Читать онлайн "Игра на Миссисипи"

Скис старина Сол. Как забытые на веранде сливки. Шери укатила дальше по своему туристическому маршруту — и все. Неделю сидит, пучит гляделки на байу. Вертит на запястье сделанную ею безделушку. Даже выходки малыша Вуги его не забавляют. Это она его так назвала. Поглядела на его морду, на мою, и говорит: «А вы похожи. Глазами — особенно».

Я: «Ну не, женщина, ты же не назовешь пса моим именем? Это ж какая Солу путаница выйдет! Да вся Чакахула оборжется».

А она: «Буги-вуги». И хохочет. Так и прижилось это Вуги.

Дела все забросил. Заказы зависли. Хоть бы себе шляпу новую выкроил, что ли? Есть несколько отменных шкур в запасе. Шери-то в его укатила. Говорит — не хочу новую, в ней никакой истории нет. А эта, мол, байу пахнет. И им, Солом. Он, бедолага, потом еще пол-вечера тайком к себе принюхивался. Уж не стал его огорчать, что мы, мужики, сворой гончих псов после охоты, не воняем разве только сразу после душа. Но дамочкам это, кажется, по вкусу? А уж что там у Шери под шляпой творится — и сам Хранитель не разберет.

Пару дней назад утомился на его кислую физиономию любоваться и говорю — поехали, мол, в город. Проветримся. В баре посидим. С девчонками познакомимся. Или вон, сестренкам Готье можно звякнуть. Они веселые. А он — не хочу, катись к черту со своими Готье в любой из городов. А мне и тут нормально.

Далась ему эта Шери… Ну, красивая, конечно. Только их полно — красивых. И помоложе полно. Да она даже не знает, с какого краю за дробовик взяться! И болотную черепаху или сома руками ни в жисть не поймает. Сидит, тюкает пальчиками по кнопкам своего крохотного компьютера…

Но знаете, что самое хреновое-то? Я его прекрасно понимаю. Вышел сейчас на веранду, а в кресле только Ружи клубком. И все. То есть — как и многие годы до этого! Это вообще ее кресло, если что. А как-то пусто. И скучно. Не сказать, что Шери — не затыкающийся такой фонтан веселья, как я, допустим. Нет. Но вот все, кто тут, в этом кресле сидел — они были гости. А она будто сразу — своя. Будто как Руж, не первый год в нем с ногами клубочится и щурит на нас свои кошачьи глаза. И хорошо от этого. Просто хорошо.

— Сол, погнали в Биг Изи, а? — предлагаю я, отыскав его под навесом: делает вид, что с движком катера, перманентно барахлящим, возится. Уже прогресс, конечно.

— Я занят, — отмахивается. — Не видишь?

— Никуда движок не утопает, вернешься — тут и будет лежать. Пацана социализировать пора. Вторую прививку поставить. И чесалок для зубов прикупить — он нам скоро все перила сглодает. Шкуры лишние продать, опять же.

— Езжай, я тебя держу, что ли? — пожимает Сол плечищами, лениво колупая какую-то гайку ногтем.

— Ой, ну и сиди тут, как жаба на кочке, мхом обрастай! — огрызаюсь я. — Скоро сможешь Хозяина Чакахулы без грима туристам показывать.

Не хочет — не надо… И один недурно развеюсь.

— Господи… как свалился на мою башку лет двадцать назад, так и клюет в темечко, как арама* — улитку! Когда ты уже женишься и вылетишь из родного гнезда, дятел? — риторически вопрошает он.

— Хм… Думаешь, Шери согласится пойти за меня? — ехидно уточняю я, но от запущенного гаечного ключа увернуться успеваю.

— Не воображай, что один тут по ней скучаешь. Не эксклюзивно ни разу, — вворачиваю уже с безопасного расстояния. Подхватываю Вуги под тугое пузцо и прикидываю, на чем лучше отправиться в город: на лодке, или на машине?

— Сунешься на пароход — рыло начищу! — летит мне вдогонку. Ой, как страшно… весь трепещу.

Прикинув варианты, останавливаюсь все же на тачке. Катер без движка, на рабочей плоскодонке долго плюхать, а на гоночной без второго номера ни черта не видно на скорости. Да и мелкого на воде укачать может.

— Привыкай… Ты — рабочий пес, а не болонка на диване, — говорю я Вуги, пристроив его рядом на пассажирское. Подрастет — назад переедет, конечно, в кузов. А пока так.

