Читать онлайн "Молоко любимой женщины"

Молоко любимой женщины

Часть первая. Где-то в предгорье Альп

— Удивительно, как много пожилых людей отправляются на поиски Бога, — задумчиво произнесла Джетт, раскачиваясь в кресле-качалке.

— Они ищут то, что не могут найти в отношениях с другими людьми, — согласился Люциус, задёргивая шторы, чтобы защитить комнату от первых солнечных лучей. — Об этом ещё Ошо говорил: «Люди, которые не могут полюбить человека, начинают любить Бога».

— Найдут и шепчутся с ним, — улыбнулась Джетт.

— Скорее, сами с собой, — усмехнулся Люциус.

Он подошёл к Джетт сзади, расстегнул верхние пуговицы её халата, обнажив плечо, и нежно поцеловал его.

— Представляешь, нашему чувству уже больше тысячи лет, — прикрыв глаза, прошептала она, настойчиво притянув его к себе.

— Это впечатляет, — ответил Люциус, лаская руками её груди.

— А как тебе идея Бодхидхармы о мгновенном просветлении без желаний? — словно ничего не происходило, спросила она.

— Я согласен с ней на девяносто восемь процентов, — ответил он с иронией. — Два процента оставляю за собой. Ты же знаешь, у меня всего два желания: я люблю кровь, ведь без неё не могу жить и всегда хочу быть с тобой.

— Подхалим, — томно вздохнула Джетт. — Меня беспокоит, что в последнее время ты слишком часто бываешь не в себе. Мне приходится бросать все дела и мчаться к тебе.

— Раньше время текло медленно, как воды Ганга, а сейчас дни пролетают стремительно. Каждый день приносит что-то новое, — сказал Люциус, поднимая её и неся в спальню.

— Что тебя сейчас беспокоит, дорогой?

– Нет никаких духовных законов в этой жизни. Всё, претендующее на то, чтобы называться законами, правилами, Божьими и человеческими истинами, разлетаются к чертям: когда угодно и от чего угодно – от дебилизма доброго и идиотизма злого. Выживает... нет, не сильнейший. А просто тот, кому повезёт. Сильный пожирает слабого, слабые уничтожают сильных. Никакого Божественного промысла нет – просто хаос. И во всём этом ледяная насмешка, безэмоциональный хохот, в котором нет даже зла. И от этого он ещё страшнее, чем самое лютое зло, — выпалил Люциус на одном дыхании, снимая халатик с подруги.

— А может, у тебя всё-таки токсикоз? — спросила она и поцеловала его в шею.

— Ты же знаешь, мы этим не страдаем.

— Среди людей живёшь, вот и подхватил…

— Смешно, люди могут делить трапезы, кров и даже интимные моменты, но только в совместном безумии можно найти истинную, глубокую близость. Она основана на общности внутреннего мира и духовном родстве.

— Слышь, философ, ты на что намекаешь?

— Это просто факт, — буркнул Люциус и стал снимать с Джетт нижнее бельё.

— А что насчёт ныне модного искусственного интеллекта? Разве он не заменит их? — спросила она, слегка сопротивляясь.

— Искусственный интеллект сам себя уничтожит, ведь его создал человек, — спокойно ответил Люциус, продолжая начатое...

Их разговор прервался, ведь страсть всегда сильнее слов.

Часть вторая. Прошло время

Люциус шагал по ночному городу. Дождь хлестал как из прорванной небесной чаши. Вода стекала с полей его шляпы, словно пыталась смыть его присутствие. Его большой нос с горбинкой придавал ему не уродливость, а загадочность. Люциус остановился на мосту и устремил взгляд в бездну тёмных вод. В этой тишине, где слышался лишь плеск реки, ему казалось, что он различает шёпот прошлого. Река, как зеркало, отражала не только его фигуру, но и мысли, тревожные и неясные, как её воды.

Из внутреннего кармана плаща он достал фляжку с коньяком, сделал несколько глотков, поморщился и вылил содержимое в реку. Затем со всей силы швырнул фляжку в воду. Вдруг зажёгся качающийся на железном столбе фонарь, и Люциус поспешил покинуть странное место.

Дождь закончился. Он подошёл к остановке, сел на скамейку и закурил.

«Как можно так играть? Сколько лет одно и то же, ни единой свежей идеи, ни полёта фантазии, — раздражённо думал вампир, чувствуя, как тьма окутывает его разум. — Это невыносимо! Уши вянут от скуки. Таких, как Луи, больше нет. Лучше умереть, чем слушать эту бездарность. Но как умереть? Меня можно только убить. Так, пусть кто-нибудь уже это сделает. Дам револьвер с мифриловыми пулями… Кто? Да кто угодно», — шептал он, чувствуя, как сердце замирает.

