Читать онлайн "Некромант. Ешь, пока не остыло"

Мать прошла мимо, отряхивая мокрые руки.

— Вставай, сколько можно спать? — её голос был громким, как всегда.

Но по его неподвижности она поняла, что сын не спал.

— Опять плакал всю ночь? — это прозвучало немного тише.

Мальчик лежал лицом к стене. Он не ответил, только сжался чуть сильнее.

— Драган, — мать заговорила почти ласково, — люди умирают каждый день. Тебе придётся привыкнуть к этому.

Шумное сопение в ответ. Она присела рядом, подогнув колени.

— Я знаю, — рука легла на маленькое плечо, — тебе тяжело. Подумай, каково твоему отцу. Но он не плакал, а копал могилу.

Мать встала и загремела чем-то в доме за его спиной.

— Ты же хочешь с ней попрощаться?

— Хочу.

— Тогда вставай. Больше шанса не будет.

Мальчик тяжело вздохнул и приподнялся, чтобы скатиться с соломы и встать. Он не хотел поворачиваться к матери лицом. Она долго смотрела на его спину, затем продолжила заниматься делами. Всегда продолжала, что бы ни чувствовала.

***

Отец нашёл его в стороне — подальше от толпы, шума и плача.

— Твоя очередь. Все уже попрощались.

Мальчик поднял на него глаза из-под чёрных волос, что успели сильно отрасти, пока родители ухаживали за больной. «Завтра подстрижём», подумал отец.

— Если я попрощаюсь, она уйдёт.

В ответ отец кивнул.

— А если не попрощаешься, ты её обидишь. Хочешь, чтобы она злилась?

— Нет!

— Тогда пошли.

Мальчик с опаской посмотрел в сторону гроба.

— Давай, до вечера ещё многое нужно сделать. Мы не можем стоять тут весь день.

Отец повёл мальчика, мягко придерживая за плечо — ему пришлось пригнуться, чтобы его рука дотянулась до сына. Этот путь давался ему тяжело, но нужно было показывать пример. Маленькие ноги упирались. Отец почувствовал, как сын задержал дыхание, словно готовился выбежать на мороз, отогревшись в доме.

Мальчик быстро оказался рядом с гробом. Несколько секунд он просто смотрел на деревянные узоры, боясь заглянуть внутрь. Лицо. Неподвижное. Белые полоски морщин посреди загара. Погребальная лента на лбу. Не было того взгляда, от которого шарахались все мальчишки в деревне. И хриплый голос больше не ругает бездельников, которым больше делать нечего, как кидаться в пятилетнего камнями.

— Поцелуй бабушку. Попроси у неё за всё прощения.

Мальчик резко вдохнул, очнувшись. Он ещё несколько секунд не мог отвести округлившиеся глаза от гроба. Затем повернулся к отцу.

— Это нечестно! — голос дрожал и захлёбывался. — Почему так? Почему она просто не может проснуться? Почему мы должны её закапывать?!

Отец смотрел в землю. Он думал о том же много раз за свою жизнь, но не так громко. Затем он посмотрел на мальчика и замер. Голубые глаза отчётливо светились в тени под чёлкой.

«Чёрт, не сейчас», подумал отец. Он быстро глянул себе под ноги. Мышь? Кошка? Что вылезет на этот раз? Затем посмотрел на стол позади себя — ничего не двигается: всё, что могло внезапно начать бегать, они нарезали на мелкие кусочки. Здесь много людей — он и мать предусмотрели почти всё, чтобы ребёнок не выдал своих странностей.

— Драган, — начал он твёрдо, — тебе—

Он осёкся, заметив краем глаза движение.

Бабушка сидела в гробу, смотря на него мутными зрачками. Толпа вокруг больше не шумела и не двигалась.

Отец медленно притянул Драгана ближе к себе одной рукой, второй шарил по траве, не прекращая наблюдать за телом. Это была не его мать. По крайней мере, он повторял себе это, чтобы поверить.

— Бабушка! Я же говорил! — мальчик выглядел радостным впервые за несколько дней.

Драган рванулся к ней, но не успел — отец ударил труп лопатой со всей силы, откинув сына назад. Вокруг резко стало шумно. Что-то кричали, молились, проклинали странного ребёнка. Шум. Где-то на периферии. Мальчик видел только, как труп упал под несколькими ударами, рассекавшими омертвевшую плоть. Кто-то подхватил Драгана и понёс прочь. Отец уже не держал лопату — он тащил его. Мальчик не знал, что ему делать. Плакать? Кричать? Отбиваться? Гроб всё ещё был рядом, почерневшая жидкость вытекала из дыры. Этот образ застыл перед ним. Намертво. Толпу и отца он не видел, пока из оцепенения его не вывел громкий звук: дверь перед глазами захлопнулась — мальчик не понял, когда и как отец принёс его домой.

Мать уже была здесь.

— Он?

Вопрос не требовал ответа, но ей хотелось надеяться. Отец кивнул. Драган моргнул.

— Пусти! Я её вылечу! Получилось ведь! Она снова проснётся!

— Угомонись.

— Драган, пожалуйста.

Он отбивался как котёнок в ведре с водой — мать ухватила за ногу, отец держал руки. Удалось оттащить его к каморке и захлопнуть дверцу, едва не прищемив мальчика целиком.

— Нет! Пустите! — кричал Драган, слыша, как что-то двигается в комнате за дверью.

Темнота давила до ужаса. Синие огоньки стали сыпаться на пол.

— Я не хочу! Никто больше не уйдёт!

Мать стояла в центре дома, держа себя за локти. Она не двигалась — как будто рассыпется, если отпустит. Деятельная даже в панике.

— Все видели. Надо придумать, что делать.

— Все давно видели, это не новость. Просто теперь — все разом, а не по одному.

Отец сел на пол, положив руки на стол, невидящим взглядом рассматривал узоры на древесине. В каморке что-то падало, билось и кричало сквозь слёзы.

— И что? Мне и так страшно выпускать его из дома, — она сделала глубокий резкий вдох, чтобы выговорить то, что хотела, — все соседи жалуются: «ваш сын то кричит и плачет, то смеётся»!

— Я начинаю верить нашему попу, — проговорил отец тихо.

Мать замерла, забыв, как дышать. Её спина немного изогнулась — как у кошки, что смотрит на пса, решившего слишком близко подойти к её котятам.

— Он наш единственный сын. Твой.

— Я знаю. Я сказал, что только *начинаю* верить.

Отец опустил взгляд на свои руки. Мутные зрачки снова смотрели на него. В эту минуту он думал, что ещё не скоро сможет взять в руки лопату. В комнате постепенно становилось тише. Рыдания из громких стали глухими, редкими, но не прекратились. Отец вспомнил, Драгана крошечным. Единственный долгожданный ребёнок — он сам предложил это имя: «дорогой, любимый, драгоценный». Бабушка была рада даже больше, чем сами родители. Она часто ругалась, что не доживёт, что устала хоронить невинные души.

— Мы не можем постоянно его запирать и прятать, — мать села рядом с отцом, положив руки на его. — Поговори с ним. Тебя он слушает лучше.

Тот посмотрел на неё бессмысленным взглядом, под которым нелепо выглядела сухая усмешка.

— Слушает?

Если бы он сам, пятью годами младше, стоял здесь, он бы кричал, ходил по комнате, бил кулаком в стену, пытался найти объяснение... Сейчас он просто привык. И успокаивал себя как мог.

— Тебя он хотя бы замечает, когда ты ему что-то велишь сделать, — фыркнула мать.

Отец хмыкнул в ответ, посмотрел в сторону каморки, где стало совсем тихо. Он заговорил едва слышным шёпотом, сам не понимая почему.

— Ты видела огоньки?

— Синие? — так же тихо ответила мать, но ни её голос, ни выражение лица не изменились. — Когда он боится.

— Это уже не спрячешь. Это не глаза.

Мать сильнее сжала руки, чувствуя родные мозоли. Один раз её брови дёрнулись: она перебрала пальцы мужа на правой руке — пересчитала на всякий случай, забыв от волнения, что их уже несколько лет не пять.