Какой-то час за баранкой, и мы в пригороде Нового Орлеана. Клиника, в которой старушку Ружи нет-нет осматривают, еще работает. Я из дому брякнул, договорился по времени.

— Как дела, Буг? — приветливо улыбается мне прелестная ассистентка ветеринара. Жаль, занята уже. Или даже замужем? И тут же переключается на мелкого.

— Ой, кто тут у нас такой хорошенький?! Не бойся, сладкий, будет быстро и не больно, я обещаю… Как зовут?

— Вуги, — хмыкаю я.

— Буги-Вуги, значит, — смеется Элоди. Делаю морду кирпичом. Ах, Шери, зараза! Чтоб тебе там икнулось, где бы ты ни была… рысь болотная.

Мелкий и понять ничего не успевает, так ловко помощница вета ему прививку шлепает. Предварительно измерив температуру и убедившись, что щенок здоров и активен.

— Все равно лучше оставить его на ночь… Понаблюдаем, как он себя будет чувствовать. Дон раздает их слишком маленькими. Ему бы еще мамку сосать.

Развожу руками — поди не в городе. Как сами есть выучились — так и вон со двора. А дальше уже проблемы новых хозяев.

— Пока, ушастик, завтра заберу тебя. Не ори тут слишком громко, — треплю его по голове перед тем, как Элоди отправляет его в отдельный бокс. Расплатившись за процедуру и прикупив здесь же, в магазинчике, несколько игрушек для спасения балясин веранды, отправляюсь сдавать шкуры в одну мастерскую. Сумки, кошельки, ремни — их профиль. Цену дают хорошую, не кочевряжатся. Впрочем, и шкуры у нас с Солли отменные.

Еще через полчаса мой кошелек тяжелее на семь сотен баксов, а сам я свободен как ветер! Дело идет к вечеру и Биг Изи зажигает свои огни. Бросив тачку на первой попавшейся парковке, пешком отправляюсь в знаменитый Французский квартал.

Кипучий шум города вливается в уши уже на подходе: визгливые духовые и фуззовые гитары уличных музыкантов, громкие разговоры и обрывки песен. Воздух пропах ароматами кофе с цикорием, раскаленного фритюра, в котором пляшут румяные подушки бенье и шарики буден-болс, сливочно-морским духом гамбо и хлебно-мясным — муфлетты**. Рот помимо воли наполняется слюной.

Проталкиваюсь сквозь вечернюю толпу туристов на Роял-Стрит, подхватываю у уличного лоточника бумажный кулек с огненными буден-болс и банку ледяного «Abita». Иду, жмурясь от яркого неона вывесок, закидываю в рот обжигающий мясной шарик с рисом и специями, запиваю шипучим, сводящим зубы пивом. Красота-то какая, матерь божья!

О, а вот и знаменитый магазинчик гитар. Свою я так и не нашел! Черти болотные поперли? Сол утопить не мог — он ворчит, но пальцем моего барахла не коснется, даже если я с его помощью ему спать полночи не даю, хе-хе… Не еноты же ее утащили?

Быстро допиваю пиво, вытираю руки платком и захожу внутрь. Блин, глаза разбегаются, тут тебе на любой вкус: от винтажных сигарбокс до глянцевых выпендрежных «Стратокастеров». Продавец — словоохотливый патлатый мужик начинает нахваливать товар, предлагая то одну, то другую. Ну, я подержаться — подержусь, струны пощупаю… но подумаю еще.

Нащупавшись вволю, вываливаюсь через полчаса на улицу, покупаю еще баночку ледяного пивка и топаю дальше, туда, где прям натуральный уличный концерт кипит под кованым ажурным балкончиком. Смуглые как ночь над байу парняги блюз наяривают, а какая-то дамочка им подпевает. И пританцовывает в такт. Протискиваюсь через толпу зевак, окидываю наметанным глазом аппетитную фигурку в темных шортах чуть выше колен, тонкой майке цвета спелой вишни и полупрозрачной рубашке из марлевки, сползшей на плечи. А за плечами шляпа из кожи гатора болтается на ремешке. Сверху — растрепанная макушка. И шляпа, и макушка — обе чертовски знакомые. Гребень этот идеально выделанный… Прядки, вылинявшие в голубой, и аж искрящиеся под неоновым светом… Жабья икорка, да это ж Шери!

