Читать онлайн "Сборник стихов Рудковского Антона"

Антон Рудковский

Стихотворения

Подписали Вы книжку в подарок

Подписали Вы книжку в подарок

С пожеланием любви и побед,

И сказали: «Антон, Вы – поэт!»

Под овации целого зала.

А потом незаметно ушли,

На Ваганьковом встретились только –

Ноги сами могилу нашли,

Губы сами сказали: «Постой-ка!»

…Вспомнил зал в городском ЦДЛ,

А в жюри-то сама Казакова!

Я не просто читал стихи – пел!

Ну а Римма внимала сурово.

«Вы поэт,» — говорит.

— Нет, я – врач!

— Нет, Вам нужно писать, уж поверьте,

Я себе говорила: «не плачь!»,

А потом на каком-то моменте разрыдалась…

«Вам нужно писать!»

Вот наследие моё

И обуза. На Успенском лежит моя мать,

На Ваганьковом — Вещая Муза.

И я к ней прихожу иногда,

И к Володе зайду, и к Сергею…

И пишу по ночам, как всегда —

Я теперь не писать не умею!

Как будто к материнскому крылечку

Как будто к материнскому крылечку

Приехал я поговорить с тобой,

Глушу мотор и зажигаю свечку —

Я захожу в кладбищенский покой.

Здесь я пешком, я больше не водитель,

Здесь правила движения не те;

Я захожу в последнюю обитель

И припадаю к каменной плите.

Лицо родное с родинкой из точек,

Как у меня — над верхнею губой —

Безмолвно спросит: «Как ты там, сыночек,

Что происходит на земле с тобой?»

Ах, мамочка моя, я твой ребёнок,

Меж поколений порванная нить,

Лишь ты одна могла меня с пелёнок

Так безотчётно, преданно любить.

Прости меня, но я не смог иначе,

Я не пошёл отцовскою тропой,

Ищу свой путь наощупь, наудачу,

Веду смертельный и неравный бой!

Я объявил войну мышиной стае,

И не считаюсь с горечью потерь,

Моя мораль и истина простая:

Убить в себе раба здесь и теперь!

Был бунтарём и бунтарём остался

На этой необъявленной войне,

И сколько лет уж, как с тобой расстался,

По чьей-то необъявленной вине…

Я обнимаю памятник собою —

Мою молитву, мой иконостас,

Я так хочу, чтоб ты была со мною

Хотя бы здесь и только лишь сейчас.

Ты видишь всё, твоя душа на небе,

А прах твой под гранитною плитой,

И я служу единственный молебен,

Колено преклонив перед святой.

Я, как солдат, приехал на минутку,

Как ты когда-то в армию ко мне;

Лишь обняла и снова на попутку,

Как и тогда, я снова на войне!

Зовёт меня дорога фронтовая,

Прижалась мать к солдатскому плащу,

Я обещаю, что вернусь, родная,

И слышу крик: «Сыночек!..Не пущу!!»

…Себе признаться в слабости непросто,

Но только мне слезу не удержать,

И в тишине цветущего погоста

Я обнимаю умершую мать…

Ещё одна закончена глава

Ещё одна закончена глава,

Ещё один виток моей спирали

На жизненном пути. И все слова,

Что мы с судьбою вместе подбирали,

Закончились. И не о чем писать…

Что впереди, то, в сущности, не важно:

Я снова на перроне, и опять

Бросаюсь в преисподнюю отважно!

Не брита две недели борода,

Нехитрый скарб вместился в чемоданчик,

А где-то в синей дымке города…

Я на дорогу пригублю стаканчик,

На корточки присяду у стены

И закурю. Вот ручка и бумага —

Я уезжаю!.. Нет моей вины,

Что я — боец, охотник и бродяга,

Что нету домовитости во мне,

И жизнь моя — бессмысленная битва,

И вою по ночам я при луне,

Стихи и воля — вот моя молитва!

Мышиная возня вокруг рубля,

Который я копить не научился, —

Такая жизнь совсем не для меня,

Не за неё я по ночам молился!

На свете столько мест, где не был я,

И столько стран, и столько континентов,

И пусть в моём кармане ни рубля,

Бывало, я вообще без документов,

Без денег, автостопом по стране,

Стихи читал в гостиницах водилам.

