Читать онлайн "Шмондя"

Соня с детства была худой, долговязой, будто не успевала за собственным ростом. А когда подросла, обнаружилось, что она совсем не умеет подбирать одежду.

Соня будто собирала наряд из вещей, которые случайно попались под руку: мешковатый свитер в три раза больше нужного размера; изпод него выглядывали узкие клетчатые брюки, заправленные в грубые ботинки на толстой подошве. Иногда поверх этого она надевала юбку с цветочным принтом — ей казалось, что так теплее. А в особо «удачные» дни образ довершал полосатый шарф, намотанный на шею в три слоя.

Даже мама, хоть и любила её без памяти, не стеснялась в выражениях насчёт её нарядов. Именно она первой и прозвала Соню Шмондя — скорее по-домашнему, чем обидно. Это прозвище намертво прилипло к девочке и скоро стало её вторым именем. Мама-то хотела как лучше: надеялась пробудить в дочери чувство стиля, показать, что с «этим» можно и нужно работать. Но вышло наоборот: раз мама так считает, значит, и стараться незачем. Соня просто приняла это как данность. Она и носила только то, что выбирала мама. Та одевалась консервативно: цвета сочетались, вещи были добротными, но всё равно казалось, будто Соня надела что-то с чужого плеча — никак не вписываясь в молодёжную моду.

Вот и на выпускной вечер Соня пришла в платье, которое выбрала мама: «солидное», как она выразилась, с аккуратной драпировкой и длиной строго ниже колена. В нём не было ничего кричащего, ткань выглядела дорогой, но для вечера, где все девчонки щеголяли в струящихся лёгких платьях ярких оттенков, сверкали блёстками, наряд Сони выглядел так, словно она принадлежала другой эпохе.

Она застыла у входа, не решаясь сделать шаг дальше, и пальцы невольно теребили плотную ткань у бедра — будто, если потянуть чуть сильнее, платье станет хоть немного современнее. Каждый взгляд, который, как ей казалось, скользил по её наряду, прожигал насквозь. Соня ловила обрывки чужих разговоров, смех, мелькание лиц и чувствовала себя здесь чужой — как будто случайно зашла не в ту дверь.

Она старалась держаться ближе к стенам, слиться с тенью, стать незаметной. Каждый её шаг отзывался неловкостью: подол казался слишком тяжёлым, движения — скованными, а сама она — слишком высокой и угловатой среди этого сверкающего, лёгкого мира.

И всё это время в голове крутилась мамина фраза: «Это достойно, это красиво». Соня верила, что мама хотела как лучше, но сейчас от этой заботы становилось только тяжелее.

А когда ей вручали аттестат, и она вышла на сцену, то ей захотелось провалиться сквозь землю. Она чувствовала, что не вписывается ни в этот зал, ни в этот праздник, ни в собственное платье. И даже когда она слышала восторженные слова относительно своей учёбы – они не трогали. Её поздравляли, жали руку, а ей хотелось только одного – исчезнуть!

И она бы исчезла, сразу после вручения, если бы к ней не подошла одноклассница Ольга. Та была в платье мини, которое открывало её стройные ноги, на голове не громоздкая причёска, как у Сони, а распущенные локоны – лёгкие, игривые, цепляющие взгляд. Ольга сидела с Соней за одной партой многие годы, никогда не заморачивалась с уроками и часто списывала контрольные. Да и к ЕГ ей помогала готовиться Соня.

Ольга хоть и критиковала подругу по поводу нарядов, но делала это незаметно и всегда исправляла её недостатки. Вот и сейчас, когда кто-то из одноклассников бросил: «Соня, ты как из старого фильма!» — она, видя, как подруга попыталась улыбнуться, но улыбка вышла натянутой, всё взяла в свои руки.

Ольга шагнула вперёд, будто и не слышала той колкой фразы, и, не давая Соне ни секунды на то, чтобы ещё глубже уйти в себя, крепко обняла её прямо у края сцены — так, что даже тяжёлый подол маминого платья будто перестал тянуть вниз.

