Читать онлайн "Саван Тишины"

Мне редко приходилось видеть небо столь безжизненного оттенка. Оно нависало над полуостровом не свинцовой тяжестью грозовых туч, а именно что пустотой — ровной, белёсой пеленой, сквозь которую солнце просачивалось не светом, а какой-то утомлённой, разлитой повсюду бледностью. Я стоял у края скалистого обрыва, вглядываясь в очертания Иерихон-Бэй, и впервые за двадцать лет научной практики ощутил не просто профессиональное любопытство, а нечто, чему я пока отказывался давать определение. Леонард Уинслоу, мой аспирант, возился с кофрами аппаратуры позади, и его движения сопровождались привычным металлическим лязгом — звуком, который здесь, на этом пустынном берегу, казался до неприличия громким.

— Профессор, вы уверены, что мы не ошиблись поворотом? — крикнул он, не оборачиваясь. — Такое чувство, что мы на краю света. Последний указатель я видел миль десять назад, и тот ржавый, как якорь утопленника.

— Не ошиблись, — отозвался я. — Именно здесь спутниковая съёмка зафиксировала акустическую тень. Самую глубокую из когда-либо зарегистрированных. Если данные не врут, это место тише, чем межзвёздное пространство.

— А если врут? — Он выпрямился и поправил очки. — Военные, они же любят преувеличивать. Помните ту историю с «инфразвуковым оружием русских»? Три месяца мы гонялись за миражом по Аляске, а оказалось — киты.

— Помню, — кивнул я. — Но в этот раз всё иначе. У меня есть допуск к сырым данным. Они не похожи на помехи.

Леонард хмыкнул и вернулся к кофрам. Я же продолжал вглядываться в посёлок, который лежал внизу, в бухте. Мы прибыли сюда по контракту с военно-морским ведомством, которое интересовалось природными звуковыми камуфляжами, и грант был щедрым — слишком щедрым, чтобы отказываться, особенно в моём положении. После гибели Дженни и Эмили я брался за любую работу, которая позволяла не сидеть в пустом доме. Полевые исследования стали моим убежищем, а Леонард — единственным человеком, с кем я мог выносить долгое молчание, потому что он умел заполнять его технической болтовнёй.

Посёлок открылся нашему взгляду внезапно, когда мы миновали последний поворот разбитой дороги, петлявшей среди вековых сосен. Иерихон-Бэй не производил впечатления мёртвого места — скорее, он казался местом, которое забыло, что значит быть живым. Два десятка домов жались друг к другу вдоль единственной улицы, спускавшейся к морю; их крыши просели, а стены, посеревшие от соли и времени, напоминали кожу тяжелобольного. Ни одна труба не дымила. Ни одна собака не выскочила навстречу нашей машине. Пока мы парковались у покосившейся пристани, до меня дошло, что я не слышу даже криков чаек, хотя птицы — я видел их — сидели на сваях, беззвучно разевая клювы.

— Тут и правда как-то... глухо, профессор, — произнёс Леонард, озираясь. — Может, геология виновата? Скалы гасят отражённый звук?

— Возможно, — отозвался я, хотя внутренне уже отметил, что «глухо» — неверное слово. В акустической физике есть термин «мёртвая комната», обозначающий пространство, где реверберация сведена к нулю. Но даже в лучших безэховых камерах мира вы всё равно слышите собственное дыхание, ток крови в висках, тихий гул собственной нервной системы. Здесь же тишина была иной — она не обволакивала, а словно бы присутствовала, как некий газ без запаха и цвета, заполняющий лёгкие вместо воздуха.

Пока мы разгружали фургон, из одного из домов, стоявшего поодаль, вышла старуха в сером платье. Она не приблизилась, просто остановилась на крыльце и смотрела на нас. Я помахал ей рукой — она не ответила. Тогда я направился к ней, но старуха развернулась и скрылась в тёмном проёме двери, не проронив ни звука.

— Дружелюбные тут люди, — прокомментировал Леонард, стаскивая с кузова треногу. — Может, нам стоило взять с собой кого-нибудь из местных властей? Шерифа или типа того.

— Здесь нет шерифа, — сказал я, сверившись с картой. — Ближайший полицейский участок в сорока милях. Иерихон-Бэй формально считается нежилым. Но, как видите, кое-кто ещё остался.

— Отшельники?

— Возможно. Или те, кому некуда идти.

