрожат.

Боэмунд лишь тяжело вздохнул и опустил бокал на подоконник…

 

 

 

 

None

Тяжёлые ткани шатра слегка колыхались от жары и ветра. Воздух внутри был густым от запаха ладана и трав, развешанных целителями. На возвышении сидел Адемар — бледный, осунувшийся, но всё же приподнятый на носилках. Его лицо было бледным, как пергамент, но глаза горели ясным светом. Вокруг него полукругом стояли все князья: Раймунд Тулузский, Готфруа Булонский, Роберт Фландрский, Танкред, Боэмунд и другие. Поодаль — Ричард, Этьен де Лавей и Петр Бартоломей с другими монахами.

Говорили шёпотом — с благоговением, как в часовне перед службой.

Первым громко заговорил граф Роберт Фландрский. Его лицо было возбуждено, кулак — сжат:

— Теперь, когда Господь явил нам Свою милость, — мы должны ударить! Не медлить!

— И что вы предлагаете, граф? — хмыкнул Боэмунд, скрестив руки. — Открыть ворота и броситься на сарацин, которых в трое больше?

— Именно так! — не уступил Роберт. — Господь с нами! И их количество больше не имеет значения.

Боэмунд только усмехнулся, но ничего не сказал. Некоторые рыцари переглянулись. Раймунд задумчиво потёр подбородок.

Тут Адемар, с усилием подняв руку, подал знак. В шатре сразу же воцарилась тишина. Он говорил медленно, с усилием, но каждый вслушивался, как в откровение.

— Герцог прав… Не стоит сразу рисковать всем. Мы должны попытаться победить иначе.

— Как именно, ваша светлость? — нахмурился Раймунд.

Адемар закрыл глаза на миг, будто собираясь с силами, затем открыл их и произнёс:

— Зачем сражаться всем… когда можно решить это честным поединком.

В шатре прокатился гул. Кто-то хмыкнул, кто-то ахнул. Готфруа переглянулся с Раймундом.

— Это риск, — сказал кто-то. — Но благородный.

— И кого же мы пошлём с этим предложением? — спросил Готфруа.

И вдруг, от стены шатра, раздался тихий, но твёрдый голос:

— Я пойду.

Все обернулись. Это был Петр Пустынник — в поношенном плаще, с посохом, но с прямой осанкой. Его глаза светились той же решимостью, с какой он когда-то вёл толпы паломников в Константинополь.

— Они не тронут священника, — сказал он. — Если есть шанс избежать великой крови — я готов рискнуть собой.

Наступила короткая тишина. Адемар кивнул. Раймунд произнес:

— Что ж... да будет так.

Когда рыцари стали расходиться, Ричард подошёл к Петру.

— Ваша смелость достойна похвалы, святой отец. Но разрешите мне отправить с вами своего человека. Он воин и знает их язык.

— Кто он?

— Мой оруженосец, Рене. Если что-то пойдёт не по плану — он поможет.

— Хорошо, милорд — улыбнулся Петр — Этот попутчик мне по душе.

Они обнялись и пожали друг другу руки — не как рыцарь и священник, а как двое старых друзей, прошедших через многое…

 

None

Полог шатра Кеборги был откинут, и ветер доносил с верхних стен запах гари, пота и пыли. У входа стояли знамена эмиров, а внутри, под навесом, кругом расположились главные предводители мусульман: Кеборга, Ридван из Алеппо, Дукак из Дамаска, Фарис аль-Хадид из Хомса и другие.

Перед ними, чуть в стороне, разложена была карта местности. В глазах Кеборги горела хищная сосредоточенность.

— Когда прибудут осадные башни из Алеппо? — спросил он, не поднимая взгляда.

Ридван откинулся на подушки, пренебрежительно отмахнувшись:

— К закату будут здесь. Мои люди следят за дорогой.

— Тогда завтра мы ударим. — коротко бросил Кеборга. — И будем резать этих псов, пока вороны не лопнут от мяса.

— Их животы, должно быть, уже с кулачок от голода! — хохотнул Фарис. — Скоро сами на нас кинутся с молитвами и котёлками!

— Да, если ещё найдут силы встать с циновок! — добавил один из военачальников. Шатер загудел от весёлого гогота.

В этот момент вдали послышались звуки труб и топот лошадей. Все подняли головы. Ворота Антиохии распахнулись, и двое людей — в тёмных власяницах, с поднятым белым флагом — выехали из города.

— Кто это? — нахмурился Кеборга.

— Парламентеры, — сказал Дукак. — Посмотрим, что у них.

Воины расступились, давая посланникам проехать к шатру. Когда те подошли, то поклонились и один заговорил на латыни. Это был Пётр.

— Приветствуем вас. Мы пришли с мирным словом. От наших лордов.

Кеборга фыркнул, переглянулся с Фарисом, а затем сказал по-арабски:

— Эти варвары так неразумны, что посылают на переговоры человека, что даже не говорит на нашем языке.

Омар сделал шаг вперёд, склонив голову с тем смирением, каким отличаются только слуги эмиров.

— Мой брат во Христе — благородный человек, святой и молящийся. Он думал, что знание латыни — достаточно. Но я, господин, владею вашим языком. И передам вам всё, как было велено.

— Говори, — бросил Кеборга усмехнувшись.

Омар поклонился глубже:

— Наши князья не жаждут крови. Они предлагают древний путь — путь поединка. Один воин от нас. Один от вас. Кто победит — тот и заберёт город.

В шатре зазвучал ропот, удивлённый и недовольный. Кто-то усмехнулся. Ридван лишь покачал головой, пренебрежительно щёлкнув пальцами.

— Мы пришли сюда не для того, чтобы смотреть на поединки, — усмехнулся Кеборга. — Завтра ваши вожди будут умолять о пощаде и просить прощения за то, что вторглись на нашу землю, но пощады не будет. Я все сказал.

— Я передам эти слова дословно, — произнёс Омар с поклоном.

Он уже повернулся, как вдруг голос Дукака остановил его.

— Постой.

Омар обернулся. Эмир Дамаска вглядывался в его лицо, щурясь.

— Ты мне знаком. Ты был в моих землях, не так ли?

Омар склонил голову:

— Я паломник, господин. Я обошёл многие земли, в том числе и Дамаск.

— Ты знаешь, кто я, — а я всё не вспомню, где видел тебя. — Дукак усмехнулся, но в его взгляде теплилось что-то подозрительное.

— Значит на то воля Аллаха, господин. — склонился Омар, отступая.

— Ступай, — отрезал Кеборга. — И передай своим господам: завтра — день расплаты.

Когда Омар и Пётр скрылись за воротами, эмиры ещё долго молчали.

А Дукак смотрел в пустоту, сдвинув брови.

— Откуда я знаю это лицо…И голос. И взгляд. Но где?..

Он так и остался сидеть, пытаясь вытащить из глубин памяти тот день, когда увидел этого человека впервые. И сердце его стучало тревожно…

 

None

Тяжёлые створки ворот сомкнулись за спинами посланников. Гулко щёлкнули замки, и тревожный звон эхом разнёсся по площади.

Раймунд стоял, сложив руки на груди. Пётр Бартоломей шагнул к нему, сжав складки власяницы в кулаке.

— Ну? — спросил Раймунд. — Насколько всё плохо?

Пётр покачал головой.

— Они отказались. Кеборга даже слушать не стал.

— Этого следовало ожидать, — хмыкнул граф Роберт Фландрский, поправляя перевязь меча. — Эти псы жаждут крови.

— Значит, будем говорить с ними железом, — бросил Раймунд. — Да поможет нам Господь.

Рыцари разошлись, оставляя за собой зловещую тишину над площадью. Небо над Антиохией наливалось закатом…

 

None

Ричард стоял, опершись на бойницу, и смотрел вниз, на раскинувшийся в сумраке лагерь мусульман. Огни костров, мерцание железа, рёв голосов. Настоящее море стали и плоти.

— Милорд, — раздался голос сзади.

Ричард обернулся. Это был Омар. Тот всё ещё носил свой монашеский плащ, но глаза блестели не по-монашески.

— У меня есть хорошие новости, — сказал он почти шепотом на персидском.

Ричард прищурился:

— Неужели?

— Правый фланг... — Омар кивнул в сторону восточной равнины. — Это эмир Дамаска Дукак. Наш старый знакомый. Тот самый.

Ричард нахмурился. На секунду он замер, словно просчитывая возможности.

— Ты уверен?

— Да.

Ричард провёл рукой по подбородку.

— Интересно. Но почему ты называешь это хорошей новостью?

Омар усмехнулся:

— Мы можем это использовать, эмир ведь не захочет, чтобы его союзники узнали его страшную тайну.

Ричард снова посмотрел на вражеский лагерь. Ветра принесли обрывки голосов, щелчки тетив, крики надзирателей.

Он чуть заметно улыбнулся.

— А ты не так прост, как я думал. Да, это можно использовать, чтобы вывести Дукака из игры.

— Спасение придёт от нас. — Усмехнулся омар — Но латиняне, будут думать, что это их Бог.

Ричард кивнул.

— Оставим их в этом заблуждении. Теперь слушай, что ты скажешь эмиру…

Они обсуждали план, глядя вниз — на пылающие в сумерках шатры и флаги.

Они уже все просчитали. Но не знали одного.

Внизу под лестницей, ведущей на стену притаился однорукий шпион Исаака Михаил. Он слышал каждое слово, хотя не знал, о чем говорят. Но он понял одно — верные слуги императора Византии не будут шептаться между собой на восточном языке, на котором говорят мусульмане. Значит что-то здесь не чисто и нужно выяснить что…

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Глава 40: Печать смерти!

NoneNone

Горный ветер гнал по двору песчаную пыль, когда атабек Дукак вернулся домой после долгого похода. Он ждал, что в его покоях его встретит жена – нежная, преданная Амина. Но когда её тёмные глаза встретились с его взглядом, в них мелькнуло что-то странное – тревога, горечь… и нечто ещё, едва уловимое.

— Что случилось? — спросил он, чувствуя, как его пальцы сжимаются в кулак.

Она отвела взгляд.

— Твой брат Насир… — Амина упала на колени, срываясь на рыдания. — Он вошёл в наш дом, как хозяин. А я… я не смогла…

Сначала он не поверил. Потом пришёл гнев – слепой, пылающий, как раскалённый металл.

Он вызвал своего приближенного Камиля.

— Собери людей. Мы идём к Насиру! — прогремел он.

Но Камиль, покачал головой.

— Подумай господин. Насир могуществен. И Ридван поддержит его. Война с ними — это смерть. Есть… другой путь…

— Какой?

— На севере в Персии. Есть человек, его зовут Хасан. Он может сделать так что никто и не подумает на нас. Он и его люди никогда не оставляют следов. Мой сын Тахир может проводить вас к нему!

— Что ж! — хмыкнул атабек — Тогда зови его немедля…

 

И вот Дукак, грозный полководец, повергающий врагов на поле боя, уже стоял перед Хасаном ибн Сабахом, у подножия Аламута.

— Ты хочешь его смерти? — спросил Старец Горы, глядя на него сквозь дым благовоний.

— Хочу справедливости! — рявкнул Дукак.

Хасан усмехнулся и медленно кивнул.

— Ты получишь то чего желаешь.

Он сделал знак, и один из его фидаинов, начал выбивать имя Насира на медной пластине. Это был Омар.

Затем, под пристальными взглядами остальных, Омар прикрепил пластину к чёрному «столбу смерти».

Теперь, ты можешь быть спокоен! — сказал Хасан, жестом повелевая слуге унести дары принесенные Дукаком. — Это печать смерти! Тот, чьё имя записано здесь, обречён…

 

None

Холодный ветер гулял по узким коридорам крепости, срывая с факелов языки пламени. В зале, где каменные стены хранили шепот веков, Хасан ибн Сабах стоял перед рядами фидаинов, склонившихся перед своим Учителем! Его белые одежды сливались с бледным светом луны, пробивавшимся сквозь бойницы.

— Имам скрыт, но он видит вас! — Голос Хасана, низкий и пронизывающий, заставлял даже воздух замереть. — Каждый удар вашего клинка — его воля. Каждая смерть врага— шаг к царству света!

Юный фидаин в первом ряду сжал рукоять кинжала. Его звали Фарид. Пару лет назад он был пастухом, сегодня — орудием в руках невидимого имама.

— Смерть — дверь в рай, — Хасан поднял медную пластину с выбитым именем эмира Дамаска. — И тот, кто откроет её для врага, войдёт первым!

Толпа загудела. Фарид решительно встал.

— Дело имама Низара священно. Я возьму ее Господин!

Хасан задержал взгляд на юном фидаине. В свете факелов глаза старца горы сверкнули, как лезвие клинка.

— Теперь ты станешь истинным фидаином, сын мой — его голос звучал мягко, но за этой мягкостью скрывалась сталь. — Знай: твоя рука — не твоя. Ей руководит имам. Когда придет время — действуй без сомнений!

Фарид склонил голову, принимая слова как заповедь. Хасан шагнул вперёд и вложил медную пластину в его руки. На металле за холодными узорами читалось имя: None

— Ты докажешь свою верность, и твоё имя будет выбито на Столбе Славы, рядом с теми, кто уже шагнул в рай. — провозгласил Хасан, его голос приобрёл церемониальную торжественность.

Фарид сжал пластину крепче. В его груди горел священный огонь.

— Я исполню, Учитель, — сказал он. Толпа фидаинов склонила головы, а Фарид, прижав пластину к груди, вышел из зала, оставляя за собой только тихий шелест шагов…

 

None

Пока атабек Дукак был в Аламуте, его верный слуга Камиль не терял времени зря…

Он шагал по двору с мрачным лицом. В голове его, как песчинки в песочных часах, перекатывались мысли. История Амины тревожила его с самого начала. В её словах что-то не сходилось. Он слишком хорошо знал Насира, чтобы поверить, что тот мог на такое решиться.

Он отправился в конюшню.

— В тот день, когда приезжал Насир, ты держал его лошадь? — спросил он у конюха.

Мальчишка лет пятнадцати кивнул.

— Да господин. Но эмир пробыл в доме не больше часа. Он велел оседлать коня и ускакал так быстро, будто его самого кто-то гнал.

— Он был взволнован?

— Скорее… раздражён.

Камиль нахмурился. Раздражён? Если бы Насир и вправду совершил такое преступление, он бы не уехал в гневе — он бы чувствовал себя хозяином положения.

Дальше – ещё интереснее.

— В тот день, когда эмир приезжал, где была хозяйка? — спросил он у старой служанки, подкладывавшей в очаг пучки сухой травы.

Женщина выпрямилась, поправила платок.

— В своих покоях, господин Камиль. Она выглядела… напряжённой.