— Она же ещё там, — мать сказала это задумчиво, словно вспоминала, где оставила ведро, когда бежала отгонять кур от чистого белья. Внешне — только спокойствие и неподвижность, которые всегда наступали перед тем, как она начинала беспокойно что-то делать по дому.

Отец кратко посмотрел на неё. Затем на свои руки.

— Там. Все разбежались.

— Я всё сделаю, — просто сказала мать, вставая.

Он задержал взгляд дольше — она, казалось, не обратила на это внимания. Некогда было. Но её рука не сразу отпустила руку отца.

— Побудь с ним. Её всё равно нужно похоронить. И кол вбить, — она перекрестилась.

Дверь закрылась. Отец перевёл взгляд на мутную жидкость в большой бутыли в дальнем углу. В горле стало сухо. «Не сейчас», подумал он с тоской. Затем встал. Медленно. Он не понимал, почему пытается идти настолько тихо. Словно то, что было в каморке, не должно было его услышать. Словно звук его шагов мог сделать его беззащитным перед тем, что могло на него броситься из-за двери. Его беспокойный взгляд бегал по полу, ища между щелями синий свет.

— Драган? — позвал он неожиданно для себя, стараясь держать голос спокойным.

Пол скрипнул. Отец остановился.

— Не надо, пап. Ты злишься. Я всё испортил.

Губы поджались, кулаки стиснулись до боли от ярости на себя.

— Ты хотел как лучше, — выдохнул отец, едва сдерживаясь, чтобы не закричать самому себе, что он трусливый дурак, что боится собственного сына. — Я тебя выпущу.

— А куда ушла мама?

— Мама... — ещё один шумный выдох. — У неё дела. Ты знаешь, она никогда не сидит на месте.

— Я не люблю, когда она куда-то уходит.

— Я тоже.

Дверь открылась. Отец смотрел на мальчика сверху вниз в ожидании. Тот смотрел на него виновато, слишком тихо. В полумраке глаза не светились. Но на руках мелькали едва заметные синие язычки пламени.

***

Мальчик бежал к колодцу, металлическая фляжка в руке. Палящее солнце жарило чёрные волосы. Тень небольшого лесного участка больше не спасала. Отец ждал в поле, приглядывая за стадом. Драган избегал дорог, пробираясь по изрытым участкам — если не смотреть под ноги, можно легко споткнуться и затоптать чьи-то посевы.

На одном из поворотов он резко остановился, тяжело дыша. На земле перед ним лежала неподвижная курица. Мальчик с обидой огляделся — как так, даже не съел никто?

— Эй, что ты тут ходишь?

Он обернулся. Девочка примерно его возраста держала в левой руке мёртвую птицу, вторую она почему-то завела немного за спину — что в ней, мальчик не видел.

— Я... мимо бежал, — дыхание ещё сбивалось, он приподнял фляжку, как будто это было его разрешение здесь находиться.

— Ну и беги дальше, — пожала плечами девочка, не меняя угрожающей позы.

Драган кивнул. Он заметил ещё несколько мёртвых кур во дворе — обида стала сильнее. Он убрал руки за спину, чувствуя, как дёрнулись пальцы, как руки сами стали тянуться. Мать просила лучше их контролировать. Но сейчас ладони словно чесались.

— Что смотришь? Отец сказал, что это лиса.

— Лиса?

— Да, — девочка подошла к другой птице, раздумывая, сколько сможет утащить за один раз, пока одна рука занята. — Охотилась. Либо мы соберём, либо она утащит.

Мальчик сжал фляжку в руках. Он с усилием сделал шаг, чтобы уйти, однако не успел — курица, из-за которой он остановился, уже издала слабое квохканье.

— Она живая? Повезло, а то у нас других больше нет, — девочка бросила мёртвую и спокойно подошла ближе.

Он прятал руки и опустил голову, чтобы волосы закрыли голубые глаза. Язык его не слушался.

— Не подходи. Это... это ненадолго.

— Что, думаешь, всё-таки подохнет?

Драган резко выдохнул, немного пятясь.

— У неё... Что у неё с глазами? — девочка нахмурилась, смотря, как курица стоит рядом с ним. — Она у нас самая пугливая, а тебя не боится.

Он посмотрел на курицу — курица тут же повернула глаз к нему.

— Прости, — прошептал он птице.

Та не двигалась, словно продолжая чего-то ждать.

— Эй, а ты?... Это же у тебя бабушка умерла в том году?

Драган с ужасом повернулся к девочке и снова попятился. Она наконец-то перестала прятать правую руку, кинув себе под ноги большой булыжник. Угроза от неё больше не исходила.

— Да стой. Не собираюсь я тебя бить, — в её голосе послышалось разочарование. — Было даже весело, когда все испугались.

Он немного выпрямился, проследив за скачками камня по земле.

— Весело?...

— Да. Чтобы меня боялись, я научилась кидать камни. А ты можешь вернуть с того света свою бабушку, — девочка пожала плечами, продолжая рассматривать курицу. — Смотри, она даже перья подняла. Защищает. Хотя её лиса задушила. Надо найти зверя побольше.

— Не люблю, когда меня боятся, — пробормотал мальчик.

— Значит, я тебе понравлюсь — я тебя не боюсь.

Он поднял голову. Она была немного выше, или так просто казалось, потому что Драган пытался сжаться и спрятаться, стоя посреди двора. Волосы светлее, чем у него, глаза темнее. Красивая. Смотрит так, словно может забить его камнем без сожаления. Улыбается.

— Уже нравишься, — пробормотал он.

Девочка рассмеялась.

— Про тебя много говорят. Драган, да? Хотя чаще просто вампиром называют. Я даже не сразу поняла, что так болтают о человеке. А про меня ты что-то слышал?

— Нет. Обычно я дома или с отцом. Меня избегают.

Она надулась, её горделивая поза дрогнула.

— Вот как? Ну и ладно, — она тут же отвернулась, продолжая собирать кур. — Всех не воскрешай, а то отец ругаться будет.

Драган виновато посмотрел на курицу. Фляжку он уже держал перед собой, но словно забыл, зачем вообще сюда бежал. Из-за полуденного солнца синие огоньки на его руках были едва заметны, но он почему-то о них сейчас не думал.

— Всех не могу. Она тоже скоро... — сглотнул. — Ну, ты понимаешь.

— А есть её после этого можно будет? — девочка даже не повернулась, она была занята мыслями о том, как не испачкать рубаху грязными перьями.

— Есть?... Как-то раз я вернул ощипанную и без головы. Мы её потом съели. Хотя матери казалось, что она на вкус — как земля, — он пожал плечами, внезапно лёгкими и не зажатыми. — Я этого не заметил.

— Ну, значит, подождём и попробуем, — она через плечо взглянула на него с ухмылкой. — Даже интересно.

Драган поджал губы, смотря на неё с выражением блаженного непонимания. Интересно? Всё вот это? Тонкий всплеск синего пламени пробежал по его рукаву. Он понял, что если попытается что-то сказать, то задохнётся.

— Ого? — девочка подошла ближе, чтобы рассмотреть. — Ты горишь! Только оно не горячее. Почему?

Зато рука её была горячей. Ужасно горячей. Болезненно горячей.

— Не трогай, — Драган скинул её руку со своего предплечья и сделал шаг назад. — Меня отец ждёт.

— Иди, — девочка чуть наклонила голову с выражением крайнего разочарования на лице, слова стали звучать презрительно. — Ты же его боишься, да?

— Иногда.

Она фыркнула, вернувшись к своему занятию. Драган пошёл прочь — ожившая курица пошла за ним.

— Эй! Воровать нельзя! Оставь её тут! — крикнула девочка, заметив это.

Мальчик замер, обернувшись.

— Кто там у нас ворует? — послышался низкий хриплый голос со стороны дома. — Анна, лиса вернулась?

