Читать онлайн "Лабиринт Гусевой"

Лабиринт Гусевой

(Маленькая Повесть из романа «Вспомнившие по ошибке»).

Ох уж эта невыносимая квартира … как же тихо мучает она Екатерину Гусеву, не даёт вздохнуть. Будто шепчет об отсутствии Юлии каждый угол квартиры, каждая тень в этом полумраке, и разрастается у Гусевой в груди огромная пустота минута за минутой. Ещё не представляет себе Екатерина Гусева, что совсем скоро появится в школе имени Пушкина Юлия Хоменко из Киева — её Юлия, живая Юлия, которая пряталась когда-то за обгоревшим металлом. Только сегодня Гусева пережила страшную новость в школе – «скелетов больше нет» - и вот, настала первая ночь с осознанием того, что и Скелета-Юлии больше нет и никогда не будет. И сейчас, стоит приоткрыть глаза женщине в полутьме, как возникает тут же та самая девочка, что провела с ней ночь в этих стенах, - та самая Юлечка, с едва заметными в сумраке тоненькими ножками и пронзительным личиком. Она стоит рядом, у кровати, и смотрит на женщину так, будто та — единственная опора в этом странном и опасном мире, где любой шорох грозит обернуться бедой. И будто чувствует Гусева взгляд на себе, - чувствует, что в этом взгляде вся вселенная маленькой девочки, которая верит, что взрослый способен оградить её от любой тьмы. Юлечка стоит бесшумно, боится пошевелить даже пальцем, чтобы вдруг не разбудить женщину, и будто слышно даже её дыхание, нарушаемое только редким тиканьем старых часов в коридоре. Потом Юлечка, неуклюже дёрнув стопой от волнения, вызывает лёгкий, проклятый скрип половицы. Тут же девочка резко наклоняется, бросает взгляд вниз, злясь на этот скрип будто всем своим существом. Она опускает взгляд на пол со всей серьёзностью и бесшумно изображает бешенство, и скалит свои зубки, пытаясь напугать этот предательский пол под ногами. И становятся одновременно устрашающими и до смешного трогательными её чуть припухшие щёчки, - они будто грозно пялятся вниз, говоря самому полу: «Если Екатерина Сергеевна проснётся изза тебя, тебе конец…». И вздрагивает кажется даже пол под её ступнями от такого предупреждения, чудом удерживаясь от очередного скрипа. А Юлечка, продолжая изображать сердитость, дорисовывает с удовольствием в своём воображении пару больших глаз этому полу, чтобы эти глаза испуганно застыли у неё под ногами.

Но реальна ли Юлечка? … Нет. Но она — причина того, почему взлетает грудь Екатерины из кровати быстрее, чем успевают широко открыться её глаза. После этого молниеносно тянется к ночнику на тумбочке рука Гусевой. Но пальцы путаются в темноте, скользят по прохладному пластику, пока отчаянно пытаются нащупать проклятый выключатель. Гусева ждёт, что свет от лампочки станет не просто освещением, а настоящим спасением — тем самым светом, который способен вернуть Юлию. Но слишком уж дрожат пальцы, шаря по поверхности всё быстрее; и ведь в этой дрожи — вся её надежда: если сейчас она нащупает кнопку, свет может вернуть ту, без которой становится густым и тяжёлым сам воздух, - и Юлия нужна уже как этот воздух, поэтому она обязана появиться, - и ведь она и вправду не проводила здесь просто дни, она прожила здесь целую жизнь, оставила свой след на каждой мебели, в каждой трещинке на потолке, в запахе старых книг. Но не выдерживают напряжения пальцы Екатерины и их обжигает бессильное бешенство изнутри; не попадая в кнопку, ладонь с глухим стуком ударяет по тумбочке; и будто даже не поднимаясь толком, женщина спотыкается и оседает обратно на кровать от такой вспышки паники.

А когда она включает наконец эту проклятую лампу, то - видит лишь пустоту: нет Юлии, нет её волнения, нет её злости и угроз полу — есть только её отсутствие. Тогда, приподнявшись на локтях, Гусева запускает пальцы в спутанные волосы и тихо лишь посмеивается над своими фантазиями; она сжимает свои пряди так, будто пытается удержать в них ускользающий образ Юлии. Она не понимает, почему грудь всё ещё не может отдышаться, почему сердце колотится так, словно здесь только что и вправду была Юлия, словно и вправду стояла рядом, переживала, любила и любовалась ею, вслушиваясь в её дыхание.

«Дура, повзрослей…» — пронеслось в мыслях Гусевой, пока она готовилась к очередному ночному стакану коньяка. При этом грудь, толькотолько пережившая резкий панический толчок от внезапной надежды, теперь всё так же панически просила, чтобы Юлия появилась хотя бы в виде Скелета — в том самом образе, который когдато пугал её.