У меня подостывший буден аж в глотке застревает. А сердце совершает какой-то невероятный подскок, будто «Выдра» на крепкой волне. Делаю большой глоток пива, чтобы закуску в желудок протолкнуть, и хотя оно ледяное, внутри вдруг становится как-то жарковато. Да ты чего, старина Буги, а? А ноги уже несут к ней поближе. И язык мой неугомонный готовится ляпнуть что-нибудь этакое… и ляпает, когда она, запыхавшись от танцев, подхватывает стоящий у стены дома «Ураган» в пластиковом стакане и сжимает пухлыми губами полосатую трубочку.

— Привет, малютка Ша, — выдыхаю ей в ухо сбоку, чуть наклонившись — роста природа ей не сильно щедро отсыпала. Наш с Солли любимый стандарт: такую без проблем одной рукой унесешь, пока во второй бутылка рай или рома. Она оборачивается, сердито сдвинув брови, готовая дать отпор какому-то нахалу… и сразу же обе красивые черные дуги взлетают вверх, а на губах вспыхивает улыбка, отчего на щеке проступает очаровательная ямочка.

— Буг! — восклицает она — рада. — Привет, нахальный болотный чертяка. Какими судьбами?

— От болотных туманов проветриться, — хмыкаю я. — Развлекаешься?

— Вполне, — довольно кивает она и начинает искать глазами в толпе моего буку-бро. А ему говорили — поехали!

— А Солли? — уточняет Шери, вернувшись взглядом ко мне.

— Дома остался, — совершенно не кривлю душой я. — Нянькать свои новообретенные печали.

Ее брови снова идут вверх, вопрошая — какие же? Да в самом деле, женщина, скажи еще, что ты не поняла, о чем я! Да у Сола на лбу все написано было. Не в первый вечер, конечно. Но после гонок — уже во всю ширь его загорелого экрана.

— Жаль, — роняет она, дергая плечами. — Я по нему успела соскучиться.

— Так, а чего не звякнула? Решила, что два болотных мокасина в городе тебе не пара? Хлюста какого-нибудь в гиды наняла, который тебя уже ободрал, поди, как липку, таская по самым попсовым местам Биг Изи? Мы, между прочим, учились тут, оба. И я, и Сол город не хуже местных знаем, — выпаливаю я и понимаю, как же чертовски ревниво это прозвучало! Жабья икра, Буг! Молотилка твоя до добра тебя не доведет.

А Шери смотрит рясковыми своими глазами, не мигая, и только улыбка на губах плавает, а нижнюю она старательно закусывает, чтобы не рассмеяться. Однако ж не смеется, а пожимает плечами и выдает спокойное:

— Не могу же я бесконечно злоупотреблять вашим гостеприимством? Вы и так много для меня сделали.

И цоп трубочку губами. В горле, видно, пересохло. У меня тоже.

— Короче… пошли ты этого своего… где он, кстати? Куда подальше. Я сам тебе все самое классное в Новом Орлеане покажу.

— Да кто сказал тебе, Буг, что у меня есть гид? — смеется она. — Город — не байу, гатор меня на задницу не тяпнет. Я большая девочка и умею пользоваться интернетом. А вот ты, к слову, здорово кусаешься.

— Я больше не буду. Честное слово, — уверяю я, торжественно прижимая к груди пакет с остатками буден-боллс. — Клянусь Чакахулой, да никогда не пересохнут ее топи! У нас для этой работенки теперь Вуги имеется.

— Как у него дела? — улыбка ее становится мягче.

— На карантине сидит в ветеринарке — прививку получил.

— Жаль. Вот по нему я соскучилась больше всего.

— А я завтра его уже домой заберу. Пошли? Здесь слишком шумно. Или хочешь еще потанцевать?

— Хочу. А ты танцуешь? — и окидывает меня таким изучающим взглядом, прям с головы до пят. Это что, вызов? Да какой я к черту луизианец, если не умею подвигать бедрами под блюзовый шаффл?

