Читать онлайн "Машина подана"

МАШИНА

ПОДАНА

Ощущения, с которыми Тина начала приходить в себя, были сродни состоянию пробуждения от очень долгого и глубокого наркоза. Ее сознание вставало на свое место медленно и неповоротливо, как заржавевшие шарниры, с трудом раздвигающие вакуумную темноту вокруг.

БОЛЬ !!

Резкая и неожиданная, она проткнула живот Тины корявыми пальцами и начала наматывать внутренности девушки принося страшную, нестерпимую резь.

В этой боли Тина ощутила всю себя ― с головы до ног; от самого дальнего уголка ее разума до примитивных, почти животных инстинктов.

Эта болезненная секунда запустила ее человеческий механизм, как искорка электротока запускает сердце ребенка чья жизнь чуть было не оборвалась едва начавшись. Напряжение пронеслось по всему телу, и Тина почувствовала, как исказилось в гримасе боли ее лицо, а затем…

Она услышала звуки.

Звуки, которые не перепутала бы ни с чем. И хотя глаза ее оставались закрытыми, Тине легко было представить себе где она находится. То были звуки, действующие на нее успокаивающе и расслабляюще с самого детства, каждый раз, когда она находилась в подобных местах.

Легкая не навязчивая мелодия; приглушенный гул голосов вокруг (явный, но не достаточный чтобы различать слова); звонкий скрежет вилок и ножей о тарелки. Все вместе эти звуки просочились сквозь боль, что мгновенье назад терзала внутренности Тины горящим пламенем, потухла, словно засыпанный песком огонь. Все еще сбитая с толку, она тем не менее начала успокаиваться и ей не составило труда представить себя здесь

… (где здесь??) …

в наверняка чистом и очень светлом помещении отличного ресторана. Ведь нет ничего проще, чем оказаться в любимом месте, верно? Лишь силой мысли, озаренной проблеском чистой фантазии.

А в том, что это был отличный ресторан сомнений не было!

Именно так: отличный! Не пафосный и вычурный, а отличный. Когда ее отец произносил «отличный ресторан» — он вкладывал в интонацию именно это: фоновая музыка, неспешные и негромкие голоса вокруг, отменные блюда и напитки (Тина вдруг ощутила во рту привкус гренадина и орехов – ее любимое сочетание коктейля «Ширли Темпл» и орехового пралине) и не мене важным для ее отца, Гаррота Фишера, имело значение атмосфера. Он так говорил:

− Оглядись во круг дочка. Видишь – это царство белизны и света. Вечерами, если зайти в такой ресторан, свет обязательно будет слегка приглушенный, но белые скатерти и стены не будут резать глаза и мягкостью своей создадут уют. Видишь дочка, как все расслаблены и неторопливы? Мерно беседуют друг с другом (и, хотя вокруг много людей) ощущается приватность и уединение за каждым столиком, хоть они расположены довольно близко друг к другу. В отличный ресторан приходят отдыхать культурно и не спешно.

Вот так он говорил. Почти каждый раз, когда он водил дочь в ресторан (а бывало это когда Тине было и 10, и 20 и 28 лет) он обязательно с удовлетворением говорил: «отличный ресторан!».

Тина как-то не заметно провалилась в эти приятные воспоминания. В то время, когда она еще мелкой девчушкой, но уже похожей на леди в юбочном платьице с короткими рукавами и лентой в волосах, сидела ровно (стараясь не болтать ногами, обутыми в милые кремовые туфельки) гордясь тем, что отец водит ее в отличные рестораны. Ведь она умеет вести себя не хуже всех взрослых леди в дорогих нарядах. Гаррот Фишер неспешно пил вино, кушал (отличный!) стейк и каждый раз умилялся, когда маленькая Тина старалась так же не спешно и деликатно есть какой-нибудь десерт маленькой ложечкой. То было отличное время. Такие походы в рестораны с отцом стали для них двоих своего рода традицией, и даже когда Тина готовилась к свадьбе, вторую и четвертую пятницу месяца они ходили с отцом в какой-нибудь (отличный!) ресторан.

Вот сейчас она откроет глаза и конечно же окажется именно в таком ресторане. В тихом, спокойном и уютном. Вот перед ее взглядом возникает просторный зал с умело расставленными небольшими круглыми столикам, каждый из которых укутан белой скатертью. Гостей много – кто-то по одиночке, а кто-то парами, а некоторые столики пустуют − они еще ждут своих гостей. На столах стоят тарелки с горячими и холодными заказами и бокалы с напитками. Миниатюрные стеклянные вазочки в каждой из которых бутон былой розы в центре столов придают свежести и аромата каждому столику.

Погрузившись в атмосферу неспешности и спокойствия Тина успокоилась и уже не помнила ни боли, что выстрелила в ее животе, ни тех тяжелых, тягучих ощущений в которых она чуть было не утонула. Сейчас ей было хорошо…

− ТИНА!

Резкий, громкий (почти истеричный) окрик пронесся в ее голове словно разряд тока.

Тина вздрогнула и наконец открыла глаза.

Вэнди. Ее подруга детства сидела напротив и смотрела на Тину своими голубыми, но влажными глазами. Ее светлые волосы были слегка неряшливо зачесаны назад, макияжа практически не было – накрашенные губы не в счет − да и наряд не совсем подходил обстановке дорогого ресторана. Вэнди была одета в темно-сиреневую водолазку и скорее всего темные брюки (Тина точно не помнила, в чем была Вэнди перед тем, как они пришли сюда)

… (куда сюда??) …

и только кулон с (хоть и крошечным), но настоящим бриллиантом показывал, что Вэнди не случайная гостья в подобных ресторанах. Или когда-то была таковой.

− Прости меня… − большие глаза Вэнди оказались влажными и покрасневшими: вот-вот расплачется. «Прости меня» − сколько раз за последние три года Вэнди произносила эти слова? Сотню? Тысячу? Слишком много…

И как всегда в такие моменты Тина не смогла прямо смотреть подруге в глаза. Она чувствовала себя неловко и даже стыдливо, словно бы это она, Тина, была виновата в том, что жизнь подруги пошла под откос. В такие моменты Тине было неловко находится рядом с Вэнди в своем модном элегантном платье, дорогими жемчужными серьгами и обручальным кольцом, стоимостью почти столько же, сколько стоил нынешний, полугодичный гардероб Вэнди.

− Я понимаю… − отвечает Тина, не поднимая глаз. Сколько раз за последние три года она отвечала так, с грустью и стыдом которых не понимала? Сотню? Тысячу? Слишком много…

И тем не менее «Я понимаю…» все что она могла в такие моменты ответить подруге. И Тина никогда не понимала за что извиняется ее подруга. И почему перед ней?

Тина наконец смогла поднять глаза и посмотреть на Вэнди. Та сидела и смотрела в ответ, словно ждала, что еще скажет Тина. Обычно девушка старалась перевести тему на что-то другое. На что угодно лишь бы не ощущать неловкости, которой, по ее мнению, нет места в их дружбе, начавшейся буквально с пеленок. Но если говорить откровенно, Тина старалась тем самым отвлечься от собственных не приятных чувств – в последние полтора года Тина злилась на Вэнди, видя, что ее, когда-то яркая подруга превращалась даже не в жалкую пародию на саму себя, а на осколок собственной тени. Но стоило чуть дольше смотреть на Вэнди в таком состоянии, как Тина начинала корить себя за подобные мысли.