— Напряжённой?

Служанка замялась.

— Я принесла ей воды, и она велела никого не впускать. Но когда я возвращалась, слышала, как в её комнате разговаривали…

— Разговаривали? С кем?

Старуха покачала головой:

— Голос был не эмира. Там была Зайнаб! Госпожа сказала ей — Теперь у моего мужа нет пути назад. После этого он убьёт Насира.

Этого было достаточно…

 

Дукак вернулся поздней ночью, Камиль был первым кто встречал его.

— Господин, — Камиль опустил глаза, — правда режет острее стали. Позволь мне показать тебе кое-что.

Дукак с недоумением последовал туда, куда повел его Камиль.

В конюшне пахло сеном и кровью, Камиль вытолкнул вперед дрожащую служанку Амины.

— ГОВОРИ, ЗАЙНАБ!

— Она… она сама пустила эмира Насира! Но он не трогал ее. Она даже не предложила ему угощений, и эмир был рассержен и сразу ушел. — Зайнаб упала на колени. — Она сказала, что мне все равно никто не поверит и меня повесят за клевету, если я кому-нибудь расскажу, умоляю вас Господин…

Дукак рухнул на сундук, сжимая голову руками. Массивные кольца на пальцах впились в кожу.

— Зачем?!

— Власть, — Камиль бросил к его ногам расшитый золотом пояс, что носили эмиры Дамаска с надписью: None

— Она хотела быть женой эмира, а не атабека…

Кинжал Дукака выскочил из ножен сам. Лезвие блеснуло в лунном свете,

— Я убью ее — Но в дверях возникла фигура Камиля.

— А что с эмиром, Господин?..

Он снова поскакал в Аламут — уже не как заказчик убийства, а как человек, умоляющий его остановить.

— Я был обманут! Отмени приказ!

В огромном зале каменного дворца, его взволнованный голос отразился отзвуками эха.

Хасан равнодушно поднял глаза. Затем он произнес слова, которые замерли в сердце Дукака, словно ледяная глыба:

— Приказ нельзя отменить. Тот, чье имя было записано на медной пластине, умрет, таков закон…

Покачиваясь, будто придавленный словами Хасана, Дукак зашагал к своему коню.

«Лишь бы успеть первым»

 

Эмир Абу Насир аль-Мулик возвращался в Дамаск после небольшой вылазки за город. На пыльной дороге, у обочины, сидел старик в балахонах — грязный, измождённый, явно бездомный. Увидев приближающуюся свиту, он вскрикнул:

— О, достопочтенный эмир, будь милостив к страннику! Разбойники отняли у меня верблюда и деньги, — голос дрожал. — Я нуждаюсь в крове. Я готов служить тебе, господин!

Эмир и его люди остановились. Насир усмехнулся:

— Чем ты можешь быть мне полезен, старик? Мне нужны воины, а не нищие.

— Я не воин, — поклонился тот. — Я посвятил себя знаниям и никогда не держал в руках оружия.

Насир хотел уже тронуться, но вдруг услышал, как старик произнёс на чистом арабском:

«А кто подаст нищему ради Аллаха, тому Господь умножит награду многократно, — ибо так сказал Пророк, мир ему.»

Эмир резко обернулся.

— Откуда ты знаешь арабский, старик?

— Я же сказал, господин, — я посвятил свою жизнь знаниям.

Насир задумался, потом хмыкнул.

— Что ж, пожалуй, ты мне пригодишься. Будешь обучать моих детей словам Пророка.

— Благодарю тебя, господин, — ответил старик, поклонившись и последовав за всадниками…

 

В саду дворца, у фонтана из белого камня, сидел тот самый старик — теперь уже в чистой одежде. Он словно наслаждался покоем, но глаза его непрерывно следили за окнами женской половины резиденции.

Наконец он увидел силуэт эмира Насира — тот появился в гареме, без охраны, в окружении жен. Пора действовать.

Старик наклонился к воде фонтана и увидел своё отражение. Ловко стянул накладную бороду и усы, отлепил искусственные морщины, смыл с лица копоть, которую нанёс поверх грима, и в воде появилось другое лицо — лицо Фарида. Он отряхнул руки, поправил браслет асаcина на левом запястье и двинулся к гарему.

Балкон был близко. Фарид подпрыгнул, ухватился, подтянулся — и уже стоял у окна. Внутри Насир ужинал с одной из своих жен; женщина сидела спиной к двери.

Фарид возник за её спиной, как тень, и одним быстрым движением свернул ей шею. Тихий хруст, едва слышный — и тело осело на подушки.

Эмир вскрикнул, опрокинув пиалу. Его рука потянулась к кинжалу, но Фарид уже был рядом. Молниеносный кувырок — и он за спиной у эмира. Руки ассасина сомкнулись на его шее, как железные обручи. Насир бился, стучал ногами о мраморный пол, хрипел, но силы быстро покидали его.

За дверью стражник насторожился.

— Господин? Всё в порядке? — донёсся голос.

Но в комнате уже стояла мёртвая тишина.

Фарид бросился на балкон. В ту же секунду дверь распахнулась, и стражник увидел: эмир лежит на полу, а тень убийцы спрыгивает вниз.

— Измена! Схватить его! — заорал он.

С криками сбегались стражники. Фарид мчался по двору к воротам, но оттуда уже бежали люди с саблями. Он оглянулся, понял: выхода нет.

Тогда он сделал то, чему его учили с первого дня. Снял браслет, выщелкнул скрытое лезвие. Резким движением провёл им по своей левой руке — от запястья до локтя, рассекая вены, — а затем вонзил клинок себе в шею, в область артерии.

Алая кровь хлынула на новую одежду, каплями падая на брусчатку. Он видел, как стражники приближаются, но глаза уже затягивала тьма. В последнем отблеске сознания он заметил, как к воротам на белом жеребце влетает всадник — Дукак, брат эмира…

 

Когда Дукак спешился, Фарид уже лежал в луже крови, окружённый воинами. Он ещё дышал, хрипло, рвано. Старший из стражи схватил его за грудки и кричал:

— Кто послал? Кто тебя послал?

— Я исполнил волю Имама… — прошептал убийца. — Теперь Аллах примет меня в Рай…

Губы его дрогнули в последней улыбке, и тело обмякло.

Дукак стоял недвижно, поражённый. Подобный фанатизм внушал ужас!

— Что случилось? — глухо спросил он.

— Он убил эмира, а потом перерезал себе горло, господин, — ответил один из воинов. — Мы не знаем, откуда он взялся.

— Уберите его отсюда, — произнёс Дукак.

Когда тело уносили, атабек ещё долго стоял, глядя на тёмное пятно крови, растекавшееся по плитам.

Позади раздался тихий голос Камиля:

— Я же говорил, господин… — сказал он спокойно. — Они не оставляют следов.

 

None

Амина стояла на коленях во дворе, её волосы спутаны, губы шептали молитву, из глаз текли слезы.

Дукак смотрел на неё, и прошлое вставало перед глазами: её руки на его плечах, её голос в ночи, их первая встреча... Всё рухнуло. Всё оказалось ложью. В глазах жены не было раскаяния – только страх.

Дукак поднял меч, но клинок дрогнул.

— Ты убила не его… а нас обоих, — прошептал он и взмахнул мечом.

Голова упала в пыль. Кровь смешалась со слезами.

Толпа приближенных окружившая место казни, восторженно ахнула!

Только Камиль оставался невозмутим, будто казнили не человека, а забивали курицу.

— И все таки, господин — Произнес он, когда все закончилось. — Она добилась того чего хотела… теперь, ты Эмир!

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Глава 41: Избавление!

None

Лампы, подвешенные к тканевому потолку, отбрасывали тёплые пятна света на ковры. Аромат жареного мяса смешивался с благовониями. Дукак сидел у низкого стола, задумчиво ковыряя кинжалом ягнёнка, когда в шатёр заглянул Камиль.

— Господин, — негромко сказал он, — у входа довольно интересный гость, который просит аудиенции. Говорит, у него есть для вас… послание.

— И чем же он так интересен? — нахмурился Дукак.

— Это тот самый монах, что приходил утром от франков, — тихо ответил Камиль. — Тот, в ком вы будто узнали кого-то.

Лицо эмира дернулось. Он медленно положил кинжал и махнул рукой.

— Приведи его.

Через мгновение в шатёр вошёл Омар. Шёл степенно, с прямой спиной, и не кланялся. Он не опустил глаз, когда сел напротив Дукака.

— Ну что ж, старый знакомец… — с иронией пробормотал эмир. — Решил продолжить нашу беседу? Может, наконец расскажешь, где я тебя видел?

— Вы видели меня в крепости моего Мастера, эмир, — спокойно ответил Омар. — Тогда вы были еще атабеком.

Дукак застыл. Глаза расширились, брови дрогнули. На миг на его лице отразился ужас. Он вспомнил всё. И его сердце сжалось.

— Ты… — прошептал он.

— Да… Я тот самый фидаин, что прибил медную пластину с именем вашего брата к столбу смерти.

Тень ужаса прошла по его лицу эмира.

— Что тебе нужно? — пробормотал он.

— От вас требуется немного — спокойно и властно продолжал Омар — Вам следует просто не вмешиваться в завтрашнее сражение… и покинуть лагерь до рассвета.

— Но… — Дукак говорил почти шёпотом, — зачем вашему Мастеру поражение сирийцев?

— Я — клинок. Я не задаю вопросов, — произнёс Омар. — Я лишь передаю волю того, кто направляет меня.

— А если… — подал голос Камиль, — мы останемся?

Наступила тишина. Потом Омар чуть склонил голову.

— Тогда будут последствия.

Он перевёл взгляд на Дукака и с нажимом добавил:

— Думаю, не стоит объяснять, что случится, если ваше имя окажется на столбе смерти. Да и ваши союзники… вряд ли будут в восторге, узнав об истинных причинах смерти вашего брата.

Дукак побледнел. В груди сжалось что-то тяжёлое. Он потянулся к кинжалу — но рука дрогнула. Омар не отводил взгляда.

— Моя смерть, ничего не изменит, — произнёс он тихо. — Но она станет знаком для наших людей, чтобы действовать.

Камиль перехватил взгляд Дукака и быстро вмешался:

— Мы услышали послание твоего Мастера. Теперь оставь нас.

Омар встал. Не кланяясь, как равный — не как гость, а как судья. Он молча вышел, оставив в шатре тяжёлую тишину.

Дукак остался сидеть, сжав в кулаке ткань плаща, в груди клубился гнев. Но он не закричал. Не выбросил меч. Только прошептал:

— Этот проклятый перс. Он держит меня за горло…

Камиль стоял рядом, не говоря ни слова. В его взгляде не было жалости. Только расчёт:

— Лучше сделать как они хотят, господин…

 

None

Солнце только начинало подниматься над холмами, когда в шатре эмира Ридвана раздались тревожные голоса.

— Господин! — один из телохранителей ворвался внутрь. — Кеборга идёт к нам! В гневе! Кричит на весь лагерь!

— Что ещё? — Ридван натянул кафтан и вышел наружу.

Едва он сделал несколько шагов, как навстречу ему, раздувая ноздри от ярости, приближался сам атабек Кеборга, сирийский военачальник из Мосула. Его лицо пылало, борода вздымалась от дыхания, голос гремел, как барабан перед битвой:

— Где твой брат, эмир?! Где этот проклятый Дукак?! Он ушёл! Ушёл со всем своим войском! Под покровом ночи, как вор! Мы остались без правого фланга!

— Что?! — Ридван нахмурился. — Невозможно…

— Это измена! — взревел Кеборга, хватая себя за бороду. — Он бросил нас перед битвой! Он продался франкам! Или сбежал, как шакал, почуявший огонь! Почему ты не держал своего брата в узде?

Ридван выпрямился. Его лицо стало каменным. Он слишком долго терпел грубость Кеборги — высокомерие безродного воина, вставшего рядом с сыновьями султана. Но сегодня чаша терпения была переполнена.

— Ты, пёс без рода! — рыкнул он. — Думаешь, можешь бросать слова, не опасаясь последствий? Забыл, кто я? Я — Ридван, эмир Алеппо, сын Тутуша, внук великого Мелик-шаха! А ты — наёмник! Слуга мосульского беклярбека! Я напомню тебе твоё место!

Он выхватил ятаган. Сталь вспыхнула в солнечном свете.

Но прежде чем он успел шагнуть вперёд, телохранители и воины с обеих сторон бросились между ними, схватили за руки, грудью встали между клинками.

— Господин! Умоляем, не проливайте кровь союзников!

Ридван оттолкнул солдата и яростно плюнул на землю у ног атабека.

— Проклятье тебе и твоей крови, Кеборга! Если не можешь держать меч, держи язык!

Эмир дышал тяжело. Его глаза метали молнии на набычившегося на него атабека. Он оглянулся.

— Яхья! — крикнул он своему военачальнику. — Собери людей. Скажи: мы уходим. Я не намерен сражаться рядом с этим безумцем.

— Куда прикажете двигаться, господин?

— Домой. В Алеппо. Пусть этот само названный командующий сам разбирается с франками!

Яхья кивнул и поспешил исполнять приказ.

Через час весь левый фланг турецкого войска поднялся и покинул лагерь. Без слов. Без прощаний.

Так, ещё до начала битвы, мусульманская армия лишилась двух своих опор. А латиняне за стенами крепости даже не знали, как близка была их победа…

None

Утро над Антиохией было ясным и прохладным, будто сама природа выдохнула после долгой жары. На центральной площади стонущего от ран города собрались выжившие рыцари и воины: запыленные, исхудавшие, сгорбленные от усталости, но с лихорадочно горящими глазами. Они стояли, как скошенная, но не сломленная бурей пшеница. На сбитой из ящиков деревянной трибуне стоял, едва держась на ногах, епископ Адемар, вся тяжесть его тела опиралась на дубовый посох. С обеих сторон его поддерживали двое монахов, лица которых были бледны от переживаний.

Адемар сделал глубокий вдох, собираясь с силами, и начал свою проповедь. Голос его был тих, прокурен болезнью и недоеданием, но в нем звучала та самая несгибаемая внутренняя сила, что вела их через всю Азию.

— Братья! Воины Христовы! — произнес он, обводя впавшим, но пронзительным взглядом собравшихся. — Сегодня я вижу перед собой лишь горстку из тех тысяч, что ступили на эту землю из Царьграда... Горстку, что все еще несет свой крест, как и заповедал нам Господь! Многие из вас сетуют на нужду, на голод, на болезни... Но вспомните! — голос его внезапно окреп, зазвучал металлом. — Разве Господь наш, странствуя по этой земле, не терпел того же?! Разве Он не знал жажды, зноя, голода и предательства?!