Когда отчаяние достигло предела, он услышал до боли знакомый голос.

— Ты не умрёшь, пока я жива!

— Как ты меня нашла? — встрепенулся Люциус.

— Ты же знаешь, я чувствую, когда тебе плохо.

— Верно, чувствуешь.

— Тебя уже одного нельзя оставлять. Знаю, в этот раз джаз всему виной. Забей. В прошлый раз ты насмотрелся новостей, и мне понадобилась неделя, чтобы вытащить тебя из того состояния.

— Дже-е-етт, это не просто музыка, это философия. Джаз — это как тени в ночи, он вечно в движении. Его корни уходят в бездну, а ветви тянутся к звёздам. Он должен расти и развиваться, как древний лес, где каждый лист шепчет свои тайны, а каждый аккорд открывает врата в неизведанное. — Люциус обнял подругу и нежно поцеловал её в губы. — Как же я рад, что ты приехала. Пошли домой, здесь сыро.

По канатной дороге, петляющей среди облаков, они поднялись на вершину горы, где их окутала тишина и величие природы. Десять минут неспешной прогулки привели их к дому Люциуса — скромному, но уютному строению, спрятанному среди скал и густых лесов. Сегодня это место облюбовали туристы, но когда-то Люциус нашёл его диким и необжитым.

Здесь, в уединении и гармонии с природой, он построил убежище для себя и семьи. Сюда он привёл свою возлюбленную Джетт, и под звёздным небом они начали новую жизнь. И здесь на священном для них месте родилась их единственная дочь Эсси. Это произошло почти три сотни лет назад. Да, это последствия жизни среди людей.

— Всё по-прежнему те же картины и книги. Ты настоящий консерватор, — заметила Джетт, входя в гостиную.

— Я не придаю значения обстановке, ты это знаешь. Что будешь пить?

— Текилу со льдом, пожалуйста.

— А я налью себе молодой граппы, он обжигает и слегка резкий, но с фруктовым послевкусием и оттенками специй. Всё-таки праздник — жена вернулась. Сколько тебя не было?

— Лет пятьдесят-шестьдесят, точно не помню. Это ты у нас домосед, а я люблю движение, ещё Аристотель говорил: «Движение — это жизнь, а жизнь — это движение».

— Как дочурка поживает? Давно виделись?

— В аэропорту Австралии двадцать лет назад. Чуть мимо не прошла, представляешь! Наша дочь так выросла, просто красавица.

— Расскажи о ней хоть немного.

— Я отправила Эсси в обычную школу, чтобы она максимально сблизилась с людьми, завела подруг, пережила первую любовь. Потом она окончила Кембридж.

— Это же замечательно!

— К сожалению, это сыграло с ней злую шутку. Она слишком прониклась человеческими слабостями, включая пороки. Помню, в старших классах они с подружкой влюбились в одного парня.

— И кого он выбрал?

— Ты же знаешь, что твоя дочь пойдёт по головам, чтобы добиться своего.

— Она укусила соперницу?

— Хуже. Она выпила всю кровь девочки, и спасти её не удалось. Нам пришлось переехать из Бирмингема в Кембридж. Эсси очеловечилась, но сохранила наши способности: питаться кровью, проходить сквозь стены и наводить морок на жертв.

— Дела! А ты чем занимаешься? За последнюю тысячу лет я видел тебя от силы год. Колись, чем живёшь, жёнушка.

— В молодости я любила общаться с богатыми людьми. Мы же с тобой как ангелы, наш союз скреплён кровью в замке господаря Валахии в 1456 году. Флирт и всё, но это помогло мне разбогатеть. Потом, когда всё надоело, открыла литературный салон в Париже. Развратный, надо сказать, этот народ — писаки. Долго не выдержала, бросила всё и уехала в Индию, потом в Тибет.

Эсси после Парижа не встречала, вот только перед твоим приездом в аэропорт. Она злилась на тебя за то, что ты ни разу не поздравил её с днём рождения. Что ты совсем забил на неё, что ты делаешь вид, будто у тебя нет дочери в принципе. Смотри Люциус, она может и ужалить, причём неожиданно.

— Да, человек всё больше проявляется в ней… Она нашла себе пару?

— Нет, ищет среди людей, но они могут её обидеть, а она этого не прощает. Зато есть плюс: её перемещения можно отследить по укушенным. Мне кажется, она ищет уединения и спокойствие. Кстати, спросила, как там папин домик в Альпах, цел ли он.

— Ты так и не показала мне её. Уехала рожать в Грецию, а вернулась спустя много лет. В оправдание сказала, что хотела рожать у пантеона богов. Интересно, я смогу узнать её в толпе?

— Голос крови не обманешь!