Девочка испуганно обернулась на голос. Она прижала к себе мёртвых птиц и сжалась, раздумывая — убегать или ответить. Поседевший сухой мужчина уже что-то нёс в руке, приближаясь длинными твёрдыми шагами.

— Мелкий вор, для этого к нам забрался, да? Думал, никто не заметит? Вампирово отродье.

Драган рванул с места, курица угрожающе надулась и бросилась на мужчину с топором. Но быстро отлетела в сторону, оглушённая.

— Что стоишь? Лови его, а то снова к нам заберётся! Ещё и всю животину перепортит!

Анна с ужасом смотрела, как мужчина догоняет Драгана у хлипкого забора — он задержался, чтобы перебраться, и едва не получил по ноге обухом. Она побросала кур в ведро, шмыгнула следом, прихватив камень. Незаметная.

Драган продолжал бежать. До боли в лёгких. Он огибал постройки, ища узкое место, чтобы оторваться от преследователя. Преследователей. Ещё кто-то присоединился к погоне. Мужчина сыпал проклятьями, но не отставал. Его ноги были длиннее, чем у шестилетнего. Привычные крики давали понять, что нужно срочно спрятаться там, где никто не достанет. Даже родители.

До спасительного платана оставалось немного. Прыжок — руки заскользили по коре, с голени содрало кожу, но мальчик этого не заметил.

— Юркий мелкий, — хриплый голос был совсем рядом.

Его схватили за ногу, рванули вниз, но руки крепко цеплялись за гладкую кору. Внезапно мокрый стук. Крик. Но не по нему. Не важно, кто получил удар. Не важно, почему. Нога снова стала лёгкой, и Драган вскарабкался выше. И ещё выше. На самый верх, чтобы укрыться среди листьев. Любимая ветка. Он сжался в незаметный комок. Внизу продолжалась ругань.

— Видели, кто это? Кто кинул камень?!

— Прибью!

— Вот, держи тряпку, всё кровью зальёшь.

Драган едва различал голоса, заглушаемые стуком сердца.

— Караулить его тут теперь?

— Да чёрт с ним. Спустится.

— Лазара пойдём искать. Вампирёныша своего мало бьёт.

Мальчик ждал, стараясь исчезнуть. Синее пламя на его предплечьях разгорелось до двух маленьких костерков. Он что-то едва слышно мычал, стараясь отвлечься. Внизу стало тише.

Голубые глаза смотрели на небо, просачивающееся посреди густой кроны. Облака плыли так же медленно, как и время. Думать ни о чём не хотелось.

— Подвинься.

Драган вздрогнул и отпрянул, ухватившись за соседнюю ветку. Поднявшийся ветер скрыл шкрябание ног по коре. Он приятно шумел листьями, не как все остальные шумят в деревне.

— Упадёшь сейчас.

— Что ты тут делаешь? — громко зашептал он, одновременно чувствуя ужас и облегчение.

— Прячусь, как и ты, — Анна устроилась на ветке рядом, поправила юбку. — Неудобно, мешается.

Мальчик долго смотрел на неё: прокрутил в голове погоню, крик и то, как его ногу перестали держать. Ещё мгновение, и он бы уже катался по земле, уворачиваясь. Мать бы плакала. Отец злился. Драган понял, что ему не просто повезло.

— Ты камень кинула?

— Я, — девочка гордо подняла подбородок. — Ты мой должник теперь.

Он кивнул в ответ, медленно. Почему-то ему казалось, что слишком долго смотреть на неё нельзя. Хотелось. Но кто знает, что с ней может произойти? После похорон он не понимал, стоит ли ему теперь вообще смотреть на людей.

— Драган, а ты дерево своими руками не подожжёшь? Испортишь такое место.

Драган прижал руки к себе, пряча пальцы за согнутыми коленями, но его лицо всё равно подсвечивалось снизу синими огоньками. На дереве было спокойно, но внутри всё равно что-то переворачивалось, и огонь на это реагировал. От резкой неустойчивости он покачнулся на ветке.

— Дурак! Упадёшь!

Он нехотя вернул руки на место и виновато ответил:

— Не подожгу. Оно не так горит. И цвет странный.

— Это ты странный, — буркнула девочка.

Несколько минут они сидели молча. Только ветер и почему-то уютные ветки. Наверху дерево напоминало яму с кольями — узко, мелкие гладкие ветви извиваются под конечностями, спина ищет впадину, чтобы опереться. Стоит отпустить или потерять шаткое равновесие — полетишь вниз. Драгану нравилась эта яма с кольями.

Анна заговорила. Уже не так дерзко: она спросила, как бы между делом. В отличие от мальчика, её вид не был виноватым или растерянным — привычные мысли, привычная ситуация.

— Украдёшь мне немного еды, когда спустимся? Мне ещё пару дней домой нельзя. Отец догадается.

Драган поднял голову, нахмурившись. Пламя на его руках почти погасло, но от её слов снова стало заметным. Если не возвращаться домой, то куда возвращаться?

— Про камень?

— А про что ещё?! — почти крик, затем она опомнилась и стала тише, поёрзав на ветке. — Как будто тебя отец не бьёт?

— Не бьёт.

Её глаза стали больше — светло-карие и недоверчивые. Теперь он смог их лучше рассмотреть. Заставлял себя не отворачиваться. Может, потом такого шанса не будет. За последний год близко он видел только мать и отца.

Тишина длилась несколько секунд, затем послышалось злое ворчание.

— Удачливый ублюдок.

Теперь уже его глаза стали больше — его ещё никто так не называл. Почему-то это было приятно. Не сразу Драган вспомнил, что её первый вопрос остался без ответа.

— Я попробую, — тихо ответил он, — но мать и так даст, если увидит, что со мной кто-то разговаривает, не боясь.

Анна снова фыркнула, отвернувшись и уткнув лицо в рукав. Её глаз больше не было видно — стало немного обидно.

— Моя бы не дала. Если отец скажет нельзя, она не даст, — пробормотала она. — Никогда не выйду за старика. Вообще никогда ни за кого не выйду. Убегу.

— Зачем за старика? — спокойно спросил Драган, искренне не понимая её злости. — Моя мать за старика не вышла.

— Твоей повезло. Твой отец вернулся. Мой — нет. А у этого старика дом большой.

Снова тишина. Даже ветер немного утих. Мальчик подумал несколько секунд, решил ничего не говорить. Слишком многое ему сегодня было непонятно, голова начинала идти кругом. Хотелось задать кому-то очень много вопросов. Раньше он бы подошёл к бабушке, которая поворчала бы, но терпеливо продолжала говорить. Но её больше не было. А тишина затягивалась. И чем дольше она длилась, тем больше вопросов толпились в голове, ожидая ответа.

— Можем попробовать спуститься. Я первый. Жди здесь, ты не так быстро карабкаешься из-за юбки.

Он начал спускаться. Девочка зло проводила его взглядом.

— Больше не буду за тебя заступаться, мелкий.

Драган услышал ворчание, но не обиделся. «Как будто кто-то ещё, кроме родителей, это делал? Или бабушки.» — от новых мыслей о бабушке уже стало дурно, но нужно было сохранять осторожность. Потом. Все вопросы потом.

Он спрыгнул с платана со стороны крутого подъёма, чтобы из укрытия выглянуть в сторону деревни. Было тихо, и эта тишина ему не нравилась. Ветер наверху был спасением, а здесь каждый шаг казался слишком громким и заметным.

— Спускайся, — негромко позвал он, почему-то боясь называть её по имени.

Сверху послышался шорох листьев. Анна спустилась на удивление ловко — быстрее, чем он ожидал. Она ничего не говорила и выглядела мрачной. Драган подумал, что, наверное, чем-то её обидел. Что с этим делать, он пока не понимал.

— Идём, мы на окраине живём.

Девочка хмуро посмотрела себе под ноги.

— Сам иди, придумаю что-нибудь.

Он остановился на середине шага, обернулся.

— Убежать хочешь? — тихо спросил он без осуждения.