Мы потратили около часа на разгрузку оборудования. Мобильная лаборатория, собранная на средства гранта Массачусетского технологического и щедрые субсидии военных, представляла собой комплект из шести сверхчувствительных микрофонов-инфразвуковиков, способных регистрировать колебания в диапазоне от нуля целых одной десятой герца, а также портативный спектроанализатор последней модели. Пока Леонард монтировал треноги, я медленно прошёлся вдоль причала, прислушиваясь к собственным шагам. Мои ботинки стучали по деревянному настилу, но стук этот затухал неестественно быстро, словно доски под ногами были не деревом, а пористым материалом, поглощавшим любую вибрацию.

Именно в этот момент я впервые увидел смотрителя маяка.

Он появился не со стороны домов, а откуда-то сбоку, из-за груды рассохшихся рыбацких лодок, вытащенных на берег. Высокий, сутулый старик в брезентовом плаще, с лицом, напоминавшим старую морёную древесину, он стоял неподвижно и смотрел на нас с выражением, которое я поначалу принял за туповатое безразличие. Длинная, спутанная борода его была перехвачена кожаным ремешком, а в седых волосах, свисавших на плечи, блестели вплетённые рыболовные крючки — крошечные, тусклые, позвякивавшие при каждом его движении.

— Вы эти, из Бостона, что ли? — голос его оказался неожиданно низким и скрипучим, как несмазанная дверь. — Которые тишину мерить приехали.

Я представился и протянул было руку, но старик проигнорировал мой жест. Вблизи его глаза поражали контрастом с общей дряхлостью облика — они были светлыми, почти бесцветными, но при этом невероятно живыми, цепкими, и в них читалась не старческая мудрость, а нечто гораздо более древнее и опасное.

— Сайлас Марш, — буркнул он. — Смотритель. Маяк держу. А вы, профессор, зря приехали.

— Почему же?

— Потому что тишина здесь не пустая. Она слушает.

Я вежливо улыбнулся, списав его слова на провинциальное суеверие, столь частое в изолированных прибрежных общинах Новой Англии. За два десятилетия работы мне доводилось сталкиваться с самыми причудливыми предрассудками местных жителей, от веры в «стонущие болота» до страха перед «звуковыми призраками», и я давно выработал снисходительно-нейтральную реакцию на подобные заявления.

— Мы всего лишь проведём акустическую разведку, мистер Марш. Неделя, максимум две. Затем оставим вас в покое.

Марш ничего не ответил, но его тонкие, потрескавшиеся губы искривились в усмешке, которую я не сумел интерпретировать.

— Много вас тут таких было, — проговорил он наконец, глядя куда-то мимо меня, на море. — Геологи, военные, какие-то ребята из университета в Провиденсе. Все приезжали мерить. Только отчётов их никто не читал — потому что писать их было некому.

— Что вы имеете в виду?

— А то и имею. — Он развернулся и зашагал прочь, к тропе, ведущей на маяк, и ещё долго я слышал позвякивание крючков в его волосах — единственный металлический звук, который местная тишина, казалось, не решалась поглотить.

Когда я вернулся к Леонарду, тот уже закончил калибровку первого микрофона и теперь сидел перед ноутбуком, хмуря лоб.

— Профессор, взгляните. Фоновый шум — минус двадцать три децибела. Это... этого просто не может быть. Даже в пустыне Сахара, ночью, при полном безветрии, фоновый шум редко опускается ниже десяти децибел. А тут — минус двадцать три. Как в открытом космосе, честное слово.

Я склонился над экраном, и моё сердце пропустило удар — профессиональный рефлекс, сродни тому, что испытывает охотник, увидев редкую дичь. Осциллограмма показывала почти идеально ровную линию, без единого всплеска. Ни ветра, ни далёкого прибоя, ни даже сейсмического шума земной коры — а ведь наши датчики были настроены улавливать и его. Словно весь полуостров накрыли гигантским звукопоглощающим куполом.

— Это невозможно, — пробормотал я, хотя сам себе не верил. — Проверьте калибровку. Смените предохранители.

— Уже проверял. — Леонард снял очки и принялся протирать их краем рубашки — нервный жест, который выдавал его волнение. — Трижды. Приборы в порядке. Дело не в них. Дело в этом месте.