Пять тысяч миль — один и по зиме!

Сквозь три границы — в этом моя сила!!

И мой удел — всечасно быть в пути,

Пусть этот путь страшнее ада Данте:

Я не могу по аду не пройти,

Не ошарашив ад своим талантом!

…Ещё одна закончена глава,

Ещё один виток, как длань Господня!

В кармане сигареты и трава,

Привет, Мессир! И здравствуй, Преисподня!

Закрыт гештальт. Я снова ухожу.

Закрыт гештальт. Я снова ухожу.

Я снова жизнь в потерях измеряю.

Всегда ищу и что-то нахожу,

И что-то обязательно теряю…

И каждый раз, как маленькая смерть:

Я закрываю за собою двери:

Родившись вновь, нельзя не умереть,

Не выразив всю горечь от потери,

Я выхожу на следующий виток

И с болью оставляю предыдущий,

Закрыв гештальт, отмерив новый срок

Здесь и сейчас, меж прошлым и грядущим.

Спираль Сансары — это моя жизнь,

И в небеса уходит кармалока.

И каждый круг мне суждено прожить

То дьяволом, то Богом, то пророком.

Я ухожу — меня заждались там,

Где должен пронести своё я бремя;

Свою судьбу я выбираю сам,

Ну а разлуку выбирает Время.

Всегда так не хватает мне его:

Не успеваю думать о моралях,

И я прошу у жизни одного:

Не заблудиться в огненных спиралях.

Бог указал мне путь своим перстом, —

Я ухожу — это моя харизма!

Мне суждено прожить жизнь под крестом,

Под четверичной истиной буддизма…

Закрыт гештальт. Закрыта эта дверь,

Которую ногой открыл когда-то.

Вы без меня останетесь теперь —

Я ухожу, простите мне, ребята…

Молчал Иисус. Молчали образа.

Молчал Иисус. Молчали образа.

А он стоял пред миром на коленях,

И мир был отражён в его глазах,

Как часть души в его стихотворениях.

А рядышком стояла его Смерть,

Как будто самый главный обвинитель,

На исповедь поэта посмотреть

Собрался самый искушённый зритель…

Пред миром на коленях он стоял,

Непонятый, непризнанный, греховный…

И аналой, как будто пьедестал,

И Божий Храм, как будто Суд Верховный…

…Я в Божьем храме, вижу Лик Господний,

Иисусе, дай мне святость рассмотреть,

И как привет из прошлой преисподней,

Мне в темечко стучится моя Смерть.

И, как всегда, хихикает скабрезно:

«Хирург — к Христу приехал на поклон?

Спасенья ищешь? Это бесполезно!»

— Да нет, смотрю… И думаю о том,

Сколь кропотлив талант иконописца:

Вот посмотрел, покайся и прощён…

И тянется рука перекреститься,

Хотя я без креста и не крещён.

— Ой, не могу! Приехал Бес в храм Божий!

Замаливать грехи! — хохочет Смерть.

— Спилил рога, хвост зарастает кожей,

А всё туда же — Бога посмотреть!

— Да, я там был, но ни тебе, ни Зверю,

Ни Богу не служил я, только ей!

— Ой, не смешите только! Не поверю!

Хохочет Смерть. И вдруг среди теней

Я в отблеске увидел отражение:

Седеющий старик у алтаря,

Бормочет сам с собой… руки движение —

Он крестится! И плачет втихаря.

То я крещусь рукою некрещеной,

Другой рукой, отталкивая Смерть,

Ни Господом, ни Адом не прощённый,

Осмелившийся Богу посмотреть

Прямо в глаза, сказать: «Прости!», а Смерти,

Что притаилась за моей спиной,

Желать: «Стой здесь лет сорок!» И, поверьте,

Застыла Смерть. И не пошла за мной.

А только усмехнулась и спросила:

«Теперь ты с ней постель будешь делить?»

— Мы встретимся с тобой! Моя могила

Нам будет ложем — там не разлучить!

Сейчас люблю я женщину земную,

Не до тебя, костлявая, поверь!

Прости, коль, что не так, и не ревнуя,

Не открывай лет сорок мою дверь!