Вот так, в первую же ночь после того, как в школе имени Пушкина прогремела новость о том, что Скелетов сбила машина, Екатерине Гусевой пришлось столкнуться с тем, чем же была для неё на самом деле СкелетЮлия, и стала для неё долгим тёмным путешествием вся ночь, и приходилось преодолевать в нём каждый час без Юлии, и каждую мысль об аварии, и каждую картинку перед глазами. В этих картинах по городу разлетались те самые ручки, что когдато делали ей массаж больной ноги и чувствовались мягче цветка; они разлетались в этих страшных картинах, как жестяной мусор, звеня на ветру и напоминая о том, что нельзя собрать обратно. И в эту ночь с большим-большим трудом Гусева смогла как-то провалиться в сон ближе к утру, видя до последнего улетающий черепок Юлии, уменьшающийся и теряющийся там, в слишком огромном, страшном, бесконечном небе.

Уже в следующую ночь Гусева не закрыла глаз до самого рассвета. Конечно, в целом, женщина и без того прекрасно знала, что такое кувыркаться в постели до середины ночи — сколько раз она страдала этим изза мыслей об отце … Но на этот раз она не металась по кровати, не сражалась с простынёй и даже укрыться от собственных мыслей больше не пыталась. На этот раз она лежала абсолютно неподвижно, широко отодвинув занавески и открыв окно, впуская в комнату холодный ночной воздух. За окном было тихо, не слышно было никаких машин вдалеке, что было редкостью для этого района. Но теперь каждый звук за окном заставлял сердце женщины биться чуть быстрее, - звук даже самый лёгкий и мимолётный. Мог пронестись по улице совсем лёгкий ветерок и раскидать на асфальте пару гвоздей, бутылок и другого мусора, и Гусевой казалось, что этот ветерок проносился совсем рядом с кроватью, едва касаясь края простыни; и будто касался её уха звук любого железного предмета, ударившегося о бетон. Тут же любой такой звук, напоминающий лязг металла, мгновенно воскрешал в памяти женщины шаги СкелетаЮлии; тогда вдруг казалось Гусевой, что это Юлия идёт к ней на цыпочках; казалось вдруг, будто вовсе не разбилась Юлия, а просто исчезла на время и теперь наконец отыскала дом Гусевой — единственное и настоящее место, куда она должна была прийти. И с такой надеждой вслушивалась Екатерина в эти звуки, с таким волнением сжимала одеяло, что ткань под её пальцами казалась живой и будто пыталась вырваться из их хватки. В эти мгновения даже тёмный шкаф напротив кровати будто не просто стоял в углу, а замер в напряжённом ожидании, словно шепча: «А может, и вправду Юлия идёт? А может, она не разбилась?».

И каким же ударом в грудь Гусевой становились последующие звуки — уродливые смешки и грубые голоса за окном. После них наступала пустота осознания: «Нет, Юлия разбилась, а это был просто звук пустой банки, которую швырнули эти придурки, что под окном любят устраивать пьянки, ругаться матом, петь непонятные песни и смеяться, как орангутаны…». В такие моменты, вспоминая Юлию в красном галстуке «Дружины Иваныча», ещё сильнее сжимала одеяло Гусева, и будто уже не пальцами, а когтями, и думала: «А в советское время полиция их бы давно забрала, а сейчас плевать им, что тут ночью делается, что эти хотят, то и делают…».

Конечно, изо всех сил женщина пыталась сменить мысли на какие угодно, кроме Юлии, но ничего не выходило, и постепенно она не замечала, как далеко заносят её размышления. «Говорят, перед смертью у человека перед глазами проносится вся жизнь», — думала она, и с этой мыслью к ней приходило леденящее осознание: потеряв Юлию, она совсем впервые всерьёз начала думать о … смерти. Это понимание неожиданно свалилось на неё, придавив к кровати, и Гусева внешне так и оцепенела вместе с одеялом; она лишь уставилась стеклянными глазами в окно, в ночное небо, на равнодушные звёзды; и так широко были раскрыты и полны такого удивления её глаза, словно она и представить не могла, чем на самом деле была для неё СкелетЮлия, — и вот теперь наконец поняла.

И только рассвет, только пробивавшийся сквозь мутное стекло мягкий свет, заставил её глаза вернуться наконец немного к жизни, и женщина встала и прошла на кухню. Но сейчас давалось с трудом каждое движение и выглядела она так, будто её недавно переехал поезд. Несколько раз она брызнула на себя холодной воды, но так и не почувствовала ни облегчения, ни бодрости. Потом, автоматически налив кофе, Гусева села и спустя минуту резко скомандовала себе: «Включись, Кать…» — и стала повторять это, схватившись за лоб, массируя края глаз двумя пальцами. Но сил не было, включаться никак не удавалось, и она както обречённо свалилась на кухонный стол и уронила голову на скрещённые руки.