— Подержи мое пиво, — бросаю я какому-то зеваке рядом, впихиваю ему в руки свою банку и кулек, забираю у Шери ее напиток, отдаю еще кому-то, и переплетаю ее прохладные пальцы со своими, мягко притягивая за талию ближе. Аромат ее волос и кожи окутывают меня цитрусово-карамельным облачком, и есть в нем еще какая-то горчинка — не здешняя. Так пахнут прерии. Чуть не носом в ее макушку зарываюсь, чтобы запомнить этот запах, пропитаться им, увлекая за собой, за ритмом, который выдают блюзмены. Чернокожий вокалист припадает к микрофону, затягивая что-то хриплое и страстное на креольском.

Мягко веду ее, переступая неторопливо и плавно, то чуть отдаляясь, то прижимая к груди так, что никакого пространства между нами не остается вовсе. Никакой спешки… только тягучая мелодия, свежий ветер с Миссисипи и медленный, пьянящий, чувственный кач, от которого внутри становится слишком жарко.

Зеленые глаза Шери лучатся, отражая огни неоновых вывесок, на губах плавает довольная улыбка. Думала, я только гаторов веслом глушить умею да языком трепать? Как бы не так, bebe.

Не знаю, сколько мы так танцуем? Пока хриплый вокалист не выдыхается и не берет паузу, чтобы промочить горло. Мелодия меняется, но я не тороплюсь отпускать Шери. Еще несколько секунд смотрю ей в глаза, потом легонько касаюсь губами кончиков пальцев, которые все еще сжимаю в своей руке.

— Благодарю, месье, — самую капельку кривляется она, возвращая себе свободу. — Вы прекрасно двигаетесь.

Да я уже держу дистанцию. Хотя это чертовски трудно — все тело так и звенит, требуя вернуть ее обратно, прижать теснее…

Отыскав свое пиво в чьих-то надежных руках, делаю большой глоток, чтобы чуть притушить этот плавающий внутри жар.

— Что ж, веди меня дальше, раз уж вызвался в гиды, — подкалывает Шери, болтая практически пустым стаканчиком. Надо купить ей новую порцию «Урагана». А может, чего полегче — еще вся ночь впереди.

— Ты сколько уже в Биг Изи?

— Пару дней.

— Все музеи и знаменитые лавки, небось, уже и без меня обошла, — прищуриваюсь я. Забираю у нее пустой стакан, пуляю его в урну и предлагаю взамен свою руку. Она берет, не колеблется. Вот так совсем хорошо, да…

— Идем-ка для начала в пиратский дом. Раньше там была кузница одного знаменитого корсара — Жана Латифа. Угощу тебя Вуду Пёрпл Дайкири***.

— М-м, Дайкири я люблю, — легко соглашается Шери, явно заинтригованная бурным прошлым местечка.

Идти недалеко — бар здесь же, во Французском квартале, а я пока ломаю голову, чем удивить спутницу? Хлестануться-то хлестанулся, а вот куда ее повести, чтобы ей реально интересно было? Думай, Буг, думай…

Атмосферка внутри бывшего пиратского гнезда что надо: таинственный полумрак — на столах только свечи и керосиновые лампы, темные от трехсотлетнего бытия потолочные балки, а в углу бренчит пианино. Народу полно — приходится поработать плечом, чтобы пробиться к стойке. Шери идет в моем фарватере, но я все равно слежу, чтобы ее не толкали.

Купив пару ярко-фиолетовых коктейлей, вываливаемся на улицу и я ляпаю отважно:

— Хочешь старое кладбище посмотреть?

— Прямо сейчас — ночью? — удивляется Шери.

— Да, там есть ночные экскурсии. Одних, без гида, нас туда не пустят, а тащить тебя через забор… ну, мы к какой-нибудь группе прибьемся. Билеты прям на входе продают. А уже внутри можно улизнуть будет и гулять самим.

— Никогда не была ночью на кладбище, — испуганно округлив глаза, говорит она. — Пошли!

Минут двадцать спустя мы уже слоняемся среди белых склепов, трагически заломивших пухлые ручки ангелков, смертушек всех мастей и прочей готической жути, краем уха слушая бубнеж экскурсовода про Мари Лаво и ее вуду. Так и подмывает пугнуть мою рысь болотную, но она уже и под руку меня взяла, и этак доверчиво теплым плечиком к моему прижалась, что совесть не позволяет.

Гиды в Биг Изи любят нагнать жути. Вот и наш шастает в потертом сюртуке с керосиновым фонарем и замогильным голосом расписывает, как дух Королевы вуду любит приходить к своим почитателям в виде гигантской черной змеи или касаться их затылка ледяными пальцами. Туристы завороженно разевают рты и вглядываются в сумрак между склепами. А Шери все больше архитектурой да скульптурами любуется. Даже руку мою отпустила, чтобы трогать, значит, всякое, что понравится. Тут это не возбраняется.