Почти полвека будешь монастырской,

Встречай других среди святых икон,

И жди меня, как ждали декабристки,

Как тысячи Ассолей и Юнон!

…Я вышел в ночь, перекрестил храм Божий,

Голгофный крест к ограде прислонён,

На переходе пропустил прохожих

И дал на газ. Прошло уж с тех времен

Немало лет, и щёлкают мгновенья,

А я земную женщину люблю!

Смерть терпеливо ждёт совокупления

И косит за часовней коноплю.

Мне почему-то по ночам не спится

Мне почему-то по ночам не спится,

Где б ни был я и где б ни ночевал,

Гудят стихи, мелькают чьи-то лица

И завлекают в Сатанинский бал.

А я один на этом карнавале,

На этом пире средь сплошной чумы,

Затейником меня короновали

С венцом терновым вокруг головы.

Все требуют распятия поэта —

Король и шут, бунтарь и графоман,

Я, как к кресту, прикованный за это,

И каждый лезет в душу и в карман.

И каждой ночью обступают тени,

И Шабаш веселится от души,

Ночная нечисть караулит двери,

Спать не даёт и требует: «Пиши!

И воспевай весь мир потусторонний,

Коль продал душу беспросветной тьме;

В терновой, окровавленной короне

Святого Витта пляска при луне».

Я веки Вия словом поднимаю,

Молитвы не читаю на кресте,

Пишу стихи, и снова умираю,

И пляшут вурдалаки на листе.

Мне почему-то по ночам не спится,

Все ночи — в Вальпургиевом бреду,

И дремлет православная столица,

А в каждом Храме служба по утру…

На трассе ливень, солнце — на закат

На трассе ливень, солнце — на закат,

Педаль на газ — вдогонку за светилом,

И, как всегда, в душе звенит набат,

Как капли по стеклу и по могилам.

И я лечу: я знать хочу — кто прав?

Я не боюсь ни смерти, ни бандитов,

А просто мне себя понять пора,

И я в Москву с очередным визитом!

А в небесах на западе пожар,

И дворники порой не успевают

Очистить лобовое. В свете фар

Столбы и километры пролетают.

Осенний дождь стучит над головой,

И сердце вторит каждому удару,

Я жму на газ, взлетая над землёй,

Навстречу поднебесному пожару!

Я отмотал Россию вдоль и вширь —

Бродяжная Звезда мне душу греет,

Оцепенела от меня Сибирь —

Пусть теперь Москва оцепенеет!

Натянуты, как нервы, провода,

И давит сон на веки своей массой,

А мимо проплывают города,

И звёзды опускаются над трассой.

Где ты, моя Бродяжная Звезда?

Мой Млечный знак — Телец, быть может, где-то.

Машины, самолёты, поезда

Мне освящаешь негасимым светом?

Я знаю, что сейчас ты светишь мне —

Пытаюсь разглядеть среди созвездий.

Телец мой волком воет при луне,

А после спит на пассажирском месте.

Но мне сегодня точно не уснуть —

Влетаю в ночь, от скорости дурея,

Как скальпелем, вскрываю Млечный путь,

Распугивая Рыб и Водолеев!

Пять тысяч миль лежит передо мной,

И негасимый свет звезды нетленной,

И я лечу — мне это не впервой —

Мотаться под просторами Вселенной!

Не разведёт Москва-река мосты,

Я доберусь, и я по ним проеду!

Давлю на газ и прохожу посты,

Мешая задремавшему соседу.

А сколько впереди таких постов?

Мигают «дальним» встречные машины,

И кажется, что снайпер из кустов

Мне целится в шипованные шины!

И позади все прошлые грехи,

Над трассой звёзды, впереди — столица,

Бьёт в кузов дождь, а в голову — стихи,

Я только ими и могу молиться!»

Мой монастырь чуть в стороне построен

Мой монастырь чуть в стороне построен

И проволокой колючей обнесён,

Но вход открыт. И кто того достоин,

Тот будет и накормлен, и спасён.

Там нет крестов, не служат там молебен,

Там встретят тебя хлебом и вином,

И верой в то, что Бог один на небе,

И если ты помыслишь об ином,

То знай о том, что там свои каноны,

Плевать там все хотели на молву,

И кровью там написаны законы,

А правила наколоты на лбу…

И если кто-то со своим уставом

В тот монастырь наведаться решит —

По коридору — третья дверь направо,

С трёх до семи. Господь нас разрешит.