Спустя ещё минуту уже словно растворяться в её сознании начала сама кухня, и всё начало терять чёткость и сливаться в одно пятно: очертания холодильника, угол столешницы, чашка с кофе; и начало таять даже ощущение собственного тела. Гусевой оставалось лишь признать себя просто безжизненной оболочкой, которую предстояло теперь тащить в школу. «Теперь вот так вот в школу?» — прошептала она, обращаясь к чашке кофе. Даже поднести чашку ко рту не хватало сил, приходилось уткнуться носом в её край и вдыхать хотя бы горький аромат; но этот запах кофе только усыплял и обволакивал голову тяжёлой пеленой, и вскоре Гусева встала и начала ходить по кругу, чтобы не заснуть на месте.

В какойто момент, порывшись нервно в холодильнике, Гусева наткнулась на бутылку пустого кетчупа; и тут же содрогнулась вся её фигура. Она будто уставилась на едва заметное засохшее пятно у горлышка, хотя на самом деле возникла перед глазами снова она - Скелет-Юлия, или Стюшечка, которая брызгала на себя кетчупом и хохотала так, будто это было самым весёлым приключением на свете. Секунду женщина простояла как вкопанная, пока картинка не укусила женщину так, что та буквально взорвалась всем телом. В следующий момент, она как-то нервно, по-детски и чуть безумно рассмеялась, при этом с таким отчаянием, что это зазвучало скорее как плач. Затем, не осознавая, она резко швырнула бутылку в окно. Кажется, этот резкий взмах руки принёс ей странное облегчение, но лишь на долю секунды; а как только полетела вперёд бутылка, ей почувствовалось вдруг, что она дала пощёчину всему проклятому городу за окном, всем этим серым домам, всем этим равнодушным окнам, всем этим монотонным и скучным звукам, которые будто говорили: «Нам плевать, что у тебя там внутри». Сначала лишь проследила Гусева, как вылетев из окна, бутылка на секунду повисла в воздухе, перемешавшись с утренним серым небом; в эту секунду женщина продолжала ощущать, будто только что оторвался и полетел вниз маленький кусочек её боли. А через несколько секунд женщина остолбенела посреди кухни, осознав: «А вдруг комунибудь на голову прилетит? Там же люди ходят…». И тогда сразу же Гусева рванула к окну и буквально свалилась на подоконник, и высунула голову так резко, что её растрёпанные волосы взметнулись, почти как чёрные крылья, готовые унести её прочь. Она стала лихорадочно искать летящую вниз бутылку, как будто могла остановить её и поднять обратно одним своим беспокойным взглядом. И тут ей пришлось увидеть худшее: она увидела голову молодого мужчины, его чёрные волосы. Мужчина шёл, прижав мобильный телефон к уху, говорил громко и очень уродливо смеялся: он смеялся будто над всем двором, над деревьями, над скамейками неподалёку, на которые падал его взгляд и почемуто тут же сиял какимто издевательским лучом. Гусева успела лишь расслышать и почувствовать этот обезьяний, беспричинный смех и уродливую реплику внизу, и в тот же миг её глаза в панике поймали летящую вниз бутылку кетчупа. К несчастью, эта бутылка через секунду приземлилась именно на ту голову … хорошо, что для мужчины это оказалось не слишком больно. Он замер на месте, сначала не понимая, что произошло, а потом услышал, как рядом на асфальт упала бутылка. Он медленно подошёл к ней, наклонился, уставился на неё и начал с глупым видом изучать бутылку так, будто перед ним лежал какой-то инопланетный осколок. А потом, как только его осенило, что бутылка, скорее всего, была выброшена сверху, тут же поднял свой озверевший взгляд наверх; и устремились на ближайшее здание и окна его взбудораженные, почти звериные глаза, и начали лихорадочно искать загадочного подонка.

А Гусева так и оставалась с высунутой головой и всё продолжала смотреть на фигуру внизу, при этом уже чувствуя странную щекотку внутри, в области живота — такую же щекотку она испытывала когдато, бегая по коридорам школы за СкелетомЮлией; только теперь эта щекотка была поверх той боли от отсутствия Юлии, и эта боль никуда не девалась ни на секунду. Похоже, чувства смешивались и становились чемто единым, -чемто, что могло свести её окончательно с ума этим утром.

И только в последний момент, когда мужчина искал хоть одну высунутую голову из окна своими озверевшими глазами, будучи уверенным, что бутылка прилетела оттуда, Гусева наконец почувствовала испуг и резко отошла от окна — но чуть опоздала. Ох, не повезло: она столкнулась с ним взглядом в самый последний миг, и ей показалось, будто они столкнулись взглядами с ним очень близко.