Она кивнула. Синие огоньки на руках мелко вспыхнули от этого. Мальчик опустил руки, затем посмотрел в сторону своего дома. Секунду он колебался. От вопросов и сомнений уже начало тошнить. Неожиданно для себя Драган быстро взял её под локоть и потащил за собой окольным путём, прячась в тенях под листьями. Анна не успела понять, что произошло.

— Я знаю, как забраться незаметно. Тебя никто не увидит. Посидишь у нас.

— Ты сбрендил. Отец меня найдёт, — девочка упиралась и шипела.

— Не найдёт. Я в лесу труп волка видел. Если хочешь... — он остановился, вопросительно посмотрел на Анну.

— Нет! — она тут же закрыла себе рот руками и огляделась. — Нет. Не хочу, чтобы волк его съел. Надо просто подождать, когда он напьётся.

Драган кивнул и повёл её дальше. Анна уже не упиралась, даже слегка улыбнулась. Она смотрела как-то иначе.

— А ты правда можешь волка оживить? — снова любопытство.

Он уже слышал этот шёпот, когда она увидела ожившую курицу. Замышляющий, почему-то оценивающий. Глаза Анны не были похожи ни на взгляд матери, ни на взгляд отца — она хитро его рассматривала. И снова непонятные вопросы. Но уже к нему. Его редко о чём-то спрашивали — чаще указывали, что делать и говорить.

— Думаю, что да, — неуверенно ответил он.

Драган пригнулся, чтобы прокрасться вдоль забора. Она двигалась следом. Было слишком мало места — пришлось идти друг за другом, шаг перешёл в бег. Вместо ветра, за спиной было частое дыхание. Но оно тоже почему-то успокаивало. Только что скажут родители? Он привёл кого-то в дом. Драган обернулся через плечо на секунду, затем мысленно хмыкнул: «не важно». Дом уже совсем рядом. Раньше мальчик просто забился бы в дальний угол и молчал, стараясь не попадаться никому на глаза. А теперь говорить хотелось. Очень хотелось.

***

Анна прибежала к нему после полудня, сильно запыхавшись.

— Я всё сделала. А ты?

Драган посмотрел на пасущихся гусей, на тень от дерева, затем пожал плечами.

— Я тоже.

— Врёшь.

Мальчик немного нахмурился.

— А куда я их дену? Смотрю, чтобы не убежали.

— Не убегут, — Анна широко улыбнулась. — Идём, тут недалеко.

Они побежали к дороге — оба знали, что сейчас будет.

— Вот, — девочка указала на мёртвую ворону в высокой траве, тон почти приказной, — оживляй.

Драган посмотрел на ворону, потом на девочку.

— Ты же знаешь, что я не умею. Оно само получается.

— Да, поэтому попробуем ещё раз, — она сложила руки на груди, приняв вид строгой старшей сестры, а не сообщника с общим секретом. — Что тебе на этот раз нужно? Расплакаться?

— Не хочу! Давай без этого.

— Тогда думай, — Анна пожала плечами.

Они посидели молча несколько секунд. Драган рассматривал ворону: вспоминал, почему иногда получается, а иногда нет. О чём он думает, когда стоит у трупа? Что так не должно быть. А почему не должно быть? Потому что это грустно?

— Ну? — Анна теряла терпение.

— Я думаю.

— О чём?

— Не знаю.

Она закатила глаза.

— У меня не так много времени. Брата второго в армию провожать собираются. Я прибежала, пока все заняты.

Драган поднял на неё взгляд.

— Брат?

— Не родной, — девочка фыркнула. — У старика своих двое. Мать говорит, теперь легче будет.

— Почему?

— Дурак, — она нахмурилась. — Я же говорила. Отец старый, но пока оба брата дома, он делает, что хочет. Теперь только я и мать у него останемся.

— Тот старик, что тебя бьёт? — мальчик наконец-то понял.

Анна замерла. Теперь она выглядела действительно злой.

— Не говори об этом больше, понял? — прошипела она.

— Прости, — Драган быстро отвёл взгляд, — я забыл, что даже с тобой не обо всём можно разговаривать.

— Об этом *точно* разговаривать не надо! — её голос задрожал, она стала говорить тише. — Хорошо, что нас никто не видит.

Они снова помолчали.

— Ну? Ты будешь ворону оживлять или я пошла?

— Не уходи! — мальчик дёрнулся, собираясь схватить её за руку, но передумал. — Я попробую.

Ворона. Лежит на земле. Могла бы улететь отсюда. Уже не может. Перья чёрные, как его волосы. И серые, как пятна грязи у него на коленях. Так не должно быть. «Бабушка! Почему мы должны её закапывать?!». А ворона? Её даже закопать некому. Пускай ещё полетает.

На кончиках пальцев Драгана появились слабые синие огоньки. Светло-карие глаза Анны засияли — она улыбнулась и в ожидании притянула к подбородку сложенные пальцы.

— Давай, — зашептала она, наклонившись к нему. — Ворона не должна быть мёртвой. Пускай полетает.

Мальчик вздрогнул, услышав от неё его собственные мысли — синее пламя разгорелось чуть сильнее.

— А ты чего здесь? — крик. — Ещё и с... этим?

Оба обернулись. Другие дети шли по дороге, что-то волоча в небольших мешках.

— Надо было в лесу труп искать, — зло зашипел на Анну Драган.

— Не было в лесу. Не нашла, — зашептала она в ответ.

— Анна, он же заразный.

— От него трупами несёт!

Анна вскочила и крикнула:

— А от вас — навозом! И что?

Кто-то из детей засмеялся. Другие стояли неподвижно.

— Бросай его, идём с нами липу собирать.

Драган наблюдал за Анной с ожиданием. Она колебалась, но даже не смотрела на него. Его пальцы сжались на коленях. Знакомое чувство обиды вернулось. Но другое — не за других, за себя.

— Ладно, — буркнула девочка, — иду.

Один из детей подошёл к ним. Драган задрал голову, чтобы разглядеть его.

— А ты к ней больше не подходи, понял?

— Почему?

Высокий мальчик немного нагнулся к нему.

— Побьём. Поп говорит, что ты порченый. Потому что у тебя мать грешница, а отец много людей убил.

— Не убивал он никого, — прошипел Драган.

— Все, кто вернулся — убийцы. И руки свои убери!

Синий огонь был уже не на кончиках пальцев, а покрыл всю тыльную сторону ладоней. Анна стояла рядом молча, опустила руки.

— Идём, оставь его, — её голос звучал удивительно робко и слабо.

Они пошли к дороге. Но старший обернулся, взглянул на ворону, на мальчика.

— Вампир. И отец твой тоже, — процедил он.

— Не убивал он никого!

Драган уже стоял, сжав дрожащие от напряжения кулаки. Огонь перекинулся с его рук на ворону — та мгновенно полетела вперёд. Голубые глаза светились. Но теперь в них был не страх, а ярость.

— Беги от него! Он опять!

Дети побежали. Чёрный клюв с громким стуком ткнулся старшему в затылок. Анна схватила его за руку и потащила вслед за остальными. Карканье разносилось над дорогой, удаляясь вместе с быстрыми шагами.

Драган не двигался. Его губы скривились, он вытер глаза рукавом рубахи.

— Не убивал он никого, — повторил он тихо и побрёл искать своих гусей.

По пути он несколько раз звал ворону назад — пробовал обращаться по-разному, чтобы она услышала. «Ворона», «птица», «чёрная», просто «эй»... Последний раз он хотел назвать её «друг», но неподалёку появился один из взрослых, и мальчик передумал.

До вечера он молчал. Думал. Злился. Вернувшись домой, он нашёл отца со стаканом в руке.

— Пап? — позвал Драган, не решаясь перешагнуть порог.

— Что? — голос ни то сонный, ни то уставший, хотя до ночи ещё было немало времени.

— Ты много людей убил?

Стакан застыл у рта. Отец едва успел открыть рот, поэтому глоток был маленьким. Он кашлянул и шумно выдохнул.

— Кто тебе сказал?

— Другие, — мальчик неопределённо повёл плечом. — А им — поп.

Отец опустил руку на стол. Два раза стукнул по столу костяшками пальцев. Двух на руке не хватало.