Толпа замерла, впитывая каждое слово, как иссушенная зноем земля впитывает первую каплю дождя. Воины молча смотрели на своего пастыря, и в их глазах читалось не только благоговение, но и отчаянная потребность услышать надежду.

— Он — наш Полководец! — воскликнул Адемар, вскинув руку, и этот жест стоил ему невероятных усилий. — И как доблестный военачальник, Он первым пошел в бой и не призывает нас переносить ничего из того, чего бы не перенес Сам! За что мы Его и прославляем, и любим!

Люди кивали в знак согласия. Адемар встретился взглядом с Раймундом и заметил, что в его единственном глазу блеснула слеза.

— Ныне же, перед лицом врага, да не убоимся же последнего испытания — смерти! — Продолжил адемар возвышая голос — Пойдем на нее с тем же мужеством, с каким шел на Голгофу Господь наш! И да прославим перед неверными имя Его! Пусть наша честь будет превыше временной жизни!

Последние слова он произнес не криком, а сокрушительным шепотом, который был слышен на краю площади. Наступила мгновенная тишина. А потом...

Толпа взорвалась. Сотни глоток выдохнули единый клич:

— HONOR SUPRA VITAM! Честь превыше жизни!

Крики слились в единый, оглушительный рев, который бился о древние стены цитадели, сотрясая саму землю. Люди плакали, обнимались, поднимали к небу оружие.

И вдруг, когда первые порывы ликования стали стихать, один из дозорных взбежал на парапет стены, размахивая руками, едва не надрывая голос от натуги:

— Чудо! Братья, чудо! — Сотни голов вскинулись к нему, замерев в немом вопросе.

— Половина их лагеря пуста! — объяснил он.

На мгновение воцарилась ошеломленная тишина, а потом площадь снова взорвалась уже не криками, а суматохой. Кто-то бросился к стенам, чтобы увидеть своими глазами, кто-то упал на колени с воплем: «Слава Господу!»,

Адемар вновь поднял руку — и на этот раз тишина наступила мгновенно, повинующаяся его воле. Лицо его озаряла нечеловеческая уверенность.

— Сбываются слова Господа! — провозгласил он, громко и четко, указывая рукой в сторону вражеского стана. — Он дарует нам победу! Идите же и возьмите её, ибо она ваша по праву веры!

— Открыть ворота! — взревел Раймунд, уже вскакивая в седло.

— Копья наперевес! Держать строй! — проорал сквозь гул граф Фландрский, возглавляя тяжелых кавалеристов.

Ворота Антиохии с оглушительным скрежетом распахнулись, и железный клин всадников ринулся в атаку. Мусульмане, уже деморализованные ночным бегством своих союзников, не успели опомниться. Они видели лишь сверкающую стену копий, слышали яростный боевой клич и думали, что франки получили несметное подкрепление. Их охватила паника, абсолютная и всесокрушающая.

Кербога кричал, пытаясь остановить бегущих, но его уже никто не слушал. Он плюнул с презрением, вскочил на коня и последним умчался прочь, спасая свою жизнь.

Лагерь был захвачен в считанные минуты. Латиняне, изголодавшиеся до предела, с дикими криками бросились к складам с припасами, словно к священным реликвиям.

Ричард с Омаром подскакали к уже разграбляемому обозу, где Глифа, Михаил и еще несколько простолюдинов уже ловко сгружали мешки с зерном и бурдюки с вином.

— Богатая добыча, милорд! — оскалился Глифа, закидывая тяжелый мешок на плечо. — Сегодня устроим пир на весь лагерь!

Ричард перевел взгляд на Омара, и в его глазах мелькнула тень иронии.

— Возьми что-нибудь и для нас. Пока эти обжоры все не растащили.

Омар молча спрыгнул с коня, поднял с земли полный мешок и закинул его на вьючное седло.

— Господь и вправду избавил нас, как и предсказывал монах, — промолвил Глифа, с недоверчивым восхищением оглядывая раскинувшийся в беспорядке лагерь турок.

— Да… — кивнул Ричард, улыбнувшись и переглянувшись с Омаром.

— Нас избавил Господь…

 

None

В зале горели факелы, разливая тёплый свет по стенам. Раймунд, Готфруа, Этьен, их оруженосцы и Ричард с Омаром, собрались за одним столом, где уже дымился жареный ягнёнок, а кубки наполнялись вином.

Когда все наконец уселись, Раймунд поднял кубок, высокий и статный.

— За победу! — громко провозгласил он.

— За победу! — подхватили остальные, и зал наполнился радостными криками.

Готфруа, с ухмылкой, лениво повёл плечом:

— Ещё бы избавиться от Боэмунда… — произнёс он, и в его глазах сверкнула лукавая насмешка.

Этьен рассмеялся и кивнул:

— Да, тогда победа была бы по-настоящему чистой!

Все улыбались, даже Раймунд, который в этот вечер позволил себе редкую шутку.

Но внезапно в зал вошёл один из монахов. Его лицо было бледным, а голос дрожал:

— Милорды… епископ… он… умирает.

Тишина упала на пиршественный зал, как тяжёлое покрывало. Раймунд первым поставил кубок. За ним Готфруа и Этьен.

— Пойдёмте, — сказал Раймунд глухо.

В покоях Адемара горели лишь свечи. Два монаха тихо читали молитву, их голоса звучали, словно далёкие колокола. Адемар лежал, бледный, но с каким-то странным светом в глазах. Увидев вошедших, он слабо улыбнулся.

— Ваше святейшество… — выдохнул Раймунд, опустившись на одно колено перед постелью.

— Господь… призывает меня, друзья мои, — прошептал Адемар. — Моя миссия окончена. Веру сохранил… течение совершил… и теперь готовится для меня венец правды…что обещал Господь любящим Его.

Каждое слово давалось с трудом, Адемар с последним усилием протянул руку, схватив Раймунда за рукав.

— Поклянись мне… что дойдешь до Иерусалима… Поклянитесь все, что освободите гроб Господа.

— Клянусь — зашептали Этьен, Готфруа и остальные войны.

— Клянусь — наконец произнес и Раймунд.

 

Адемар разжал руку графа. Он улыбнулся, его губы дрогнули. Последний выдох — и тишина. Глаза закрылись, а на лице осталась улыбка.

Готфруа отвернулся, прижав ладонь к губам. Этьен сжал кулаки так, что костяшки побелели. Раймунд, не смог сдержать слёз.

— О свет воинства Господня… — прошептал он.

Ричард стоял, не двигаясь. Омар смотрел на него, и он почувствовал это молчаливое напоминание — он не мог позволить себе слёз здесь, перед другими.

Он тихо поклонился и вышел, шагая всё быстрее. Выйдя из покоев, он поднялся на стену.

Ночной воздух был свеж и резок. Звёзды дрожали в вышине. Ричард остановился, глядя туда, где недавно стояли шатры турок. В груди что-то разрывалось — глухо и горячо. Он провёл рукой по глазам. Слёзы — редкие, но тяжёлые — катились по щекам.

Он и сам не понимал до этого, насколько дорог был для него этот человек.

Ричард стоял так долго, пока звёзды не скрылись за дымкой тумана. Тихо. Один. И только Омар, стоящий вдали, следил за ним, не проронив ни слова…

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Глава 42: Армагедон Танкреда

None

Тьма окутывала Византию, словно покрывало скорби. Узкие окна собора пропускали лишь слабый свет луны, падавший на мозаики и золотые купола, теперь погружённые в задумчивую тень, они казались безмолвными свидетелями тревог и молитв тысячелетий.

Император Алексий Комнин шагал по центральному нефу, в тишине, нарушаемой лишь эхом его шагов, отдающимся под сводами собора. Варяжская гвардия осталась у дверей — здесь он был один, один перед Богом, как любой смертный.

Он приблизился к массивному распятию, застывшему в полумраке, и долго стоял перед ним, не решаясь говорить. Взгляд его был устремлён вверх — туда, где лик Спасителя, выложенный золотой мозаикой, смотрел на него не с осуждением, но с безмолвной печалью.

— Прости меня, Господи… —

В этот момент, из тени бокового прохода появился пожилой человек в простом одеянии — патриарх Николай. Он подошёл не спеша, благословил императора крестным знамением.

— Страждешь, государь?

——

Патриарх склонил голову, задумчиво поглаживая седую бороду.

— А для чего, скажи, Господь посылал войны на праведных царей Иуды и Израиля? Разве Езекия прогневал Бога, когда к его стенам пришли несметные полчища ассирийцев?

Алексий взглянул на него, в голосе его прозвучала затаённая надежда:

— Нет.

— А помнишь, что было потом?

— Господь услышал его молитву… и избавил.

— Верно. — Патриарх кивнул. — И так же Господь видит и твоё сердце. Видит, что в нужде ты не надеешься на меч, ни на золото, ни на дружину. Но приходишь сюда — за помощью к Нему.

Он подошёл ближе, положил руку императору на плечо:

— Не надейся на князей и сынов человеческих, в них же несть спасения. Прибегни к помощи Божией, государь. Только так спасаются империи.

Сказав это, он неспешно покинул храм, оставив Алексия в тишине и полумраке.

Император остался один. Он смотрел в лик Христа, потом медленно опустился на колени. Его бархатный плащ скользнул по мозаичному полу. Алексий лег на лицо, распластавшись перед распятием, как кающийся грешник.

— Господь мой… — прошептал он, голос его дрожал. — Помилуй раба Твоего в стеснении моем… Враги мои укрепляются в крепостях своих, а я на Тебя уповаю. Ты един, кто избавляешь от меча и врат смерти царей и их народы. И ныне, Господи, молю Тебя не только за себя, но и за народ сей. Избавь нас от злобы нечестивых, что замыслили разорить народ Твой. Не допусти расхищения Империи Твоей, но помилуй раба Твоего, ибо я на Тебя уповаю.

Он говорил, пока голос не стал едва слышным шёпотом. Потом замер.

И тишина накрыла собор, но сердце императора наполнилось странным покоем. Будто пламя внутренней тревоги угасло, уступив место ясности. Алексий поднялся с колен, спокойно оглядел собор. Свет факелов отражался в золотых куполах, теперь будто бы сиявших мягче, теплее.

Он не услышал голоса с неба, не увидел ангела. Но знал — его молитва была услышана…

 

None

Сквозь витражи струился лунный свет, лаская каменные своды и падая серебром на постель. На шелковой простыне лежал Танкред — его губы были бледны, лицо покрыто испариной. Он метался в жару, что жег тело изнутри.

Над ним склонилась Констанция. Её лицо было напряжено, темные волосы растрёпаны. Мокрая ткань скользнула по его раскалённому лбу — она снова и снова смачивала тряпицу в миске с холодной водой, прижимала к его вискам, гладила по щеке.

— Тише… Тише… — шептала она, не сдерживая слёз. — Ты же сильный…

Он что-то бормотал в бреду. Сердце Констанции болезненно сжалось.

За дверью послышались шаги. Она резко обернулась, когда в покои вошёл монах — седой, высокий, в простом чёрном облачении. Его звали отец Севериан, он был известен как человек, знавший медицину.

— Отец! — вскочила она, лицо вспыхнуло надеждой. — Наконец-то… Скажите, что с ним!

Севериан приблизился к ложу, не торопясь. Он положил ладонь на лоб Танкреда, затем взял его за запястье, считая пульс. Тот был слабым, прерывистым. Дыхание — тяжёлым и неровным. Монах молча развязал рубаху на груди, осмотрел пятна на коже. Склонился, вслушиваясь в хрипы.

Он долго молчал, потом тихо произнёс:

— Это… тиф. Симптомы типичны. Сыпь… жар… спутанность разума. Увы, миледи — в городе эпидемия.

— Боже мой… — Констанция шагнула назад, прижимая руки к губам. — Он… Он выживет? Скажите, отец… скажите, что вылечите его.

Севериан долго смотрел ей в глаза, затем покачал головой:

— Миледи, мы сделаем всё возможное. Но жизнь человека — в руках Господа. На всё Его воля…

— Нет… — прошептала она. — Он не может умереть. Он не имеет права. Он обещал мне быть рядом… Он нужен мне!

Но Танкред не слышал её. Он всё так же метался в жару, где-то между сном и смертью, бормоча обрывки слов, как воин, оставленный в одиночку на поле битвы…

 

None

Танкреду было мучительно больно. Он метался на лежанке, охваченный лихорадкой, то зарывался в подушки, то вскакивал, будто хотел вырваться из объятий невидимого врага. Констанция сидела рядом, держала его за руку, гладила влажный лоб, шептала слова утешения, но всё было тщетно. Он не слышал её. Он бредил — звал кого-то, проклинал тьму, замирал, чтобы тут же вновь закричать от боли.

Но вдруг… всё стихло.

Тело Танкреда расслабилось. Глаза его широко раскрылись и, не мигая, уставились куда-то вдаль — туда, где не было ни потолка, ни стен, ни войны. Через мгновение веки дрогнули… и опустились.

— ТАНКРЕД? — хрипло выдохнула Констанция.

Её рука задрожала. Затем вырвался сдавленный, звериный крик, и она обрушилась телом на грудь брата, обнимая его так, словно хотела вернуть душу обратно в плоть.

Боэмунд стоял поодаль, сжимая кулаки. Он словно оцепенел, не в силах ни пошевелиться, ни вымолвить слова. Затем резко шагнул вперёд, оттолкнув стража, что мешался под ногами.

— ЧТО С НИМ?!

Констанция вскинула к нему лицо, полное слёз, но не произнесла ни слова. Только снова зарыдала, уткнувшись лбом в плечо Танкреда.

— Не может быть... — прошептал Боэмунд. — Это же Танкред... Он не может умереть! Это НЕВОЗМОЖНО.

Он оглянулся. — Врача! Быстро!.. Где этот проклятый лекарь?!

Но в это самое мгновение Танкред уже не был с ними. Его тело осталось, но душа — поднялась…

 

Он парил. Без крыльев, без ветра — просто скользил вверх, как пылинка в утреннем солнечном луче. Но это было не безликое забвение. Он осознавал всё. Он ощущал себя, так же как в теле, только чище, яснее. Ни боли, ни страха. Только свет.

Рядом с ним молча шагал Муж. Лик его был ярок, как заря, но не ослепителен. Его глаза были мягки, как у того, кто несёт правду, не требуя мести.

Скоро вверху возникли Врата. Огромные. Сияющие. За ними кипела жизнь — музыка, свет, радость. То был Рай. Но у врат стоял кто-то. В белых одеждах. Спокойный, неподвижный, как статуя.

Танкред узнал его мгновенно.

Бенедикт.