— Проклятая тварь! — взревел мужчина, и его крик разлетелся будто по всему глухому городу. — Я тебя видел!

Тут Гусева задрожала и почувствовала, что кетчуп упал на голову не просто мужчине, а чемуто первобытному и очень опасному. Хотя, если бы она видела раньше, как он уродливо и громко общался с кемто по телефону до того, как получил по голове, то, возможно, была бы даже рада, что врезала по этой голове.

Сейчас Гусева инстинктивно прижалась к столу, будто стол мог защитить её от этого долетающего к ней крика снизу. А крик становился всё громче, и вместе с тем щекотка Гусевой уже перерастала в сильный и почти истерический смех, который рвался наружу вместе с болью; и женщина начала придерживать рот рукой. Тело вместе со смехом и болью застыло на кухне, пока уши в страхе ожидали следующих слов. Но странно — после ещё пары выкриков продолжения не последовало, будто мужчина там исчез. Гусева не знала, что и делать, - её смеющиеся и напуганные глаза прошлись по кухонному столу, уже как будто спрашивая у стола, какое движение ей сделать… Не будет же она стоять вот так вечно? Но, кажется, столу тоже было страшно, он молча смотрел на неё в ответ.

Тогда Гусева всё же собралась и очень медленно её голова двинулась к окну. В следующий момент из окна плавно показались её растрёпанные волосы, а затем и глаза — это были маленькие чёрные сияющие точки, словно светящиеся и от безумства, и от веселья, и от страха одновременно. А затем — бам: Гусева заметила очень тихую, прямостоящую фигуру внизу и суровое, каменное лицо, будто ожидавшее, когда же высунется это личико. Сколько же нервов потребовалось той фигуре, чтобы встать вот так, без единого движения, и дождаться её. И снова Гусева не просто заметила лицо, а столкнулась с этим лицом так, будто они находились в паре сантиметров друг от друга. Тут же оказались будто у самого её носа те хмурые брови и жёсткие глаза. Но от этого слишком серьёзного, смотрящего вверх взгляда, в тело Гусевой ударил теперь такой панический смех, что она молнией отлетела и ударилась об кухонный стол. Потом будто стол сам вытолкнул её обратно к окну со словами: «Иди сама разбирайся, твои проблемы, меня не впутывай». И тогда Гусевой пришлось высунуться ещё разок, и уже с таким видом, будто она катается на карусели; она снова столкнулась с тем лицом, и это лицо на этот раз перешло уже к таким матерным словам, что и без того безобразные волосы Гусевой стали ещё безобразнее. Она не разобрала всех слов, но помимо мата там точно были какието угрозы, а ненависть была такой, что рот этого мужчины был искривлён, а глаза буквально уже пожирали окно. В этот момент вставшие дыбом волосы Гусевой будто паниковали и извивались, не веря, что всё это происходит только изза упавшей бутылки кетчупа. Но глаза мужчины стали такими острыми не только изза бутылки, а изза того, что он увидел не женщину, а увидел будто пятилетнюю девочку, для которой он, весь такой важный и устрашающий, стал развлечением на утро. И мат продолжал лететь к окну Гусевой, пока сама она уже была под кухонным столом. Она не придумала ничего другого и просто заползла под стол и спряталась, снова придерживая рот рукой и изо всех сил прижав к себе ноги. Кажется, не было больше женщины на кухне, а была девочка под столом. Эта женщина-девочка пряталась под столом так, будто тот мужчина сейчас же, как Бэтмен, мог влететь в окно. И эта девочка с женской фигурой продолжала хихикать, ощущая, будто все кухонные предметы наблюдают за ней, разинув несуществующие рты; и она продолжала удерживать рот изо всех сил, будто даже лёгкий звук тот мужчина мог прекрасно услышать.

Но слава богу, матерные слова оттуда постепенно начали отдаляться; стало ясно — он уходит. Вместе с тем и хихиканье Гусевой стало угасать, и девочка постепенно стала превращаться в прежнюю женщину. При этом всё сильнее глаза наливались болью. Мужчины уже совсем не было слышно, и тогда детская шалость Гусевой окончательно уступила место боли, и тогда окончательно глаза засияли шоком: «До чего я докатилась?». И после этой мысли глаза выронили первые слёзы. А через несколько секунд они превратились словно в реку.

Гусева продолжала инстинктивно придерживать рот; она ещё сильнее сомкнулась, пытаясь не показать свои слёзы мойке, холодильнику, стенам, и хоть как-то старалась остановить слёзы, слегка шатаясь на месте. Но слёзы уже текли медленно и долго, а сил сдерживать себя уже совершенно не оставалось.

Однако начала дышать наконец грудь Гусевой только в этот момент. Вместе со слезами оттуда начало выходить наконец всё остальное: и гнев, и страх, и боль, и даже тот безумный смех, который ещё недавно разрывал её изнутри.