— Ну, раз поп сказал... — на его лице появилась странная усмешка. — Сядь, это объяснить нужно.

Он всё-таки допил содержимое стакана, поморщился, и лишь после этого отставил его в сторону.

— Я не убийца, — начал он, и вид его стал суровее. — Я солдат. Я почти не убивал людей. Многие умирали сами. Земля их забирала.

— Как это? — нахмурился Драган, боязливо садясь с противоположной стороны от стола.

— Кто заразу подхватит, кому не повезёт. В горах люди просто ложились на снег и засыпали. Рассказывали, что у кого-то ноги гнили, потому что они месяцами в ровах сидели. Яма такая глубокая.

— И ты сидел в яме?

— Сидел.

— А почему ты это делал? — мальчик непонимающе хмурился.

— Потому что король приказ дал. Отец мой, дед твой, царство ему небесное, говорил: если шваба на порог пустишь, он из тебя жилы вытянет и дом сожжёт. Вот мы и пошли.

— Зачем?

— А я и сам теперь не понимаю, зачем, — отец странно улыбался. — Называют убийцей и грешником.

Он откупорил бутыль и налил ещё. Драган внимательно наблюдал за ним, ожидая ещё объяснений.

— Так значит зря болтают?

— Это их правда, — отец пожал плечами и поднял стакан.

— Я не понимаю.

Отец тихо засмеялся, вместо ответа. Мальчик прождал его несколько секунд и спросил снова.

— А другие? Те, кто не вернулся? Они не убийцы?

Стакан снова замер. Раздался кашель — жидкость пошла не туда и больно обожгла то, что ей жечь не следовало.

— Знаешь, что? Иди отсюда куда-нибудь, — на этот раз отец только хмурился, не улыбался.

Драган начал медленно вставать. Он не возражал.

— Куда я пойду? — голос тише, чем до этого.

— Не знаю, матери помоги. Ты её знаешь — у неё всегда поручений хватает.

— А она не убежит?

— А ты близко к ней не подходи.

Мальчик пошёл к выходу. Отец сжал кулаки и смотрел перед собой.

— Драган, — окликнул он, внимательно смотря ему в спину.

В тишине что-то скрипнуло. После секундной паузы, сын обернулся. На отца смотрели эти пугающие голубые глаза. Ему теперь постоянно казалось, что они светятся.

— А если я умру, — продолжил отец задумчиво, — ты меня тоже захочешь воскресить?

Мальчик моргнул, не двигаясь. Пустота между вопросом и ответом затягивалась, душила.

— Наверное.

Обида подступила к горлу отца. Обида и злость. Потому что у гроба бабушки, его сын не колебался.

— Всё, иди, — он отвёл взгляд.

Босые ноги зашлёпали по траве. Дверь осталась открытой. Отец тяжело вздохнул. Он странно посмотрел от себя по правую руку, затем по левую, но никого не нашёл и задумался о чём-то. Он не мог чувствовать мёртвых как его сын. Но иногда ему казалось, что он их видел. Некоторых. Когда напивался. Про них спросил Драган.

— Не чокаясь, — рука со стаканом приподнялась.

Он сделал глоток, пошло тяжело. Отец закашлялся, вытер глаза пальцами.

— Чёрт, дал же бог сына....

Где-то возле дома послышались приглушённые детские голоса. Знакомые. Отец не мог разобрать слова, но уже знал — эти двое снова что-то задумывали.

Он поворчал:

— Снова эта Анна. Что она ему нашёптывает каждый день?

***

Годы тянулись один за другим. Драган успел подрасти, стал замечать больше: больше слухов о себе, больше косых взглядов — учился их расшифровывать. Всё интересное было летом, всё тяжёлое зимой. В этот раз было по-другому.

Сначала ударили морозы: дети редко выходили из дома, взрослые ходили за дровами, боялись за скотину. Было скучно, одиноко. Более одиноко, чем годы до этого. Мать держалась в стороне и часто молилась. Отец отвечал на его вопросы, но с ним редко было весело.

Затем весна. Едва листья стали появляться на деревьях, стало ясно — морозы выгрызли из них часть жизни. Они не зеленели. Чёрные голые ветки торчали над молодыми кронами, как уродливые тонкие пальцы мертвецов. Снег ушёл быстро. Слишком быстро. Земля радовалась этому — всё цвело раньше, чем обычно. Но солнца становилось всё больше, больше. Оно жарило в полдень до головокружения. Никто не закрывал двери на ночь — как будто хотели набрать прохладного воздуха, запереть его к рассвету и не выпускать.

К началу лета трава уже стала желтеть. В деревне торопились накосить сена, беспокоились за посевы. Все ждали дождь, радовались крохотным каплям. Один раз синее небо разорвало ливнем на три дня. И это было хуже — всё размыло, всё покрылось грязью. Однако через день вязкая дорога уже напоминала черепицу. Трещины засухи расползались по всей деревне.

А потом пришли они. Голодные рты, которые никто не собирался кормить. Волки чаще выходили из леса. Лисы крали всё, что нерадивая хозяйка оставляла незапертым. Даже воробьёв приходилось гонять. Но хуже всего были крысы.

Сначала коты переловили всю мелочь, что охотилась за запасами кукурузы и зерна. Они отъелись на тощих мышах, полёвках и хомяках. Но редкая когтистая лапа теперь успевала ударить, прежде чем её укусят маленькие острые зубы. Многие бежали сразу, некоторые отбивались, отступая.

В один из дней, вечером, Драган тащил ведро воды, чтобы напоить иссушенную жарой скотину. У соседского дома он увидел кота. На потрескавшейся глине высохли красные брызги, кости белели в сумраке. Он поморщился, но не от отвращения. Коты его не любили, но они ему нравились — бродят, где хотят, все считают их полезными, но ничего не заставляют делать. Они просто есть — и это почему-то хорошо. Просто так.

Мальчик отвернулся, сжав ручку ведра сильнее. Синее пламя медленно поползло по его пальцам. Он стал глубоко дышать и закрыл глаза, затем медленно, по памяти, побрёл во двор, стараясь не думать о коте.

В тишине из открытых окон и дверей доносился разговор — его родители с кем-то спорили. Снова. Третий голос он тоже хорошо знал.

— Говорю тебе, отпусти его со мной, — мужчина то басил, то его голос улетал вверх, звучал надрывно и неприятно. — Сам видишь, кара на нас из-за непоменника твоего.

— В этом доме Драгана будут звать по имени, — сухо отрезал отец, не поддаваясь крикливости гостя.

Краткая тишина. Скорее всего мужчина крестился и шептал молитву.

— Послушай кума, отец, — торопливая и дрожащая речь матери. — Кум был там в прошлом году. Хромал ведь. А теперь—

Всё заглушил грохот воды — Драган опрокинул ведро и смотрел, как блеск на кромке поднимается всё выше и выше. Больше не налить — до следующего вечера должно хватить. Может, придётся ещё раз сходить утром. Разговор? А что он там не слышал? Лицо мальчика ничего не выражало. Он устал за день, устал за это лето. Просто устал.

— Сына монахам не дам, — голос отца прорвал тишину, наступившую после того, как Драган поставил ведро и посмотрел в небо.

Ни одного чёртового облака. Луна светит также мерзко, как палящее солнце. Большая, круглая. Отъевшаяся, наверное.

— Ну и не давай. Никому ничего не давай. Нас и так стороной обходят. Что кому продашь теперь?

— Мать пожалей, на нервах вся. В монастыре ему помогут. Молиться о нём нужно, понимаешь? А как? Его же даже в церковь не пускают.

— Меня тоже не пускают, — в голосе отца послышалось веселье.

— Тебе поп уже давно разрешил.

— А я всё равно не пойду.

— Думай, что говоришь языком своим поганым! — вскрикнула мать.

Кума хотелось поскорей спровадить. Но взгляд Драгана заметил движение. Уже. Снова началось.