Тот самый священник, которого он зарезал в гневе, в стенах крепости Ахтомар. Его лицо было таким же, каким он его запомнил — только без боли. Без упрёка.

По обе стороны стояли ангелы. Огромные, как башни. Свет исходил от них, как от раскалённого золота. Один из них заговорил, глядя на Танкреда:

— Вот и твой убийца, отче. Пришло его время собирать камни.

Танкред опустил голову. Он не мог встретить взгляд Бенедикта. Стыд обрушился на него всей тяжестью.

Второй ангел развернул свиток.

— Ты Танкред. Предатель благочестивого императора. Клятвопреступник и убийца праведника. — Голос ангела был, как молот по камню. — Ты не войдёшь в священный Град.

Земля под ногами разверзлась. Свет исчез. Всё обратилось в черноту. Он падал. Кричал — но никто не слышал. Внизу бурлила огненная бездна, и миллионы тел — искалеченных, обугленных — карабкались друг на друга, пытаясь спастись от огня, утаскивая друг друга вниз.

Он упал на вершину этой кучи. Его схватили — обожжённые, безглазые — и потянули вглубь. Он бился, отбивался, но силы покидали его. Лава горела всё ближе.

Он не мог поверить, что это происходит с ним… и он теперь В ТОМ САМОМ АДУ… про который столько говорили священники и который войны часто считали за басню.

Он физически ощутил жар от пламени внизу и пока его еще не утянули ниже, вскинул голову вверх отбиваясь от того, кто пытался его схватить.

Там, вверху, всё ещё стояли Бенедикт и два ангела.

— Прости меня, отче! — взмолился он, обливаясь слезами. — Прости!.. Я не знал... Я не хотел!..

Бенедикт повернулся к ангелу со свитком.

— Дайте ему ещё один шанс. Когда-то он был верен Господу.

Ангел повернулся к священнику.

— Не ради него, но ради тебя и просьбы твоей отче, да будет так.

Он сурово посмотрел на Танкреда, уже почти утянутого вниз и произнес:

— Живи…

 

Танкред вскрикнул и вдохнул резко, судорожно, как тот, кто тонул и выбрался из глубины. Его глаза распахнулись. Он задыхался, плакал, хватался за воздух.

— ОН ЖИВ! — закричала Констанция, вскинув голову.

Боэмунд резко обернулся, кинулся к ложу, схватил племянника за плечи.

— Ты слышишь меня? Это я! Боэмунд! Ты жив, ты с нами! — Он с трудом сдерживал слёзы. Склонился и поцеловал его в лоб.

— Я же говорил… Он не может умереть. Это же Танкред.

Танкред лежал, дрожа, ни проронив ни слова, и все еще не веря, что все закончилось…

 

None

Танкред лежал ниц перед алтарём, распростёршись на каменных плитах, как павший воин, но без меча — только с тяжестью в душе. Его лоб касался холодного пола. Он не двигался, не шевелился, будто смерть уже пришла к нему, но забыла забрать тело.

Священник Пётр Бартоломей, завершив молитву, перекрестил его молча, взглядом полным сочувствия — и, не нарушая тишины, вышел прочь, оставив Танкреда с Богом и совестью.

На пороге его поджидал Боэмунд.

— Святой отец, — начал он, сдерживая раздражение, — сколько он ещё будет так лежать? Служба закончена, свечи догорели.

Пётр спокойно посмотрел на него.

— Его душа ищет покаяния. Ваше недовольство сделает только хуже.

— Разве я проявил недовольство? — вскинулся Боэмунд. — Я лишь не хочу, чтобы мой племянник стал монашком. Он рождён для битвы, а не для монастыря.

— Покаяние нужно каждой душе — не повышая голоса, сказал монах. — Не только монахам. А вам герцог... вам не в чем покаяться перед Господом?

Боэмунд замолчал. Его губы чуть дрогнули, но слов он не нашёл.

Монах кивнул и удалился, оставив Боэмунда в размышлениях.

 

None

Танкред всё ещё лежал, тяжело дыша. Его губы едва шевелились.

— Прости меня... отец Бенедикт… Прости меня… Господи…

Он произносил это снова и снова, будто мантру.

Когда силы покинули его, он провалился в сон. Ему приснилось одно детское воспоминание, о котором он давно забыл…

Он снова мальчик. Не рыцарь, не завоеватель Антиохии — просто Танкред, двенадцатилетний ребёнок, сидящий за длинным столом в сумеречном зале. Тарелки гремели, дети смеялись и жадно ели, но он — нет. Его руки лежали на коленях. Глаза опущены в пол.

— Что с тобой? — спрашивает мать, красивая и набожная женщина с добрыми, но строгими глазами. — Почему не ешь?

Маленький Танкред поднимает глаза — полные стыда и боли.

— Я… не могу, — едва слышно прошептал он. — Я согрешил. Я должен быть наказан.

Мать приподняла бровь. Один из мальчиков прыскает со смеху. Девочка с копной черных волос — Констанция — опускает ложку, и шепчет:

— Он дразнил хромого на площади… С мальчишками… А отец Иосиф сказал, что те, кто издевается над другими, попадут в ад.

Наступила тишина. Мать опустила голову. Её голос стал мягче.

— Это правда? — тихо спросила она.

Щёки Танкреда залились румянцем. Он вскочил и выбежал из комнаты…

Мать нашла его в спальне. Он лежал, уткнувшись в подушку, плечи дрожали.

— Я не хотел… — прошептал он. — Но все дразнили, и я…

— А ты не будь как все, — ответила мать. Её пальцы ласково скользнули по его волосам. — Люди этого мира злы. Не нужно им подражать.

— Мне так плохо… — всхлипнул он. — Господь гневается… Я чувствую это…

— Ничего, — сказала она, целуя его в лоб, от матери пахло свежим сеном и мятой — Он простит тебя. Уже простил...

 

Просыпаясь Танкред слабо застонал и приподнялся на локтях. Сквозь витражи пробивался рассветный свет. Он всё ещё лежал перед алтарём, в одиночестве. Но что-то внутри стало тише. Еще не прощение — но обещание к прощению.

В голове все еще звучал голос матери:

«Он простит тебя. Уже простил…»

Он заплакал. Снова — как ребёнок…

 

 

Глава 43: Исповедь Боэмунда

None

Танкред сидел на ложе, опираясь на подушки. Его лицо было осунувшимся, щёки впали, а губы пересохли. Констанция сидела рядом и, осторожно приподняв его голову, поднесла ложку с горячим бульоном. Он послушно открыл рот, как ребёнок, но в глазах ещё теплилось упрямство — живой огонь, сжигающий тело, но не дух.

В дверь без стука вошёл Боэмунд. Он был в боевом плаще, запахнутом на груди, как будто только что с седла.

— Вы слышали? — проговорил он с порога.

— Не сейчас, дядя, — сказала Констанция, не отрывая взгляда от Танкреда. — Он ещё слишком слаб, чтобы говорить о делах.

Боэмунд махнул рукой, как будто отгонял муху.

— Сегодня на похоронах епископа, Раймунд выступил перед всеми. Он объявил: «Пора идти на Иерусалим».

Он подошёл к массивному окну. За ставнями начинался рассвет. Антиохия просыпалась — её узкие улочки дымились очагами, звенели цепи колодцев, сторожевые сигналы сменялись торгами.

— И этот город будет наш, — с триумфом произнёс Боэмунд, глядя вниз, словно через века.

Он говорил почти шёпотом, но в этом шёпоте сквозил металл.

Танкред чуть приподнялся на локтях. Он выглядел безучастным, будто эти слова касались не его.

— Но Раймунд оставит свой гарнизон в крепости. Это его владения. — тихо произнес он.

— Не волнуйся! — глаза Боэмунда зло сверкнули, — Я с этим разберусь...

 

None

Зал был мрачным и строгим, словно сама история давила на его своды. Каменные стены покрывали старинные фрески, потускневшие от дыма и времени, а под сводами висели пыльные гербы: барс, орёл, три башни — лангобардское наследие, упрямо цепляющееся за уходящую власть. Огонь в очаге едва теплел, бросая на пол пляшущие тени. Воздух был тяжёлым от торфа и сырости.

Герард Буональберго шагал взад-вперёд, точно застрявший маятник. Руки сцеплены за спиной, пальцы судорожно сжимались — в его движениях чувствовалась тревога, смешанная с гневом.

— Ты знаешь, что он делает? — сорвался он наконец. — Он уже требует себе Календо! Календо, Бертран! Самые богатые земли, что по праву принадлежат моей крови!

Бертран де Спарра сидел в массивном кресле и молча крутил в руке кубок с вином. Он не смотрел на Герарда, словно тот говорил с самим собой.

— Он берёт то, что может удержать мечом. Он — норман. Ты сам отдал за него свою дочь. Что ж ты ждал? Верности?

Герард резко остановился и обернулся.

— Я отдал её за него, потому что ты тогда молчал! Потому что ты сам не хотел ни союза, ни битвы, ни руки моей дочери!

— Он был наёмником, — Бертран всё ещё не поднимал глаз. — А теперь он почти князь. Осталось лишь избавиться от тебя. Ты хотел использовать его, но он использует тебя.

Герард шагнул вперёд, голос его стал глухим, напряжённым.

— Я прошу не морали, а помощи! У него двести всадников. Если мы ударим вместе — он не устоит. Присоединись ко мне — и Альберда станет твоей. Я сам благословлю ваш брак.

Бертран вскинул глаза. Они были холодны, как лёд.

— Мне не нужна женщина, за которой идёт война. И не нужен враг, который может сжечь мою крепость. Он убивает всех, кто ему мешает. Зачем мне быть следующим?

Герард смотрел на него с яростью, в которой уже тлело отчаяние.

— Если ты не ударишь сейчас — он всё равно придёт. Он не остановится. Сегодня — Календо. Завтра — Спарра. Но тогда будет уже поздно. Слишком поздно...

Он резко отвернулся и зашагал к выходу. Его шаги звенели в пустом зале, как удары палицы по гробовой доске. За дверью выл ветер — осень вступала в свои права, и вместе с ней приближалась другая буря — кровь и железо…

 

None

Сад был погружён в тишину. Листья с багровых виноградных лоз сыпались на землю, медленно кружась в прохладном воздухе. Солнце садилось за холмами, обрывая лучи на ржавых кронах. Герард Буональберго сидел на скамье у фонтана, укутанный в шерстяной плащ. Длинные седые волосы покрывали плечи. Он держал в руке кубок с разбавленным вином, но не пил. Смотрел, как опадает осень.

— Милорд… — послышался голос слуги, осторожный, будто в страхе потревожить его покой. — У вас гость. Сер Рожер … он прибыл не один.

Герард даже не повернул головы.

— Кто с ним?

— Мальчик. Ваш внук.

Кубок чуть дрогнул в руке старика.

Он встал, откинул плащ и медленно пошёл к террасе. В проёме стояли двое: крепкий, сдержанный Рожер, в чёрной мантии без герба, и светловолосый мальчик лет десяти. Увидев деда, тот рванулся вперёд.

— Дедушка! — вскрикнул мальчик, и Герард, забыв про всё, опустился на одно колено, распахнул руки и крепко прижал внука к себе. — Боэмунд! Как ты вырос… Ты помнишь меня?

— Да! — рассмеялся мальчик. — Ты пахнешь деревом и кожей!

Старик обнял его крепче. Потом приподнялся, сделал знак слуге.

— Принесите подарок.

Из внутреннего зала вынесли резного деревянного коня на полозьях — игрушку, созданную лангобардским мастером. Герард сам приказал вырезать её ещё весной. Боэмунд воскликнул, вскарабкался и начал раскачиваться, смеясь.

— В твоём возрасте уже пора ездить на настоящем коне, — усмехнулся Герард. Он смотрел на него с теплом, с тем выражением лица, которое никто больше в доме не мог вызвать.

Рожер стоял в стороне, не вмешиваясь. Лишь когда смех немного стих, он заговорил.

— Мой брат… приглашает вас на охоту. Он хочет поговорить. Предлагает забыть распри — как мужчины, в лесу, на свежем воздухе.

— У меня нет с ним распрей, — резко ответил Герард, даже не взглянув на него. — И мне не о чём с ним договариваться.

Рожер чуть кивнул, не настаивал.

— Тогда хотя бы ради дичи. Погоня успокоит кровь. Как в старые времена, помните?

Герард молчал. Его рука скользнула по плечу внука.

— Роберт просил оставить с вами мальчика, если вы согласитесь. Чтобы он провёл время с вами… ближе узнал свою кровь.

Герард поднял глаза. Осень закружилась в ветвях. Лист упал на плечо Боэмунда, и мальчик сдул его с улыбкой.

Теперь он был слаб. И он знал это. Любовь к внуку была его слабостью.

— Хорошо, — сказал он тихо, — передай Роберту, что я приду.

Боэмунд всё ещё качался на деревянном коне и смеялся, не зная, что в этом смехе уже звучит прощание…

 

None

Лес был плотным, сырым, пахнущим мхом и опавшими листьями. Лёгкий туман висел в просветах между елями. Собаки уже давно умолкли. Охота завершилась, но добычи никто не нес.

Герард Буональберго шёл в седле настороженно, подрагивая пальцами. Вокруг него двигались его люди — два десятка всадников, проверенных, молчаливых. В седле рядом ехал Боэмунд, уставившись в поводья, словно не замечая, как под ним дрожит пони.

— Где твой брат? — спросил Герард у ехавшего впереди Рожера, голос был напряженный, как тетива.

— Вон там, — ответил тот, безлично указав рукой на просвет среди деревьев. — У ручья.

Герард нахмурился, нервно дернув поводья. Каждый шорох в этом сыром, туманном лесу казался ему шагом невидимого врага. Предчувствие гибели висело в воздухе, густое, как мох на вековых дубах. Но мысль о Боэмунде, ехавшем рядом на пони, заглушала тревогу.

Они въехали на поляну. И тут же Герард ощутил ледяной укол страха в груди.

У самого ручья, на фоне серой воды и черных стволов, высилась фигура, которая могла принадлежать разве что герою саг или древнему божеству леса. Роберт Гвискар.

Он стоял не просто в кольчуге – поверх стальной сетки, туго обтягивавшей его могучий торс и плечи, наброшена была огромная медвежья шкура. Голова зверя с оскаленной пастью нависала над его собственным черепом, как зловещая корона, а лапы были скреплены на груди массивной серебряной пряжкой. Шкура была темной, местами вылинявшей от непогоды, но все еще внушающей первобытный ужас. Казалось, дух древних берсерков, предков норманнов, явился во плоти. В руке он сжимал не меч, а тяжелый боевой топор с длинным топорищем, обернутым кожей. Его лицо, обрамленное темной бородой, было спокойно, но глаза – холодные, как лезвия, и пронзительные – сверкали хищным азартом.