Но сейчас Тина смотрела на подругу прямым взглядом и от этого ее мысли наполнялись воспоминаниями. Они гармонично всплывали в голове легко вписываясь в тон звучащей спокойной музыке ресторана.

− Ты была рядом… − Голос Вэнди был тихим, но Тина слышала его так, словно подруга шептала ей на ухо. − С рождения, когда ты пришла в этот мир, ты вошла и в мою жизнь.

И это было правдой. Образы в голове Тины стали похожи на размеренное покачивание уютного кресла-качалки.

… (зачем она завела этот разговор?) …

Они родились с разницей всего в несколько часов. Отцы девушек были успешными предпринимателями, деловыми людьми финансового и строительного сектора. Матери девушек на пару владели загородным клубом, вступление в который определялся для всех желающих размером банковских счетов и положением в обществе. Их родители познакомились там же, на закрытой вечеринке в честь выхода на пенсию одного из главных редакторов крупной известной газеты.

Дружба Вэнди и Тины была такой же прочной, как дружба родителей; их мамы гуляли по парку и довольно часто ходили друг к другу в гости, и Тина с Вэнди еще крошечными малютками уже тогда проводили время вместе.

− Помнишь, какой я задиристой была в детстве? А ты всегда была…

Не обидчивой – закончила Тина в мыслях слова Вэнди, казавшимися шепотом из далекого прошлого.

Больше всего малышка Вэнди любила мороженое, но еще больше она любила озорничать. Тина уже тогда, в свои небольшие три года казалась рассудительной и прямолинейной на фоне часто хохочущей и непоседливой Вэнди. Тина помнила все – от игр в песочнице до шумных детских обид; от веселых игр в салочки и прятки до первых секретиков, которыми они делились друг с другом, подражая взрослым шушуканьям. Почти каждый день их семьи проводили вместе, за исключением некоторых, когда домашние дела требовали от их мам больше внимания, а их отцы доводили до ума свои «взрослые рабочие дела».

Тина отчетливо вспоминала самые яркие события того времени.

Вот Тине дарят новое платьице и повязывают на светлые волосы голубой бант, и девочка воображает себя диснеевской принцессой, счастливо улыбается, слыша восхищенные голоса родителей и других взрослых. А вот Вэнди на новеньком велосипеде «Haro Flightline» красным, как спелое яблоко; она подбивает Тину проехаться по узенькой колее, по краю небольшого холма вдоль ручья, но Тина не хочет. Ей не хочется испачкаться в грязи, если она грохнется. Тем более ее велосипед снежно белый и чистый, как будто только с витрины и им хочется любоваться подольше. Вэнди хохочет и дразнит подругу трусихой, но Тина не обижается. Ей нравится чудачества подруги, на которые она никогда бы не согласилась. Хотя в то лето им было всего по 11 лет, Тина ценила комфорт и удобства даже на велопрогулке в небольшой роще, рядом с загородным домом, куда девчонок отправляли гостить к родне Вэнди. После того, как Вэнди все-таки свалилась вместе с велосипедом с края холма (трава и земля были еще сырыми после утреннего дождя и Вэнди не смогла управиться с рулем) озорница гордо поднималась обратно, толкая рядом велик, чумазая и грязная, но чертовски довольная собой. И такого счастливого выражения на лице Вэнди Тина еще не видела.

Воспоминания плясали у Тины перед глазами и в тоже время казались медленными и глубокими. Она вспоминала классную (ага как же – фыркает Вэнди) школьную форму светло-зеленого цвета и как отец или мама подвозят ее до школы. Детские игры на школьной площадке и похвалу за отличные оценки. Она помнила улыбку матери и расслабленное, красивое лицо отца, когда вместе они ходили в (отличные!) рестораны.

Эти воспоминания словно на крыльях подхватывали Тину, унося в самые счастливые воспоминания ее детства и юности. Тине даже показалось, что она слышала у себя за спиной шелест маховых, сильных крыльев и звук этот был даже боле умиротворяющий, чем музыка в ресторане.

ХАХАХА!!

Громкий и неожиданный смех бесцеремонно выдернул Тину из задумчивости, принося с собой испуг и удивление.

Тина аж дернулась на стуле, резко повернувшись спиной к столику и сидящей на против нее Вэнди в поисках крикуна.

Там, у дальней стены ресторана она увидела целую группу людей, сидевших за длинным столом для банкетов. Сам по себе он не особенно вписывался в атмосферу, но при этом каким-то образом казался гармоничным и… правильным. Не лишним.

Сидящие и шумевшие за столом люди тоже на первый взгляд выглядели в дорогом ресторане странно и неуместно. И дело было не в том, что все четырнадцать человек были азиатами (Тина росла свободной от предрассудков), а в том, как выглядели эти гости. Шумная толпа скорее напоминала туристов (неброская одежда; слишком шумное поведение для такого заведения, словно им не объяснили правила поведения в подобных местах; некоторые из гостей были обвешаны фото и видео камерами); в общем на вид это были обычные туристы, которых ожидаешь увидеть в двухъярусном цветном автобусе или прогуливающимися по историческим местам. Однако нет, вот они, сидят в дорогом ресторане, а их громкие (у некоторых слегка гортанные) голоса врезаются в уютную атмосферу элегантного заведения как грубые ножницы в мягкий шелк.

Некоторые из этой группы над чем-то громко смеялись; другие жарко спорили перебивая друг друга; несколько теток наклонившись друг к другу что-то обсуждали обильно жестикулируя. Длинный стол был забит всякими блюдами и напитками так, как будто это был не быстрый ланч, вписанный в график экскурсий, а специальный банкетный заказ.

Тина глядела на все это полностью сбитая с толку. Она была похожа на человека, увидевшего во дворе снеговика посреди лета. С одной стороны, очень нелепое и престранное зрелище, а с другой стороны вот же, прямо перед глазами.

Тина откровенно таращилась на группу туристов, сама, при этом позабыв манеры и правила приличия. Что-то в них ей казалось каким-то…она даже не могла подобрать подходящего слова к этой ситуации, к их виду и поведению. Активные и развязанные, эти туристы словно бы не замечали никого вокруг!

Тина уже хотела повернуться обратно к Вэнди, как краем глаза заметила, что через зал ресторана по направлению к шумному столику направляется высокий стройный мужчина. Тина не заметила откуда он появился (с той стороны зала никаких дверей вроде бы не было), но выглядел он очень даже приятно. Тина поймала себя на мысли, что плавные жесты и прямая осанка мужчины излучали умиротворенность и покой, которые чувствуешь рядом с близкими людьми. Он был одет в дорогой на вид костюм и походил скорее на шофера из частной прокатной службы нежели на сотрудника ресторана. На нем даже была фуражка с козырьком, которую носят частные водители дорогих лимузинов. Однако манжеты рукавов на пиджаке мужчины опоясывали три голубые линии, а на левой стороне груди блестел какой-то значок, и все это навело мысли Тины на то, что мужчина скорее уж похож на капитана какого-нибудь авиалайнера, а не на частного водителя. Было какое-то ощущение воздушности и легкости в самом его виде.