И так прошло несколько минут, пока рыдания не стихли, оставив после себя пустоту, подобную той, которая бывает после сильной грозы. И тогда, женщина встала наконец изза стола. Её взгляд скользнул по циферблату часов — время безжалостно тикало, напоминая о реальности, о школе, о том, что жизнь не собиралась останавливаться изза её боли. И теперь она медленно прошла в спальную комнату, и прошла почти как ни в чём не бывало, с будто застывшим, высеченным из камня выражением лица. Здесь была более плотной сама тишина, будто стены хранили все невысказанные слова. Некоторое время Гусева застыла перед шкафом. Потом рука сама начала медленно ощупывать висящую одежду. Долго пальцы скользили по ткани, не находя ничего подходящего, пока не остановились на чёрной ткани, и ткани будто холодной, тяжёлой, словно впитавшей в себя все тени этого утра. Гусева выбрала тёмное платье, какого никогда ещё не надевала в школу — она выбрала нечто строгое, почти траурное, с глухим воротом и длинными рукавами, - будто всё это могло спрятать не только тело, но и душу.

Затем Гусева принялась краситься, да так, как ещё никогда не красилась. Её движения снова были медленными, плавными, и были без единого дрожания пальцев, как если бы она выполняла какойто древний, ритуальный обряд. Много раз прошлась она тушью по ресницам, слой за слоем, пока эти ресницы не стали похожи на чёрные веера, - и хоть голова понимала, что пора остановиться, рука всё же продолжала двигаться, нанося всё новые и новые мазки, пытаясь хорошенько спрятать всё безумное утро, все слёзы и боль; почти театрально и очень густо легли тени на веках, а подводка очертила глаза резкими стрелками, придав взгляду чтото хищное и отстранённое, и Гусева стала похожа на какуюто египетскую царицу, отрешённую от всего земного.

В таком виде, она медленно вышла из дома, при этом с какимто неестественно приподнятым подбородком; в этом её жесте было чтото почти вызывающее, будто она пыталась убедить весь мир — и прежде всего себя — в своей силе. Казалось, что, держа голову так высоко, она могла заставить всю Москву оказаться под ней, чтобы не смогли её задеть город с равнодушными улицами. И теперь уже с удивлением наблюдала и провожала свою хозяйку не только кухня, а вся квартира. Словно боялась квартира, что здесь теперь какаято незнакомка, какая-то строгая, молчаливая, с непроницаемым лицом, и теперь непонятно, чего от неё ждать.

С таким видом шла Гусева по знакомым улицам и вскоре остановилась у ближайшего детского магазинчика. Её взгляд вдруг прилип к витрине, и взгляд был таким тяжёлым и неподвижным, что продавщица за стеклянными стенами в первые секунды даже перепугалась. Но стоять Гусева долго не стала и вошла внутрь, и вошла так размеренно, словно каждое её движение было заранее просчитано. Она прошла в центр магазина, остановилась и ровным, спокойным голосом, в котором не было ни дрожи, ни эмоций, попросила показать ей куклы — якобы для дочери. А у молодой продавщицы уже было гнетущее ощущение: стараясь не встречаться взглядом с такой посетительницей, девушка принялась лихорадочно доставать одну куклу за другой, будто надеялась, что, выложив перед ней весь ассортимент, сможет избавиться от этого гнетущего ощущения. И пока девушка протягивала гнетущей посетительнице одну куклу за другой, воздух в магазине здорово сгущался. С каждой секундой молодая девушка-продавщица еле справлялась со своим дискомфортом, и этот дискомфорт возникал не изза чегото конкретного, а просто от того, каким образом Гусева смотрела на эти игрушки. Гусева внимательно осматривала каждую деталь — аккуратные швы, яркие платья, крошечные туфельки, — но особенно надолго задерживалась на искусственных глазах кукол: в них она будто искала чтото. А молодая девушка всё чаще утыкалась взглядом в пол, словно её лоб и вправду физически ощущал давление от этой фигуры в чёрном платье, стоящей перед ней так, будто заполняя собой всё пространство; и в мыслях молодой продавщицы было только: «Ну уйди уже…».

Но ещё долго Гусева продолжала смотреть на куклу — пока кукла продолжала смотреть на неё своими слегка выпуклыми глазами - и в какойто момент Гусевой показалось, что они с куклой действительно говорят друг с другом о предстоящем школьном дне: «Мы справимся, мы вместе».

***

— Хаха, Екатерина Сергеевна там с куклой пришлаааа!