За ним, словно тени железного бога, стояли его норманны. Около полусотни. В полном боевом облачении. Лица скрывали стальные наносники шлемов, руки сжимали луки с тетивами, туго натянутыми до уха. Они стояли не кучкой, а полукольцом, перекрывая выход с поляны. Тишина. Только журчание ручья и тяжелое дыхание коней нарушали гнетущее молчание.

— Что это значит? — прохрипел Герард, инстинктивно выпрямляясь в седле. Рука потянулась к мечу.

— Переговоры, — усмехнулся Гвискар, и глаза его блеснули. — Очень короткие.

Первой взвилась стрела. Один из людей Герарда упал с лошади, схватившись за шею. Завязалась короткая, яростная схватка. Люди Герарда сражались храбро, но их было меньше, и они не ждали удара. За несколько минут почти все были перебиты. Лишь троих взяли в плен.

Последним схватили самого Герарда. К нему кинулись двое норманнов. Его грубо стащили с седла могучего боевого коня. Он пытался сопротивляться, но удар древком копья по ногам повалил его на сырую землю. Сильные руки вывернули ему руки за спину и с нечеловеческой силой повалили на колени перед исполинской фигурой Гвискара, все еще невозмутимо стоящей в центре поляны под своей медвежьей мантией.

Грязь и хвоя впились в дорогую ткань его плаща. Он задыхался, кровь текла из разбитого виска, но взгляд, полный ненависти и гордого презрения, был устремлен на зятя.

Боэмунд стоял в стороне. Его руки дрожали. Он смотрел, как к земле валятся мёртвые, как один из людей отца добивает раненого, вонзая копьё между рёбер. Он молчал.

Гвискар подошёл к отцу своей жены, глядя сверху вниз. Медленно обошёл его, как палач — жертву.

— Ты думал, я стану жить под твоим потолком, носить твоё имя, ждать милости? Ты плохо знаешь меня, старик.

Герард с трудом поднял голову.

— Ты... предал кровь своей жены. И честь своего сына.

— Честь? — Гвискар рассмеялся. — У нормана честь — это сила. Остальное — сказки для монахов.

Он сделал знак. Кто-то подвёл Боэмунда ближе.

— Смотри на меня, сын.

Боэмунд не смотрел — смотрел на деда. На его лицо — бледное, изрезанное морщинами, но всё ещё гордое. На его глаза — полные печали, не страха.

— Он твой враг, — сказал Гвискар, глядя на сына. — Он хотел убить меня. Он хотел сделать тебя лангобардом. Слабым. Таким, как он.

Он вложил в руку мальчика нож — красивый кинжал, с узким лезвием.

— Ты хочешь быть моим сыном? Хочешь моё имя? Мою силу? Тогда докажи.

Он опустился рядом, обнял его рукой, как будто в поощрение.

— Вот сюда, — прошептал он, направляя руку Боэмунда. — В горло. Быстро. Один удар.

Боэмунд смотрел в глаза деду. А тот — в ответ.

Лицо Герарда, покрытое сетью старческих морщин, было спокойно, как у человека, прожившего слишком много, чтобы бояться смерти. В глазах не было мольбы — только грусть. Глубокая, тяжёлая, словно седые облака, готовые пролиться дождём.

Он не отводил взгляда. И в этот последний миг не винил. Он смотрел на внука не как на палача — как на ребёнка, которому предстоит страшная, непосильная ноша. Губы его дрогнули — едва заметно:

— Делай, что он говорит, Боэмунд...

Эти слова, полные непостижимой для мальчика горечи и странного принятия, обрушились на него тяжелее любого удара.

Боэмунд почувствовал, как его горло сжалось, как будто чья-то невидимая рука душит его изнутри. Воздух перестал поступать в легкие. Сердце колотилось так, что, казалось, вырвется из груди. Он сжал зубы, чтобы не закричать. Рука с ножом тяжело висела, холодная, чужая.

Гвискар закричал, сжимая плечо мальчика:

— Покажи, что ты мой сын! Докажи, что готов стать вождем после меня…

 

None

В покои графа Раймунда с поклоном вошёл слуга:

— Милорд... у ворот — тот норман.

— Кто? — Раймунд оторвался от пергаментов.

— Герцог Тарентский.

Раймунд быстро поднялся, прошёл к бойницам. Со стены он увидел: у ворот цитадели — Боэмунд. Один. Сидит на вороном жеребце, без эскорта, как встарь, когда ещё не играл в герцога.

Боэмунд почувствовал взгляд. Резко вскинул голову. Уголки губ дрогнули в узнаваемой, дерзкой усмешке. Голос, усиленный эхом камня, донесся снизу:

— Граф! А твои люди, похоже, совсем разучились быть гостеприимными. Я ведь пришёл с миром… и даже с подарком!

Раймунд молча кивнул.

— Откройте ворота, — бросил он через плечо слуге…

Боэмунд въехал в цитадель, держась прямо, как на параде, и тут же соскочил с коня, шагнул к Раймунду, раскрыл объятия.

— Какими судьбами, герцог? — сдержанно спросил Раймунд, принимая объятия без особой теплоты.

— Неужели два старых приятеля не могут просто так встретиться и поболтать? — с видом невинного лукавства проговорил Боэмунд. — Найдётся ли у тебя пара часов, граф?

Раймунд чуть заметно усмехнулся краем губ. Повязка на левом глазу подчёркивала холодную сдержанность его взгляда.

— Хорошо. Жан, проводи герцога в гостиную…

 

Огонь в камине плясал, отбрасывая длинные, пляшущие тени на стены, увешанные шпалерами. Боэмунд стоял у стола с вином. Наливал не спеша, с театральной точностью, с видом человека, пришедшего не на разговор — на вечер.

— Знаешь, Раймунд, я тут подумал... — сказал он, вертя кубок в руке, — мы столько прошли вместе. Сражались, голодали, мерзли, клялись, спорили... А ведь мы совсем не знаем друг друга.

— И ты пришёл это исправить? — с лёгкой усмешкой спросил Раймунд, принимая бокал из рук слуги и опускаясь в высокое кресло напротив. Из-за повязки он чуть наклонил голову, будто выравнивая взгляд.

Боэмунд усмехнулся в ответ, но в кресло не сел. Он расхаживал по залу, лениво, почти небрежно, как барс в клетке — демонстрируя уверенность, а может, скрывая волнение.

— Я хочу, чтобы мы не считали друг друга врагами, — сказал он, не глядя прямо на Раймунда. — А лучшее средство для этого — выпить вместе и поговорить по душам. Согласен, граф? Или у вас в Провансе договариваются как-то иначе?

Раймунд приподнял бровь.

— Договариваются? Значит, всё же переговоры?

— Не стоит торопить события, — улыбнулся Боэмунд, остановившись у окна и глядя на синие сумерки за пределами цитадели.

— Кстати у меня для тебя подарок — он протянул графу длинную шкатулку.

Раймунд без особого интереса взял ее в руки. Защелка щелкнула громко в тишине. Внутри, на бархате, лежал кинжал. Сталь клинка, отполированная до зеркального блеска, отразила огонь камина. Рукоять – черное дерево, инкрустированное серебром и слоновой костью. Древнее, безусловно дорогое оружие.

— Что ж... неплохой подарок в мою коллекцию, — голос Раймунда был ровен. Он отложил шкатулку на стол, клинок так и остался лежать открытым, ловя блики.

— Давай начнём с простых историй из жизни. — Продолжил Боэмунд. Может, мы обнаружим что-то общее между нами… и вдруг станем друзьями.

— Хорошо, попробуй, — усмехнулся Раймунд, приподняв кубок в приветственном жесте.

Боэмунд рассмеялся — искренне или мастерски притворно, угадать было трудно. Вернулся к столику, плеснул себе ещё вина, и, не садясь, заговорил:

— Тогда я начну с истории моей семьи...

 

— Знаешь, мой отец был не так знатен, как твой, — начал Боэмунд, глядя на пламя свечей. — Он был седьмым ребёнком в большой семье. И дорогу к славе пробивал себе сам. Мечом, головой, волей.

Он осушил половину кубка, поставил его на край стола, будто ставя точку.

— А к концу жизни его слава, как ты знаешь, была весьма велика.

Раймунд кивнул.

— Да, доходили слухи. Роберт Гвискар. Это правда, что на его надгробии высечено: «Здесь покоится ужас мира»

Боэмунд слегка усмехнулся.

— Чистейшая. Он был самым сильным и могущественным человеком из всех, кого я знал. Истинным вождём. За ним шли — его боялись.

Он медленно прошёлся вдоль стены, касаясь пальцами ковровой ткани, словно вспоминая. Голос его стал глубже, тяжелее.

— До того, как он пришёл в Италию, норманы были обычными наёмниками. Рабами золота у лангобардских баронов. Но отец… Он объединил их. Дал им цель. А потом...

— … они стали отбирать земли у самих баронов, — подхватил Раймунд.

Боэмунд кивнул, отхлебнув ещё глоток.

— Верно. Тогда один из них — предложил отцу в жёны свою дочь. Это был мой дед — Герард Бестрашный. А его прекрасная дочь Альберда… моя мать.

Он замолчал. Застыл у камина. Пламя играло на его профиле в полутьме. Потом тяжело произнес:

— Дед думал, что этот брак обезопасит его. Он недооценил Роберта Гвискарса.

— И твой отец всё равно убил его? — осторожно уточнил Раймунд.

— Нет, — отрезал Боэмунд. Его голос стал глухим. Он стоял спиной к собеседнику, но плечи его напряглись. — Деда убил не отец.

Он обернулся. Поднял глаза на Раймунда.

И посмотрел так, что Раймунд понял сразу. Понял — без слов. Повязка на глазу вдруг сделала его лицо почти каменным.

Тишина повисла над залой, как саван. Где-то внизу, в городе, залаяли псы. Вино в бокалах осталось недопитым…

 

Раймунд не спешил нарушать тишину. Лишь наклонился вперёд, поставив локоть на подлокотник. Его единственный глаз сузился — не от осуждения, а от внимательности.

Боэмунд сел — впервые за вечер. Сел медленно, словно ощущая груз воспоминаний.

— Мне было десять, — сказал он, не глядя на собеседника. — Отец заманил деда в ловушку. Взял в плен. Поставил его передо мной на колени… и протянул вот этот самый кинжал. — Он кивнул в сторону подарка. — Сказал: "Докажи, что ты готов стать вождём после меня."

Он замолчал. Раймунд ничего не сказал, лишь чуть наклонил голову, всматриваясь в лицо нормана.

Боэмунд поставил кубок на стол. Голос его был ровным, но в нём звенела сталь.

— У меня был тогда выбор. Я мог поддаться чувствам. Мог бросить нож и отвернуться. Но тогда бы я остался внуком лангобарда. Мальчиком.

Он поднял глаза. Обошел взглядом зал – стены, тени, кинжал на столе – и наконец вонзил взгляд в Раймунда.

— Вместо этого я сделал то, что должен. Я воткнул кинжал в горло деда. Один удар — как учил отец. Когда кровь залила мне руки, я услышал, как воины вокруг кричали: "Сын Гвискара! Сын Гвискара!"

Он усмехнулся — будто вспоминая не убийство, а коронацию.

— В тот день я стал тем, кем должен быть. Я выбрал — быть вождём, а не сопливым юнцом.

Боэмунд встал и поднял глаза на графа. Взгляд его был прямым, холодным, как лезвие того кинжала.

— И вот теперь, я снова стою перед тем же выбором…

Тишина, наступившая после этих слов, была тяжелее любого тоста…

 

Раймунд неторопливо пригубил вино. Рука не дрогнула.

— И что же это за выбор?

Боэмунд не ответил сразу. Провел указательным пальцем по влажному краю своего кубка. Круг. Еще круг. Проверяя остроту? Или сдерживая ярость?

— Выбор всё тот же. Либо показать себя истинным вождём... и взять этот город. Включая твою крепость.

Он сделал шаг вперед.

— Либо — проявить слабость. А этого... как ты понял... я не делаю с детства.

Раймунд вдруг рассмеялся. Звук был низким, хриплым, невеселым. Повязка съехала, обнажив бледный шрам у виска. Боэмунд на мгновение опешил, брови сдвинулись.

— И что дальше? — ирония звенела в голосе графа. — Ты обрушишь на меня войну? Или убьёшь меня прямо здесь, как убил своего деда?

Боэмунд вскинулся, как ужаленный. Но в следующее мгновение тоже рассмеялся – громко, нарочито, снимая напряжение.

— Если бы я хотел взять город силой, я бы не пришёл чесать языками. Напал бы ночью. Без тостов, без поклона. Но я пришёл договариваться!

Раймунд снова прищурил единственный глаз:

— И что ты предлагаешь?

— Я предлагаю тебе деньги. Десять тысяч динариев золотом.

Ты оставишь крепость, и я получу право основать здесь своё княжество.

— Значит на Иерусалим ты с нами не пойдёшь? — уточнил Раймунд. — А как же твоя клятва?

— Я исполнил ее сполна, — холодно отрезал Боэмунд. — Отсюда я прикрою ваш тыл. Сарацины вернутся — ты знаешь это не хуже меня. Я укреплю город, снабжу вас продовольствием…

Наши собственные княжества в пределах Святой Земли — разве не ради этого мы сюда шли?

Он сделал шаг ближе. Теперь их разделял лишь стол. Вдохнул витавший в зале запах кожи и дорогого вина:

— И, заметь… я смиренно прошу лишь Антиохию. А Иерусалим — можешь оставить себе.

— Действительно смиренно, — саркастически заметил Раймунд. — Забрать то, что мы уже взяли общими силами.

Боэмунд прикусил губу. Раймунд поднялся, теперь он стоял, глядя прямо в глаза норману.

— Ты не можешь взять крепость силой. Потому что проиграешь. И знаешь это! Но явился сюда, чтобы впечатлить меня рассказом о своей "решимости" и думаешь, я отдам тебе город за подачку?

Боэмунд напрягся. Он бросил короткий взгляд на шкатулку с кинжалом, и на мгновение его рука сжалась в кулак.

— Не доводи до греха, Раймунд, — глухо вымолвил он. — Сколько ты хочешь?

Тяжелая пауза давила на уши. Казалось, слышно, как стынет вино в кубках.

— Утрой сумму. И я подумаю, — спокойно произнес Раймунд. Он сделал шаг к двери. Жест был ясен: аудиенция окончена.

— А гарантии? — бросил Боэмунд, не скрывая нажима.

— Тебе не хватает моего слова?

На лице Боэмунда мелькнуло что-то – облегчение? Уважение? Он кивнул, усмехнувшись уже почти беззлобно:

— Хорошо. Утром ты получишь свое золото.