Кем бы он ни был, Тине нравилось наблюдать за плавными и неторопливыми движениями. Оточенными – пришло ей в голову.

Вот он подходит к шумному столику и наклоняется к одному из сидящих. Тот в ответ чуть привстает и почтительно склоняет голову, показывая, что внимает каждому слову. Слов Тина не слышит, но спустя пару секунд становится понятно, о чем они говорили. Компании пора собираться. Все туристы за столом разом замолкают, словно кто-то отрезал звук в окружающем их столик пространстве. Их лица не веселые и не грустные. Они спокойные и собранные, как и у подошедшего к ним пилота (шофера?).

Все четырнадцать человек принялись подниматься из-за своих мест в полном молчании и у Тины сложилось впечатление, что все эти люди стараются не смотреть по сторонам.

Они кучкой двигаются вдоль длинного столика в сторону ожидающего их мужчины в костюме. Своими движениями они напоминают людей, которых сплотило что-то сильнее кровных или семейных уз. Какое-то общее горе, трагедия…

… (откуда я это взяла??) …

После таких мыслей у Тины пересохло во рту; дыхание вторило учащенному пульсу; перед глазами поплыло и защипало, как от попавшего на веки мыла. Она зажмурилась и провела рукой по закрытым глазам. А когда открыла их, чуть было не опрокинула себя и столик в нервном, дерганном, полного страха и неожиданности движения.

Вместо разодетых и обвешанных фото и видео камерами туристов по залу ресторана плелись изломанные, изуродованные тела. Вместо веселых лиц Тина лицезрела гримасы чудовищной боли. Искаженные, измазанные кровью, мешаниной синяков с черными гематомами и припухлостями, их лица стали собранием всех видов боли и страданий. У некоторых туристов торчали наружу лицевые кости вокруг прорванной кожи. Отвратительный, нечеловеческий вид.

Все туристы, все четырнадцать, перемазанные кровью и грязью, ковыляли за мужчиной в костюме. В этой массе сгруппировавшихся тел одни окровавленные, поломанные люди, тащили (волокли) других, чьи ноги оказались вывернуты и изогнуты будто сделанные из пластилина, а не из плоти и костей. Они двигались медленно и дергано (трупное шествие), на последнем издыхании стараясь не отставать от идущего впереди мужчины в дорогом костюме с голубыми полосками на манжетах. Мужчина неторопливо шел с видом человека, привыкшего к подобным зрелищам и не предававший происходящему какого-либо значения.

Тина с ужасом и растерянностью наблюдала за этой сюрреалистической, жуткой процессией. Затем чувства сменил шок, а за ним пришел такой привычный импульс – вскочить и броситься (на помощь?) этим несчастным людям…

Она уже было дернулась со стула, но ее внутренности снова скрутила невидимая раскаленная рука, обжигая нутро Тины кипящим маслом боли. Девушка скрутилась на стуле и мир начал ускользать…

− ТИНАААА!!!

Девушку словно окатили холодной водой (спазм боли мгновенно исчез) от чего ее тело как-то само по себе развернуло девушку обратно к Вэнди. Та сидела с красными заплаканными глазами и хлюпала носом. Две секунды внимания на Вэнди, а затем Тина снова разворачивается обратно.

Но никаких костей, крови и искореженных лиц она больше не видит.

Туристы бодро и с улыбками идут за мужчиной в костюме по направлению к створчатым, блестящим хромированным дверям, над которыми ярко голубым светится прямоугольная табличка. Но букв не разобрать – слишком ярко светят встроенные внутри маленькие лампочки светодиодов.

− Ты всегда была такой… такой сочувствующей. − Вэнди почти промямлила последнее слово. Тина повернулась к подруге все еще ошарашенная от увиденного. Все вокруг казалось каким-то неестественным, зыбким и фальшивым, как неумело сделанные декорации. Зал ресторана; белоснежные скатерти и сидящие вокруг люди – все стало плоским и ребристым. Единственным реальным казался лишь голос Вэнди. Тихий, жалостный, но чертовски четкий, вне зависимости от того, громко она говорит или едва шепчет. Тина интуитивно цеплялась за него, словно это было чрезвычайно важно, хотя больше всего ей хотелось самой говорить, спрашивать

… (кричать!!) …

или что-то делать.

− Даже когда мы учились в колледже ты от меня не отвернулась… не из жалости. Я знаю, что не из жалости. Хотя это и подпортило твою репутацию. − Всхлипнув, Вэнди опустила голову на грудь выдыхая рыдания.

Тина, словно под гипнозом мысленно уже смотрела не на эту Вэнди сидящую перед ней, а на ту, юную студентку с короткой стрижкой, над которой поколдовали весьма дорогие стилисты.

Тот, 2015 год оказался для многих бизнесменов и финансовых воротил крахом, докатившимися до них последствиями от кризиса 2008 года. Последствия (которые по уверению многих умников экономического и финансового секторов были давно позади) обильным потоком полились из этого самого «поЗАДи» и смыли множество проектов и предприятий в сточное отверстие. Оставив соответственно кучу людей без дохода или перекрыли доход в двое.

До семьи Тины долетели лишь отголоски (множество активов ее отец держал за границей и предпочитал вкладывать прибыль в долгосрочные, но стабильные проекты, которые обеспечили его семье шикарную поддержку), однако таковых в то время было не много. Примерно с 2010 года, все те же умники из все тех же секторов и их фонды, созданные Федеральной резервной системой, не создавали инфляции в реальной экономике — вместо этого они перетекали в финансовую экономику, и увеличивали финансовые активы. Кейнсианские экономисты хвалили это как достижение; в конце концов они создавали так называемый «эффект богатства», такой замудренный финт, что по мере роста финансового благосостояния людей они будут вынуждены больше тратить и инвестировать − таким образом поддерживая фондовый рынок и как следствие стимулировать реальную экономику. Правда никто не сказал, что этот эффект распространяется не на всех. По идеи они преследовали цель сделать так, чтобы реальный экономический рост начал двигать фондовый рынок; однако получилось с точностью на оборот.

Да, некоторые (в основном и без того богатейшие люди) увеличили свою прибыль в десятки раз (и это по скромным подсчетам); для многих же этот рост остановился или почти остановился (так было с родителями Тины, но они держались уверенно); для остальных (в том числе и семью Вэнди) ждали сначала убытки, затем дополнительные выплаты с продаж активов, и только после этого хоть какая-то стабилизация в доходах.

Для двух же юных девушек это был их второй год обучения в престижном колледже, который казался им таким-же классным и увлекательным, как и первый год поступления. И они были так же далеки от всех беспокойств финансового и экономического взрослого мира, как Луна и Земля друг от друга.