— Ты чего стоишь, как памятник? — шепнула она, чуть отстраняясь и улыбаясь так искренне, что в этой улыбке не было ни капли насмешки. — Ты сегодня главная звезда! Ну, по части мозгов точно. Такой аттестат получить — это тебе не шутки. Это круто. А остальное мелочи! Сейчас всё исправим!

Она потащила Соню в туалет, разворошила ей причёску. В одно мгновение собрала её тяжёлые волосы в высокий хвост — не идеально ровный, а чуть небрежный, живой. Несколько прядей Ольга нарочно оставила свободно виться у лица: они сразу смягчили черты, убрали эту «каменную» собранность.

Ольга быстро подтянула её подол платья с одной стороны, заколов его крупной заколкой, которую достала из косметички.

- Теперь это не платье из прошлого века, а винтаж. А винтаж сейчас в моде! – прокомментировала она.

Потом чуть наклонила голову и прищурилась, будто художник, дорабатывающий последний штрих:

— Ещё вот это…

Она стянула болтавшийся на ремне сумки лёгкий шёлковый платок с ярким цветочным узором и ловко повязала его вокруг основания хвоста. Платок добавил цвета, которого так не хватало платью, и при этом не спорил с ним.

— Ну, и последнее, — пробормотала Ольга, доставая из сумочки помаду для губ, но увидев сомнение в глазах подруги, успокоила.— Чуть-чуть. Просто чтобы губы не казались такими бесцветными.

Она мазнула по губам Сони, быстро стёрла пальцем крошечную неровность и снова отступила, чтобы посмотреть.

— Всё, — сказала она твёрдо, будто ставила точку.— Теперь ты не «строгая учительница на празднике», а девушка, у которой сегодня важный день.

Соня смотрела на себя в зеркало и будто видела незнакомую версию себя: та же она, но будто чуть смелее, чуть свободнее. Хвост делал её моложе, платок добавлял озорства, а небрежные пряди у лица будто говорили: «Можно не быть идеальной». И впервые за вечер ей не хотелось спрятаться.

— Готова? — спросила Ольга, уже снова хватая её за руку. — Сейчас мы выйдем, и пусть хоть ктонибудь ещё попробует чтото сказать. Он забудет, как маму родную звать!

Соня неожиданно рассмеялась — эта воинственная угроза из уст Ольги звучала до того нелепо и в то же время так надёжно, что внутри разлилось тёплое чувство благодарности.

Они вышли в зал - перемены и правда не остались незамеченными. Синцов — балагур класса, у которого язык, как говориться, был без костей и слова совсем не задерживались, — увидев их, воскликнул:

— Сонечка! Умереть и не встать! Что с тобой стало? Куда делась ретроверсия?

Ольга тут же встала перед ним и прищурилась так, что Синцов сделал шаг назад:

— Всё, как и было задумано. А слабонервных просим удалиться и не мешать нам наслаждаться жизнью.

С этими словами она отодвинула Синцова и потащила Соню в центр зала, туда, где выпускники двигались в едином ритме танца, где свет переливался огнями, а воздух гудел от музыки и смеха. И Соня вдруг пошла за подругой, не прячась, почувствовав полное право быть здесь.

После школы они продолжили общаться. Соня стала студенткой экономического факультета в политехе, а Оля окунулась в индустрию красоты. Сначала она работала мастером по дизайну ногтей, а потом постоянно ходила на какието курсы, связанные с преображением внешности.

Когда подруги встречались, Ольга с прежним восторгом восклицала:

— Сонька! Как ты всё это в голове держишь? Это просто космос! У меня от одного вида всех этих цифр мозги плавятся! А слова вроде «экономический менеджмент», «бухгалтерский учёт», «аудит» и вовсе вгоняют в депрессию!