По одному из классов в школе имени Пушкина с самого утра пронёсся этот резкий и звонкий вопль. Подросток ворвался в ещё сонный класс, дико распахнул рот и выпалил эту новость так, будто наступил конец света. В этот момент, одна из девчонок, наклонившись, откусывала бутерброд с дорогой красной сёмгой, причём откусывала молча и както потайному, и видимо домашний бутерброд, заботливо уложенный в портфель, - прежде чем откусить, она несколько раз оглянулась по сторонам, будто совершала чтото запретное; и тут из-за крика кусочек рыбы застрял у неё в горле, а бутерброд выскользнул из пальцев, полетел вниз и приземлился на грязный школьный паркет. Девочка оглянулась с такими глазами, будто готова была убить того мерзавца. И тут же остальные подростки мигом взбудоражились — стулья заскрипели, парты зашатались и группа повалила вон из класса. Они поторопились поскорее поглазеть на учительницу с куклой; а девочка, уронившая бутерброд, продолжала сжимать губки, не отрывая взгляда от красной рыбы, припорошённой пылью, - казалось, ещё секунда, и девочка сорвётся, подбежит и пнёт когонибудь из этих шумящих.

А в коридоре школы действительно шла Екатерина Гусева — шла совсем медленными шагами, с неестественно прямой спиной, будто это была не Екатерина Сергеевна Гусева, а какаято древняя царица, случайно оказавшаяся в этой школе. Выглядела она почти неузнаваемой, в чёрном платье, слишком ярко накрашенная с этими резкими стрелками и густыми ресницами. В руке она держала куклу, и не просто держала, а будто вела с ней безмолвный диалог. Она поправляла искусственные волосинки куклы очень плавными, осторожными движениями; она разглаживала крошечное платьице куклы, проводила пальцами по личику, и в этих движениях было столько странной нежности, что даже самые циничные и шумящие подростки уже невольно замирали на месте, чувствуя чтото странное, будто они своим присутствием вторгались в чужую, хрупкую тайну. То, как скользили по кукле пальцы Гусевой, ощущали все, кто стоял поблизости. Но ещё больше их настораживала походка Гусевой, - походка была такая размеренная, величественная, что создавала ощущение, будто Екатерина Сергеевна ступала не по школьному коридору с облупившейся краской и следами от подошв, а по мраморным залам огромного дворца. И казалось, Гусева совсем не замечала никого вокруг, будто в этом мире существовали только она и кукла. Её глаза были чуть красными от бессонницы, - ещё по дороге в школу перед её глазами всё плыло, но стоило ей переступить порог школы, всё перестало кружиться и тело стало держаться уверенно, как будто открылось второе дыхание. А кукла словно шептала в мыслях Гусевой: «Всё хорошо, Екатерина Сергеевна. Уроки проведём и уйдём отсюда. Не смотрите никуда, смотрите только на меня, и всё пройдёт так, что вы даже не заметите».

Многие подростки продолжали смеяться, но не столько над тем, как Гусева держала куклу, сколько от своего напряжения, которое нужно было кудато выплеснуть. Подросткам мерещилось, что они наблюдают за Екатериной Сергеевной уже минут десять, хотя на деле она прошла по коридору от силы полминуты. Многие, особенно девочки, всё же догадались, что учительница пытается справиться с утратой СкелетаЮлии. Особенно остро это почувствовала Ксения Петрова — ей хватило полсекунды, чтобы всё понять, хотя странный вид Гусевой напугал её не меньше остальных.

А что было на уроках у Гусевой — это и вовсе выглядело как сцена из странного, немного жуткого спектакля. Совершенно спокойно она положила куклу на стол, прямо перед собой, будто это был самый естественный предмет в мире, и будто совсем не чувствуя на себе десятки подростковых взглядов. Эти взгляды скользили по лицу учительницы и цеплялись за новые и непривычно густые ресницы; потом за волосы, которые сегодня казались чуть более пышными и слегка падали на лицо, прикрывая его, как вуаль. А чёрное платье только усиливало ощущение, что в классе будто проходят тихие поминки. Но голос женщины был спокоен — даже чересчур спокоен. В первую минуту Гусева слишком медленными, плавными движениями пролистывала классный журнал, и её глаза скользили по строчкам так, будто она видела эти страницы впервые; затем она медленно встала изза стола, выпрямилась, высоко взметнув подбородок, и тогда подростки будто приросли к стульям. Когда Гусева заговорила ровным, без-эмоциональным тоном, все почувствовали себя зрителями в театре, где начался монолог, обращённый не к ним, а кудато в пустоту, в далёкое прошлое. И будто кукла на столе радовалась происходящему со своей с застывшей улыбкой и искусственными голубыми глазками.

— Мы приступаем к Столетней войне между королевствами Англией и Францией, — раздался голос Гусевой, чёткий и ровный, как приказ.

— Ооо, а про Жанну д’Арк тоже пройдём? — не удержался и рискнул спросить один из подростков, который недавно под впечатлением от фильма Люка Бессона воображал себя рыцарем в сияющих доспехах.