Там, во взрослом мире последствия финансовых крушений и личных и карьерных провалов проживались, как бы это сказать… с пониманием. Когда люди из взрослого мира видят воочию тех, кто практически за недели из успешных людей твоего класса скатывается по социальной и экономической лестнице на пару-тройку степеней вниз, реагируют на это по-разному. Кто-то относится с пониманием (их самих это чуть было не коснулось тоже); кто-то старается дистанцироваться, но не из пафоса или напыщенности (мол нам больше не о чем с вами говорить), а скорее из-за страха (ведь это тоже чуть было их не коснулось). Кто-то проявлял вежливость и не поддерживал различные слухи о тех, кого перестаешь видеть в своем обществе, и кто более к этому обществу не принадлежал. Когда видишь, как твой сосед продает дом и перестает посещать привычные для состоятельных людей места и перебирается куда-нибудь где цены на жилье поскромнее, а публика далека от роскошной комфортабельности – делаешь вид, что все понимаешь, но стараешься не замечать. Да, какие-то неприятные слушки витали в тех или иных кругах, но лишь отголосками доносились до тех «неудачников», вылетевших из «нашего круга». Во взрослом мире свои законы.

Мать Тины (Миссис Фишер) или мать Вэнди (миссис Сент-Клэр) продолжали владеть загородным клубом, и часть семейных инвестиций никуда не пропали. Взносы от членов клуба хоть и сократились (и даже уменьшились) все же поступали регулярно. Удивительное дело, что даже при финансовой заднице и того потока что из нее льется, люди стремятся сохранить привычные радости и хоть какую-то иллюзию статусности даже если это не практично. Словно эти приятные мелочи (совсем не маленькой стоимости) помогали сохранять спокойствие и рассудок. Зарубежные вложения и инвестиции отца Тины (мистера Фишера) помогали его семье чувствовать себя надежно и уверенно и даже поддержать некоторые проекты на территории страны. Да, кое-что в их жизни изменилось – например им пришлось продать некоторую недвижимость, чтобы покрыть расходы на обучение Тины в колледже и отказаться временно от поездок за границу, но мистер Фишер и миссис Фишер воспринимали эти новые реалии, как и подобает достойным людям.

В общем на взрослой Земле взрослого мира, взрослые люди вели (или старались вести) себя как можно более достойно.

Но мир юности и студенчества − это Луна, с которой хоть и видно Землю – но так, в общих чертах. Тина и Вэнди продолжали жить в студенческом городке, лишь изредка тревожась о во всю распространяющимся экономическом кризисе.

До того момента, пока Вэнди не ощутила его сполна.

− Ты всегда была рядом… всегда! − Голос Вэнди, четкий, но такой тихий провожали Тину в пучину воспоминаний того времени. Голова Тины стала тяжелой и противиться такому мягкому погружению в собственные мысли не было никаких сил. Она хотела еще раз повернуться и посмотреть на группу туристов, но…

− Ты не отвернулась… − сказала Вэнди и мысли Тины на время покинули зал этого (отличного!) странного ресторана.

Тина промчалась по самым счастливым мгновениям своей юности. От выпускного класса, что был наполнен ощущением вечности, открытых горизонтов и ярких впечатлений практически от всего! От каждого солнечного утра; от ощущения своей зрелости; от того, какая у нее счастливая семья и острая как перец чили лучшая подруга! Как ее парень целовал ее по вечерам (а когда он проявлял некоторую несдержанность, Тина скрывала свое возбуждение и как подобает леди пресекала такие выходки), но все равно она чувствовала (и хотела) тот первый, настоящий поцелуй (по-взрослому)!

Эти волнующие моменты (пронеслись как лимузин с выпускного бала где были танцы, пунш, улыбки и сладкие ощущения чего-то важного) перенесли ее в колледж, в студенческий городок, где все ощущения, которые можно испытывать в девятнадцать лет взлетели на максимум.

Свобода и легкость, интерес от занятий и новые знакомства (в основном с компаниями ее круга), вечеринки и трогательные моменты, мечты и разговоры о будущем – все эти воспоминания закружили Тину на яркой и цветастой карусели ее жизни.

… (той жизни…) …

Она кружилась на карусели собственной жизни выхватывая из этого мерцающего и бешенного круговорота событий самые важные и самые счастливые мазки. Первые близкие отношения с Марком Суини, студентом экономического факультета. Такой галантный и веселый, что она позволила ему стать самым первым. Та ночь была особенной и полной чувственности, переживаний, возбуждения и бурного финала. Тина стала женщиной и все было почти так, как она себе представляла. Романтичная, приватная и безопасная обстановка. Обходительный, немного робкий, но вполне себе уверенный Марк (имя, как и воспоминания о самом первом человеке в жизни никогда не тускнеют); и она была тогда уверена в себе и взволнована от этой своей уверенности.

То были вспышки радости от первых сданных экзаменов; теплота новых друзей и волшебство неспешных летних вечеров. Целый мирок жизни на территории студенческого городка – маленького, но такого наполненного и глубокого.

И Вэнди. Сумасшедшая и отвязанная Вэнди, что привносила в эту жизнь чуть-чуть остринки.

Вот она прямо тут, скачет рядом с Тиной на карусели жизни, счастливая и беззаботная. Такая привычная и родная.

Они вместе жили эту жизнь и вместе же их забрал отец Тины, мистер Фишер, чтобы отвезти домой на каникулы. И карусель завертелась еще быстрее и быстрее, да так что сердце подскакивало к горлу. Внезапно этот неконтролируемый круговорот влетел громкий

… (громче даже вопля Вэнди…) …

скрежещущий звук, словно опоры и механизм карусели разом пришли в негодность и вот-вот рассыплются…

КХЕК-Ккхек -жкхек!!!

(какой-то ржавый, натуженный кашель)

Грубо вернул Тину в зал ресторана. В уютную и знакомую белоснежную атмосферу комфортабельности и чистоты. К сидевшей напротив нее Вэнди. И к ощущению

… (что тут твориться что-то неладное) …

… (со мной творится что-то не ладное!) …

которое, впрочем, теперь было не более чем утихающей мелодией, как и круговорот ее воспоминаний.

Жкхе-хкже!

Тина принялась вертеть головой в поисках скрипучего кашля. Мир в зале ресторана словно бы чуть замирал пока девушка осматривалась, но тут же размазывался стоило ей остановить свой взгляд на каком-нибудь столике. Это было все равно что смотреть на мир сквозь влажные глаза – размытые блики и только.