Он уже повернулся к выходу, но замер. Оглянулся через плечо. Полуоборот. Тень скрывала половину лица.

— Знаешь... после Дорилеи, когда ты вытащил меня из сарацинской западни... я презирал тебя. Сам Господь дал тебе шанс избавиться от меня, а ты... поступил как глупый святоша. Но теперь...

Он хмыкнул. Уголки губ изогнулись в странной, почти уважительной усмешке.

— Теперь ты мне нравишься.

Раймунд слегка улыбнулся в ответ и холодно произнес:

— Я спасал не тебя. А Роберта и его людей. Будь там только ты – с удовольствием посмотрел бы, как тебя раздавят!

Боэмунд рассмеялся. На этот раз искренне, с каким-то диким, братским вызовом.

— Раз уж у нас настолько откровенный разговор — бросил вдруг граф, пока Боэмунд не ушел. — Скажи. Провокация с магистром — твоих рук дело?

Норман внимательно посмотрел на него. Затем снова рассмеялся:

— А сам то ты, как думаешь?!

Бросив это Боэмунд резко развернулся. Плащ взметнулся. Шаги его, гулкие по каменным плитам, затихли в коридоре. Дверь захлопнулась. Раймунд остался один. Его взгляд упал на кинжал, лежащий на столе.

Огонек камина заплясал на смертоносном лезвии…

 

 

 

None

Глухой, тяжелый стук дубовой двери, затворяющейся за спиной Боэмунда, отозвался в роскошных покоях и медленно растворился в гнетущей тишине. Раймунд остался сидеть неподвижно, как изваяние, его взгляд прикован к кинжалу, брошенному в распахнутой, как рана, шкатулке. Коварные блики огня играли на холодной стали лезвия, словно насмешливые бесы, танцующие на костях только что произошедшей исповеди.

Из-за массивной гобеленовой занавеси в глубине залы бесшумно, словно тень, выплыл человек в походном плаще, наброшенном поверх слегка звенящей кольчуги. Лицо его было иссечено усталостью, но глаза зрачками узкими, как у старого волка, внимательно сканировали комнату. Этьен де Лавей, не церемонясь, шагнул к столу и налил себе вина в пустой кубок, не дожидаясь приглашения.

— Всё слышал? — глухо спросил Раймунд, не шевелясь и не отрывая взгляда от злополучного кинжала.

— Каждое слово, — коротко кивнул Этьен. Он поднял кубок, но губы его исказились от внезапного приступа гневного отвращения. — Я подозревал, что этот норман нечестив… но чтобы до такой глубины падения… Как его ещё земля носит.

Граф едва заметно дрогнул уголками губ, но улыбка не достигла его глаз, осталась холодной, мертвенной. Он не выглядел победителем; скорее, как палач после казни, ощущающий на руках не торжество, а липкую пленку чужой скверны.

— Что с вами, милорд? — с искренней, непритворной тревогой в голосе спросил Этьен, отставляя кубок. — Вы только что проявили стальную волю. Духовно сокрушили этого варвара, заставили его выложить втрое больше золота, чем он хотел. Разве это не величайший успех? Не повод для ликования?

Этьен потянулся к кубку, стоявшему ближе, но, вспомнив, что из него только что пил Боэмунд, с внезапным порывом брезгливости смахнул его со стола. Серебро с глухим звоном покатилось по каменным плитам. Рыцарь нахмурившись налил себе вина в другой кубок, вскинул его с решимостью:

— Я пью за вашу победу, граф! За ваше здравие!

Раймунд медленно, будто сквозь сон, кивнул и поднял свой кубок. Они выпили молча. Этьен уселся в кресло, где только что сидел Боэмунд, и устремил на хозяина вопросительный взгляд, ожидая ответа на свой вопрос.

— Ты никогда не задумывался, почему Господь поступил именно так? — неожиданно, тихим голосом, спросил Раймунд, наконец подняв на собеседника свой тяжелый, усталый взгляд. — Он ведь мог испепелить любого… Одним словом. Одной мыслью… Но вместо этого Он позволил грубым воинам бичевать Себя, плевать в лицо… а затем распять. Зачем?

Этьен слегка пожал плечами и налил себе еще.

— Я не богослов, милорд, чтобы рассуждать о таких высоких материях. А вы… что сами об этом думаете?

Раймунд слегка склонил голову, и на его лице появилась странная, почти отеческая улыбка.

— Я думаю… что в Его замысел ещё при сотворении человека входило испытать всех нас и через эти испытания показать, как мы бессильны без Него. Что бы ты сделал на месте норманского мальчика, если бы в детсве стал перед подобным выбором?

— Я даже боюсь представить милорд, себя на его месте.

— Вот и я о том же. Не нам его судить…

В зале повисла густая тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в камине да тяжелым дыханием двух мужчин. Огонёк все так же плясал на лезвии кинжала в раскрытой шкатулке, словно насмехаясь над обоими рыцарями...

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Глава 44: Раскол в доме Гвискаров

None

Ночь окутала город теплым, но тяжелым покрывалом. Воздух был густым, терпким – смесь гари от недавних пожарищ, солоноватого духа высохшей рыбы и едкой пыли выжженной земли. У низкого, потрескивающего костра, прислонившись к шершавой кладке внутренней стены, сидели четверо. Пламя выхватывало из темноты лица: задумчивого Омара, лениво ковырявшего обугленную шкуру рыбы, однорукого Михаила, вечно ерничающего Глифу и Ричарда, доедавшего последний кусок запеченного карпа – суховатого, но с трудом сохранившего каплю сока у хребта.

Тишину нарушал лишь треск углей да далекий, монотонный напев лютни откуда-то со стен. Омар молчал, уставившись в пляшущие языки пламени, будто читал в них судьбу. Михаил, с характерным ловким движением одной руки, соскребал черную корку.

Внезапно тени заколебались. К их островку света подошел слуга в ливрее с гербом Тулузы – золотой крест на багровом поле. Он склонился перед Ричардом с почтительным поклоном:

— Милорд. Граф Раймунд просит вас к себе.

Ричард медленно поднялся, отряхнул от пепла и крошек накидку из грубой шерсти. Кивком ответил слуге и, не оглядываясь, пошел за ним, растворяясь в темноте узкого прохода между строениями. Его спина была прямой, но в шаге чувствовалась усталость.

Глифа, не в силах сдержать языка даже перед ушедшим господином, фыркнул:

— Ну, если граф зовёт к себе среди ночи, — протянул он, подмигивая Михаилу, — наверняка хочет предложить нашему милорду руку и сердце своей прелестной племянницы!

Михаил закатился хриплым хохотом, чуть не подавившись рыбьей костью и шумно отплёвываясь. Омар резко повернул голову. В его темных глазах, отражавших костер, вспыхнули холодные искры:

— Придержи язык, шут, — прошипел он тихо, но так, что Глифа мгновенно присмирел…

 

None

После темноты и запахов ночи – свет, тепло, гул голосов и сладковато-тяжелый аромат жареного мяса, дорогого вина и воска. Ричард моргнул, привыкая к яркости. Зал был наполнен дымом от факелов в железных обоймах на стенах и десятками свечей в массивных подсвечниках. Их мерцающий свет играл на лицах гостей, на серебряных кубках, на сочных боках жареных кабанов на столах. В углу, на небольшом возвышении, двое менестрелей старательно выводили мелодию на виоле и флейте, но их музыка тонула в гуле бесед.

— Ну наконец-то! — Голос Раймунда, чуть хрипловатый, но полный энергии, прозвучал громче музыки. Он стоял у центрального стола, опираясь одной рукой на спинку резного кресла. Повязка на левом глазу казалась сегодня темнее, контрастируя с легкой усмешкой на губах. — А вот и наш герой! Проходи, Ричард, место ждет!

Ричард скользнул взглядом по собравшимся: массивный Готфруа Бульонский, поглощавший виноград с видом человека, предпочитающего дела словам; изящный Этьен Де Лавея, наблюдавший за всем с привычной, слегка надменной вежливостью, в компании нескольких знатных рыцарей, блистательная Эльвира, чьи умные глаза уже оценивали его; и... Агнеса.

Она сидела чуть поодаль, рядом с Эльвирой. Увидев его, девушка обрадовалась. Но через секунду опустила глаза, уставившись в резную ножку стола, будто чего то стыдясь. Легкий румянец выступил на ее щеках. После того случая у фонтана, ее стыд был почти осязаем. Она избегала прямого взгляда, но Ричард ловил на себе ее быстрые, украдкой брошенные взгляды, когда он был отвлечен – взгляды, полные смеси смущения, любопытства и чего-то еще, невысказанного.

— А что за победа, если не секрет? — спросил Ричард, подходя к столу. Его голос звучал ровно, но в нем чувствовалась настороженность.

Ответил Готфруа, отложив виноград и вытирая руки о скатерть:

— Да какая там победа. Просто выгодная сделка. Торг, можно сказать.

— Не скажите, герцог, — вступил Этьен, поправляя кружевной манжет. Его тонкий голос звучал подчеркнуто серьезно. — Оставить такого хищника, как Боэмунд, без гроша в кармане, запертым в крепости, где запасы тают быстрее снега в пустыне... Это стратегический успех для всех нас.

— Ну, так уж и без гроша, — усмехнулся Готфруа, многозначительно подняв свой переполненный кубок.

— Довольно, господа, — Раймунд мягко, но не допуская возражений, поднял руку. Его единственный глаз пристально смотрел на Ричарда. — Друг мой. Причина нашего скромного веселья – не только наше внезапное обогащение. У меня для тебя кое-что есть. Не подарок. Заработанная кровью и умом награда.

Он хлопнул в ладони – резкий звук, заставивший на мгновение смолкнуть даже менестрелей. Из-за драпировки вышел слуга, несший небольшой, но массивный дубовый сундучок с железными углами и затейливой резьбой. С глухим стуком он поставил его на стол прямо перед Ричардом. Все взгляды устремились на него. Раймунд щелкнул защелкой и откинул крышку.

Внутри, на темно-бордовом бархате, поблескивало, переливаясь в свете свечей, золото. Ричард молча смотрел на этот блеск. Монеты лежали в беспорядке, но даже так было ясно: сумма немалая.

— Часть того, что норманнский герцог так любезно заплатил за эти каменные стены — Раймунд слегка улыбнулся. — Бери. Оно по праву твое.

Ричард молча смотрел на золото. Сумма была значительной, жизнь в походе – дорогой. Но в эту минуту оно значило для него меньше, чем глоток чистой воды. Однако играть роль было необходимо. Он сделал шаг вперед, слегка склонил голову:

— Благодарю, граф. Действительно... щедро. Хотя мой скромный вклад был лишь каплей в море общих трудов.

— Не принижайте себя, милорд, — звонко вмешалась Эльвира. Ее взгляд был прямым и оценивающим. — Ваша "капля" открыла ворота этой крепости. Мы помним это.

Ричард почувствовал, как взгляд Агнесы на мгновение коснулся его, прежде чем снова устремился в пол. Ее пальцы нервно перебирали складки платья на коленях. Повисла неловкая пауза, заполняемая лишь гудением голосов и натужной музыкой менестрелей.

Раймунд поднял свой серебряный кубок, наполненный темно-рубиновым вином. Свечи отразились в полированной поверхности.

— Господа! — его голос накрыл шум. — Давайте выпьем. Не только за золото. Выпьем за новую страницу! За то, что мы наконец поворачиваемся лицом к истинной цели. К освобождению Гроба Господня!

— За поход на Иерусалим! — басом поддержал Готфруа, тяжело поднимая свой массивный кубок.

— За Иерусалим! — подхватили Этьен, Эльвира, другие гости. Звон серебра и бронзы слился в единый гул.

Ричард машинально поднял кубок. Его взгляд скользнул по сияющему золоту в открытом сундучке, по оживленным лицам... и устремился куда-то вдаль, за стены крепости, на юг, где ждал Город Мира, окутанный дымкой крови и легенд. "За Иерусалим",

Пламя свечи отразилось в его глазах, как далекий огонь на пути к священной, но кровавой цели…

 

None

Холодный, пепельно-серый свет рассвета заливал крепостные стены, отбрасывая длинные, острые тени. Камень под ногами был ледяным, пропитанным ночной сыростью. Раймунд Сен-Жиль стоял у широкой бойницы, его фигура, закутанная в темный плащ, казалась частью самой кладки. Внизу, во внутреннем дворе, копошились люди и животные – сбор лагеря шел полным ходом. Слышался приглушенный гул голосов, ржание коней, скрип телег. Пальцы графа машинально перетирали край пергамента – письма, которое он так и не дочитал. Недавняя встреча с Боэмундом висела в памяти тяжелым осадком – как привкус полыни после крепкого вина.

— Милорд. — Голос Жана, его камергера, прозвучал тихо, почти вкрадчиво, за спиной. — К вам сэр Танкред.

Раймунд медленно обернулся. Лицо его было непроницаемо, словно высечено из той же серой скалы, что и стены крепости. Лишь в единственном глазу, холодном и оценивающем, мелькнула крохотная, быстрая искра – чистейшее, ледяное недовольство.

Танкред вошел без свиты. Никакой пышности. Он был одет не для аудиенции, а для дороги: поверх потертой кольчуги – простой, дорожный плащ из грубой шерсти, запачканный пылью. Лицо его было бледным, как пергамент, губы потрескались от ветра и солнца. Но глаза... Вот что поразило Раймунда. Знакомый дерзкий огонь, тот самый вызов, что горел в них с первых дней похода, погас. Его сменило что-то иное. Стальное. Негнущееся. Решимость, выкованная в горниле страдания.

— Я слышал, вы собираетесь в путь, — произнес Танкред, остановившись в двух шагах от графа. Голос его был тих, хрипловат, но слова падали четко, как капли. — На Иерусалим.

— Слухи разносятся быстрее саранчи в пустыне, — отозвался Раймунд. Его голос был ровным, как поверхность замерзшего озера. — И ты, пришел... попрощаться?

— Нет. — Танкред резко встряхнул головой, короткие светлые волосы упали на лоб. — Я и мои люди. Мы идем с вами.

Раймунд резко прищурился. Тишина повисла между ними, плотная, звенящая. Слышно было лишь далекий скрип телеги да крик чайки над морем. Потом граф рассмеялся. Коротко, сухо, без тени веселья. Смех был похож на скрежет камня о камень.

— Ты? — в голосе прозвучало откровенное, почти издевательское недоверие. — После того, как этот город — он широким жестом обозначил стены, башни, — стал твоим домом? И домом твоего дяди?

Танкред выслушал, не опуская взгляда. Ни тени оправдания, ни привычной норманнской спеси на его изможденном лице. Только непоколебимая твердость.

