Читать онлайн "Раздор"

“Когда первые рассветные лучи окрасили безоблачное небо багряно-красным, брат Себастьян, произнеся свои последние слова “Смилуйся над нами, Творец”, мирно ушел к Нему. Его бледное худое лицо, изборождённое глубокими морщинами, в мягком солнечном свете казалось непривычно безмятежным. Но я не мог увести взгляд от сочащихся гноем язв, покрывавших его посеревшую за дни болезни кожу. Кислый запах гнили, исходивший из них, наполнил крошечную келью брата Себастьяна еще при его жизни.

Мои глаза слезились. Но не от горя утраты, а лишь от этого нестерпимого смрада. Я уже забыл, когда в последний раз плакал над смертью...

Брат Себастьян стал сорок седьмым братом аббатства, чью жизнь забрала Чума. Раньше мы возносили молитвы по усопшим. И я иногда плакал, оставаясь наедине с собой и скорбя по ушедшим братьям. Но в этот день никто не собирался в часовне.

Молчал и колокол.

Нас осталось всего тринадцать. И трое уже были отравлены Чумой - черными гноящимися волдырями она проявилась на коже в первые дни болезни, и за первые несколько часов после их возникновения лихорадкой сваливала человека с ног.

Некому больше возносить молитвы к Творцу, некому больше звонить в колокол.

И здесь, в стенах аббатства, мы лишь ждем неизбежного конца...”

Закончив писать, Дэвид отложил перо. Окинул беглым взглядом свою келью: на его узкой деревянной кровати, укрытый старым шерстяным одеялом, лежал собранный им мешок с теми немногочисленными вещами, что он, будучи монахом, мог при себе иметь.

“Деревни в окрестностях опустели, и смердящие разлагающиеся тела последних погибших лежали в домах, на улицах - некому было хоронить мертвых, некому было вознести молитвы за их души.

Когда в аббатство пришла Чума мы верили, что Творец защитит нас, хотя каждый из нас уже вживую видел знамения Апокалипсиса: двухголовых, но бескрылых птиц, крыс с тремя хвостами, сросшихся друг с другом зайцев и иных изуродованных от рождения животных - первых вестников скорого конца.

За нашими стенами пристанище и опору искали и те, у кого не осталось ничего, кроме их жизней - их деревни поглотила Чума и, предав земле своих близких, они желали укрыться здесь, в обители Творца.

Но...”

Дэвид вновь остановился. Его руки тряслись и, пытаясь унять эту непрекращающуюся дрожь, он сильнее потряс ими. Прежде он не замечал, насколько бледной стала его собственная кожа, но, осознав это сейчас, невольно ужаснулся. Брат Мартин - первый монах аббатства, заразившейся Чумой, был столь же бледным за день до того, как его душа, покинув ослабевшее тело, вознеслась к Творцу.

– Я не умру... – пробормотал Дэвид.

Он перечеркнул написанное ранее “но” и нарисовал несколько широких линий, отделяя одну мысль от другой:

“Раньше я должен был вести хронику аббатства, записывать все важные события, но, когда стало ясно, что Чума проникла за наши стены, я осознал, что я хочу рассказать свою историю. Я хочу, чтоб тот, кто прочтёт мои записи, увидел м...”

Дэвид не дописал: “меня”.

“Гордыня предшествует падению”, – вспомнил он невольно предостережение покойного аббата. Тот часто твердил Дэвиду прежде: “Прими происходящее, смирись и будь покорен, только тогда ты приблизишься к Творцу и станешь по-настоящему счастлив”.

Дэвид посмотрел на исписанные листы и захлопнул книгу.

– Я не умру здесь, я еще не успел увидеть жизнь. Слишком рано, я еще не готов умереть, – произнес он, обращаясь к незримому Творцу. И его взгляд, обращенный к низкому потолку кельи, всего на миг стал из печального разгневанным.

На мгновение ему стало стыдно за свое маловерие: иные монахи умирали, взывая к Творцу, прося у него сил вытерпеть боль с достоинством, умоляли Его смиловаться над живыми, а Дэвид мог лишь думать о том, что сам не готов к смерти.