Вот наконец она приметила необычную, почти выбивающуюся деталь за расположенным чуть дальше от их с Вэнди столиком. Тине даже пришлось чуть выгнуться в право (плечо Вэнди слегка перекрывало обзор), чтобы лучше разглядеть раскашлявшегося гостя. Странная деталь что бросилась Тине в глаза оказалась невысокой настольной лампой с красным абажуром. Этот красный резко и как-то мрачно контрастировал с окружающим белым, и было ощущение что гость притащил лампу с собой. Такой оттенок красного напоминал Тине о чем-то больничном; о таких же красных лампочках, что висят над некоторыми процедурными кабинетами и очень смахивающими на размазанную по стеклянному плафону кровь. Сама же настольная лампа скорее напоминала о чем-то домашнем и уютном; ее абажур был сделан из плотной ткани по которой струились тонкие изгибы витиеватого узора. Почти старомодного. Как и сам гость. Глубоко пожилой мужчина в вельветовом пиджаке прямиком из 70-ых казался неотъемлемой частью гостя, как и старческие пигментные пятна на шее и почти лысой голове старика. Лишь по бокам его макушку обрамляли жиденькие полоски седых волос, тщательно прилизанных к коже на висках. Он сидел, задумчиво склонив голову и Тине даже показалось что старик клюет носом. Вид у него был очень уставший, словно старику пришлось пройти пешком много километров для того, чтобы посетить ресторан. Он

… (как и те туристы!) …

не замечал ничего вокруг себя. Тина смотрела на старика во все глаза и ждала, когда же тот ощутит на себе ее пристальный взгляд, но старик только прикладывался к стакану да правой рукой поглаживал раскрытый перед ним фотоальбом. Со своего места Тина не могла видеть этого точно, но нежные, почти ласковые поглаживания фотокарточек были наполнены чувством утраты, которое, по мнению Тины было хорошо знакомо старикам.

Так он и сидел, окутанный красным светом, поглаживал фотографии в альбоме и тянул свой напиток. Тина уже хотела снова переключиться на Вэнди как рядом с их столиком прошел мужчина. Как и в прошлый раз, это был высокий, стройный мужчина в строгом костюме и с фуражкой на голове. Только на этот раз ощущения легкости и возвышенности девушка не ощутила. Этот мужчина

… (он другой; не такой как первый) …

одним своим видом заставлял сжиматься сердце в крохотный, трепыхающийся комочек. И дело было не во внешности. Внешне этот мужчина очень походил на того, кто подходил к шумным туристам, разве что на манжетах его пиджака были не голубые, а ало-красные полосы, и фуражка на голове сидела как-то неказисто из-за густых волос, выбивающихся во все стороны. Нет, определенно дело было не во внешности. Сама энергетика этого мужчины казалась обжигающей и опасной. Угрожающей. И хотя движения его были плавными и аккуратными, он представлялся волком в овечьей шкуре.

Мужчина остановился у столика старика и склонившись над ним сказал что-то, чего Тина услышать не смогла, как ни старалась. Ей почему-то было очень важно услышать слова этих двух мужчин; возможно даже важнее, чем слушать голос Вэнди.

Когда мужчина выпрямился старик коротко покивал облысевший пятнистой головой, сделал большой глоток и принялся медленно, грузно подниматься со стула. Его тело казалось теперь обмякшим, словно старые мышцы и сухожилия утратили свою гибкость и эластичность. Он даже не смог как следует взять со стола альбом – старик удерживал его за самый край и из-за этого раскрытый альбом повис, раскачиваясь, удерживаемый лишь слабыми пальцами старика.

Несколько фото выпали из альбома на пол и, хотя Тина и Вэнди сидели довольно далеко, Тина четко увидела все что было запечатлено на снимках.

Там были девочки

… (девочки-подростки!!!) …

не старше семнадцати лет. Некоторые выпавшие из альбома фотоснимки были старыми, потертыми, почти замусоленными от прикосновений немытых пальцев

… (старик сидел и гладил эти снимки!!) …

однако изображения самих жертв были четкими. Бедняжки – полуголые и обнаженные; привязанные к стульям и валяющиеся просто на сером полу. Она видела их испуганные молодые лица. Светлые глаза, еще живые и яркие, но не от молодости, а от ужаса. В голову Тины как тараканы полезли жуткие образы старика и то как он трогал этих девочек своими сальными, пухлыми пальцами. Как он, посмеиваясь щелкал ножницами перед их лицами и быстро срезал целые лоскуты одежды. На некоторых снимках Тина увидела то, что оставалось от девочек, попавших в руки безумца. Порезы, ровными красными линями полосовали тела юных девушек, раскрывая их руки и ноги как бутоны. У других на животах обезумевший мозг не человека чем-то выжигал отвратительные узоры, плавя нежную, юную кожу…

… (прекрати на них смотреть!!!!) …

Тина подняла глаза на старика. Тот мужчина с красными полосками на манжетах пиджака уже направлялся в сторону створчатых дверей, а старик стоял, все так же обрюзгши, словно желейная старая масса и смотрел на Тину. Лампа за столиком погасла, но красный цвет никуда не делся. Казалось, что сам старик – нет, не светится – но как будто впитал этот свет в себя − он смотрел на Тину и в тоже время сквозь нее. Словно бы специально старался не обращать на нее внимание. Затем старик повернулся и медленно поплелся, шаркая слабыми ногами за мужчиной в костюме с красно-алыми полосками на манжетах. Старик шел, и из него лилась кровь, будто весь впитанный им свет красной лампы превратился в жидкость. Сквозь кожу и лицо; глаза и пальцы; одежду и ботинки, красное стекало со старика, и от его подошв оставались кровавые полосы на полу (отличного!) ресторана. Фото альбом раскачивался в сжатых старческих пальцах и из него сыпались десятки фото снимков, запечатлевших разнообразные стадии ужаса, боли и отчаяния. Они сыпались позади старика, образуя шлейф вырезанных из этого мира страдания юных душ и сердец лезвием старых ножниц. Они падали на кровавую полосу как пунктиры на прямой линии, обозначающие временные отрезки как надгробные даты.

Тина заставила себя еще раз взглянуть на старика, но от этого вида у нее заныло в животе с новой силой, да так, что боль проскребла не только ее внутренности, но и ребра с позвоночником. Она скрутилась, словно свернувшаяся бумага в пламени, обеими руками схватившись за живот. Тина сильно зажмурилась от боли, но к ее мыслям прилипли ужасные фотоснимки, и Тина поспешила открыть глаза. Ей удалось преодолеть боль и на мгновение разлепить веки и увидеть свои ладони, прижатые к животу. И как сквозь переплетенные пальцы сочатся струйки крови…

− ТИНААААА!!!!!!!!!!!!

Это был не вопль. Это был взрыв.

И хотя голос Вэнди вернул Тину в чувства, ей все же показалось, что звучит он словно издалека. Явно дальше чем сидевшая в полуметре от нее подруга и явно тише (хотя по-прежнему четко), чем раньше. Тина интуитивно сконцентрировалась на голосе подруги. Несколько мгновений ей казалось, что мир вокруг снова дрожит и начинает рассыпаться. Она даже вцепилась руками в край стола, словно утопающий хватается за обломок доски. Боль из живота превратилась в писк, противно сверля уши. Тина начала трясти головой в попытках отогнать этот противный писк. Ей хотелось вытрясти его из своей головы

… (что со мной? что со мной?) …

однако, как бы она не старалась, ее движения оставались замедленными, как если бы она вертела головой под водой. И всякий раз поворачивая голову то в лево то в право, она отчетливо видела, как мужчины в одинаковых пиджаках и шоферских фуражках, но с разными линиями

… (голубыми и красными) …

на манжетах сновали по залу ресторана от столика к столику. Она не могла как следует разглядеть всех гостей – их лица и фигуры стали сродни разводам на стеклах, но

… (шоферы – пилоты?) …

не утрачивали своей четкости. Писк в ушах нарастал с каждым движение головы. Тина гоняла этот звук от уха до уха как залетевшего в голову комара.

