Читать онлайн "Повесть Пятая. Когда лёд встречает пламя!"

Проснулась я от ветра — он на Проклятых землях бьёт прямо в кости, даже сквозь тёплые брёвна и мех.

Пять лет назад мы приехали сюда — девятеро мужей и я. Тогда меня звали Мирлилота: имя дал Дорин, бог виноделов и веселья, который ходит, ест и спит, как человек. Он отправил меня в этот мир, где женщины владеют мужчинами как рабами, и велел освободить девятерых. Я боялась, что они не останутся, но все девять не предали, не ушли — стали опорой.

Тогда я часто ходила в Храм Трёх Богинь в пещере у подножия Храмовой горы: расчищала тропу от снега, сидела в темноте и слушала, как капает вода. Не знала тогда ни о коварстве лир, ни о том, насколько мои люди окажутся преданными. Теперь в храме служат монахи, а я захожу редко — просто знаю, что он есть.

Я накинула плащ и вышла на крыльцо. Веречивый ручей бежал по камням, пар валил с него густым белым дыханием, а вокруг лежал иней. Ручей не замерзал — он просто не умел стоять на месте.

Стояла, смотрела на воду и думала: раньше я действовала мечом, отсекала, наказывала. Теперь сею — словом, брошенным в верную почву. Сеять — не слабость. Это как течь: тот, кто движется, труднее заледенеет.

— Мам? — раздался снизу голос.

Ваня стоял у крыльца, все девять коралловых хвостов за ним, белые кончики будто обмакнуты в снег. Он смотрел на ручей, потом на меня — с тем самым отцовским любопытством, живым и неотвязным.

— Вань, а почему ручей не замерзает? — спросила я, хотя хотела услышать его ответ.

Ваня наклонил голову серьёзно, как маленький старик, и сказал:

— Потому что течёт. Кто движется — тому труднее заледенеть.

Я присела рядом с ним на ступеньку. Хвосты ткнулись мне в плечо — тёплые, мягкие.

— Тогда запомни ещё, — сказала я. — Кто стоит — того лёд берёт первым.

Ваня кивнул и убежал к ручью, хвосты полоскались в ледяном воздухе, как флаги на ветру.

Завтрак пах дымом и горохом. Литтл стоял у печи — макушка едва доставала до полки, а управлялся он решительно, с прищуром, будто командовал армией.

— Твёрдый, — буркнул он, помешивая кашу. — Северный горох. Такого на Лэн-Калпе и за овощ не держат. Но я его уговорю.

— Ты всех уговариваешь, — улыбнулась я, садясь за стол.

— Не всех. Горох упрямее Чарли, а Чарли упрямее всех моих родичей под горой, а это, хозяйка, о-го-го какое упрямство.

Я ела и чувствовала, как понемногу возвращается тепло — не только от каши, но и от того, что дом живёт, дышит, держится.

Анубис принёс письмо в зубах — привычка, от которой так и не отвык. Положил свиток на стол, сел рядом, положил морду на лапу и смотрел, как я развязываю шнурок.

Печать Валении. Развернула.

«Лолита, друг мой. Пишу в спешке — Враан уснул, а мне нужно, чтобы он не видел, что я пишу. Новости из Перивала: совет лир собирается. Марсина созывает. Эварети мертва, ты знаешь, но Марсина уже заняла её место и, похоже, не намерена останавливаться. Говорят, она хочет пересмотреть все договоры, которые мы заключили при тебе. Все. Включая школу. Включая освобождённых рабов. Включая тебя.

Я не паникую. Я готовлюсь. Но мне нужно знать: что ты будешь делать?

Твоя Валения»

Я перечитала дважды и отложила.

Марсина. Молодая, голодная, в кресле Эстеритес, которое не остыло от Эварети. Они все хотят одного: чтобы мир стоял неподвижно, чтобы рабы были рабами, а несогласных сковывал лёд.

А я — ручей.

— Литтл, — сказала я, — собери всех, кто дома: Чарли, Валенс, Ашири. К вечеру.

Литтл не спросил зачем. Кивнул, вытер руки о передник и вышел, бормоча:

— Ну, горох, теперь ты подождёшь, у нас дела поважнее.

Я решила: готовиться. Не мечом — словом и делом. Письмо Валении — разведка. Я отвечу ей не свитком, а собой: приеду, скажу, сделаю.

Ближе к полудню я снова вышла к ручью. Ветер притих, будто перед большим разговором. Озеро у подножия горы лежало за деревьями, наполовину скрытое под каменным склоном — гора будто прикрыла его плечом, как ребёнка.

Смотрела на мокрые камни у ручья и вдруг заметила иней — не ровный, а витками, узорами, почти как женский силуэт, если прищуриться.

Эварети.

Почувствовала её горечь — сухую, холодную, как от вина, в котором осталась лишь тень веселья. Она умерла, но осталась здесь — привязана к воде, к холоду, к этому месту, где Храмовая гора держит озеро, а озеро держит тайну.

— Эварети, — сказала я тихо.

Узор на камне будто дрогнул — или мне показалось.

— Я помню, — добавила.

Горечь стала чуть гуще — как будто кто-то отвернулся, но не ушёл.

Я вернулась в дом, закрыла дверь. Печь ещё дышала. Ваня спал у огня, девять коралловых хвостов свернулись кольцами, белые кончики едва светились в полумраке — ровно, как ночники в доме, где боятся темноты, но не признаются.

Пять лет назад у меня не было этого света. Был меч, имя, данное богом, и девятеро — чужих, испуганных, изувеченных. Мы стояли на пороге разваливающегося дома и смотрели на ручей, который не замерзал, и не знали, что делать дальше.

А потом просто начали. Чарли починил крышу. Литтл разжёг печь. Валенс нашёл воду. Ашири грел спину у стены. Анубис лёг у двери и встал на стражу. И я поняла: не я их освободила. Они освободились сами — в тот момент, когда решили остаться.

Завтра я начну собираться в дорогу. Словом и делом.

А пока ручей бежал — как бежал всегда.