Собираюсь было ввернуть очередную байку о зомби, поворачиваю голову — а ее рядом нет.

— Шери? — окликаю я. Тишина. Только гид впереди бухтит что-то про петушиную кровь и полночь. Да экскурсанты испуганно перешептываются. Отстала? Вперед ушла? Верчу башкой, а она как сквозь землю провалилась! Да, про…любить девушку на ночном кладбище — это уметь надо даже по моим меркам! В какую-нибудь яму сверзлась? Молча? Бросила надоевшего ей деревенского трепача и улизнула? От этой мысли у меня внутри аж все опускается.

— Шери! — уже громче зову я, возвращаясь назад и раздраженно отмахиваясь от вездесущих моховых плетей. Вот он — трехметровый склеп семьи Дельфин, тут она еще рядом была, вроде…

И в эту секунду вдруг что-то пребольно тяпает меня за правую ягодицу — я вверх на добрых два фута подсигиваю, расплескивая остатки пурпурного коктейля. Изо рта моего вырывается вообще ни разу не печатное выражение. И хохот сзади, такой, что на нас вся экскурсия во главе с гидом оборачивается. Эта засранка меня за корму щипанула исподтишка, пока я между могилами икру метал!

— Бу! Попался?! — покатывается Шери, выбираясь из кустов между склепами.

Глаза ее рясковые в свете ущербной, но все еще яркой луны, лучатся озорством. Чистая ведьма! Шляпу бы ей только остроконечную, а не Солову.

— Ну и шуточки у тебя! Я чуть… инфаркт жопы не заработал! — бурчу я, пытаясь совладать с колотящимся сердцем.

— Один-один, — ехидно напоминает она. И толкает меня локтем в бок:

— Ну не дуйся, gatorboy. Признайся, сам так хотел меня разыграть?

Дуться на шуточки собственного пошиба в самом деле глупо, так что, поломавшись пару минут для приличия, я ее прохладную ведьмину лапку в свою все же беру. Да, вот тебе и уютная кошечка с нашей веранды!

Вскоре слоняться между покойников нам надоедает и мы смываемся из мира мертвых в мир живых — к музыке, ветру и острому сливочному гамбо: Шери проголодалась. Да и я тоже. О, вот тут я ее точно поведу не в туристическое местечко, а в один классный подвальчик за пределами Французского квартала. Там, может, не так вычурно, зато суп — ложка стоит! А раки? Прямо горкой, прямо на столе, на бумаге. Пальчики оближешь, под кружку ледяного пивка.

Чистя рачий хвост, bebe пальчик прищемить умудряется. Сидит со слезой во взоре, а я смеюсь (про себя), но дую изо всех сил.

— Давай-ка, я чистить буду, — отбираю у нее калечащее орудие — щипцы, и ловко разделываю красных насупленных членистоногих, отправляя сочные шейки в ее тарелку. Опыт…

Наевшись и дав ногами отдых, отправляемся к набережной, по пути прихватив у лоточника пакет пышущих жаром бенье, щедро засыпанных пудрой, на сладкое.

— Куда теперь? — интересуется Шери, сыто жмуря кошачьи глаза.

— К дереву желаний. Может, видела такие? На них еще вешают колокольчики, ленты, монетки. Но это — особенное.

Пока она заинтригованно помалкивает, переваривая рачьи шейки, я молюсь про себя, чтобы под деревом сейчас толклось поменьше народу. Оно вообще на отшибе стоит, так что шансы урвать пару минут уединения имеется.

О, слава Джей Си — почти никого, только какая-то парочка с той стороны раскидистого виргинского дуба жмется. Шери смотрит на поросшего мхом гиганта с минуту, прислушиваясь к шелесту его кроны и деревянных колокольчиков в ветвях, потом лезет в свою маленькую сумочку на тонком ремне, что висит у нее на бедре, и повязывает одну за другим на ближайшую ветку две ленты: красную и зеленую. Те самые. Вот круг и замкнулся…

— Что загадала? — спрашиваю отчего-то шепотом, но она только качает головой — нельзя говорить, не сбудется.