− Останься со мной… − Тихий, грустный голос Вэнди. Он был наполнен печалью и болью в сотню раз превосходящие невыносимые ощущения охватившие саму Тину.

− Дрю должен был стать последним, − сказала Вэнди. Тоном маленькой девочки, оправдывающейся перед взрослыми.

Голос лучшей подруги провожал Тину из мира боли обратно на карусель ее памяти

… (но почти всегда вместе с тобой Вэнди) …

унося девушку в самые важные моменты ее жизни

… (что мы тут делаем Вэнди??) …

… (где тут?) …

и самые яркие, наравне с грустными, счастливыми и тяжелыми…

… (что ты сделала Вэнди?) …

Но думать становилось все тяжелее. Разум Тины уже уселся на лошадку и приготовился кружиться в водовороте собственных событий.

Тина вспоминала свои трудные времена. Те, которые больше касались Вэнди, нежели ее саму и тем не менее всегда касались и ее тоже. Вэнди выпала из «своего круга» после того, как многие прознали, что второй год обучения ей оплатили родители Тины. Из «своей» она превратилась если и не в изгой, то в «нахлебницу и приживалу». Многие тогда отвернулись от нее; но не Тина.

Сколько слез Тина видела тогда у подруги; бесчисленных истерик и последующих резкостей о том, что ей не нужны чьи-то подачки! За которыми следовали извинения и примирения. Помнила Тина и свое недоумение от такого поворота событий. Испуг и досаду, когда до нее дошли слухи, что Вэнди покуривает травку и обиду от того, что Вэнди сама себя начинает считать недостойной.

Первый секс Тины был одним из ярких и запоминающихся событий в ее студенческой жизни. Таким же ярким, как и первый опыт Вэнди попробовать таблетки название которых Тина даже никогда не слышала. На какой-то отдаленной вечеринки за пределами кампуса их общая знакомая написала Тине сообщение, что ее подруга вытворяет черт знает что (и никого это не удивляет! И вообще не понятно, зачем такой как Тине водиться с такой как Вэнди!). Злоба и страх – вот как коротко можно было бы обозвать тот период. Страх за себя; за подругу; злоба и непонимание зачем Вэнди истязает себя и ее.

… (это неправильно! что-то не так! Я не хочу об этом думать!) …

Тина помнила, как приехала к какому-то одноэтажному дому (на вид не очень пригодному для жилья) в котором царила темнота и духота от сладковатого повисшего кумара. В этом плохо освещенном доме словно тени сновали, сильно пошатываясь парни и девушки. На кухне играла музыка и толпились студенты (Тина даже припомнила нескольких из них). Продвигаясь в глубь этого явного гадюшника, она заметила, как из одной из трех дверей выкатился полуголый парень. Он оставил дверь полуоткрытой и когда Тина проходила мимо нее, ей хватило всего секунды понять, что среди помятого постельного белья лежит ее подруга.

− Дрю должен был быть последним, − сказала Вэнди.

… (но имя первого, увы, не знал никто) …

Не самого первого, а первого из многочисленных последующих и во время колледжа и после инцидентов (как их называла про себя Тина), в которые Вэнди сама себя швыряла, словно в напоминание о том, что «она не достойна».

Карусель набирала обороты, и Тина кружилась от мгновения к мгновению, выхватывая отдельные эпизоды прошедших двадцати восьми лет.

… (тут что-то нет так; так не должно было быть; мешанина) …

… (это какая-то мешанина) …

Вот ее отец, заезжает за ней как всегда во второй вторник, чтобы вместе отужинать в ресторане.

А вот ее мать вместе с миссис Сент-Клэр помогают Тине с дизайном квартиры, в которую она переехала.

Частые тогда встречи с Вэнди, которая отказалась от помощи родителей (хотя дела у ее отца снова пошли в гору) почти всегда заканчивались либо перепалкой, либо тяжелым молчанием.

Иногда она помнила встревоженные взгляды мистера и мисси Сент-Клэр, когда те приходили на ужин или в загородный клуб и расспрашивали Тину о своей дочери.

В двадцать пять они почти перестали общаться. Тина строила карьеру успешного дизайнера интерьеров и как раз тогда ее пригласили в крупное агентство курировать сразу два проекта и в тот период Тина была более счастливой, чем за последние годы колледжа

… (которые казались самыми желанными) …

и даже счастливее, когда вручали диплом.

Тина полностью ориентировалась в своей жизни. В своих желаниях и как их реализовывать. Она всегда принимала себя и свое положение как должное. Она понимала, что вокруг много людей у которых не такая жизнь как у нее, но разве это должно ее как-то беспокоить? Тина никогда не выпячивала вперед себя свое положение, но и в Робинов Гудов не играла. В двадцать пять лет – взяв успешно первую достойную карьерную ступень Тина намеривалась шагать вверх. Вэнди кубарем катилась (поддавая себе самой смачных пинков) вниз; туда где обитали всякие банкиры средней руки (любители таблеток); «творческая» богема (любители травки и транжирства родительского наследства), было их у Вэнди много.

И когда Тина со слезами

… (на этот раз радости) …

говорила главное «да» в жизни, своему, теперь уже жениху Гарри

… (ооо, милый Гарри, нежный Гарри; добрый Гарри…) …

Вэнди…а вот что было с Вэнди Тина уже не знала. На тот момент ее подруга перестала отвечать на звонки. Все что Тина знала, так это то, что Вэнди прибилась к какой-то недоделанной грандж группе и умотала с ними в вонючий тур по вонючим барам. Она не пользовалась кредитками родителей (сама заработала что-то в магазине да в ателье), но Тина знала, что Вэнди пользовалась деньгами родителей если припирало – и кажется, это становилось для Вэнди самым тяжелым из всех вещей на ее свете. А ее постоянно меняющиеся дружки…

… (о Гарри, добрый мой Гарри! Я говорю тебе: «ДА!»;

о Гарри, я буду скучать…) …

… (скучать!?) …

некоторые из них легко подбивали на это Вэнди.

Карусель вертится и вертится; Тина скачет по кругу на лошадке и почти всегда видит Вэнди. И не понятно в этой пляске жизни кто кого хочет догнать: Тина Вэнди, или Вэнди Тину?

… (неправильно! тут все неправильно!) …

… (Гарри!) …

Тина кружилась в самом своем счастливом времени на свете. Даже Вэнди словно отстала. Пропала из поля зрения. Тина жила вокруг карьеры, жениха и подготовке к свадьбе. Она ходила с отцом в (отличные!) рестораны. Вместе с Гарри приходила в клуб к матери (они так же часто гостили в доме родителей Гарри) и Тине этого хватало. Хватало с лихвой чтобы чувствовать себя настоящей и живой. И лишь иногда печальные взгляды на нее и на Гарри со стороны родителей Вэнди напоминали ей, что этот кусочек счастливого пазла затерялся где-то далеко под кроватью, в темноте и пыли, в самом дальнем углу, куда труднее всего дотянуться.