Достаточно сказать: «Сезам, откройся!»

Откроет двери поседевший врач,

И коль заходишь — заходи, не бойся!

Ну а выходишь — тут уж, брат, не плач…

Мой монастырь, как будто храм буддийский,

Внутри своя мораль и свой закон,

Здесь даже матерятся по-английски,

И слово здесь поставлено на кон.

Здесь не боятся каторжной работы —

Закалка тела и мятежный дух,

Здесь не в ходу краплёные колоды,

Валюта интеллекта здесь в ходу!

Ты заходи — встречают по рубахе,

Тебя обнимет ласковый еврей,

А за спиною — лысые монахи

Отсвечивают золотом цепей.

Опустоши сознанья захоронки,

И камни все с души своей сними…

Мой монастырь построен чуть в сторонке —

Направо третья дверь. С трёх до семи…

А кто вообще сказал, что Смерть — старуха?

А кто вообще сказал, что Смерть — старуха?

Никто не видел ведь её в глаза?

Не видел Бога, дьявола и Духа —

Их каждый представляет себе сам!

Я Цербера выгуливаю в парке,

С Хароном пиво пью по вечерам,

К нам Воланд забегает по запарке,

Курнёт и улетает по делам!

А Смерть? Да вместе с нами веселится!

Не верьте ни глазам и ни ушам:

Не старая она, вполне сгодится

Для секса и базара по душам!

Я прихожу к тебе цветущим летом

Я прихожу к тебе цветущим летом,

Когда вокруг безумствует сирень,

Таким же ранним, сумрачным рассветом,

В один и тот же сумасшедший день…

Твоё лицо из серого гранита —

Я с болью узнаю твои черты,

Казалось мне, что всё давно забыто,

Есть только память и мои цветы.

Прости, родная, я уже не плачу,

По-прежнему безудержно любя,

Я так хочу, чтоб было всё иначе,

Хочу и не могу забыть тебя.

…Тогда ты вышла, словно из тумана,

В немой надежде руку подняла,

Я дверь открыл: «Ещё ведь слишком рано…»

«А мне домой» — и адрес назвала.

Как я могу забыть твои ресницы?

Забыть ту ночь, тепло твоих колен?

Мне каждый год одно и то же снится,

Вернись ко мне, мне сладок этот плен!

Та ночь прошла — единственная в жизни,

И за окном вставал немой рассвет;

Кровь стынет в жилах от одной лишь мысли,

Что ты была, и вот тебя уж нет…

Мне не забыть твой крик, он был так звонок,

И этот свет, так бьющий по глазам,

И на дорогу выбежал ребёнок,

Судьбу свою доверив тормозам.

Был один миг. Всего одно мгновенье.

Всего одно. И был решён вопрос.

И села Смерть на заднее сиденье,

Когда неслась машина под откос…

Я был один, и плакать было поздно.

Так холодно, и рядом ни души…

Но кто-то в рот вдыхал мне душный воздух,

Бил по щекам и требовал: «Дыши!!!»

Одиннадцать часов мы были вместе.

Я думал, нас уже не разлучить.

Я помню коридор с полоской жести,

И голос: «Этот парень будет жить…»

Я помню боль. И страшную разлуку;

Меня спасало только забытьё,

Я был готов стерпеть любую муку,

Я не кричал, я просто звал её!

Я звал тебя, от боли стиснув дёсны,

Пытаясь объяснить её врачам.

«Он в шоке, промедол» — но было поздно,

Я звал тебя и плакал по ночам!

Вернись ко мне, невидимая фея,

Какую жертву нужно принести?

И я встаю, как прежде, на колени,

И снова говорю тебе: прости…

Я каждый год твой памятник целую,

И жду, что ты вернёшься на мой зов,

Я до сих пор люблю тебя такую,

Какую знал одиннадцать часов…»

Мои стихи не признаны в народе И в большинстве шокируют людей, Они для них — канкан на эшафоте, Самоисповедальностью своей. Они порой вытаскивают душу, И плачут люди от моих стихов, Их демоны вылазяют наружу И дёргают за бороды богов!