Мы идем на причал с выдубленными солнцем досками и усаживаемся, свесив ноги над водой — темной, маслянисто-черной, глубокой. Судоходство тут слишком активное и аллигаторов можно не опасаться. С реки дует приятный бриз, смывая дневную духоту, холодя разгоряченные лица и находившиеся за вечер ноги. Молча открываю пакет, протягиваю своей спутнице. Она выуживает густо усыпанный пудрой бенье, надкусывает…

— М-м, какой горячий!

Смеется. Протягивает остальное мне. Пудра белой каемкой остается у нее на губах. И тут меня переклинивает. Напрочь. Подаюсь вперед раньше, чем врубаются мозги. Накрываю ее губы своими и одним мягким, медленным, горячим движением слизываю сладкую пыльцу. Чуть отстраняюсь. Сердце ухает в пропасть, будто я только что в крутейший поворот вошел, и меня вот-вот вышвырнет за борт…

Глаза ее, почти черные в сумраке, смотрят чуть удивленно, но тепло. И я обнимаю Шери за плечи и целую уже по-настоящему — глубоко, жарко и долго.

— Сахар… — бормочу я, когда наши губы снова получают свободу, но ничего больше не происходит. Она и не отталкивает, и не тянется следом. Просто смотрит. Я тоже смотрю несколько слишком долгих секунд, потом отпускаю ее и утыкаюсь взглядом в реку, не зная — что теперь? Весь в сладких мурашках — пупырчатый, как ощипанный рождественский гусь. Зачем-то нащупываю на шее сделанную ею безделушку с клыком аллигатора и вцепляюсь в нее, как в спасательный круг.

Она издает коротенький непонятный звук — смешок? Прижимается к моему плечу виском, трется как кошка и спрашивает вдруг:

— В игру, Буг?

И указывает на идущий в отдалении к причалу, весь залитый огнями, пароход. Настоящий раритет — плавучее казино.

Конечно. Ведь как раз туда Сол мне соваться запретил.

— В реальную игру, малютка Ша? — осипшим вдруг голосом уточняю я, чувствуя, как сердце потихоньку возвращается на место.

— Какой же ты нахал, Буг, — смеется она. — Ну какая я тебе малютка? Я же ровесница Солу.

— И что? Ночью все кошки серы, а все ведьмы — юны и прекрасны, — пожимаю я плечами.

— Ночь скоро закончится, — хмыкает она, и тут до меня доходят, что ляпнул я двусмысленность. Парень с болот, что с меня взять, взрослая моя bebe?

— А ты и днем та еще колдунья.

Поднимаюсь и протягиваю ей руку.

— Идем, Шери. Но помни — на этих плавучих корытах надувают быстрее, чем ты успеешь сказать «байу».

— Вот и проверим, насколько у тебя зоркий и внимательный глаз, gatorboy, — усмехается она.

Билеты покупает сама, отбрыкиваясь от меня ногой в симпатичном прогулочном сандалике с бусинами: «Могу я хоть раз за ночь сама заплатить, Буг?!». Не понимаю я этой новомодной херни, не так воспитан. Я — мужик! Я реально могу аллигатора веслом захреначить, содрать с него шкуру, выделать и продать, а мясо — закоптить и сожрать. И куда мне на своем болоте бабки-то тратить? Лягухам бусики дарить? Ну, хотя б из мной выкроенного, окрашенного и сшитого кошелька заплатила — и то приятно. Еле всучил неделю назад — на память. Противная такая — и что мы в ней нашли?!

С дресс-кодом на «Речном бароне», к счастью, не зверствуют — тут вам не Вегас. Охранник на входе — здоровая туша в тесном пиджаке, только мазнул взглядом по моим пыльным сапогам и шортам Шери, и кивнул — проходите. Внутри все гудит, как гигантский улей: звенят бокалы, гремит джаз из ресторанного крыла, а воздух пропах дорогим бурбоном, сигарами и тщетными надеждами.

— Во что играем? — Шери оглядывает ряды зеленых суконных столов и ее глаза в полумраке зала горят, как у кошки перед прыжком.

— В рулетку играют пенсионеры, в блэкджек — туристы. Настоящие шарки**** режутся в покер, малышка, — говорю я и легонько подталкиваю ее к угловому столу, где играют на средних ставках. — Умеешь?

— Умею.