— Разве что... А я хочу сына! А то кто-нибудь всё-таки откликнется, возьмёт револьвер и застрелит меня, а наследника нет. Понимаешь, мой месседж? — Люциус с улыбкой протянул рюмку текилы.

— Не ной, пожалуйста, нахватался модных словечек, а как и где употреблять не научился. Видишь, тоже очеловечиваемся, о потомстве заботится стали. А раньше ведь …

Гостиная погрузилась в таинственный полумрак. Несколько свечей, как живые существа, замерцали и тут же погасли, оставив после себя только тени и шёпот невидимых сил. Лунный свет, пробившись сквозь окно, преобразил комнату, добавив ей загадочности. На полу танцевали призрачные узоры, а углы прятали тени, которые, казалось, жили своей жизнью. Внезапно зазвучала лёгкая музыка Шопена.

— Ты всё так же хорошо умеешь создавать интимную обстановку, — шепнула Джетт Люциусу на ухо и потянула его в спальню.

Люциус осторожно коснулся её лоно, и его пальцы скользнули между влажными складками. Она тихо вздохнула, и он стал действовать смелее, стараясь не нарушить её хрупкое состояние. Внезапно с её губ сорвался стон, и Люциус замер, ощущая, как её тело отзывается на его прикосновения. Он вернулся к тому месту, которое тронул, и почувствовал под пальцами нежный твёрдый бугорок. Её тело дрожало, как от невидимого ветра. Стон повторился, но на этот раз он прозвучал, как заклинание. Люциуса начало трясти, словно в лихорадке. Дрожащие пальцы надавили на клитор, и Джетт дёрнулась, её ноги распахнулись шире...

***

Часть третья. Прошло ещё время

Когда приезжала Джетт, они могли сутками не спать. Лежали в кровати, пили текилу, коньяк, шампанское и говорили о философии. Если на улице была зима, они отправлялись кататься на лыжах или спускались на канатной дороге. Затем бродили по ночному городу.

Дождь барабанил в окна. Они сидели в гостиной, попивая вино.

— А чем ты занимался всё это время?

— Ты удивишься, я начал писать картины. Пойдём, покажу.

Он взял её за руку, поднял с кровати и понёс на второй этаж, в мастерскую.

— Вау! Столько картин. Когда ты успел их написать? Ах да, прошло шестьдесят лет.

Она подходила к каждой картине, внимательно рассматривая персонажей.

Люциус стоял в центре мастерской и наблюдал за любимой.

— В твоих картинах столько крови, обречённости, даже надежды нет.

— Люди сами этого хотят и ищут.

— Ты показывал их кому-нибудь?

— Всё, что ты здесь видишь, а это шестьдесят полотен, уже проданы.

— Покупатель — женщина?

— Да.

— Ты её укусил?

Люциус пристально посмотрел в глаза жены.

— У нас деловые отношения, — ответил он с лёгкой улыбкой. — И, возможно, нас ждёт ещё более тесное сотрудничество.

Джетт схватила с мольберта большой стакан, в котором поласкают кисточки, и выплеснула содержимое на рубашку художника. Люциус отпрянул, зацепил ногой этажерку с банками разведённой краски и рухнул на пол.

Она рассмеялась, глядя на его неуклюжие попытки встать. Он посмотрел на рубашку, украшенную новыми «пейзажами», улыбнулся и произнёс:

— Узнаю свою Джетт.

Он схватил кисть, макнул её в бордовую краску, а в следующее мгновение оказался рядом с ней. Одним движением разорвал её блузку и провёл кистью по её неповторимо красивой груди. Она продолжала смеяться. Люциус раздел её и начал выводить узоры на животе, она же, смеясь, окунала пальцы в краски и размазывала их по его лицу.

Наконец, он отложил кисть, взял девушку за руку и начал шептать слова, наполненные страстью и нежностью. Его дыхание стало прерывистым, глаза горели желанием.

— Стоп! — вдруг вскрикнула Джетт, игриво пытаясь вырваться из его объятий. — Для чего нужна объективная истина, если она не имеет значения для конкретного человека?

— Хм, как это по-человечески, — произнёс он, возведя руки к потолку, тряхнул головой и продолжил: — Вот за это я и люблю Кьеркегора. Видишь, так я реализую себя.

Он приподнял её грудь и посмотрел на розовые соски, окружённые яркими ореолами. Его пальцы начали осторожно массировать их.

— Как ты красива, — прошептал он с изумлением.

— Ты тоже, — ответила она.

Люциус сжал её грудь, Джетт сдавила его плоть. Внезапно его руки оказались у неё на талии. Он сел, затем лёг на пол, увлекая её за собой. Её бёдра оказались зажаты его коленями. Какое-то время она лежала, прижавшись к нему, ощущая прикосновение его золотистых волос и слушая глухие удары сердца.