Несколько теней оторвались от забора и юркнули к сараю. Мальчик не раздумывая поднял камень и кинул наперерез крысам. Чёрные точки резко сменили направление.

Он побежал в дом.

— Отец, здесь они.

Кум, невысокий и пожилой, перекрестился, увидев мальчика. Мать ахнула и повернулась к иконе в углу. Отец молча встал, потянулся за вилами. Мальчик не удивился — она не первый год его избегала, не смотрела в глаза, а по ночам он слышал её шёпот. Мать молилась и просила прощения в темноте так искренне плача, что Драган решил сам прощать её за всё. Может быть, она говорит с тем, кто её не слышит? Тогда зачем она продолжает?

— Доброго вечера, — кивнул Драган гостю, смотря на него холодными голубыми глазами.

— Я тебе соль освящённую принёс, — почти шёпотом сказал кум, кивая на мешочек на столе.

— Снова потеряю, — мальчик пожал плечами.

— Я тебе к поясу привяжу, — мать оторвалась от молчаливой молитвы, повернулась, но её взгляд проскользнул мимо сына.

— После, — отец уже шёл к выходу. — Караулить будем.

— Ещё одного кота съели, — Драган мрачно и тихо шёл следом.

Отец чертыхнулся. В единой серой неподвижности лунного света бегали маленькие тени. Несколько ударов вилами заставили черноту запищать. Мальчик нервничал, его руки снова светились. Синие отблески отражались на влажной шерсти под ногами. Его тошнило.

— Всё больше их. Иди в дом, — отец стоял спиной, ища глазами новых гостей. — Потравят нам всё зерно. Зимой жрать будет нечего.

Драган стоял за ним, сжав кулаки. Как всё неправильно. Они хотят есть. Крысы хотят есть. Но он тоже хочет. Отец хочет. Мать хочет.

— Чего стоишь? Насмотришься ещё. К осени их только больше станет — расплодятся. Либо мы их забьём, либо они нас изморят.

Мальчик очнулся и посмотрел на отца с искренним страхом.

— Ещё больше?

— Это первые. Видел я уже такое.

Синее пламя разгорелось сильнее, поползло к ногам.

— Нет! Пожалуйста! — вдруг крикнул мальчик.

Отец обернулся, стоя в дверях сарая. Под ногами снова было какое-то движение. Он, не думая, поднял вилы, чтобы добить крысу, но остановился. Дёргались две половинки. Отдельно. Его рука медленно опустилась, взгляд проскользил вперёд. Отец отступил назад, чтобы опереться. Двор освещали крохотные синие огоньки. Убитые тушки с влажным хрустом разбегались по двору. Их глаза светились, как у Драгана. Он стоял посреди двора, прижав к себе пылающие руки.

— Пожалуйста, пусть все выживут! Уберите их, — он обращался к мёртвым крысам.

Отец не двигался. Машинально его кисть сложилась в троеперстие, лишь затем он вспомнил, что перекреститься без двух пальцев не получится. Он забыл, как говорить и дышать. К кошкам, курам... да ко всему, что его сын оживлял раз за разом, он привык. Но стая крыс заставила его испытать животный ужас.

— Отец небесный! — кум взвизгнул у дома, мать за ним пролепетала что-то неслышное.

Крысы не просто разбегались. Молчаливые трупики неслись на живых сородичей, впивались в шерсть, раздирали в клочья. Мерзкий писк то разносился, то гас. А синий огонь снова заставлял маленькие глазки открыться.

— Спасибо! Идите за мной! — детский голос дрогнул. — ...пожалуйста.

Драган бежал на улицу. Застывшие родственники проводили его широко раскрытыми глазами. Из-за заборов показались лица — усталость и сонливость мгновенно испарялись с них, как капли на раскалённом от жары металле. Каждый крестился. Каждый не мог отвести взгляд. Затем они вскрикивали, видя нашествие синеглазых крыс. Маленькие огоньки неслись под их ногами. Их били вилами, лопатами, косами — кто чем был вооружён. Но те лишь вставали снова, обегали дрожащие ноги и набрасывались на испуганных собратьев.

— Не бейте их! Они помогают! Я их попросил! — мальчик бежал по улице и кричал.

Крестьяне замирали, будто серый лунный свет превращал их в камень. Слова медленно затекали им в уши, борясь с вытесняющим всё страхом.

— Помогают?

— Вампир их призвал?

— Своих жрут, черти.

— Волчий пастырь. Волчий пастырь, говорю вам.

— Да не крестись, а то пропасть могут!

Часть крыс оставались лежать неподвижно. Другие бежали дальше. Хруст, писк, возня. Выжившие кошки взобрались как можно выше. Собаки разбежались. Вся скотина бесновалась — шум в деревне стоял такой, что разговоры бы потонули. Но никто и слова не вымолвил. Люди стояли и смотрели вслед порченому мальчику. Никто не радовался. Никто не хотел благодарить. Кого? Бога? За стаю воскресших мертвецов? Тогда, может, дьявола?! А это ещё хуже. Крестьяне переглядывались — каждый чувствовал кожей мысли другого.

Драган пробежал всю деревню, остановился у другого края. Его тошнило. Голова кружилась. А крысы продолжали разбегаться всё дальше и дальше. Стоять было уже трудно. Он упал на руки, тяжело задышал. Деревня за его спиной затихала. А может, шум в ушах накрывал все звуки чем-то тонким и серым. Синие огоньки на его руках становились всё меньше и меньше. Рядом с ним лежал чёрный комок, исполосованный тёмными брызгами. Не кошка. Может, даже не крыса. В глазах двоилось.

— Прости, — прошептал мальчик.

— А я знала, — голос за спиной, детский, радостный.

Драган с трудом поднял голову. Анна сплелась из нескольких слоистых образов, когда он потёр глаза. Улыбается.

— Что знала? Что ты тут?—

— Что ты можешь, дурак, — она присела рядом, стала помогать ему встать. — Прибежала, когда крыс увидела. Как много их в этот раз. Я тебя еле нашла.

— Не могу. Сил нет.

— Ну, посиди тогда.

Она помогла ему сесть, придержала за спину рукой.

— Совсем плохо? — тревога в её голосе согревала.

— Нет, — соврал мальчик, — бежал просто долго.

Анна приподняла бровь, кончик её губы тоже пополз вверх, но не в улыбке — она всё поняла, но на этот раз отчитывать не стала. Вслух не стала. Даже в полумраке Драган читал в её глазах несколько ругательств.

— Ты сам-то понял, что сделал? — спросила она тише, с привычным оттенком любопытства и оценки.

— Увёл крыс, — Драган пожал плечами.

— Убил крыс! Тебя теперь уважать будут! — голос девочки практически дал подзатыльник.

— Не будут, — буркнул он, — им всё равно. Я только про маму и папу думал. Не хотел, чтобы они от голода умерли.

— Только-то? Тогда ты слишком сильно постарался, — Анна закатила глаза. — Дойдёшь сам до дома?

— Наверное.

— Всё, хватит на земле сидеть, ты дрожишь, — она больно потянула его за руку, дёрнула. — Хватайся, ты мелкий, но тяжёлый.

Они побрели к его дому. Медленно. Анна тяжело дышала, но смотрела вперёд, отказываясь признавать что угодно. Драган молчал, чтобы её не злить. Ему было неловко. Ноги у него заплетались, глаза закрывались. А маленькие трупики были скользкими, постоянно попадались на пути. Спиной он чувствовал шёпоты, что неприятной дрожью пробегали по его спине:

— Девка порченого под руку тащит...

— Попадёт ей, попадёт.

Крестьяне боязливо осматривали улицы, дворы — прислушивались, не встанут ли мёртвые снова, боялись трогать, боялись разговаривать. Заметив Драгана и Анну, они медленно отходили в сторону, уступали дорогу. И только когда те исчезали из виду, крестились, плевались, шептали заговоры.

***

Крысиные тела собирали по деревне ещё несколько дней — не все они померли во дворах и на улицах. Крестьяне брезгливо вытаскивали «скверну» за хвосты из щелей, канав и подвалов. Никто не придумал ничего лучше, как свалить их всех и сжечь подальше от деревни.