Шери усаживается за стол, а я встаю у нее за спиной, положив ладони на спинку ее стула. Вроде как личный телохранитель и группа поддержки в одном флаконе. И Сол не придерется — я ж не играю? Как он и велел. Она делает пару осторожных ставок. Присматривается к дилеру. Тот сдает карты. У нее на руках — дрянь редкая, но лицо… Матерь божья, эта женщина блефует так, будто у нее там флеш-рояль и благословение самого Папы Римского!

— Поднимаю, — говорит она спокойным, бархатным голосом, и двигает стопку фишек в центр стола. Сидящий напротив сухопарный мужик в панаме дергается, переводит взгляд с ее милого личика на свои карты и пасует. Шери срывает банк, даже не показывая свои вшивые шестерку и девятку, и слегка поворачивает голову ко мне:

— Ну как?

— Ты опасная женщина, малютка Ша, я б с тобой играть не сел, — шепчу я ей на ушко.

— Ты уже играешь, gatorboy, — хмыкает она. Да я понял…

Шери делает еще пару ставок. Один кон выигрывает, другой проигрывает — но там без шансов было. Если честно, так и зудит войти в игру, пара на пару. Предлагаю ей такой вариант — она и не против. Пересаживаемся за другой стол. Выигрываем! И тут откуда-то сбоку раздаются вальяжные такие хлопки. Это кто там еще не своим делом занят, а в чужие нос сует?

Поворачиваю голову — из-за соседнего стола, откинувшись на спинку стула и перекатывая фишку между толстых пальцев, на нас пялится Жако. Тот самый Жако с Нижнего Байу, которому мы с Солом на этих гонках так красиво утерли ломаный нос. У него пропеллер в заднице с тех пор так и не останавливался, похоже. Он уже изрядно пьян и хмурая его рожа не предвещает приятной беседы.

Жако щурит свои водянистые глаза, переводя липкий, изучающий взгляд с меня на мою даму. На цветных ее прядках, на оголенном плече, с которого все время сползает рубашка, на глубокой ложбинке под вырезом шелковой майки задерживает его слишком долго для приличного человека.

— Ка-а-а-ки-е люди, — хрипло тянет он. — В кои-то веки деньжата у болотной рвани завелись, и она тут же приплыла спустить их в Холдем! Кобелька уже продул? Или его гаторы сожрали без присмотра в вашей вонючей дыре?

— За своим кошельком следи, Жако. И за языком тоже, — осаживаю я его.

— А это — та самая цыпа, о которой все байу болтает? Только одну на двоих и можете себе позволить? — склабится он, и не подумав заткнуться.

Внутри меня будто курок взводится — прям щелкает что-то. Кровь бросается в виски. Пальцы сами собой сжимаются в кулаки — до побелевших костяшек. Ну, ублюдок… после такого обычно хрустят челюсти и летят зубы. Я уже поднимаюсь, чтобы сгрести его за лацкан пестрого пиджака и выволочь на палубу, а Шери и головы не повернула.

— Что-то звенит? Ты слышишь, Буг? Не пойму, с какого конца парохода… Должно быть, комара ветром занесло, — и спокойно двигает фишки в центр стола: — Колл.

— А я тебе повторю, дамочка, если не расслышала! — багровея от ее невозмутимости, заводится Жако, и подается вперед, поднимаясь и намереваясь сгрести мою малышку за плечо своей грязной лапой. Очень кстати. На мой кулак его челюсть на этом движении и напарывается. Двухметровую тушу швыряет назад, на стул, клешней Жако цепляет стопки фишек и они разлетаются с сухим костяным стуком под грохот его падения.

Увы, вырубить такую махину с одного удара не удается — он меня на полголовы выше и куда тяжелее. Раз на раз с ним разве что Сол может схлестнуться. Жду, пока он выковыряется из-под стола, прижав подбородок к груди. Кто-то уже заверещал, зовя охрану — и это точно не Шери.

Жако обрушивается на меня, и хотя я еще успеваю угостить его в солнечное сплетение и по роже, неизбежно оказываюсь на полу, придавленный его тяжелой, воняющей потом и адреналином, громадой. И тут мужик совсем с катушек слетает — врезав мне пару раз, вдруг вцепляется обеими лапищами мне в глотку, начисто перекрывая дыхалку. Я хриплю, пытаясь оторвать мощные ручищи от системы поставки внутрь меня такого вкусного кислорода, и тут вдруг краем глаза замечаю… летящий сандалик. С бусинами. ХРЯСЬ! — врезается он Жако в челюсть, и тот обмякает, расплющивая меня по полу, но зато теперь я могу отползти и сделать такой долгожданный вдох!

