Читать онлайн "Морровинд. Последний шанс."

Атмосфера в трюме была пропитана тяжелыми ароматами смолы, человеческого пота и сырой древесины; многослойные запахи смешивались с густой, липкой вонью застоявшегося воздуха, характерной для непроветриваемого пространства судна. Сквозь щели в палубе проникал холодный внешний воздух, контрастирующий с теплым и плотным внутренним пространством помещения. Находясь в положении лежа на спине, я ощущал влажный пол, от которого вода пропитывала одежду и кожу. В состоянии полудремы я попытался коснуться лица рукой и осознал: мои конечности стали чужими — пальцы оказались тоньше, ладонь суше, а кожа на запястье правой руки гладкая, без мозоли от мыши. Спустя несколько секунд пришло осознание того, что мое прежнее тело более не принадлежит мне.

Данный факт вызвал у меня спокойную реакцию; он воспринимался как объективная запись в журнале событий: «тело отсутствует, ожидается новое». Мой профессиональный опыт программиста позволил классифицировать ситуацию как системное исключение, предотвратив паническую реакцию. Я сосредоточился на окружающих звуках: скрип такелажа сверху напоминал медленные движения старика в постели, а мерные колебания судна напоминали качку лодки на мелководье. В дополнение к этим звукам отчетливо слышалось чужое дыхание — близкое и размеренное.

Я оставался неподвижным, анализируя ситуацию. Первичная реакция при осознании смены тела вызывала нерешительность в каждом движении. Мои знания ограничивались фактами: трюм, тьма, новое тело, специфические запахи и далекие воспоминания о сером рассвете над Невой, дожде за окном офиса и мониторе с незавершенным кодом. Эти воспоминания обладали предельной четкостью, однако они относились к иной реальности, где существовал Алексей Воронов — человек, ожидавший завершения процесса развертывания системы. Те полчаса ожидания превратились в бесконечность, за которой последовало пробуждение на борту безымянного корабля без возможности идентифицировать себя перед окружающими.

Дыхание рядом изменилось и стало прерывистым, сопровождаясь осторожными движениями в трюме. Затем раздался низкий хриплый голос с оттенком скрытой угрозы — мягкость хищника, предлагающего помощь перед совершением действий.

— Кайлен, просыпайся. Кажется, мы прибыли в Сейда Нин. Ты жив?

Я сохранял молчание не из-за невозможности ответить, а потому что имя «Кайлен» отозвалось во мне с предельной ясностью. Я осознал, что это имя теперь является моей основной идентичностью, превосходящей прошлое Алексея Воронова. Голос повторил обращение более тихо:

— Кайлен. Не спи. Пристань через час; если не выйдешь на палубу сам, ты останешься в трюме до обратного рейса, который означает рабство в Садрилите. Ты меня слышишь?

— Слышу, — ответил я. Мой голос прозвучал чуждо: тихим и ровным с гортанным оттенком, словно этот язык был моей истинной речью, которую я наконец обрел.

— Ну вот, — голос облегчённо выдохнул. — Лежал неделю как мёртвый. Я уж думал, не выкарабкаешься.

Я сел, опираясь на локоть, и трюм качнулся, и тьма качнулась вместе с ним, и на секунду меня затошнило — не от качки, а от запаха, который навалился всей своей тяжестью: смола, моча, прокисшее вино, чья-то давняя рвота на дне трюма, и ещё что-то, чему я не мог подобрать названия, но что узнавал телом, не разумом, — вонь медленного умирания, которая бывает только там, где людей держат впритык друг к другу неделями.

— Кто ты? — спросил я.

— Джи'дар, — голос произнёс это без паузы, как будто представлялся уже в сотый раз. — Из Сеншала. Хаджит. Тебя сбросили в этот трюм неделю назад, может, больше — дни здесь идут однообразно, солнца не видно. Сначала ты бормотал что-то про Питер, про какой-то код, про мать в Пскове. Я думал, ты из контуженных, каких везут с пограничья. Потом затих. Я пытался влить в тебя воды, два раза в день, по чуть-чуть. Думал, не выживешь. А ты вот — открыл глаза, и тебя зовут Кайлен, и ты слышишь меня, и я рад, что не зря тратил воду на тебя.

Я молчал. Имя Кайлен он сказал, как само собой разумеющееся, и я не помнил, чтобы называл его ему, — но, видимо, бредил вслух, и хаджит подхватил то, что уцелело в горячке. Я хотел сказать ему, что я не Кайлен, что я Алексей, что у меня в Питере остался недописанный билд и кот у бывшей жены, и что мать, наверное, уже неделю не может дозвониться, — но слова не шли. Они складывались в голове, как складывались строки кода, и где-то на уровне рта ломались, потому что ртом теперь владел Кайлен, и Кайлен не знал ни Питера, ни кота, ни матери, ни билда. Я понял это и сжал ладонь в кулак, и чужая ладонь послушалась, и кулак был лёгким, как у мальчишки, а не у тридцатидвухлетнего мужчины.

— Ты как, держишься? — спросил Джи'дар.

— Держусь, — ответил я, и это была первая ложь, которую я сказал в этом мире.

Где-то наверху, над нашими головами, загрохотали башмаками — кто-то тяжёлый, в сапогах с подковами, прошёл по палубе, и палуба ответила гулом, и под нами, в трюме, задрожали доски. Потом раздался голос, рявкающий, казённый, имперский, из тех, что привыкли отдавать приказы и не ждать, что их переспросят:

— Подъём! Через четверть часа — выход на берег. Кто опоздает — будет отправлен в другое место без права обжалования.

— Слышал? — Джи'дар тронул меня за плечо, и рука у него была тёплая, сухая, и пальцы — тонкие, как у музыканта, и когти на концах царапнули мне по коже легко, без умысла. — Вставай. Я помогу.

— Помоги, — сказал я, хаджит подхватил меня под локоть, и поднял, я встал, качнувшись на чужих ногах.

Трюм открылся предо мной: темное пространство с пятном света в люке наверху. В этот момент пришло осознание реальности происходящего. Сны не обладают столь отчетливым запахом, они не дают тактильных ощущений от чужих рук и когтей, и они не обращаются к человеку именем, которое кажется более близким, чем собственное имя из прошлой жизни. Это не было сном. Это была действительность, из которой невозможно выбраться.