Взяв в руку свою рукопись, он поднялся из-за стола. Мешок с его немногочисленными вещами был легким, но Дэвиду отчего-то было тяжело его поднять. И руки задрожали сильнее, когда он попытался открыть дверь своей кельи.

– Я не могу умереть здесь, – повторил он, говоря уже с самим собой, убеждая самого себя, подталкивая к греху.

И, не оглядываясь назад, Дэвид побежал прочь. Ему казалось, что если он обернется, то увидит в окне своей кельи свое собственное лицо, изувеченное гноящимися волдырями.

Дубовый лес, что расположился между аббатством и ближайшим крупным городом, встретил его сладковатым ароматом мокрой листвы. Старые деревья переплели кроны, пряча низкое пасмурное небо за густыми витиеватыми ветвями, покрытыми уже желтеющей осенней листвой.

Остановившись ненадолго, Дэвид жадно ловил губами холодный воздух, впервые за месяц не ощущая на губах горьковатый привкус гнили.

Он шел по узкой заросшей травой дороге, что вела в соседний город, чувствуя, как кривые ветви цепляются за его длинный дорожный плащ. В вечернем полумраке широкие корни, торчащие из-под земли, были едва заметны, и Дэвид раз за разом спотыкался, но он не сбавлял шаг.

Когда расступились облака, лес окрасился алым и, подняв взгляд к небу, Дэвид увидел, что полная луна, непривычно близкая в тот вечер, светила красным.

Он остановился вновь.

– Следующим предзнаменованием Конца стала луна, алая, как кровь, которой было суждено пролиться с приходом Второго Всадника, – произнес Дэвид слова “Пророчества”.

А где-то вдали, словно отвечая ему, завыл волк. Ветер тихо зашелестел в листве.

И Дэвид невольно вздрогнул всем телом. Он оглянулся, пытаясь заметить среди густых извилистых ветвей зверя, но вой лишь затих.

– Творец... – прошептал он, будто взывая к Нему. Но тут же замолчал.

“Если бы Творец желал защитить меня, он бы не допустил, чтоб Чума проникла за стены аббатства, – задумался он. Прежде Дэвид не позволял себе подобных мыслей, но теперь не мог думать ни о чем боле: – Если Творец так добр, то почему он позволял самым преданным своим служителям задыхаться от крови в горле? Отчего он не исцелил их, когда их еще живые тела гнили и смердели? Неужели заслужили его кары все те деревни, что Чума поглотила целиком? Неужели ни единого праведника не было среди их жителей?”

Дэвид задержал взгляд на алой луне.

– Ты не можешь спасти нас или не хочешь, Творец?

Но лес молчал.

Когда Дэвид вновь поспешил вглубь леса по сужавшейся дороге, за его спиной хрустнула сухая ветвь.

Он медленно обернулся - меж деревьев стоял волк. Пасть животного была распахнута, и тонкая нить вспененной слюны тянулась от его единственного клыка к земле. Волк тихо рычал, глядя на Дэвида тремя парами глаз. Его всклоченная шерсть была пятнистой - серо-коричневой.

Дэвид попятился.

И волк оскалился сильнее. Он озирался по сторонам, принюхивался: его белесые глаза были слепы, и он полагался на нюх.

И Дэвид, бросив свой мешок с вещами, кинулся прочь. Но в два прыжка волк нагнал его, повалив мощными лапами на землю. Дэвид сильно ударился головой, но не почувствовал боли - страх притупил все иные чувства. Он успел перевернуться, пытаясь отползти от волка, но тот вновь придавил его своим весом - лишь теперь Дэвид осознал, насколько этот волк был крупнее тех, что водились в этих лесах.

Запах гнили, доносившийся из распахнутой волчьей пасти, ударил в нос, когда, склонившись над ним, животное зарычало. Дэвид почувствовал каплю слюны на щеке. Он попытался сбросить волка с себя, ударяя его раз за разом по морде и бокам, но тот будто не чувствовал боли.

Лишь заслышав лошадиное ржание, он замер, нервно принюхиваясь.