− Дрю должен был стать последним…

Прогремело в голове Тины.

Ее

… (в который уже раз!??) …

выбило как пробку из шампанского обратно в зал ресторана.

Но в этот раз Тина не ощутила себя сбитой с толку. Напротив, она чувствовала себя так, словно бы в первый раз за всю жизнь по-настоящему воспринимает все вокруг так, как оно есть.

И не важно, что она не понимает, что происходит и где находится; как попала сюда и почему Вэнди постоянно заставляет ее нырять в омут воспоминаний. Тина чувствует – скоро она все поймет. Она оглядывала зал ресторана и видела, отчетливо и ясно, всех сидевших вокруг гостей. Парочки и одиночки. Старики и молодые. Несколько групп, разместившихся казалось в бескрайнем зале (отличного!) ресторана. Они все без исключения либо были погружены в свои мысли, либо говорили друг с другом и при этом старательно не смотрели по сторонам. Легкая музыка и светлый интерьер объединяли всех присутствующих в зале людей и в тоже время разделяли их так, что каждый из занимаемых столиков был сродни небольшому миру, отставленных друг от друга на комфортное расстояние. И сколько не силься прислушиваться, понять, о чем идет речь было невозможно. И куда не глянь – по залу ходят обладатели безупречных костюмов с красными и голубыми полосками. Они подходили к гостям и манерно приглашали их подняться из-за стола. И тогда Тина отворачивалась. Ненамеренно, а скорее инстинктивно. И хотя сама она слабо верила в происходящее, видеть, во что превращаются

… (обретают вид) …

каждый из уходящих людей ей не хотелось. Тина повернулась к Вэнди и собиралась сказать ей…

− Дрю должен был стать последним… − голос Вэнди опередил ее и

… (как проводник) …

утянул Тину обратно на карусель, в вихрь ее воспоминаний. Странные ощущения, как будто бы сразу резко и мягко падаешь в обморок.

Тина кружится и кружится в бешенной скачке, а в ушах лишь скрежет немыслимого механизма, стучит и скрежещет и этот звук кажется ей повторяющимися

«ДРРРРЮЮЮ»! «ДРРРРЮЮЮЮ»!

Дрю Моррис стал последним. Но не для Вэнди.

Невероятный, непонятный механизм замедлялся и вместе с тем замедлялся круговорот мыслей Тины.

Теперь она отчетливо вспомнила все что было в этот день. Она вспомнила, что действительно пришла к Вэнди и они собирались этим вечером отужинать в ресторане вместе с родителями. С ее и Вэнди.

Подруга позвонила Тине спустя почти девять месяцев с последней их встречи. Эти встречи в предыдущие два года сократились до числа пальцев одной руки. Тина во всю разворачивалась в бизнесе дизайна, закрепляя за собой имя практичной и творческой мастерицы. Ее жених Гарри с удовольствием обсуждал подготовку к свадьбе и часто вертелся у ее отца – не из корыстных намерений – у них обнаружилось общее хобби. Они оба собирали разнообразные афиши и меню ресторанов и кафе времен 50-60ых годов. К слову сказать, ее отец подумывал даже организовать какую-нибудь небольшую тематическую выставку, а Гарри вызвался помочь отобрать наилучшие, так называемые экспонаты.

В тот день Вэнди сказала Тине по телефону, что готова вернуться. Она не сказала «выбраться», но Тина услышала подругу.

О Дрю Моррисе Тина практически ничего не знала. Только то, что у этого типа был непостоянный и сомнительного запаха заработок, который тот в прочем предпочитал тратить на крепкую травку, жратву и оплату места называемое им жильем. Вэнди мало что говорила про него, но каждый раз сжималась если произносила имя Дрю и как-то жалостливо опускала глаза. Уже тогда для Тины стал привычен образ Вэнди – тот самый, что делал ее подругу похожей лишь на остатки собственной тени – одетую в основном в уцененную одежду. Видимо мистер Сент-Клэр принял меры, когда смекнул с кем связалась его дочь. Пытался ли он сделать еще что-то для Вэнди? Безусловно. Тина знала, что отец Вэнди приглядывает за дочерью, но он скорее боялся, что окончательно спугнет Вэнди, если будет активно вмешиваться в ее жизнь. Да, вот такой стала

… (всегда была?) …

Вэнди.

Не позволяющая никому ей помогать и лезть в ее дела после того, как ее родители пострадали от экономического кризиса. И даже когда оправились.

Тот звонок от Вэнди Тина решила воспринять для себя как «последнюю попытку» сохранить свою подругу. Вэнди выпалила ей тогда все, что творил с ней Дрю. Она рассказала ей как боится его (особенно после того, как тот притащил в дом пистолет); стал курить травку еще больше чем прежде и сделался вспыльчивым и более дерганным. Постоянно оскорблял ее и угрожал, что, если она его кинет – он вывернет ее наизнанку. Он называл ее жадной богатой дрянью, не в состоянии даже выбить у своего старика и цента. Бестолковая дрянь!

Вэнди рассказала Тине все, закончив свою речь просьбой приехать за ней и увезти ее домой. Тина (на этот раз) выставила условие, что сначала она отвезет ее на встречу с их родителями и уже после, мистер и миссис Сент-Клэр сами отвезут ее домой. Вэнди согласилась. Без протестов и гонора. Она продиктовала Тине адрес и нервно попросила поторопиться. Дрю может вернуться в любую минуту.

Тина без тени сомнения и страха вызвала такси и отправилась в ту часть города где вряд ли найдутся отличные рестораны. По пути она все передала своей матери и попросила обо всем сообщить отцу и родителям Вэнди.

Пока белая машина такси с широкой желтой полосой увозила Тину все дальше от центральной части города, она в первые по-настоящему ощутила, как сильно Вэнди отдалилась от нее. И дело было не в физическом расстоянии. Тина поняла, что у их с Вэнди истории прямо сейчас наступает решающий момент. Судьбоносное нечто, неотвратимое и постоянное, что несла Тина через всю свою жизнь. Тина не сомневалась, что Вэнди уедет с ней и вернется домой. Однако, решение Вэнди оставаться там

… (с ней рядом) …

или нет – окончательно поставит точку.

Машина подъехала к подъезду многоквартирного дома с потрескавшейся лестницей и потемневшей дверью. В одном из немытых окон первого этажа горел свет. Тина не стала задерживать водителя и расплатившись вышла из такси.

Она постояла несколько секунд посреди квартала, на улице которого ее белое модное платье было так же не уместно, как шарик сладкого мороженного в миске дешевого супа. На улице было пусто и от этого не привычно. Тине были по душе городские звуки, замолкающие разве что под утро. В отличие от родителей, перебравшихся в пригород, Тина предпочитала жить в черте города среди высоток и широких лофтов. Она вдохновлялась дизайном зданий, кафе и разных магазинчиков. Ей нравилось видеть, как сочетаются цвета и свет от солнца или уличных фонарей. Зелень и камень, узость улочек и широта улиц. Все это она могла брать и переносить в свои проекты и предлагать людям создавать уникальные интерьеры их жилищ.