Одновременно сердитая, азартная и озадаченная мордашка Шери склоняется над нами и она вздыхает:

— Ну вот. Теперь меня точно депортируют. Буги, ты живой?

А тут и охрана поспевает.

***

Ночь в КПЗ прекрасна! Губу разнесло, во рту медный привкус крови. Лапы в наручниках. Слава богу, только мои. Шери заковывать не стали. Прилетевшим на вызов копам я соврал, что лично Жако вырубил, а свидетели предпочли не соваться. Кому охота связываться с полицией из-за банальной драки? Сам он или не понял, откуда ему прилетело, или сделал вид, что не понял, чтобы не опозориться на все байу, что его девчонка вырубила ростом ему подмышку. Не совсем конченый, все же.

Кукую вот на нарах, в ожидании Солли с залогом. А Шери — снаружи, на стульчике, цедит дрянной черный кофе из автомата и строит мне тайком от сержанта всякие смешные рожицы. Чтобы я не скучал, значит. Показания у нее уже взяли.

О, а вот и мой старшенький… Пасмурный, как гроза над байу. Молча кивает Шери, стоит, руки в замок сцепил. Ждет, когда меня ему выдадут. Не в первый раз небось.

О, какой кайф размять запястья.

— Привет, Сол, — лыблюсь я. — Спасибо, что выручил…

Но договорить он мне не дает. И не по роже добавляет, нет. А оглядывает этак, как раздавленную на шоссе жабу, и цап стальными пальцами за ухо! Прям при копах! Прям при Шери! И волочет в машину. А поскольку держать руку повыше он не утруждается, приходится семенить следом в полусогнутом, неимоверно унизительном положении!

— За что, Сол?! — вырывается у меня, и пальцы начинают воспитательный поворот — аж слезы из глаз брызгают. — Я за честь дамы заступился! Как ты меня учил!

Но он неумолим. Дотащив меня до своей тачки, открывает заднюю дверь и без церемоний запихивает внутрь, помогая тычком в почку.

— Я говорил тебе не соваться на пароход? — риторически спрашивает он. И хряцает дверью — аж стекла дребезжат — не дожидаясь ответа.

— Зато я ее целовал! И это был самый сладкий поцелуй в моей жизни! — бросаю я в широкую спину, прижавшись горящим локатором к прохладному стеклу. Он на секунду замирает, потом идет дальше, к стоящей на крыльце малютке Ша. На мгновение мне кажется, что он и ее сейчас таким же манером в тачку проводит, но нет — вежливо что-то ей говорит, и она сама забирается на переднее сиденье, заговорщически подмигнув мне в процессе. Мол, не дрейфь, Буги-Вуги. Да просто обидно…

***

Просыпаюсь я поздно — солнце уже высоко. Поплескав в рожу водичкой и полюбовавшись на раздутую губу и фонарь на пол-скулы в зеркало, выхожу на веранду. И замираю при виде открывшегося зрелища: Шери с ногами — в кресле-качалке, потягивает крепкий утренний кофе с ложечкой рома. Старушка Ружи энергично умывается после сытного завтрака. На столе — свежие бенье, успели уже за ними съездить, пока я дрых. Сол, спокойный и счастливый, как хрен знает кто, в рыболовных снастях ковыряется, выбирая крючок на сома. Розовое солнце висит на ветках кипариса, заливая своим ровным теплым светом все байу. И рясковые глаза Шери в их лучах — такие прозрачные, сияющие. Глаза довольной жизнью ведьмы.

— Доброе утро, — говорю я им. Чертовски хорошее утро на байу.

*Арама — пастушковый журавль, средних размеров птица с длинным клювом. Питаются в основном пресноводными улитками — ампуляриями.

**Бенье — луизианский вариант пончиков. Буден-болс — шарики из фарша с рисом и специями, в панировке, обжаренные во фритюре. Гамбо — густой сливочный суп с морепродуктами, мясом черепахи и тп. Муфлетта — многослойный сэндвич, созданный итальянскими иммигрантами.

***Крепкий новоорлеанский коктейль на виноградном соке.

****Профессиональный игрок в карты, шулер — от английского shark — акула.