Всадник стремительно приближался к Дэвиду, и волк, испугавшись, тихо заскулил.

Два прыжка и огненно-рыжий конь теперь возвышался над ними, а восседавший на нем молодой всадник в багряном дорожном шерстяном плаще, украшенном позолоченной вышивкой, выхватил из ножен свой меч, на чьём навершии была выгравирована руническая вязь. И алый свет луны отразился в серебристом лезвии, окрашивая его в кроваво-красный.

Волк сперва попятился, а после, громко заскулив, бросился прочь.

Дэвид поднял взгляд на всадника: его красивое юное лицо, еще не тронутое морщинами, было худым, черты острыми, а взгляд темно-карих глаз доброжелательным и мягким. Рыжие крупные кудри, обрамлявшие лицо, в алом свете луны казались почти огненно-красными.

Вновь убрал в ножны свой меч, всадник заговорил с Дэвидом:

– Вы ранены?

– Я... Нет. Наверное, нет... – пробормотал тот. – Кто вы?

– Мое имя Вильгельм Артур Рэдверс. Но вы можете звать меня Вильгельм. Я прибыл в эти земли нести волю вашего Лорда.

“Этот человек – рыцарь?”

Вильгельм мягко улыбнулся, заметив испуг во взгляде Дэвида:

– Так и есть. Но перед лицом Чумы, я думаю, мы все равны, поэтому я предпочту, чтоб меня называли по имени.

Он спустился со своего коня, и, встав напротив едва поднявшегося на ноги Дэвида, указал рукой на выпавшую из мешка рукопись:

– Еще я хочу узнать, почему монах сбежал из аббатства, выкрав оттуда книгу.

– Я не... – успел лишь произнести Дэвид.

А Вильгельм, обойдя его, подобрал с земли рукопись, стряхнул с нее грязь и, раскрыв, прочел вслух фразу:

“Я все чаще задумываюсь о том существует ли Творец, если мир настолько несправедлив”.

– Это не хроника аббатства...

– Вы утратили веру?

– А вы все еще верите в Творца?

Вильгельм посмотрел на него снисходительно:

– Да, я верю в него и следую его воле. Иного мне не дано.

Дэвид не нашелся, что ответить. И некоторое время они шли молча. Вильгельм не стал взбираться вновь на своего коня – он шел по левую руку от Дэвида, изредка зачитывая ему его же записи.

– “Брат Альберт вновь взывал к Творцу. Если Творец столь справедлив, как говорил аббат, то пусть пощадит хотя бы брата Альберта. Я все чаще начинаю задаваться вопросами, что другие братья назвали бы греховными, но...” Все зачеркнуто.

– Если Творец существует, то почему он так несправедлив? – разозлившись на него, воскликнул Дэвид. – Альберт был младше меня на десять лет. Он был... был.. совсем ребенком.

– Если человек никогда не сталкивался с несправедливостью, то, как он поймёт, что такое справедливость? Если никогда не видел жестокости, то как отличит милосердие от безразличия? – Вильгельм выдержал короткую паузу. – Если бы вы никогда не видели тьму, Дэвид, то как бы вы поняли, что такое свет?

– Без добра не может быть зла? Я приму это. В прошлом все было истинно так. Но теперь я не вижу света, его больше нет – осталась только непроглядная тьма. Творец не учит нас, не наставляет, он просто позволяет нам страдать.

– Мне кажется, что вы не плохой человек, несмотря на то что вы предали Творца, покинув стены аббатства, и я не думаю, что Он будет суров к вам. Но вы задаетесь вопросами, которые все считают греховными.

– Эта алая луна, это волк в лесу – все это знамения скорого конца. Думаю, пришло время задаваться вопросами, потому что другого времени не будет.

– Тогда что вы собираетесь делать в ожидании конца? Писать рукопись в надежде, что, когда Чума отступит, ее будут читать люди как труды философов ушедшей эпохи?

– Нет, я напьюсь до беспамятства, – Дэвид криво ухмыльнулся.