Драгана теперь боялись иначе: в спину не кричали, камнями не кидались, святой водой не обливали. Теперь, когда он шёл мимо, люди замолкали, в глаза смотреть не хотели, говорили со странным липким уважением, от которого спина чесалась. Других детей мальчик почти не видел. Сначала не обращал внимания, но через день после «избавления», заметил, как двое перебегали между заборами, а затем спрятались. Он пригляделся — за ним наблюдали. Это повторилось. Затем снова.

Анну он тоже пару дней не видел. Вспоминал шёпот за спиной «Попадёт ей, попадёт», ёжился. Но пойти к ней он боялся, оставалось только ждать.

Новое одинокое утро. Праздничное. Скучное. Драган занимался своими домашними обязанностями дольше обычного — хотел пропасть из виду, затеряться.

К обеду он вернулся в дом. Едва скрипнула дверь, как голоса затихли. Мужчина в чёрной рясе замер со стаканом вина, мать переложила освящённый хлеб, отец резал кусок мяса, кум так резко вдохнул, что от двери пошёл сквозняк. Огонёк славской свечи напротив него едва не погас. Руки матери дрогнули. Она обернулась в полоборота, выглядела виноватой. Мальчик ничего не сказал, только кивнул слегка, давая понять, что он их заметил.

— Иных гостей ждали? — отец странно усмехнулся, взглянув на попа, стараясь перевести собственный испуг в шутку.

Тот то ли икнул, то ли хмыкнул.

— Проходи, сын. Уже искать тебя думали, — мать засуетилась сильнее обычного.

Прерванный разговор потёк медленно, словно тормозя на порогах. Драган сел у восточной стены, подальше от всех. Еда его немного радовала, но не гости. Голубые глаза холодили то одного мужчину, то другого — он больше не пытался их скрыть за чёрными волосами.

— Ну, за здоровье нашего маленького спасителя, — кум вдруг болезненно улыбнулся и поднял дрожащую руку в сторону мальчика, — без него мы бы сейчас грызли кору!

— Пей лучше за святого Иоанна Владимира! В день Славы нечисть не поминают, — поп стукнул рукой по столу.

— Верно, — кивнул отец, улыбаясь чуть шире, и по его блестящим глазам Драган понял, что тот успел немало выпить. — Сын просто... удачно расставил мышеловки.

Мать прерывисто вздохнула, отошла от стола, опустив глаза в пол, передала сыну миску.

— Ешь, не слушай их.

— Не слушаю, — мальчик пожал плечами, продолжая наблюдать.

Отец поднял мутный взгляд на Драгана — прямо над ним висела икона: мужчина в дорогой одежде с собственной головой в руках. В голове его всё закружилось.

— Отче, я понять не могу, — мать заговорила неуверенно, — объясните мне.

— Спрашивай, — поп повернулся к ней с готовностью человека, знающего о жизни всё.

— В Писании ведь... — голос матери дрожал, но чем дольше она говорила, тем увереннее становилась. — Спаситель поднимал мёртвых. И Лазарь лежал четыре дня, уже смердел... Почему же Драган — нечестивый? Если бы не он, мы бы сейчас от голода пухли. За что мне каяться, если мой сын нас от голодной смерти уберёг?

Отец успел подавиться и кашлял — испуганный смех разбирал его, кум был белым, поп красным.

— Христос воскрешал силой Божьей, — длинная борода тряслась от гнева, — а твой сын — от гордыни и бесовского испуга. Христос возвращал жизнь, а твой Драган поднял падаль, чтобы она грызла другую падаль. Не путай свет фаворский с могильным чадом, женщина!

— Наш покровитель тоже восстал после смерти... — отец тихо кивнул в сторону сына, указывая на икону над ним, затем снова кашлянул.

Его передёрнуло, смех застрял как ком в горле. Хмельное веселье откатилось, обнажив животный ужас, что уже несколько дней он не мог сбросить.

— Ну ты сравнил, — обречённо выдохнул кум, словно человек посреди поля в грозу, видящий, как в него летит молния.

— То было чудо христианское! — поп смотрел на всех, как на ошалевших, стараясь терпеливо, но громко объяснять. — Князь Иоанн Владимир был чистый ангел! Настоящий христианский правитель: милосердный, тихий, мудрый.

— Но ведь и то, и то — чудо, — не унималась мать.

Отец посмотрел на неё с явным удивлением, хотя связная мысль в его хмельном взгляде едва читалась.

— Он же не падаль воскрешал, — простонал кум, — господь *его* вернул.

— Верно! — поп указал пальцем на него, затем на укону. — Погубила его, как водится, людская зависть да подлость. Отрубили князю голову, а он её взял в руки, зашёл в храм, помолился и только тогда дух испустил! На могиле его сразу чудеса начались — слепые прозревали, хромые ходить начинали, а убийца его, Владислав, вскоре сам в страшных муках сдох, будто невидимая рука его поразила. — Поп сам поднял палец вверх и погрозил в сторону мальчика. — Не бесовской синий огонь, а благодать божья!

— Неисповедимы пути господни, — мать почти признала поражение, но всё ещё пыталась, — может, он крыс и кошек с благослове—

— Сколько ещё ты будешь ересь в день святой молоть, женщина?!

— У меня дел много, — Драган тихо встал, поставив на стол свою миску.

— Стой, — кум ухватил его за рукав, — посиди с нами. Ты бы, Драган, хоть помолился святому, Попросил бы его, чтобы голова твоя дурная не варила больше то, что ей не положено. Десять лет тебе уже, а ума не нажил. Смотри на икону-то. Видишь, что с теми бывает, кто против порядка идёт?

Мальчик медленно перевёл взгляд на пальцы кума. Лицо его было пугающе спокойным. Голос тихим, но от того почему-то только более жутким.

— Если вы, кум, ещё раз мне соль в карман сунете, я ваш кусок мяса оживлю. Всю жизнь будете зерно варёное жрать.

Отец шумно выдохнул в стакан, пряча ухмылку.

— Ты бы думал хоть иногда, что говоришь, — кум перестал боязливо улыбаться, но стал ещё белее.

Мать наклонилась, чтобы убрать его руку от плеча сына.

— Иди, Драган.

— О чём я и говорил сейчас! Разве сын ваш ангел? Нечистый через него говорит, — поп уже не мог остановиться.

Мальчик вышел из дома, быстро закрыв за собой дверь. Он остановился во дворе на секунду — голоса ещё доносились: отец веселился, кум и поп продолжали громко обсуждать его. Мать не было слышно, но казалось, что её усталые вздохи он ощущал затылком.

Драган пошёл прочь. Куда угодно. Руки у него тряслись. Он смотрел на них, видел синие огоньки на поверхности кожи. На какое-то время он будто провалился, стоял не здесь, синий свет утащил его куда-то далеко.

— С праздником, — Анна бодро вошла в калитку, широко улыбаясь.

Мальчик замер от удивления, затем улыбнулся в ответ. Тень от солнца сдвинулась дальше, чем была — он решил, что ему показалось.

— Давно тебя не видел.

Она хорошо выглядела — бойкая и наглая, как обычно. Он вдруг заметил, что что-то в ней изменилось, но не мог сказать, что именно. Светло-карие глаза сияли новой идеей, в волосах цвета соломы яркая лента. Даже будь она ниже его, всё равно бы смотрела сверху вниз. Но её руки не находили себе места.

— Старик мой дома запер, — девочка пожала плечами и приподняла руки, словно рассказывала что-то слишком скучное, — шагу не давал сделать.

— Из-за меня? — глаза Драгана сузились.

Он завёл руки за спину — синие огоньки выдавали его раздражение.

— Может, и из-за тебя, — Анна усмехнулась. — Ты снова мой должник.

— За что это? — голос мальчика стал жёстче.

— Как это? А кто тебя домой тащил?!

Драган недовольно улыбнулся. Но всё-таки улыбнулся.

— Тут с тобой поговорить хотят, — она сделала жест рукой в сторону забора.