При этом она никак не могла удержаться от того, чтобы не покритиковать подругу. Делала это не со зла, а будто и правда искренне не понимала:

— Ну как так можно? У тебя такие идеальные пропорции, а ты одеваешься, как шмондя! Как ты вообще умудряешься так скрывать свои природные данные, что никто и не догадывается, что они вообще существуют! Тысячи людей идут на разные уловки — пластические операции, косметологов, визажистов, — тратят кучу денег, а у тебя всё это есть от природы, и ты этим совсем не пользуешься! А это тебе, между прочим, Богом дано! То, что ты делаешь, — просто преступление!

Ольга всё больше распалялась, и к концу её речь звучала как настоящий приговор:

— Заметь, это преступление не просто перед человечеством, а перед самим Господом Богом! Да это вообще приравнивается к смертному греху! Будешь отвечать потом на Судном дне за своё пренебрежение и безответственность. И не говори потом, что я тебя не предупреждала! — угрожающе заканчивала она, сверкнув глазами.

Соня смеялась. Она воспринимала слова подруги как простую поддержку — не более того. С Ольгой ей всегда было легко и весело.

Подруга не раз пыталась переодеть Соню по своему вкусу, но та одевалась по совету мамы: не хотела её обижать, любила, доверяла и была уверена, что мама всегда права. Поэтому даже не пыталась выбирать что-то для себя сама — считала, что просто на это не способна.

А потом подруга уехала учиться в Москву — в какую-то международную школу имиджа. Соня даже не вникала в подробности: для неё это было, как выражалась Оля, тот же «космос».

К тому времени Соня окончила университет. Её мать давно дружила с Зоей Павловной — та работала главным бухгалтером в престижном рекламном агентстве и взяла девушку, как сама выразилась, «под своё крыло». Сонина мать была искренне ей благодарна: теперь было кому присмотреть за дочерью, поддержать в случае чего.

Зоя Павловна давно достигла пенсионного возраста и могла уйти на заслуженный отдых, но покидать свой пост вовсе не собиралась. Статус руководителя, ощущение собственной значимости и хорошая зарплата — всё это прочно удерживало её на этом месте.

В последнее время она всё чаще ловила на себе недовольный взгляд генерального директора и уже ясно осознавала: стоит появиться достойной кандидатуре — и её сразу попросят уйти. Поэтому она внимательно следила за подчинёнными, чтобы никто не попытался её, что называется, «подсидеть».

Соню она знала как тихую, покладистую, послушную девочку. Да и внешне, по её мнению, та ничего из себя не представляла — одно слово, «шмондя»! Именно так Зоя Павловна называла её за глаза. В лицо же всегда говорила с ней свысока, будто делала одолжение. Поэтому она не видела в Соне никакой конкуренции и смело порекомендовала её начальству.

Скоро Зоя Павловна убедилась, что Соня толковая и быстро разбирается в тонкостях работы. К тому же саму Зою Павловну изрядно напрягали любые новшества. Только освоит и приспособится к одной программе, по которой все работают, как вдруг всё меняется — и нужно осваивать другую. Это тяготило её, требовало времени и лишних усилий. Поэтому, заметив, что для Сони такие перемены не проблема, она свалила на девушку львиную долю своей работы, причём требовала всегда детальной расшифровки, чтобы самой понять суть написанного.

Соня не роптала: засиживалась допоздна, но чётко выполняла всё, что поручали. Иногда проявляла инициативу и предлагала, как упростить процесс. На это Зоя Павловна реагировала мгновенно.

— Это что ещё за самодеятельность?! — трясла она распечатками перед носом у Софьи. — Но так ведь рациональнее, — пыталась оправдаться девушка. — Ты мне тут не умничай! Я тебя не для того сюда рекомендовала, чтобы ты выкрутасы устраивала, — напоминала Зоя Павловна о своём благодеянии. — Сейчас же всё срочно переделай! Мне после обеда с отчётом к начальству идти — некогда разгребать твои эксперименты!

И Соня всё переделывала, игнорируя обед. Сама же Зоя Павловна, быстро перекусив, спешила закрыться в кабинете и, сдвинув стулья, немного подремать. У неё была заслуженная сиеста! И всякий раз, закрывая глаза, она завидовала испанцам: у них дневной отдых узаконен, и не нужно прятаться, запирая дверь.