Лишь к утру следующего дня они оказались в городе: Вильгельм ни разу не взобрался на своего коня вновь во время пути, но он позволил Дэвиду проехать часть дороги верхом.

Оказавшись внутри городских стен, Дэвид невольно ужаснулся, заметив, насколько изменился прежде богатый и многолюдный город. Некогда шумные улицы опустели, запах цветов сменился вонью гниющих тел – не успевая хоронить своих умерших, люди скидывали тела в общие ямы, засыпая их сверху землей.

На крышах сидели вороны, безмолвно наблюдая за проезжавшей телегой, нагруженной трупами.

– Чума забрала жизни уже большей части жителей этого города, – произнес Вильгельм. – Вы давно тут не были?

– Я жил здесь, когда был ребенком. Потом я осиротел и...

– Аббатство?

Дэвид кивнул. Он проследил взглядом за тем, как несколько воронов, спустившись с крыши, набросились на жабу, выпрыгнувшую из телеги.

“В приближении конца жабы и крысы заполонят улицы, а вести их будет крысиный король”, – вспомнил строчку из “Пророчества” Дэвид.

Вильгельм, словно предугадав его следующие слова, произнес:

– Я должен остановить распространение Чумы, именно поэтому я лично прибыл сюда. И, уверяю вас, после моего прибытия Чума отступит.

– Как?

Но Вильгельм не ответил. Он замер, вглядываясь вдаль. Дэвид не успел проследить за его взглядом, как, вскочив на своего коня, Вильгельм уже помчался вглубь города.

Даже сразу побежав следом за ним, Дэвид не успел застать всю сцену: он оказался на площади уже в тот момент, когда Вильгельм стоял над бездыханным телом грязного мужчины в лохмотьях, а с серебристого лезвия его меча на каменистую землю капала свежая кровь.

Собравшаяся толпа ликовала, и Дэвид мог лишь смотреть изумлённо, как люди бросают камни в ту сторону, где Вильгельм оставил тело мужчины.

– Что случилось? – подбежав к нему, спросил Дэвид.

– Их было трое, но я не успел нагнать остальных. – Вильгельм бросил короткий взгляд на грязную потрепанную одежду Дэвида и, едва заметно усмехнувшись, вытер свой меч об его дорожный плащ перед тем, как убрать в ножны. – Они напали на женщину прямо посреди площади. Теперь вам не кажется, что вы не видите света, потому что люди сами гасят его?

– Тогда хорошо, что есть вы, не так ли? – лишь отмахнулся Дэвид, брезгливо покосившись на свой испачканный дорожный плащ.

– Чем собираетесь заняться?

– Отправлюсь в таверну.

Следующая запись в книге Дэвида появилась трое суток спустя, когда он уже был изрядно пьян и сидел за столиком в таверне, склонившись над своей рукописью, и отхлебывал из кружки горькое черное пиво.

“Вильгельм стал настоящим благословением для этого города, его преданность Творцу, сперва казавшаяся людям напускным благочестием лорда, оказалась столь искренней, что смогла очаровать многих.

Но иные...

Я видел этим утром людей, что, повторяя в бессмысленной молитве, придуманной ими самими, имя Творца били себя плетьми по обнаженным телам до крови и плакали. Собралась толпа горожан. И кто-то, разгневанный этим зрелищем, бросил в самоистязателей камень, чем возмутил нескольких человек из толпы. Я не успел осознать, что произошло, как несколько человек уже бились друг с другом, разбивая лица в кровь.

Еще я наблюдал за тем, как двое горожан кричали проклятья вслед мальчику, чья кожа была чуть темнее их собственной, виня его семью и их веру в том, что в город пришла Чума. Будто их ненависть – это то, что угодно Творцу! Мне было мерзко наблюдать за этим, но я не вступился, охваченный страхом.

Вступился Вильгельм - он появился словно из ниоткуда, въехал на улицу на своем огненно-рыжем коне. В свете рассветного солнца его растрепавшиеся медные волосы отливали золотом, подобно ореолу. В тот момент он не был похож на человека – он словно был земным воплощением самого Творца. Его появление усмирило горожан. Но, как я узнал позднее, ничуть не умалило их ненависть – через несколько часов дом семьи того мальчика полыхал алым пламенем.