Мы работали до сумерек, расставляя микрофоны по периметру посёлка. В одном из дворов я наткнулся на старую детскую коляску, опрокинутую и заржавевшую; в другом — на сломанный радиоприёмник, чьи внутренности были покрыты тонким слоем всё того же чёрного налёта, который я позже научусь узнавать. Леонард оживлённо теоретизировал о неизвестных науке геологических формациях, о залежах какого-нибудь пористого минерала, создающих эффект «акустической тени», и его энтузиазм был заразителен. Я и сам, признаться, уже предвкушал публикацию в «Journal of the Acoustical Society of America». Мысли о Сайласе Марше и его странном предупреждении отошли на задний план, вытесненные холодной логикой измерений и графиков.

— Если эта аномалия имеет природное происхождение, — говорил Леонард, прилаживая последний микрофон на старой водонапорной башне, — то мы стоим на пороге открытия, которое перевернёт всю акустику. Представьте: материал, поглощающий звук почти полностью. Военные за такое душу продадут.

— Военные за многое душу продадут, — отозвался я. — Но меня больше интересует, почему аномалия локализована именно здесь. Что под этим полуостровом?

— Может, метеорит? — предположил он. — Упал миллион лет назад и создал полость с уникальными резонансными свойствами.

— Может быть. А может, и нет.

Однако с наступлением темноты всё изменилось.

Я сидел в нашем фургоне, переоборудованном под передвижную лабораторию, и вносил последние поправки в калибровочные таблицы, когда на одном из мониторов — том, что был подключён к низкочастотному микрофону, установленному у входа в пещеру на побережье, — проступил сигнал. Поначалу я принял его за помеху или дефект аппаратуры. Это был инфразвук, частота колебалась в районе одной десятой герца, далеко за пределами человеческого слуха. Но проблема заключалась в его ритмичности. Сигнал не был хаотичным. Он пульсировал.

Тук. Пауза. Тук. Пауза. Тук.

Я вызвал Леонарда, и мы вдвоём уставились на осциллограф, где медленно, мучительно медленно, проползали гребни волн. Пауза между ними составляла ровно четыре целых семь десятых секунды.

— Похоже на... — начал Леонард и осёкся.

— На сердцебиение, — закончил я, и мой собственный голос показался мне чужим. — Только в масштабе, увеличенном в сотни раз. Если источник действительно находится под землёй, на глубине, которую мы не можем пока определить, то его размеры должны быть...

Я не договорил. Математика была простой, но вывод, который из неё следовал, не укладывался в рамки биологии, геологии, да и просто здравого смысла.

— Профессор, — тихо произнёс Леонард, и его голос дрогнул, — это не тектоническая активность. Тектонические толчки хаотичны. А этот сигнал — он упорядочен. Как код. Как будто что-то передаёт сообщение.

— Не говорите глупостей.

— Я не говорю глупостей. Я просто смотрю на экран. — Он указал на осциллограф. — Четыре и семь десятых секунды. Это близко к инфразвуковому резонансу человеческого тела. Частота, на которой внутренние органы начинают вибрировать. Если этот сигнал усилить...

— Никто не собирается его усиливать, — резко оборвал я. — Мы здесь наблюдатели, а не экспериментаторы.

Но сам я уже чувствовал, как где-то в груди, под рёбрами, зарождается тупая, ноющая вибрация — словно моё собственное сердце пыталось подстроиться под этот ритм. Я отогнал эту мысль. Переутомление, сказал я себе. Долгая дорога. Слишком много кофе.

Сигнал между тем продолжал поступать — методичный, неумолимый, как удары гигантского метронома, отсчитывающего время, которое, как мне тогда казалось, ещё было на нашей стороне. Леонард молчал, но я видел, как его пальцы нервно выбивают дробь по краю стола — словно он бессознательно пытался заглушить этот ритм своим собственным шумом.

— Я сниму показания за ночь, — сказал я наконец. — А вы идите спать. Утром решим, что делать дальше.

Он не ответил. Он продолжал смотреть на осциллограф, и в его глазах, за толстыми линзами очков, мне почудился отблеск чего-то, чему я тогда не придал значения. Позже, много позже, я пойму, что это было. Первая тень той одержимости, которая в конце концов поглотит его целиком.

За окном фургона неподвижно стояла тишина, и теперь я, кажется, начинал понимать, что имел в виду старый смотритель. Тишина действительно не была пустой. Она слушала. И, судя по ритмичным толчкам инфразвука, что-то в её глубинах начинало просыпаться. Я лёг на койку, но сон не шёл — всю ночь я ворочался, прислушиваясь не к звукам снаружи, которых не было, а к тому, что творилось внутри меня. И где-то под утро, на грани яви и забытья, я услышал — или мне показалось, что услышал, — как тишина сделала первый, осторожный вдох.