Читать онлайн "Легкая жизнь"

Олеся появилась на свет в конце августа, когда лето уже выдыхается, а осень только принюхивается, пробует воздух на холод и на вкус. Рождение её не стало праздником. Отец, Виктор Семёнович, электрик на местном заводе, встретил новость о дочери с той же радостью, с какой встречают внезапный ремонт в квартире — досадливо, устало, но без вариантов. Мать, Надежда Петровна, учительница начальных классов, плакала в родзале не от счастья, а от понимания, что их и без того тощая семейная лодка окончательно даст течь. Как это ни странно, но эмоции радости и восторга, испытанные в день, когда они с мужем только узнали, что ждут ребенка, испарились вовсе. Сгинули под гнетом понимания суровой реальности – им просто не хватит на ребенка денег. Им и на себя-то тогда едва-едва хватало. А тут еще кто-то третий. И вместо радости – тоска и безысходность.

Квартира была старой, с высокими потолками и вечно холодными батареями. Запахи — вездесущий нафталин из маминого шкафа, дешёвый табак отца, который он курил на кухне у открытой форточки, и почему-то всегда — варёная капуста. Этот запах преследовал Олесю всё детство. Она ненавидела его так, как ненавидят только то, от чего не могут избавиться.

Отец возвращался с работы поздно. Сначала слышался звук ключей в замке — долгий, неловкий, будто он никак не мог попасть ключом в замочную скважину. Затем нервное лязганье замочного механизма и шаги — тяжёлые, волочащиеся. Папа устало падал в кресло и молчал. Молчал, пока мать не ставила на стол в кухне тарелку с супом. И тогда начиналось:

— Опять суп! — голос отца был глухой, словно он говорил из-под толстого одеяла, и в нём уже слышалась та самая нота, которую Олеся научилась распознавать раньше, чем выучила буквы. — Какого хрена опять суп?

— Я не успела, — мать говорила тихо, примирительно, но в её голосе всегда дрожала та самая струна, которую отец слышал лучше всего. — Если бы ты пришёл вовремя...

— Вовремя! — отец вставал, стул отодвигался с противным скрежетом по линолеуму. — Ты знаешь, как я устаю на этой чёртовой работе? Ты знаешь?

— Знаю, Витя.

— Нет! Ты не знаешь! — он хлопал ладонью по столу — хлопок, от которого Олеся вздрагивала даже в своей комнате, за закрытой дверью. — Если бы ты работала нормально, а не сидела с этими оболтусами в школе, мы бы жили как люди!

Мать молчала. Это было её главное оружие — молчание. Она умела молчать так долго и так тяжело, что отец сам начинал чувствовать себя виноватым. Правда, чувствовал он это ровно до следующей рюмки. И этот бесконечный разговор, состоящих из одних и тех же слов, продолжался до тех пор, пока очередная бутылка не улетит пустой в пакет с мусором.

Олеся сидела на кровати, поджав колени к груди, и слушала. Она не плакала — она уже привыкла. Каждый вечер это повторялось. Раз за разом. Ночами она засыпала под звуки ссоры, а просыпалась — в тишине, потому что отец уже ушёл на работу. Мать к тому времени стояла у плиты, и от её спины, от её опущенных плеч, шла такая усталость, что Олеся начинала ненавидеть этот мир. Не отца, не мать — мир. Мир, который устроен так несправедливо.

В школе её называли «мышь». Олеся действительно была тихой, как мышонок — она боялась говорить громко, боялась привлекать внимание, боялась, что кто-то заметит, какие у неё стоптанные туфли, или что на её платье есть маленькая, почти незаметная заплатка, которую мать поставила накануне вечером.

Но внутри неё, глубоко, там, где никто не мог увидеть, жила злоба. Не на отца, не на мать — на всех. На тех девочек из класса, у которых были красивые платья и новые рюкзаки. На мальчиков, которые смеялись над её старым портфелем. На учителей, которые делали вид, что не замечают, как её булят.

— Завидовать — плохо, — говорила ей мать, когда Олеся однажды пришла домой со слезами, вывалив все накопленные эмоции прямо за обедом в миску с неизменным супом, и её голос был таким же усталым, как и всегда. — Ты красивая, умная, у тебя всё будет. Просто подожди.

— Когда, мама? — спросила тогда Олеся. – Когда уже будет-то?

Мать ответила не сразу. Она смотрела в окно, на серое небо, и молчала. А потом сказала:

— Позже, моя девочка. Немного позже.

Олеся верила. Она верила так сильно, как может верить только тот, у кого нет ничего, кроме веры.