А еще через несколько часов толпа на толпу горожане сошлись в битве. Даже безоружные они наносили удары друг другу так яростно, что до того момента, как Вильгельм со своим отрядом смог их усмирить, несколько человек уже погибли в этой бессмысленной драке.

Страх перед Чумой породил ненависть! Люди искали виновного друг в друге. Был ли прав Вильгельм в том, что мы сами гасим свет и создаем темные времена? Но даже если так, то

отчего Творец позволяет нам это?”

Он отложил ненадолго перо, услышав, что кто-то тихо зовет его по имени. Прижав к груди свою рукопись, Дэвид медленно, чуть пошатываясь, побрел в сторону двери. Выпитое пиво дурманило рассудок, и он не до конца осознал, как вошел в белесый туман, застлавший улицу.

Дэвид сделал несколько шагов, направляясь на звук голоса, что казался ему необычайно знакомым. Но он не мог вспомнить, кому тот принадлежал.

Голос вновь позвал его по имени:

– Дэви...

С тех пор, как жизни его родителей унесла лепра, никто больше не звал его так. Вскоре Дэвид увидел в тумане размытый женский силуэт, что тянул к нему руки. И он чуть не бросился к ней. Но даже затуманенный выпитым алкоголем его рассудок воспротивился:

– Нет! – воскликнул Дэвид. Крепче обхватив обеими руками свою рукопись он попятился назад, пытаясь цитировать вслух слова “Пророчества Апокалипсиса”: – “И по воле живых явится второй Всадник, чье имя Раздор, и мертвые восстанут из своих могил и пойдут за его волей”...

Дэвид услышал глухой колокольный звон, доносившийся откуда-то позади. Туман словно зашевелился, подчиняясь этому звуку – и в нем стали все четче прорисовываться силуэты сокрытых в нем людей. Их мертвые бледные тела, облаченные в изодранные одеяния воинов ушедшей эпохи, были изувечены многочисленными кровоточащими ранами. Дэвид попятился, надеясь укрыться в таверне и проклиная самого себя за то, что, поддавшись пьяному любопытству, пошел на зов. Но его спина уперлась в каменную стену.

Дэвид, держась спиной к стене, попытался отойти вправо, но замер, когда что-то хрустнуло под его ногой. Опустив взгляд, он увидел на земле рассыпанные человеческие кости.

Дэвид услышал собственный голос, доносившийся из тумана:

– Разве Творец не должен сейчас явить тебе небесного защитника или же он покинул тебя за твое маловерие? Или, – Дэвид услышал, как существо засмеялось его голосом, – нет никакого Творца? Смерть - это конец?

Закричала птица над его головой, и, вздрогнув, Дэвид бросился вперед, в туман, сильнее прижимая к груди свою рукопись. А ворон, бросившись за ним, пикировал на его плечо, вцепился когтями в ткань рубахи, пытаясь порвать ее. Дэвид замахнулся, чтоб ударить птицу, но замер на мгновение, увидев жуткие человеческие глаза, которыми смотрел на него ворон.

Лишь заслышав топот копыт по каменистой земле, птица отпустила Дэвида и с глухим криком “грядет-грядет-грядет” унеслась ввысь.

Вильгельм восседал на своем рыжем коне, облаченный в длинный алый плащ. Его правая рука покоилась на рукояти меча, но он не обнажил свой клинок.

– Что происходит? – заговорил с ним Дэвид.

– Разве не вы сказали мне, что грядет конец?

Вильгельм спустился со своего коня. Задержав долгий взгляд на рукописи Дэвида, он коротким жестом попросил того передать ему книгу. Пролистав несколько страниц, Вильгельм отчего-то улыбнулся.

– Следуйте за мной, и я выведу вас из этого тумана.

Дэвид нервно закивал.

– И еще, Дэвид, я уверен, что Чума отступит вместе с туманом...

– Потому что ее сменит второй Всадник, – договорил за Вильгельмом Дэвид.