— Я не прошу веры, граф. Но Господь даровал мне жизнь. Второй шанс. Я не упущу его.

— Господь? — Раймунд едва заметно приподнял бровь. Ирония заструилась в его тоне. — Тебя осенило откровение?

— Это не важно! — Голос Танкреда внезапно окреп, стал резче, как удар стали. Он сделал шаг вперед. — Ну так что? Ваш ответ?

Раймунд снова замолчал. Долго. Скептически сжав губы, он отвернулся к бойнице. Взгляд его устремился за стены, на вершины далеких гор, тонущие в молочно-сизой утренней дымке. Казалось, он искал там ответа или просто тянул время.

— Если это... новая игра твоего дяди, — проговорил он наконец, не оборачиваясь, — то вы крайне неудачно выбрали момент.

— Это не игра. — Танкред произнес эти слова с такой убежденностью, что даже Раймунд невольно повернул голову. — Я дал клятву. — Он резко дернул рукой у груди, вытащив из-под кольчуги и рубахи старый нательный крест. Металл был почерневшим, стертым от времени и пота, почти неразличимый узор. — Не вам. Не дяде. — Танкред посмотрел прямо в единственный глаз графа. — Господу. И теперь исполню ее.

Раймунд медленно развернулся всем корпусом. Его взгляд, тяжелый, как гиря, буравил лицо Танкреда. Он искал ложь, игру, тень сомнения. Секунды тянулись, наполненные лишь шумом пробуждающегося лагеря внизу. Искал... и, кажется, не нашел.

— Хорошо. — Слово вырвалось тихо, но весомо. — Вставай в наш строй. Но знай: если ты подведешь нас в пути, никто из тех, кто пойдёт на Иерусалим, больше не примет тебя как брата. Только как предателя.

Танкред кивнул. Без обиды. Без пафоса.

— Пусть покарает меня Господь, если я лгу.

И, развернувшись, ушёл — шаг твёрдый, спокойный. Раймунд смотрел ему вслед, и во взгляде его появилось что-то вроде... доверия…

 

None

Холм над кладбищем дышал утренним холодом. Свежий крест, ещё белый от мелкого песка и извести, торчал на могиле — как медленная, немая печать утраты. Священник закончил молитву; его слова, словно тонкая пелена дыма, растеклись по ветру и исчезли между камнями.

Рядом с могилой стоял мальчик — Танкред. Маленькие сапожки вжались в каменную крошку, плечи были уже не детские, а взгляд — странно взрослый. Рядом, сжимая его руку, стояла девочка с чёрными косами — Констанция; её губы дрожали, слёзы лились рекой. Мать стояла чуть поодаль; на её лице тоже блестели слёзы, но она держала спину ровно, будто прогоняя от себя тот хаос, что поселился в доме после смерти мужа.

Когда священник отступил, вновь перекрестившись, повисла пауза — та тонкая минута, в которой ещё не знаешь, что делать дальше. Танкред уже давно выплакал свои детские слёзы; теперь в его груди было пусто и непонятно — не страх, а ожидание. Что же дальше?..

— Не плачьте, — сказал он вдруг ровным, неожиданно взрослым голосом, который звучал в его маленьком теле почти чуждо. — Я позабочусь о вас.

Мать посмотрела на него. В её глазах не было истерики — был тихий вызов и слабая, но живая вера. Она подошла, коснулась его щеки пальцами — пальцы дрожали, но прикосновение было тёплым.

— Я не сомневаюсь, — прошептала она, слегка улыбнувшись. — Но пока что о нас и о тебе позаботится дядя Боэмунд.

В этот момент из-за гребня холма послышался топот копыт. Всадники спускались ровной линией, знаменуя не только прибытие — но явление самой силы. Во главе ехал он: Боэмунд, широкий в плечах, с ещё черными длинными волосами и взглядом, который рубил наповал. Его плащ развевался, на солнце блеснуло оружие.

— Маргарет! — крикнул он, спешиваясь и быстро подходя к ней. Обнял ее с такой силой, будто хотел вернуть ей весь мир. — Как ты, сестра?

Маргарет только кивнула, прижавшись к нему; в её крошечном теле было слишком много ужаса и оттого — облегчение.

Боэмунд оглянулся и, заметив двоих детей у могилы, громко и весело воскликнул: — А это кто — мои племянники!

Он подошёл к ним и, не стесняясь, присел на корточки перед Танкредом, чтобы оказаться с ним на уровне глаз. Его лицо, суровое и одновременно озорное, вдруг смягчилось. Он смотрел прямо в глаза мальчику — так, как смотрят на молодых волков, которых собираются обучить охоте.

— Танкред. Как ты вырос… — проговорил он, и в голосе послышались жар и одобрение. — Узнаёшь меня?

Мальчик кивнул, губы сжались.

— Да милорд.

В груди его бился странный коктейль горечи и решимости. Боэмунд бросил взгляд на могилу, затем на ребёнка и вдруг, почти шёпотом, спросил:

— Сарацинские нехристи убили твоего отца. Что ты чувствуешь?

Эти слова, произнесённые так резко и просто, упали на ребёнка, как железный молот. Танкред стиснул зубы. Серые глаза мальчика вспыхнули, в них заметались искры, каких у многих взрослых не увидишь.

— Я хочу отомстить, — выдавил он коротко, и в голосе слышалась не игрушечная угроза, а обещание, скованное сталью.

Боэмунд разразился смехом — большим, тёплым и хищным одновременно. Он наклонился, провёл грубой ладонью по волосам мальчика, будто проверяя, не стала ли голова ещё крепче от этой мысли.

— Узнаю свою кровь… кровь Гвискаров, — усмехнулся он. — Я дам тебе такую возможность. И зови меня дядей, ладно?

— Хорошо… дядя…

И с этого мгновения Боэмунд стал для Танкреда больше, чем дядя, и даже больше, чем отец — он стал самой Судьбой, явившейся в облике воина.

 

None

Камин. Невысокое, ровное пламя лениво лизало толстые поленья. Теплый, трескучий свет заполнял каменную нишу очага, отбрасывая пляшущие тени на стены и лица. Это тепло было редким убежищем – островком покоя в море камня, холода и бесконечных интриг, витавших за тяжелой дубовой дверью.

Танкред сидел на низком кожаном кресле, слегка наклонившись вперед. Локти уперты в колени, ладони сцеплены. Его взгляд был прикован к огню, но мысли вихрем неслись далеко на юг, по еще неведомой пыльной дороге к Иерусалиму, туда, где ждали не слава, а кровь и испытания веры.

Констанция, укутанная в мягкий темно-зеленый плащ, сидела рядом, прижавшись к его плечу. Ее тонкие пальцы бессознательно сжимали складки ткани на его рукаве. В ее глазах, отражавших огонь, плавала немая тревога. Она чувствовала: этот вечер, этот тихий огонь – последнее пристанище перед долгой разлукой и неизвестностью. И она боялась нарушить хрупкое затишье даже вздохом.

Внезапно – гулкий удар! Дверь распахнулась с такой силой, что она ударилась о каменную стену. В проеме, залитый светом коридора, стоял Боэмунд. Он тяжело дышал, грудь вздымалась под дорогим, но помятым кафтаном. Его лицо, было искажено яростью. Глаза, горящие в полумраке, метали искры. Сквозь белую, сбитую бороду прорвалось, как удар кнута:

— Скажи, что это ложь! — Голос хриплый, на пределе. — Скажи, что мой камердинер спьяну бредил! И я собственноручно сниму с него шкуру!

Танкред не шевельнулся. Не поднял головы. Только сухожилия на его сцепленных пальцах резко выступили, побелели. На спинке кресла его рука непроизвольно сжалась в кулак, потом так же резко разжалась.

Молчание. Тяжелое, звенящее. Нарушаемое лишь треском дров да прерывистым дыханием Боэмунда.

Боэмунд шагнул в комнату. Шаг был тяжелым, гулко отдаваясь по камню. В его голосе теперь бушевало ледяное презрение:

— Значит... правда.

Он усмехнулся. Криво. Болезненно. Горечь пропитала этот звук.

— А наши планы? — Он развел руками, словно показывая невидимые карты. — Укрепиться здесь! Сделать Антиохию сердцем княжества! Протянуть руку к Ромее, как завещал твой дед! — Голос сорвался на крик. — Или ты забыл, чья кровь в твоих жилах?!

Танкред медленно выпрямил спину. Но взгляд его упорно избегал дяди. Упирался в трещину на каменном полу. Он знал: слова – пустой звук. Объяснить – невозможно. Дядя не поймет. Или, страшнее – поймет и возненавидит.

— Если... никто из нас не пойдет с ними, — проговорил он тихо, но четко, сквозь стиснутые зубы, — Раймунд и другие... станут нашими врагами. Когда они узнают, что ты ведешь войну с Императором... они ударят в спину. Когда ты меньше всего ждешь.

— Плевать! — Боэмунд взорвался, зашагал по комнате, как запертый зверь. Его тень металась по стенам, огромная и угрожающая. — Они будут далеко! На юге! Им будет не до нас!

— Но если я пойду... — начал Танкред, пытаясь вставить логику.

Боэмунд резко остановился, перебивая, как саблей:

— Если ты пойдешь — Иерусалим заберут они! Раймунд! Готфруа! Фландрийцы! А ты... — Он язвительно выдохнул, — потеряешь людей, время… и мое уважение!

Танкред наконец поднял глаза. Взгляд его был спокойным. Усталым. Непробиваемым.

— Я уже все решил.

Пауза. Воздух сгустился. Боэмунд замер. Он смотрел на племянника – на это спокойное, чужое лицо – и в его глазах мелькнуло нечто большее, чем гнев. Боль. Как от потери части себя. Больнее любой измены.

Констанция вскинула голову. Глаза ее были огромны от страха.

— Дядя, пожалуйста... — ее голос сорвался, задрожал.

— Молчи! — Боэмунд отрезал резко, даже не глядя на нее. — Знаю! Будешь его оправдывать! Как всегда!

Он в два шага снова очутился перед Танкредом. Лицо его было искажено чистой, неконтролируемой яростью. Он ткнул указательным пальцем прямо в грудь племянника – жест резкий, обвиняющий, почти физически ощутимый.

— Я знаю, почему ты уходишь! Знаю! — Его голос гремел, сотрясая тишину покоев. — Тебя опутали их речи! Сладкие слова их папы и священников! Разве ты не видишь, что это политика?! Твой дед диктовал папе свою волю! А ты? Ты ползаешь у их ног! Делаешь то, что выгодно ИМ! Вместо того чтобы следовать интересам семьи. — Голос его сорвался на хрип. — Мне больно... Больно видеть, как мой племянник... мой наследник... превратился в послушного, глупого монаха!

Танкред молчал. Он не отвел глаз от горящего взгляда дяди. Но его молчание было глухим ударом. Гораздо громче любых слов. Боэмунд еще секунду смотрел на него – пытаясь прожечь, сломать этим взглядом. Потом резко, как от удара, развернулся. Шагнул к двери. И хлопнул ею с такой слепой яростью, что пламя в камине дрогнуло, выбросив сноп искр. Гулкий удар эхом прокатился по камню.

Тишина. Густая, давящая. Лишь треск дров и собственное громкое биение сердца слышала Констанция.

Она тихо вдохнула, словно вынырнув из глубины.

— Ты... знал. Что он так... — голос ее все еще дрожал.

Танкред кивнул, не глядя на нее.

— Да.

Она крепче прижалась к нему, ища опоры, тепла. Ее рука инстинктивно легла на живот, где под складками плаща уже угадывался легкий, но неоспоримый изгиб.

— Ничего... — прошептала она, глядя в пламя. — Что бы ни случилось... знай, я с тобой. Хоть мне и придется... остаться здесь. С ним. — Кого она имела в виду – разъяренного Боэмунда или... маленькую жизнь под сердцем? Фраза повисла в воздухе, полная невысказанного.

Танкред повернул к ней лицо. Короткая, едва заметная улыбка тронула его потрескавшиеся губы. В ней была благодарность. Горечь. Бесконечная усталость.

Он мягко положил свою руку поверх ее руки на животе. Задержал на мгновение. Потом снова повернулся к камину. Его взгляд утонул в пляшущих языках пламени, уносясь туда, где кончались стены Антиохии и начинался долгий путь к Иерусалиму. И к его искуплению…

 

None

Боэмунд вылетел из покоев, хлопнув дверью с такой силой, что по каменным сводам пробежала дрожь. Он не шёл — нёсся сквозь полумрак коридоров, пытаясь убежать от собственного яда, что разъедал его изнутри. Вены на висках плясали, кулаки сжимались до хруста, дыхание вырывалось хриплым, звериным свистом.

Он миновал лестницы и галереи, вывалился во внутренний двор, где густел вечерний воздух, пахнущий сеном, лошадиным потом и холодным железом сбруи. Факелы у входа в конюшню трещали, отбрасывая на бревенчатые стены рваные, пляшущие тени.

Боэмунд пнул калитку, ввалившись внутрь. Его взгляд, горящий безумием, нашел в сумраке Франца — своего могучего боевого жеребца. Год за годом он растил его, берег пуще глаза. Грива коня отливала черным серебром в отсветах пламени, грудь мощно вздымалась. Эта была не скотина — верный брат по оружию, гордость, его второе «я».

И тут в памяти Боэмунда, будто насмешка, всплыло лицо Танкреда. Его спокойные, отчужденные глаза. Его ледяное: «Я уже все решил». И как он, Танкред, любил этого коня, как хвалил его силу и нрав. Вся ярость, вся черная ненависть, что клокотала в Боэмунде, нашла себе мишень.

— Жалкий предатель! — рык Боэмунда прорвался из самой глотки, хлестнув, как удар бича.

Он рванулся к жеребцу. Рука, сжатая в кулак-молот, взметнулась и с дикой силой обрушилась на лоб животного. Раздался оглушительный, костистый щелчок. Франц взметнулся на дыбы, дико захрипел, пошатнулся и рухнул на бок, с грохотом обрушив стойку. Тело дёрнулось в последней судороге — и замерло.

Тишина. Глухая, звенящая, разорванная лишь тяжёлым, свистящим дыханием Боэмунда.

— Господи Иисусе… Франц… — чей-то старческий шёпот сорвался у входа. Это был седой конюх, замерший с трепещущим факелом в руке. Пламя прыгало, отражаясь в его широких от ужаса глазах.

Перед ним открылось зрелище: его герцог стоял на коленях у павшего коня. Его огромные руки, теперь дрожали, гладя мёртвую морду.

— Ты был мне как сын… — шептал Боэмунд. — Как сын…

По лицу, искаженному яростью и мукой, катились слёзы. Они падали на лошадиную шерсть, тёмными каплями впитывались в солому.