Однажды Зоя Павловна слегла с вирусом: температура, кашель, насморк. Пришлось взять больничный. В тот раз отчитываться перед начальством пришлось Софье. Она не стала придерживаться требований Зои Павловны, а преподнесла всё так, как считала нужным, — чётко, лаконично, без отступлений. Генеральный задержал на ней взгляд, покивал в знак согласия и проговорил:

— Толково. Спасибо. Вопросов нет.

Когда Зоя Павловна вышла на работу, на очередном совещании директор каким-то восторженным тоном сказал:

— Толковая у вас сотрудница появилась, скажу я вам!

Слова оглушили Зою Павловну. Она явственно ощутила, как почва уходит изпод ног. Кровь отлила от лица, но она быстро взяла себя в руки и проговорила со снисхождением:

— Вы о ком это?

— О Софье Алексеевой, — уточнил он.

— Да… Многому ещё её нужно учить и учить, но в целом - согласна. Она неплохо справляется.

— Да не просто неплохо, а отлично! Учитывая, сколько она тут проработала.

Внутри у Зои Павловны всё сжалось от этих слов, но она натянула на лицо улыбку и поспешила снова приписать заслуги себе:

— Спасибо, Иван Петрович. Стараемся.

Придя в отдел, она тут же вызвала Соню к себе.

— Что ты себе позволяешь?

Соня смотрела на начальницу с недоумением — она явно не понимала, в чём провинилась.

— Чего ты там, пока я болела, несла на совещании? Почему я должна за тебя краснеть?

— Да вроде всё было нормально… Мне показалось, Иван Петрович остался доволен нашей работой. – Растерянно проговорила Соня, силясь вспомнить о какой либо нестыковке.

— Вот именно, что «вроде»! Чего умничаешь? Чего добиваешься? Зачем меня подставляешь?

Она ещё долго распекала Соню, пока не выговорилась до конца и не выпустила из себя всё возмущение. Соня стояла, словно провинившаяся школьница, — опустив голову, слушала и всё никак не могла понять, что такого крамольного она совершила.

В конце Зоя Павловна поставила жирную точку:

- Ты помни, кто тебя сюда поставил! Я ведь как выдвинуть, так и задвинуть тебя могу!

Под испепеляющим взглядом начальницы Соня вернулась на рабочее место. Она так и не поняла, в чём её просчёт, где она допустила ошибку. Внутри жгло от несправедливости сказанных слов, слёзы рвались наружу, но Соня усилием воли сдерживала их.

Позволила себе расплакаться только дома, когда рассказывала маме о несправедливых обвинениях.

Екатерина Ивановна знала, что Зоя Павловна — человек тщеславный и не терпит критики в свой адрес. Но она и предположить не могла, что её дочь станет для неё чем-то вроде конкурентки. Поэтому списала ссору на недопонимание и посоветовала Соне впредь всё согласовывать с начальницей.

Соня пыталась следовать этому совету, но чем старательнее она всё согласовывала, тем чаще слышала упрёки в своей несостоятельности, в неспособности принимать решения и в том, что Зое Павловне с ней приходится «нянчиться».

С каждым днём Соня всё больше замыкалась в себе. Она сидела в своём уголке, почти не общалась с коллегами, которые работали в одном кабинете, и вообще старалась быть незаметной — в своих джинсах и объёмном свитере, который балахоном висел на её хрупкой фигуре. Лишний раз избегала встречаться с начальницей взглядом, старалась не пересекаться с ней в коридоре, чтобы не услышать очередной колкости.

Единственным человеком, с кем Соня чувствовала себя свободно, был Денис — системный администратор. Он частенько выручал её, если компьютер зависал или не работала очередная программа. Да и просто так Денис порой заглядывал под предлогом проверить, всё ли в порядке. Всегда приносил либо кофе, либо конфетку, либо просто предлагал обычную жвачку. С ним было просто: не нужно было соответствовать, держать лицо. Можно было расслабиться и просто быть собой.

