
Темнота, но она живая, она и есть форма. Густая, пульсирующая, со вкусом железа. Края и точки: взгляду есть от чего оттолкнуться, есть на чём зависнуть. Шероховатые контуры режут невидимую сетчатку. Смотрение — вот что и остаётся. Понять бы, кто смотрит. И чем, если глаз ещё нет.
Давление. Тяжелое, сдавливающее со всех сторон. Пустота, что решила стать чем-то. И решила она это с попытки стать упругой настолько, что то смотрение, что было ранее, уже даётся с определённой сложностью. Пространство сопротивляется, вязкое, как смола. Самый пик напряжения, дребезжание такое волнительное, отдающее зудом где-то в несуществующих нервах, сколько чувств… и гладь. Ровная. Холодная. Бесконечно разнообразная, раз за разом удивляя смотрителя.
Линии в ней не держатся. Только что легли — уже другие. Сворачиваются, дрожат, как лопнувшие жилы. Смотритель тянется за ними и каждый раз опаздывает на мгновение. Упуская липкие, скользкие хвосты.
Сгустки за гладью этого опоздания не замечают. Они просто есть. Тянутся. Мясистые, влажные. Оседают. Снова тянутся и сливаются друг с другом с глухим, мокрым чавканьем.
Так повторяется и повторяется, меняя фактуру, узор и форму. То гладкое, как голый хрящ, то пористое, как губка. Гладь и не гладь уже: кромкой упёрлась в стенку. Туда посмотрю — такой тягучий, мягкий, как назвать бы его, розовый, да, розовый потолок, без возможности остановиться в наблюдении. Он мерно дышит, источая дух теплого, сырого мяса.
Туда посмотрю — границы витиеватые, перемешанные. Блестят от слизи. А так посмотрю — вижу, как кто-то видит того, кто видит. Видение рождается. Понимание ещё без слова. Такой нецельный, разрыв на разрыве и розовый, как небо. Как обнаженная плоть.
Затягивает внимание. Отдаюсь полностью. Превращаюсь, сливаюсь в форму. Обрастаю тяжестью. Чувствую первый, обжигающий удар зарождающейся боли.