— Когда захочешь, — прошептал он, подтягивая её выше.

Она оперлась ладонями ему в плечи и приподнялась, затем, не сводя глаз с его лица, начала медленно опускаться. Он застонал от наслаждения. Его дыхание стало отрывистым, сердце билось безудержно — всё говорило о буре, бушевавшей в нём. Люциус едва сдерживал себя...

Потребность вернуть ему хотя бы каплю того исступленного восторга, которым он наполнил всё её существо, каждую клеточку её тела, болезненно отзывалась в судорожно сжимавшихся мышцах. Эта потребность становилась всё острее, и её глаза затуманились слезами.

Люциус вздрогнул и хриплым от возбуждения голосом выдохнул:

— О Ла Магра.

Уперевшись руками в пол, он одним мощным движением бёдер вошёл в неё. Джетт вскрикнула, и её голос растворился в ночной тишине. Ухватившись за его широкие плечи, она позволила увести себя в мир, где исчезает реальность...

***

Часть четвёртая. Прошёл год

Луна едва пробивалась сквозь редкие облака. Люциус, как обычно, в таких случаях, спустился в город по канатной дороге. А повод действительно был веским и не мог оставить вампира равнодушным.

На выставке в Милане какой-то сумасшедший порезал картину «Молоко любимой женщины». Полотно висело в зале, когда безумец изрезал его бритвой. Охрана не успела среагировать: от картины остались лишь обрывки. Преступника поймать не удалось. Свидетели описывали его по-разному: одни говорили, что это был белобрысый парень, другие — девушка. В общем, полиция так и не получила чёткого описания нарушителя.

Люциус шёл вдоль набережной, не отрываясь от сигареты. Люциус обожал эту картину, ведь она была его последней работой.

На картине была изображена женщина с обнажённой грудью. Она стояла на коленях перед лежащим мужчиной, слегка наклонившись вперёд. Её рука нежно, но уверенно сжимала набухшую грудь, выдавливая молоко. Этот жест символизировал глубокую эмоциональную связь между ней и её возлюбленным. В центре композиции — кровоточащая рана на его сердце. Женщина выражала свою любовь и заботу этим жестом, а её исцеляющее молоко стало физическим воплощением нежности и преданности.

Люциус, как всегда, задержался на мосту. Ветер мягко колыхал фонарь, туман стелился по воде, сливаясь с небом. Из кармана плаща он достал бутылку коньяка, отвинтил крышку и сделал пару глотков. Тепло разлилось по телу. Задумчивый взгляд устремился на водную гладь, ища ответы на терзающие душу вопросы.

— Да убьёт меня уже кто-нибудь?! Вот револьвер! — Люциус поднял пистолет и посмотрел на небо.

— Папа, у меня свой! — прозвучало неожиданно за его спиной.

Люциус резко обернулся. Перед ним стояла его дочь.

— Не буду тратить время на пустые разговоры. Мне нужен твой дом. Знаю, ты оставил его мне в завещании, что опрометчиво для бессмертного. И твои картины... Они мне отвратительны. Фу, гадость! Но и это не главное. Ты не растил меня, не воспитывал, а мне так хотелось иметь папу, который надувал бы воздушные шарики, играл со мной в бадминтон. Даже просто сесть к отцу на колени и прижаться к его груди.

Она подняла оружие и направила его на отца.

— Эсси, ты знаешь наши законы! — выдавил Люциус. — Тебя ликвидируют.

Грохнул выстрел. Вампир застыл, не понимая, что происходит. Его взгляд метался между пистолетом и дочерью, которую он никогда раньше не видел. В воздухе повисла напряжённая тишина, нарушаемая только эхом выстрела. Он попытался заговорить, но слова застряли в горле.

— Пусть пробуют, — сказала Эсси и исчезла.

Люциус лежал на грязном асфальте. В груди пульсировала невыносимая боль. Мифриловая пуля впилась в его плоть раскалённым осколком, и её холодная тяжесть не давала дышать. Воздух был пропитан запахом металла и крови. Вокруг царила зловещая тишина, которую изредка нарушали всплески волн. Вампир чувствовал, что жизнь медленно покидает его.

Люциус очнулся в полумраке. Рядом он почувствовал что-то родное и близкое.

— Дже-е-етт, — прошептал он и отключился.

Она опустилась на колени рядом с ним, расстегнула блузку и обнажила грудь. Молоко сначала каплями, а затем струёй полилось на его рану.

— У тебя родился сын. Ему уже три месяца, слышишь? Три месяца, — кричала Джетт, сжимая грудь всё сильнее. — Пока я живу, ты будешь жить вечно.

Люциус открыл глаза.

— Его зовут Клариус! Клариус! — повторила она с торжеством.

На лице вампира появилась счастливая улыбка...