Когда он садился за её стол, щёлкал мышкой и с полуулыбкой говорил: «Нука, покажи, что тут у нас бунтует», напряжение уходило. Он никогда не смотрел на проблему как на чьюто вину — только как на задачу, которую нужно решить. И никогда не торопил: если Соня путалась в объяснениях, он кивал и спокойно переспрашивал: «Так, давай пошагово. Что было до того, что стало после?»

Иногда, пока компьютер перезагружался, Денис рассказывал чтонибудь отвлечённое: про соседского кота, который проникал к нему через балкон и вёл себя как хозяин; про старый ноутбук, который он постоянно чинил и каждый раз собирался выбросить, но оставлял как память. Или просто смеялся. Как тогда, когда вспомнил о том, как перепутал шнур и случайно включил принтер вместо кофеварки — а потом чуть не раскрутил её до винтика, пока не обнаружил досадное недоразумение.

Голос у него был тихий, ровный, без напора, и от этого становилось спокойно.

Соня не помнила, чтобы он повышал голос на окружающих, даже когда его явно ктото раздражал. Максимум — вздыхал и недовольно бормотал: «Ну вот, опять двадцать пять!» А потом всё равно садился и делал. И делал так, что после его ухода всё работало, будто и не ломалось.

С ним можно было не бояться показаться неловкой. Если Соня обнаруживала, что по её вине всё сворачивалось, она уже не втягивала голову в плечи, а просто тихо говорила: «Кажется, я опять чтото накосячила». И Денис, не отрываясь от экрана, отвечал: «Ничего. Мы это сейчас исправим». В его словах не было превосходства или снисхождения — только опора, только поддержка. И тревога уходила сама собой.

А однажды в бухгалтерии появился он — Дмитрий Савин, модный фотограф их агентства. Он забежал ненадолго, чтобы подписать документы, но всё женское окружение моментально встрепенулось, расцвело радостным предвкушением.

Он вёл себя непринуждённо, делал комплименты — не кому-то конкретно, но это звучало так, будто он обращался к каждой из присутствующих. И от этого глаза женщин загорались таинственным светом, а лица озарялись улыбками.

Соня наблюдала за всем этим из своего уголка. Появление Дмитрия не оставило её равнодушной. Он словно лучик солнца осветил её серые будни. С тех пор она постоянно искала его взглядом: шагая по коридору, подходя к лифту. И каждый раз её сердце замирало при виде его.

Она восхищалась его талантом, харизмой и удивительной способностью видеть в привычном чтото необычное — и превращать это в шедевр. Соня подолгу стояла у стенда, где размещались его снимки, и пыталась разгадать, как ему это удаётся. На одной фотографии был обычный подоконник в холле — пыльный, со следами небрежно поставленного стаканчика с кофе. Но Дмитрий поймал на нём косые лучи утреннего солнца так, что казалось, будто не пыль кружится, а крошечные звёзды, которые наполняют стаканчик, заставляя его светиться изнутри.

На другом снимке — тень от жалюзи на стене становилась важнее самого окна: он выстроил кадр так, что эти ровные полосы напоминали нотный стан, и, казалось, что через мгновение там появятся ноты и зазвучит мелодия.

Соне нравилось, как он умел выхватывать такие маленькие, почти незаметные вещи, в которых вдруг проступала целая история. Он будто подмечал то, мимо чего все проходили, не глядя: отблеск на стекле, резкий контраст света и тени, случайный жест, застывший на долю секунды. И в этом застывшем мгновении оказывалось столько смысла, что обычный, ничем не примечательный день вдруг становился особенным.

Она не тешила себя иллюзиями, но так приятно было думать о нём, случайно встречаться по утрам. Иногда Соня специально задерживалась в холле и ждала его появления. Если дожидалась — значит, день прожит не зря.

И пусть его взгляд не задерживался на ней — он лишь скользил, как солнечный лучик по унылым очертаниям. Но после такой случайной встречи день всё равно окрашивался ярким светом. Сквозь него уже не пробивался небрежно брошенный критический взгляд Зои Павловны, и даже её раздражённые слова не могли разрушить эту внутреннюю наполненность.