Мальчик пригляделся. Снова несколько глаз смотрят на него сквозь щели — изучают, рассматривают, что-то шепчут друг другу коротко.

— Зачем? — вопрос прозвучал низко и холодно.

— А что, тебе одного друга много? — Анна продолжала хитро улыбаться.

— Друга ещё узнать нужно.

— Вот и узнаешь.

Девочка обернулась и помахала рукой. Калитка медленно открылась — глаза из щелей переместились за доски, выглядывали осторожно, будто Драган мог за секунду сжечь всё вокруг своим синим пламенем. Двое мальчиков осторожно, словно мыши к кошке на горе зерна, приблизились к нему.

— Помнишь нас?

— Меня твоя ворона клюнула.

О, Драган их помнил... Один выше его на голову, второй чуть ниже. Братья, соседи Анны. Старший гордился тем, что сильный, гордился своим волчьим именем — Вук. Младший редко говорил что-то, что отличалось от слов его брата, ходил за ним хвостом и брал камешки поменьше, если они караулили Драгана вечером. Горчин, казалось, вообще старался не думать, чтобы меньше уставать и есть — брат с ним ничем не делился, даже работой.

— Камнями кидаться пришли? — спокойно спросил он, чувствуя, как чешутся ладони за спиной.

— Нет. Ну или камнями, если хочешь, — старший неловко завёл руку за затылок.

Голубые глаза стали узкими и подозрительными. Ему захотелось взять этот день, порвать в клочья и выбросить.

— Хочу?...

— Чего ты такой недовольный? — Анна рассмеялась. — Вук, покажи ему!

Старший повозился с карманом, выуживая что-то ценное, что боялся рассыпать.

— Вот, это тебе, — в руках мальчика блестели желтоватые металлические цилиндры. — У отца гильзы стащили.

— Мне краденого не надо, — Драган сделал шаг назад, хотя глаза у него заблестели — ценнее он ничего придумать не мог.

Вук выглядел обиженным, знакомая злость опустила серо-коричневые брови — мальчик подумал, что теперь-то его гость выглядит правильно, а улыбка его ему не нравилась.

— Да не краденое. Наше это. Просто боится, что потеряем.

— И чего вы от меня хотите?

Драган задал этот вопрос быстро — сам не до конца понял, почему. А потом моргнул. Голубые глаза заново окинули Анну. Лента. Гильзы. «Друзья». Она стоит тут и ждёт, не вмешивается — не похоже на неё.

— Да ничего, дружить хотим, — Вук пожал плечами.

«А что, тебе одного друга много?».

— Ты только руки покажи, я их никогда вблизи не видел.

Анна и Вук резко обернулись на Горчина — тот не понял, что сказал. Подбородок Драгана опустился ниже.

— Вы мне гильзы — я вам руки? — его голос стал ещё тише, по телу прошла мелкая дрожь, как у кота перед прыжком.

— Эй, — Анна наконец-то заговорила, — это не торг. Тебе подарок делают, дурак. Так друзей обычно и заводят.

— Да, ты вон какой удачливый. С таким родиться, — Вук пытался улыбнуться, получалось плохо. — Мне, кстати, имя твоё нравится. Сразу видно, что родители тебя ждали.

Мальчик поморщился. Имя. «Дорогой, любимый, драгоценный» — его имя значило именно то, чего он не чувствовал по отношению к себе. Это имя счастливого ребёнка, а не того, кто постоянно убегает от камней, прячется от ругани.

— Ко мне всю жизнь так относятся, что моё имя стало напоминать плохую шутку, — процедил Драган.

Мальчики неловко засмеялись, улыбка Анны из натянутой снова стала широкой. Это было странно. Голубые глаза на секунду потеряли свой холод — удивление сделало его снова обычным растерянным ребёнком. Он ведь просто сказал правду. Разве правда может быть смешной? Даже злая правда?

— Так ты покажешь? — Вук всё ещё стоял перед ним с протянутыми руками.

— А оно горячее? — Горчин подошёл ближе.

Драган помолчал две секунды. Затем медленно расцепил руки за спиной и выставил вперёд, ладонями к себе. На его лице заиграли синие отблески. Он держал их так, что в любой момент мог сжать оба кулака и ударить, если придётся. Но оба гостя только заворожённо смотрели.

— И правда огонь.

— А пальцы не жжёт?

— Не жжёт.

Голос был ровный, настолько холодный, что слова едва не исходили из него паром. Затем он забрал гильзы и сунул в карман.

— Мне пора, некогда.

— Ну, ты приходи к нам, — Вук с облегчением выдохнул, уже сделав несколько шагов к калитке.

— Мы тебе что-нибудь ещё найдём. У нас скоро пёс подохнет, приходи.

Анна выглядела довольной. Она попрощалась с мальчиками, затем подбежала к нему.

— Ну? А ты не хотел, — она заговорщицки зашептала, стоя ближе нужного.

— Я и сейчас не хочу.

Драган вытащил из кармана кулак с парой гильз. Разжал. Стал рассматривать. Но металл быстро перестал быть ему интересен — он смотрел на синее пламя. Иначе смотрел.

— Ты сегодня неинтересный, — буркнула Анна.

— Я сегодня слишком много услышал, — он перевёл взгляд на неё. — Взрослые хотя бы по-прежнему меня боятся. А ты!...

Он не смог договорить.

— Ну? Что я? Привела их сюда? — она уперла руки в бока и немного наклонилась в сторону.

Мальчик не придумал, что ответить — честность Анны он ценил больше дурацких гильз. Он отвёл взгляд и процедил:

— Да.

— А тебе жалко, что ли? Раз в год деревню спасаешь, а тебе за это ничего!

Драган опешил. Она стояла так же нагло, недовольная. Он невольно попытался вспомнить, а извинялась ли она перед ним вообще когда-нибудь. Не вспомнил.

— Один раз.

— Ещё будешь спасать. Побегут к тебе, — она снова улыбалась.

Мальчик сжал пылающие кулаки, шумно выдохнул. Его голос снова стал тихим, опасно тихим.

— Хватит. Хватит обо мне говорить.

— Ой, не могу я с тобой сегодня. Я пойду.

Драган проводил её взглядом в полной неподвижности. Казалось, она почувствовала, что ещё мгновение и что-то в нём бы разорвалось. Голубые глаза бегали по земле, ища что-нибудь, на что можно было бы вылить всю накопившуюся злость. Годами он привыкал запирать всё внутри и не показывать. Но тут люди начали давить иначе — он не понимал, как себя вести, что делать, как научиться выживать в этом новом, чему он пока не мог дать название.

Он развернулся на месте, схватил тяжёлый топор, размахнулся и кинул его в сторону сарая. Доска издала вздох, рассыпаясь щепками. Топор отскочил и упал на траву. На какое-то время этот звук раздавался в его ушах как-то неправильно, слишком далеко. Мир застыл и удалялся.

— Драган! — мать заметила его с другого конца двора.

Мальчик резко вдохнул, словно вынырнул из воды. Узнав голос, он отвернулся. Только не она, пусть она не смотрит. Снова убежит куда-то, снова бросит.

— Драган, — голос раздался ближе и мягче.

Он обернулся. Мать присела перед ним, взяв его за руку. Голубые глаза стали совершенно круглыми. Руки светились, как два синих факела, а она была тут. Рядом.

— Растёшь ты у меня как сирота при живой матери.

Голос её дрожит, рука дрожит, но взгляд она не отводит. Такого же цвета, как у него, но не ледяной. Драган приоткрыл рот, но не придумал, что сказать. Ещё несколько секунд назад ему хотелось кричать и ругаться, а сейчас стало спокойнее.

— Мам... Обнимешь? — спросил он тихо и осторожно.

Он не двигался. Боялся. Как будто дикое животное хотел поймать руками, заранее зная, что провалится. Но она обняла. И тогда Драган тихо заплакал.

— Идём в дом.

— Они ещё там?

— Ушли все. Кум ушёл, поп ушёл. Отец спит. Посидим с тобой.

***