В этот миг Боэмунд был не князем, не воином, не вождём. Он был человеком, разорванным изнутри.

 

Глава 45: Прощание с Антиохией

None

Огни в башнях гасли один за другим, и только в нишах у дворцовых стен ещё догорали факелы. Сторожевые собаки зевали от скуки. Этот угол города давно облюбовали люди, которым было что скрывать. Здесь шептались соглядатаи, продавали шелк без пошлины и строили союзы без свидетелей.

Ричард и Омар двигались бесшумно, вдоль древней, шершавой стены, поросшей у основания мхом. Над ними, словно темный балдахин, раскинулся огромный багряник. Его гладкие серо-зелёные листья сливались с сумраком, а тонкие, причудливо изогнутые стволы и ветви-пальцы, тянущиеся к звездному небу, были едва различимы снизу. Казалось, само дерево хранило тайны.

— Похоже, наша миссия завершена, — тихо выдохнул Ричард по-персидски, звук был едва громче шелеста листьев. — Антиохия – норманская. Латиняне уходят на юг... за пределы интересов империи. Пора возвращается в Константинополь.

Омар повернул к нему лицо, глаза блеснули в отблеске далекого факела.

— Мне – с тобой?

— Нет. — Ричард был краток. — Скачи в Аламут. Расскажешь все Старцу. Чтобы... не пришлось ехать Амину. Или мне.

Омар кивнул, уголок губ дрогнул в короткой, едкой усмешке:

— А ты? Уже простился с графом? И... с его прелестной племянницей?

Ричард едва заметно улыбнулся в ответ, тень улыбки скользнула по лицу:

— Не твоя забота, брат.

В этот миг – резкий, сухой хруст! Прямо над ними, в гуще ветвей багряника. Словно толстая сухая ветка не выдержала веса. Они вздрогнули, синхронно вскинув головы.

На толстом суку, наполовину скрытый листвой, сидел Михаил. Однорукий наемник Исаака. Его единственная рука мертвой хваткой впилась в древесину. В другой холодно поблескивал клинок кинжала. Лунный свет скользнул по лезвию.

Он не медлил. Соскочил вниз с кошачьей легкостью, приземлившись бесшумно на пыльную землю в двух шагах от них. Земля мягко вздохнула под его сапогами.

— Ну что, голубки, нашептались на своем дьявольском языке? — Его голос был шипящим, полным злобного торжества. Кинжал играл в его руке, принимая низкую, боевую стойку. — Моему патрону будет... очень интересно узнать, кто вы такие… на самом деле.

Но Омар среагировал быстрее мысли. Меч со свистом вырвался из ножен, холодная сталь блеснула в лунном свете. Лязг! Михаил отбил первый, разведочный выпад. И мгновенно использовал открытие – резкий, сильный пинок в живот! Омар ахнул, потерял равновесие и тяжело грохнулся на спину, поднимая облако пыли.

Михаил не стал добивать. Он резко рванул в сторону, в узкую пасть темного переулка, растворяясь в тени.

— Не так быстро, — прошептал Ричард. Голос его был ледяным.

Мгновение – и кинжал сорвался с руки. Металлическая молния прочертила воздух со смертоносной точностью.

Глухой звук удара. Клинок глубоко вошел между лопаток бегущего. Михаил взвыл – хриплый, животный звук. Споткнулся, сделал два нелепых, пьяных шага... и рухнул лицом в пыль, как подкошенный. Пыль взметнулась серым облаком.

Ричард подошел быстро, без суеты. Резким движением выдернул кинжал. Теплая кровь брызнула на руку. Он перевернул тело. Михаил хрипел, пуская кровавые пузыри. Глаза стекленели, грудь дергалась в агонии.

Омар поднялся, сплевывая кровь с разбитой губы, вытер подбородок тыльной стороной руки. Подошел, глядя на умирающего.

— Так ты говоришь... — хрипло усмехнулся он, вспоминая хвастовство наемника после убийства Гарольда. — ...у тебя преимущество. — Без тени сомнения он поднял меч и воткнул его прямо в сердце. Тело судорожно дёрнулось и затихло.

Ричард стоял над мертвым. В его глазах, отражавших луну, не было ничего, кроме глубокой усталости.

— Давно пора было это сделать.

Омар вытер лезвие о плащ мертвеца.

— Второго ищем? Глифу?

— Не трать время. — Голос Ричарда был спокоен, но как стальная нить. — Шут не опасен. А нам нужно спешить.

Взгляды их встретились. Понимание.

— Помоги. — Ричард ткнул кинжалом в землю у самого нависающего корня багряника. — Грунт мягкий. Глубоко не выйдет... но хватит.

Омар кивнул.

Они опустились на колени. Кинжалы и руки заработали быстро, яростно, разгребая рыхлую, пахнущую сыростью землю. Тишину нарушали только тяжелое дыхание, скрежет стали о камень и приглушенный стук комьев земли. Работали молча, слаженно – знали, каждая секунда на счету. Тело оказалось тяжелым, но они втолкнули его в неглубокую яму, забросали землей, утоптали ногами, смешали свежую землю с опавшими листьями багряника.

В это время они не видели, как из-за угла низкого глинобитного дома, в глубокой тени, замерла фигура.

Глифа. Невысокий, грузный, его заношенный халат сливался с темнотой. Остренькая бородка дрожала. Его маленькие, свиные глазки широко распахнулись, блестя нездоровым, ликующим блеском, как у ребёнка, который подсмотрел взрослую тайну. Рот был приоткрыт, на губе блестела слюна.

Он видел всё. Блеск кинжала в лунном свете. Смертельный бросок. Добивающий удар. Тайное погребение под сенью древнего дерева.

На его пухлом лице застыла смесь дикого ужаса и ликующего торжества. Он тяжело дышал, прижимая дрожащую ладонь ко рту, сдерживая предательский звук. Сделав два крадущихся шага назад, он растворился в черноте переулка, бесшумный, как призрак.

Он уже знал, к кому пойдёт. И знал, что его рассказ будет дорого стоить тем, кто посчитал его «не опасным».

 

None

Ночь уже легла на Антиохию.

Улицы вокруг цитадели опустели. Лишь редкие огни факелов дрожали на стенах, да ветер шевелил полотнища знамен над башнями. Где-то внизу, за крепостными стенами, город постепенно погружался в сон.

Ричард остановил коня под главной башней цитадели.

Он не сразу спешился.

Несколько мгновений сидел неподвижно, глядя вверх.

Туда, где среди тёмного камня чернело небольшое окно.

Её окно.

Он знал его уже почти наизусть. Знал, где оно находится. Знал, что за ним была её спальня.

И теперь смотрел туда так, словно одного взгляда было достаточно, чтобы вернуть ему то, что он уже потерял.

Он ждал.

Сам не зная чего.

Может быть, она проснётся.

Может быть, подойдёт к окну.

Может быть, он увидит хотя бы её силуэт — всего на одно мгновение.

Но окно оставалось тёмным.

Ричард опустил голову.

В груди медленно разрасталась тяжёлая, почти физическая боль. Он уезжал из Антиохии и понимал, что, возможно, больше никогда её не увидит. Сколько бы дорог ни пролегло перед ним, сколько бы городов ни сменилось, это мгновение останется здесь — под этой башней, перед пустым окном.

Он поднял взгляд ещё раз.

Ничего.

Ричард натянул поводья, пришпорил коня и двинулся прочь.

Копыта глухо застучали по каменной мостовой.

Он не обернулся…

В это самое время Агнесса спала.

Ей снилось что-то тревожное, но утром она уже не смогла бы вспомнить что именно. Вдруг она вздрогнула и открыла глаза.

Несколько мгновений лежала неподвижно, не понимая, что её разбудило.

В комнате было тихо.

Только лунный свет серебрил край постели и каменный пол.

Агнесса села.

Её словно кто-то позвал.

Она сама не знала почему, но поднялась и подошла к окну.

Отворив ставню, она выглянула наружу.

Ночной воздух коснулся её лица.

И тогда она увидела всадника.

Он уже удалялся от цитадели. Его фигура постепенно растворялась в темноте, а конь мерно нёс его прочь от крепости.

Агнесса замерла.

Что-то внутри неё мгновенно оборвалось.

Она всматривалась в удаляющийся силуэт, пока внезапная догадка о том, кто этот всадник и что он уежает на всегда, не поразила ее сердце…

 

None

Холодный ветер гонял пыль по вымощенному камню. Над воротами развевались штандарты с крестом и изображением святого Георгия. Город еще не проснулся полностью, но у стен уже собрались десятки горожан — крестьяне, купцы, ремесленники. Все вышли посмотреть, как уходят те, кто принёс им свободу... и голод.

На зубцах стены, под тенью бойниц, стоял Боэмунд — суровый, неприступный, как сама цитадель. Щеки его обвивал утренний туман, глаза были прищурены. Справа от него — Констанция, в скромном темном платье, с золотой вуалью на волосах. Лицо строгое, почти бесстрастное. Рядом, как тень без света — её муж, Жильбер, одетый с показной щедростью и явно смущённый своей новой ролью. Он топтался, кутаясь в плащ, с непривычкой ежась от утреннего холода.

Над головами уже гремели боевые трубы.

Первым под ликующие крики трубачей выехал отряд Раймунда Тулузского. Гордо и чинно шли его знаменосцы — с алыми крестами, с золотыми львами Прованса. Он сам ехал впереди, в броне, с поднятым забралом. За ним — тяжёлые отряды пеших. Над рядами парили хоругви. Он не смотрел на стены — ехал, как на суд, на собственную Голгофу.

Затем Готфруа со своими людьми. Следом — фландрийцы. Пышно вооружённые, хмурые, молчаливые. Потом — Роберт Нормандский, громыхая тяжёлой латой, ехал верхом во главе стройных шеренг своих славных воинов.

В конце — отряд Танкреда. Молчаливые, иссечённые копья, потемневшие щиты, в которых ещё отпечатался штурм. Они шли, как будто в последний путь. Сам Танкред — в шлеме, но с открытым лицом, сидел на чёрном коне. Улыбки не было. Он вдруг почувствовал — кто-то смотрит. Оглянулся.

На стене — она.

Констанция. Их взгляды встретились. Миг — и всё остальное исчезло: ни труб, ни коней, ни шагов. Только она и он. Она кивнула. Медленно. Ободряюще. Без слов — но с силой.

Он кивнул в ответ. Едва заметно.

Слева Боэмунд увидел этот обмен взглядами. Его рот скривился в усмешке.

— Раз уж ты так любишь своего брата… — процедил он. — Почему не поехала с ним?

Констанция не отвела взгляда от уходящего отряда.

— Долг велит мне остаться с вами, дядя, — спокойно сказала она. Голос был твёрдый.

Боэмунд бросил на неё колючий взгляд, словно хотел пронзить. Но ничего не сказал. Только сплюнул через зубы.

— Что ж. Тогда ты здесь главная, пока меня нет. — Он резко развернулся, плащ взметнулся за спиной.

— Милорд! — засуетился Жильбер, бросаясь за ним, почти волоча подол дорогой накидки.

Констанция осталась стоять. Молчаливая. Неподвижная, как статуя. Лишь глаза её провожали брата. Пока его силуэт не растворился среди копий и пыли уходящей армии.

Тогда она лишь закрыла глаза. На краткий миг. И вновь открыла — уже с другим выражением. Сильным. Цельным. Не девичьим…

 

None

Жаркое марево плыло над выжженным песком. Воздух гудел, будто раскалённое железо. Ни дерева, ни скалы — только зыбкие дюны и ослепляющий свет. Где-то среди этого безмолвия брёл одинокий путник. Грузная фигура, согнутая под палящим солнцем, ковыляла, цепляя подошвами растрескавшуюся землю.

Это был Глифа.

Лицо обветрено, губы треснуты, глаза ввалились. Он плёлся, покачиваясь, как сонный зверь. Рваный халат прилип к телу. Песок скрипел на зубах. Он шептал проклятия, хрипел, ловя ртом сухой воздух. Ступни были изрезаны. Сил оставалось на считаные шаги.

И вдруг — глухой звон колокольчиков, фырканье верблюда, перекличка голосов.

На гребне дюны, как мираж, показалась процеживающаяся сквозь жару вереница: караван. Верблюды, навьюченные тюками, двигались неспешно, покачивая длинными шеями. На конях — вооружённые всадники. Бедуины.

Глифа ахнул, вскинул руки и побрёл быстрее, почти побежал, спотыкаясь, шатаясь.

— Adiuva me! Adiuva! — выкрикнул он на латыни, вскидывая руки. — Я отстал! Я свой! Я римлянин!

Но караван не замедлялся.

— Что это за пес? — усмехнулся один из погонщиков на тюркском, щурясь в сторону бегущего.

— Сейчас узнаем... — пробормотал второй.

Глифа, запинаясь, перешёл на греческий. Его голос хрипел, язык заплетался.

— Я... эллин... друг... отстал от своих… воды…

Один из младших переглянулся со старшим, подскакал ближе:

— Это грек. Говорит, что отстал. Просит воды.

Главный, в тёмной чалме, хмуро посмотрел на приближающегося Глифу.

— Больше похож на сбежавшего раба. Грязный, как собака.

Смех пронёсся по рядам. Один из погонщиков, Муслим, молодой и мускулистый, направил своего жеребца к Глифе. Сошёл с седла легко, как кошка, и приблизился с открытой улыбкой.

Глифа тоже заулыбался. Он развёл руки, показывая, что безоружен, говорил «друг», «вода», «император» — но его уже никто не слушал.

Внезапный удар кнута под дых сразил его наповал. Глифа рухнул на колени, хрипя. Пока он приходил в себя, Муслим уже сноровисто обмотал его запястья верёвкой, затянул узел.

— Отвезем его к эмиру. Пусть сам решает, что с ним делать. — равнодушно бросил главный, поворачивая коня.

Караван двинулся дальше, в закат, оставляя после себя только следы копыт и запах пота…

 

Солнце садилось, окрашивая небо в багряные тона. Позади колонны верблюдов, в пыльной телеге, на мешке с кожей, сидел Глифа.

Его руки всё ещё были связаны. Рядом валялась пустая кружка. На коленях — подгнившее яблоко, которое Муслим бросил ему, насмешливо подмигнув.

Глифа грыз его медленно. Мякоть текла по подбородку. Он глядел на заходящее солнце.

Его глаза... блестели. Не от слёз, не от боли — от удовольствия. От плана, который рождался в его голове.

— Ничего, милорд... — прошипел он на выдохе, глядя в закат. — Скоро вы за все заплатите.

Караван исчезал в дымке вечера…

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