– Вы видели сегодня крысиного короля? – выдержав короткую паузу, буднично поинтересовался Вильгельм.

Дэвид вспомнил это существо - десяток крыс, сплетенных между собой хвостами, двигались одновременно, извиваясь тонкими гибкими телами, и визжали, оскаливая маленькие пасти.

– Я видел одного в аббатстве накануне Чумы. Но другие братья сказали мне, что греховно верить предзнаменованиям, а не в благосклонность Творца.

Вильгельм кивнул. Некоторое время они шли, не разговаривая друг с другом. Вильгельм вел своего коня под уздцы, а во второй руке держал рукопись Дэвида. Тот же шел чуть поодаль, легонько пошатываясь. Лишь у городских стен Вильгельм вновь заговорил с Дэвидом:

– Смерть - это не конец.

– Что...

– Я уверен, что Смерть необходима. Люди прошлой эпохи исчезли почти бесследно, чтоб позволить людям новой, этой, эпохи господствовать на этой земле.

– Откуда вы знаете о...

Вильгельм не дал ему договорить:

– Вы же не думаете, что вы единственный, кто сегодня услышал голоса в тумане? Вы не особенный, Дэвид.

На следующий день Дэвид написал в своей рукописи:

“Вильгельм позволил мне взобраться на его коня. И я, расслабившись, заснул прямо в седле из-за выпитого мною прежде хмельного. Когда я проснулся, я был в незнакомой мне комнате, которая, как я узнал чуть позже, оказалась гостевой в том доме, где сейчас жил Вильгельм. Самого хозяина в доме не оказалось, но его слуги сообщили мне, что он отправился вместе с небольшим отрядом к западному рву. Я полагаю, что мне стоит последовать за ним...

Я медленно брел к западным городским воротам. Город будто еще не проснулся, хотя полуденное теплое солнце уже слепило глаза. Лишь изредка на улице встречались люди, что косились на меня с недоверием и неприязнью. Но я осознавал, что эта злость не была направлена лично на меня - отравленные страхом умы воспылали ненавистью ко всем вокруг...

Уже подходя к западным воротам, я увидел толпы горожан, спешивших прочь из города. Некоторые переговаривались между собой, и, прислушавшись, я осознал, что они говорят о том, что этим утром несколько разбухших тел нашли у рва те горожане, что еще ходили к стоячей воде, надеясь, что в ней еще осталась рыба, которая водилась там когда-то.

Когда я увидел ров, то ужаснулся. Еще по пути к нему я думал, что не увижу ничего страшнее, чем тот туман, но стоило мне издалека завидеть красные смердящие воды, как я едва удержался от того, чтобы не извергнуть свой сегодняшний обед прямо на траву под ногами.

Я завидел Вильгельма вдали. Он стоял один, поодаль от толпы. Его рыжий конь держался чуть поодаль от него и, склонив голову, щипал свежую траву. На багряно-красной рубахе Вильгельма темнели пятна от воды, а его волосы, взмокшие от влаги и пота, прилипали ко лбу и щекам. Он безмолвно смотрел на реку и его карие глаза в солнечном свете казались янтарно-рыжими. Я прежде не видел его столь рассерженным и разочарованным...”

Дэвид убрал перо, не описав того, что увидел следом:

– Дэвид! – Вильгельм окликнул его - единственного из всех горожан.

И Дэвид поспешил к нему. Оказавшись рядом, он увидел то, на что смотрел Вильгельм – вспухшие красные жабьи тушки всплыли на поверхности рва, и их было столько, что казалось, будто ров окрасился алым.

– Это началось не с них. Сначала были тела... – произнес Вильгельм. – Это не Чума отняла жизни тех, кого выловили сегодня изо рва – это были другие горожане. Почему Творец должен быть милосерден к тем, кто убивает Его созданий?

– Если бы он был милосерден к ним в разгар Чумы, то их страх смерти не обратился бы в ненависть к тем, кто отличается от них. Я не оправдываю это, но могу понять. Люди ищут ответы, и им легче поверить, что кто-то разгневал Творца, чем в то, что Творец отвернулся от них без причины.