— Не говорить с места, — спокойно произнесла Гусева, попрежнему глядя кудато в пустоту, даже не взглянув на мальчика.

Затем она стала перечислять страшные исторические факты и подробности, и делать это стала тем же ровным тоном, будто называла времена года или перечисляла продукты в списке покупок.

На секунду глаза подростков стали чуть умоляющими, особенно у девочек. Пока мальчики пытались изобразить смелость, старательно записывая даты и подробности Столетней войны, девочки не отрывали взгляда от учительницы, будто пытались достучаться до неё через эти густые, острые ресницы, через эту непроницаемую броню. Одна из девочек так вытянула голову вперёд, будто хотела пробить эту броню взглядом и крикнуть: «Ну, Екатерина Сергеевна, не говорите о войне так, будто это обычное дело…». Но ресницы не дрогнули, они были полностью согласны со всей историей, со всеми войнами и смертями, будто сами и устроили эту Столетнюю войну.

Так за время урока Гусева не разу не опустила свой подбородок. Спустя какое-то время подростки перестали вглядываться в накрашенное лицо и вовсе перестали на неё реагировать; постепенно для них Гусева превратилась в нечто вроде бортпроводницы, которая холодно и отстранённо диктует инструкции; расфокусированный взгляд Гусевой просто проходил сквозь школьников, не задерживаясь ни на ком.

Потом прозвенел звонок, и первое, куда Гусева направила взгляд, будто чуть оживившись, была кукла. Она моментально двинулась к ней и протянула руку — а кукла, с этой своей застывшей улыбкой, будто и правда потянулась к ней в ответ, чтобы обнять и тихо поздравить: «Ты выдержала эти минуты, ты справилась».

Один из подростков, даже не застегнув портфель, а просто бросив его на одно плечо, хотел поскорее уйти подальше из этого странного пространства, но проходя мимо Гусевой, он на миг замедлил шаг. В этот момент учительница была наклонена к кукле, и мальчик попытался вглядеться в её лицо снизу, поймать хоть искру узнавания, хоть намёк на то, что она его видит; но едва он чуть уловил её глаза, как тут же ощутил: учительницы здесь нет, она гдето очень далеко; да, она смотрит на куклу, но при этом как будто и не смотрит. «А была ли она тут вообще?» — растерянно подумал мальчик, и ещё сильнее вытянул голову, надеясь, что учительница хоть краем сознания почувствует его присутствие и волнение, - но нет. В тот же момент одна из девочек слегка задела ножкой ногу Екатерины Гусевой, и тут же демонстративно рассмеялась; она выпалила пару нелепых извинений, а потом ещё более неловко поглядела в спину учительнице, в её чёрное платье, застывшее в той же строгой позе и совершенно не отреагировавшее на столкновение. Девочке пришлось смириться с тем, что она будто задела случайно парту, а не человеческую ногу; и девочка быстренько выскользнула из класса. Тогда и мальчик разочарованно зашагал дальше, чувствуя, что только что рассматривал не учительницу, а какойто памятник.

До последнего момента Гусева осталась в той же позе, пока все ученики не испарились из класса и звуки не утихли. Мальчик был прав: она смотрела сквозь кукольные глаза и была очень, очень далеко.

***

Не смогла Екатерина Гусева вечером находиться в гостиной дольше минуты, не смогла она сидеть на том диване, на котором когдато прижимала к своей груди черепок СкелетаЮлии. Только шагнула она в тихую гостиную и куда-то в угол швырнула сумку и вместе с ней весь день и весь город, и потом присела, откинувшись на спинку дивана, как лицо её в тот же миг стало просто пустым и неподвижным, как маска. А потом она подняла перед глазами куклу. Теперь кукла улыбалась ей в тишине. Эта пластмассовая улыбка, эти искусственные голубые глаза… Они не заполняли тишину и пустоту, не прогоняли их, а напротив, становились их частью и словно усиливали их. Поза Гусевой была неподвижной и в ней не было ничего от женщины, которая просто пришла домой; она сидела так, будто вошла в незнакомое место — или в отдалённо знакомое, где когдато, возможно в прошлой жизни, кипела жизнь, а теперь остались лишь руины. Любой, кто увидел бы сейчас эту женщину на диване с поднятой перед густыми ресницами куклой, подумал бы: «Московская учительница? Да это какаято несчастная царица, вернувшаяся в свои опустевшие покои. Ей бы иероглифы на стене сделать, чтобы сидеть и бездумно на них глазеть».

А секунды всё тихо тикали, и эта неподвижность Гусевой будто уже отсчитывала мгновения до какогото важного, неизбежного решения. Чем дольше улыбалась кукла, тем острее ощущалось отсутствие в ней Юлии, и тем сильнее разрасталась невыносимая тишина этой невыносимой квартиры и заполняла собой каждый угол и каждую щель.