Но здесь – не было ничего, что привлекало бы.

Только свет в окне первого этажа, где ее ждала Вэнди.

Тина поднялась по ступенькам подъездной лестницы и надавила на кнопку звонка.

Дверь ей открыла Вэнди. Она с опаской и как-то машинально прошуршала взглядом улицу позади Тины. Вэнди была явно напугана и тогда жалость, что начала пробуждаться в Тине сменилась раздражением и решимостью. Перед ней была не ее подруга. Перед ней стояла девушка, которая собственными руками практически стерла значительную часть самой себя, грязной, вонючей половой тряпкой.

Вэнди посторонилась, пропуская подругу внутрь.

Вэнди одновременно что-то говорила и нервными движениями собирала сумку, запихивая в нее одежду, но Тина все никак не могла сосредоточиться на словах. Рядом с кроватью на полу лежала еще одна раскрытая сумка. Тина спросила может ли она помочь собраться – ей очень хотелось поскорее уехать отсюда – и Вэнди кивнула в сторону ванной комнаты, а сама вернулась к шкафу и принялась копаться на нижних полках, выуживая оставшиеся вещи.

Когда Тина вышла из ванной с феном и прочими мелкими принадлежностями, то застала Вэнди стоящей в куче белья свалившейся у ее ног. Вэнди издала какой-то сдавленный то ли всхлип, то ли писк прижав ладони ко рту, как человек увидевший что-то страшное и опасное. Повернув голову в сторону входной двери Тина увидела разъяренное лицо Дрю Морриса. Его покрасневшие глаза отсвечивали злобой и безумием. В простой белой майке и голубых джинсах стоящий в дверях Дрю производил впечатление человека способного на что угодно, а его выражение и глаза говорили, что он не только способен, но и в состоянии это сделать.

Он начал что-то кричать и махать руками гневно дергаясь и при этом приближаясь к Вэнди. Он делал это постоянно оглядываясь на входную дверь и отступал обратно к выходу. Он орал на Вэнди; орал в сторону двери. Затем начал выплевывать ругательства в Тину, называя ее и Вэнди грязными, неприличными словами. Вэнди что-то отвечала ему и Дрю заводился еще больше. Тина учуяла запах травки и пота исходивших от Дрю. Он лохматил волосы на голове и в ярости крутился в прихожей, то подходя к Вэнди, то отступая обратно к двери. Просто унылая доселе квартира теперь виделась Тине личной палатой для сумасшедших. И не позвони Вэнди ей и не попроси о помощи, ее подруга вышла бы из этой палаты только в одном случае. Вперед ногами.

Все случилось быстро и в тоже время очень медленно.

Несмотря на агрессивное и неожиданное вторжение Дрю Морриса, Тина не растеряла свою решимость, а вопли Дрю еще сильнее разожгли ее раздражение. Она бросила на кровать фен и остальную ванную мелочевку и перешла в наступление. Она двинулась на Морриса. Тот в свою очередь разозленный и обкуренный двинулся на Вэнди не менее решительно, чем Тина, двигавшаяся в его сторону.

Тина видит, как Моррис вытаскивает из-за спины пистолет и поднимает его на Вэнди. Она слышит щелчок взводного механизма. Этот короткий звук вторит отблеску в покрасневших глазах невменяемого Дрю Морриса.

Всхлип Вэнди; ругань Морриса; и короткий, но быстрый выпад Тины в сторону подруги. Все происходило синхронно, как будто они много раз репетировали эту пропитанную безумием и травкой сцену в прихожей небольшой квартирки.

Вопль Вэнди догнал грохочущий звук выстрела, когда Тина заслонила ее собой. После выстрела в оглушающей тишине Тина обмякла и спиной завалилась в сторону подруги. Вэнди подхватила ее, но смотрела она не на подругу. Она видела лишь глаза и лицо Дрю Морриса; из злобного оно превращалось сначала в удивленное, а затем в испуганное. И пока Вэнди сама заваливалась назад с обмякшей на ее руках Тиной, Дрю Моррис выскочил через открытую дверь на улицу и с руганью бросился прочь, словно испуганный мальчишка, импульсивно запустивший камень в окно, а затем перепугавшись собственного поступка.

Вэнди сидела на полу возле кровати, обнимала и одновременно поддерживая Тину. Ее подругу, на белом платье которой, словно щупальца осьминога расползалось кровавое пятно…

− ТИИИИНАААААААА!!!!

Ее шарахнуло. Сильно и резко прямо от стола и она еле удержалась на стуле. Вопль Вэнди булькнул словно пузырь и растворился в мелодичной музыке ресторана.

И пока Вэнди укачивала умирающую подругу, то крича ее имя, то извиняясь за все что было, Тина старалась в который

… (последний) …

раз унять боль в животе, похожую на расплавляющийся раскаленный металл.

Там, Вэнди укачивала Тину и говорила, говорила, говорила… Она благодарила и извинялась; вспоминала и рыдала. Она причитала и шептала, пересказывая подруге их же историю. И каждый раз, когда Вэнди казалось, что Тина переставала дышать, она орала во все горло, словно бы ее голос был способен удержать Тину здесь. Рядом с ней. Вэнди знала – соседи уже вызвали полицию – такое не редкость в этом квартале. И потому, Вэнди всеми силами (и руками и словами) уговаривала Тину остаться. Она усаживала подругу на карусель их общей истории и тогда Тина мчалась и кружилась в вихре своих

… (или наших?) …

воспоминаний.

И пока Вэнди укачивала подругу, Тина сидела в зале (отличного!) ресторана и смотрела прямо перед собой. Но Вэнди с ней больше не было. Тина смотрела на пустой стул и старательно силилась не замечать никого и ничего вокруг.

Она почувствовала, что понимает где находится. И ей остается только ждать, когда к ней подойдет некто в замечательно сшитом костюме и что-то скажет. Она знала, что прямо сейчас эти некто ходят от столика к столику и, если бы она захотела, она могла бы увидеть, что сталось в последние мгновения с теми, к кому подходил некто с голубыми полосками; и разглядеть сущность тех, к кому подходил некто с красными.

Но теперь Тину это все не волновало. Ее волновал только один вопрос

… (самый последний вопрос) …

кто подойдет из них к ее столику?

Тина перестала дышать в тот самый момент, когда к ее столику подошел некто и вежливо наклонившись мягко произнес:

− Машина подана, мэм. Вам пора.

И когда тело Тины потяжелело в руках Вэнди, а ее горестный крик вторил вою приближающихся сирен, сама Тина встала из-за стола и зашагала прямо за мужчиной с идеальной осанкой.

Тина не замечала ничего вокруг; ни людей за столиками; ни других провожающих в костюмах и фуражках. Она не слышала вопль подруги.

Она шла, слегка улыбаясь, не чувствуя больше боли.

Она ощущала лишь спокойствие и умиротворение от того, что сейчас она сядет в машину и отправится… просто отправится и не очень важно куда именно.

Ведь к ней подошел некто, с голубыми полосками на манжетах.

КОНЕЦ