– Люди так слабы перед лицом смерти.

– Нельзя винить их за это. Каждый ищет спасение в своем...

– В пьянках до рассвета, в потакании своим порочным желаниям? – с укором глядя на Дэвида, спросил Вильгельм.

– Я признаю, что я слаб. И, если бы я мог принять судьбу так же, как другие братья, я бы сделал это, но я не могу. Я не... Мне страшно умирать.

Вильгельм лишь, слабо улыбнувшись, слегка кивнул ему.

Дэвид прошел ближе ко рву, склонился над ним и в отражении мутных алых вод, он увидел свое размытое лицо: растрепанные светлые волосы, свисающие грязными паклями; темные круги под глазами; впалые щеки. Когда-то Дэвид был красив, но теперь лишь разноцветные глаза напоминали ему о том, что он все еще тот же человек.

– О чем вы думаете перед концом, Вильгельм? О том, что сможете остановить его? Я не хочу оскорбить вас, но вы пытаетесь зря - человечество обречено сгинуть.

– Я не стремлюсь остановить Апокалипсис, я пришел, чтоб заставить Чуму отступить. Я не...

Вильгельм не успел договорить, прерванный чьим-то громким криком. Двое мужчин, схватившихся в битве, упали на землю, продолжая избивать друг друга. Женщина, пришедшая с одним из них, закричав, бросилась на помощь, но ее схватила за волосы другая горожанка.

Дэвид перевел взгляд на Вильгельма, но тот не сдвинулся с места.

– Вы теперь не будете вмешиваться?

– Нет. Вы помните слова “Пророчества”, Дэвид? Те, где говорится о том, что люди сами призвали Раздор? Взгляните на них - они сами виноваты, что грядет Война. Вы видите вмешательство Всадника?

– В “Пророчестве” говорится, что Война отравит мысли людей.

– Нет, это лишь одно из трактований. Мне ближе другое. В “Пророчестве” говорится, что “Второй всадник отнимет мир, и множество людей утонут в реках крови, что прольют сами”. Так нет ни слова, о том, что Раздор принесет войну.

– И как же вы трактуете тогда?

– “Отнимет мир” - беспокойство, страх, паника. Вы видели мертвецов в тумане, видели уродцев и иные знамения - я думаю, это и есть “отнятый мир”. Но если бы Всадник Войны действительно заставлял людей сражаться друг с другом, неужели я мог бы их остановить?

– Вы полагаете, если они остановятся, то не будет Войны?

– Я думаю, что людям дана свобода воли, Дэвид. Творец дает им выбор: остаться людьми или обратиться в тех самых демонов, которых они так сильно боятся.

Задумавшись над словами Вильгельма, Дэвид вновь перевел взгляд на дерущихся людей: теперь меж собой сражались уже больше десяти человек, выкрикивая проклятия и оскорбления. Дэвид увидел, как один из них упал на землю с проломленной головой, и от этого зрелища его затошнило вновь.

Вильгельм, вытерев алое яблоко о рукав своей рубашки, протянул ему.

– Его вкус притупит тошноту.

– Откуда у вас?..

– Я взял несколько для своего коня.

Дэвид лишь издал тихий смешок, но яблоко взял.

– Грехопадение началось с яблока, – откусив большой кусок, произнес он.

– Нет, грехопадение началось с гордыни.

Ближе к ночи Дэвид, уже оказавшись в своей тесной комнатушке на втором этаже трактира, вновь взялся за свою рукопись. Но он успел написать лишь одну фразу до того, как был вынужден, бросив все, выбежать на улицу:

“Если Вильгельм прав, то у людей еще есть шанс, или мы были обречены из-за своей природы?”

– Деревья потеют кровью! Конец настал! – раздался крик с улицы.

Подхватив рукопись, Дэвид выбежал на улицу. Рядом с деревом, прораставшим близ трактира, собралось несколько человек, наблюдавших за тем, как по древесному стволу медленно стекают алые капли.

– О, Творец, пощади нас! – воскликнула женщина, стоящая по правую руку от Дэвида.

– Мы должны казнить всех чужаков! – закричал гневно кто-то.

– Изгнать всех ростовщиков!

Но, заглушая крики, вдали зазвонил колокол, и все взоры тут же обратились к небу. Зовя горожан на площадь, колокол звенел и звенел мелодичным перезвоном. И люди медленно, один за другим, пошли за ним.

Дэвид побрел тоже. Но его взгляд был прикован к земле, и он видел на камнях следы засохшей крови, рвоты и мочи, видел крыс, снующих у ног горожан и алых жаб, тихо квакающих из щелей.

– Вы все напуганы перед лицом смерти! Но мы должны верить в милосердие нашего Творца. Он не позволит нам сгинуть. Мы должны пережить это испытание, сплотившись. Ненависть никогда не была ответом. Я прошу вас обратить свои взоры к небу! – заговорил с толпой Проповедник.

В толпе Дэвид заметил Вильгельма и тут же поспешил к нему.

– Вы давно не обращались к Творцу? – заговорил с ним Вильгельм.

– А когда в последний раз с ним говорили вы?

– Когда он послал меня сюда.

– Небо неизменно, – продолжил говорить Проповедник, – реки не текут вспять, и земля не разверзлась. Творец все так же милостив к нам, но мы не видим его милости, ослепленные собственной печалью. Опомнитесь! Наши мертвые блаженны теперь рядом с ним! И мы должны...

Но он не договорил.

Дэвид почувствовал, как первая капля дождя упала на его щеку. За ней еще одна и еще. Кто-то закричал:

– Кровь!

И только в тот момент Дэвид заметил, что дождь был кровавым. Вильгельм снял свой темно-красный дорожный плащ из окрашенной кожи и предложил ему:

– Не хотите укрыться?

Но Дэвид застыл, глядя на потемневшее небо, а красные капли словно кровавые слезы текли по его лицу.

– Ты можешь это остановить? – спросил он, не глядя на Вильгельма.

А толпа взревела:

– Это из-за ростовщиков он карает нас!

– Иноверцы!

– Грешники!

– Прелюбодеи!

Вскоре крики словно слились в единый гневный рык. И кто-то из толпы бросил камнем в Проповедника. Звонаря не было на колокольне, но зазвонил колокол. Глухо и протяжно. Удар. Удар. Удар.

Дэвид стоял рядом с Вильгельмом поодаль от толпы, наблюдая за тем, как люди, подобно диким зверям, набрасываются друг на друга. Он видел, как двое мужчин валят на землю старика, как мать прикрывает собой ребенка, как мужчина, выхватив нож, набрасывается на старуху.

– Они могли остановиться, – произнес безразлично Вильгельм.

Дэвид увидел на лежащее на земле тело Проповедника, и его руки задрожали. Он попятился невольно. Но один из мужчин крикнул, глядя на него:

– Это ты предал Творца, монах!

Он бросился на Дэвида, но упал на землю у его ног, сраженный мечом Вильгельма.

– Ты не человек... – произнес Дэвид то, что понял уже давно, но не был готов признать.

Вильгельм ответил ему безразлично. Но его темные глаза загорелись багряно-красным.

– Я воля Творца, его создание, его правосудие и его справедливость. Чума отравляет тело человека, а я спускаюсь к людям, чтоб испытать их веру. Я приходил ко многим. Сменялась эпоха за эпохой, человечество умирало и возрождалось множество раз, но никогда никто не был достоин спасения. – Он замолчал ненадолго. – Пришло время покинуть этот город. Я хочу, чтоб вы пошли со мной...

Дэвид не ответил ему, застыв на месте изумленный.

– Я хочу, чтоб вы закончили свою рукопись, Дэвид.

– Чем она закончится?

– Творец дал людям волю, дал им выбор, поэтому мне неизвестно это. Но разве вы не думали никогда о том, что вы достойны намного большего, чем то, что вы имеете? Я предлагаю именно это.

Вильгельм протянул руку, ожидая, что Дэвид пожмет её.

– Пойдемте со мной.