И тогда последовал тот самый последний жест, который окончательно заставил Гусеву принять решение. Всё же её грудь отчаянно не хотела мириться с тем, что происходит, и тогда руки решили медленно прижать куклу к груди, а Гусева наконец закрыла застывшие глаза и сделала медленный, глубокий вдох. В тот же миг, как только коснулись груди искусственные волосы и твёрдая пластмассовая головушка куклы, пальцы Гусевой будто превратились в какие-то клешни; хватка стала слишком хищной, жёсткой; а затем — ещё сильнее. Это была умоляющая секунда, - кукла начала вдавливаться в грудь, и грудь до последнего сражалась, пытаясь ощутить мягкую головушку Юлии вместо этой проклятой пластмассы. Но чуда не случилось. И тогда произошёл ожог обиды и боли, как будто грудь обожгло изнутри, и пластмассовая голова отлетела вперёд. Гусева открыла глаза, - они стали холодными, пугающими. «Переезжаем», — услышала она у себя в голове. Затем взгляд Гусевой, уже тяжёлый, устрашающий, медленно опустился на куклу. Теперь кукла лежала на столике и попрежнему глядела на неё своими пустыми голубыми глазами.

— Сейчас посмотришь, что бывает… — почти шёпотом произнесла Гусева.

И непонятно было, к кому обращены эти слова — к кукле ли, к самой себе, или к Юлии …

Затем медленно и пугающе приподнялась фигура в чёрном платье. И рука Гусевой аккуратно взяла куклу, и тогда показалось, что кукла в руке чуть затряслась, будто почувствовала опасность. Затем медленными, размеренными шагами Гусева вышла из гостиной, окинув комнату взглядом, словно в последний раз. В этот миг решение переехать из этой квартиры окончательно зазвучало вокруг и оформилось. После этого она двинулась в сторону кухни. В квартире будто двигалась уже не женщина, а призрак женщины, и словно стены квартиры чуть отступали в испуге от этой прямой, слишком медленной походки; действительно казалось, что мимо них проходила не Гусева, а некая тёмная царица, и стенам бы следовало превратиться в колонны, чтобы не мешать её шествию. А кукла в руках Гусевой словно действительно тряслась с каждым шагом, и будто искусственные глаза смотрели на лицо женщины с беззвучным криком: «Куда вы меня несёте? Стойте … стойте …». А несла она её, как оказалось, к окну.

Вскоре оказавшись на кухне, Гусева чуть изогнула губы в странной улыбке, и её рука театрально, почти с вызовом, ударила по выключателю, и вспыхнул словно беспощадный свет. Гусева продолжала идти, и чем ближе подходила к окну, тем отчётливее казалось, что она наслаждается этим воображаемым страхом, который словно действительно исходил от пластмассового лица куклы.

Наконец остановилась Гусева у окна, и открылась перед ней вечерняя Москва, - открылись огни, силуэты домов, и приветствовал лёгкий ветер, коснувшись лица, и этот ветер встретило словно холодное лицо царицы; и чуть запорхало чёрное платье, напоминая немного крылья чёрного ворона. Улыбка Гусевой стала теперь прощальной. В следующий момент её рука совершила спокойное и немного небрежное движение, и кукла полетела из окна. И спокойно следили за падающей куклой глаза женщины. А когда Гусева высунулась из окна, то несмотря на темноту, кукла смотрела на неё до самого последнего мгновения, пока летела вниз.

А потом, вдруг в вечерней темноте, гдето там, внизу, послышалось: «Аййй!». Голос был до боли знакомым, и Гусева расслышала его, но выражение её лица нисколько не изменилось. На этот раз она не отступила, не побледнела, не закрыла глаза. Свет на кухне горел ярко и хорошо видно было издалека густо накрашенное лицо женщины, застывшее и отрешённое. Как оказалось, кукла приземлилась прямо на голову тому самому мужчине, который утром поймал на голову бутылку кетчупа, - по чистой случайности он возвращался домой именно этим путём. Тут же он яростно взметнул глаза наверх, готовый снова увидеть ту женщинудевочку, увидеть те озорные, с ума сводящие глаза, которые утром будто играли с ним. Он уже собирался выкрикнуть очередные грубые слова, и на этот раз точно не собирался оставлять всё просто так.

Но тут он замер. Той девочки в окне не оказалось. Там была другая — та, к кому обращаться опасно. Тогда рот мужчины сам собой закрылся. Вдруг увидел мужчина будто не просто женщину, а свою строгую хозяйку. Ещё секунда, и мужчина будто сам превратился в напуганного крестьянина, который посмел покинуть свой участок без разрешения той строгой помещицы, что сейчас глядит на него с далёкой высоты. И тогда словно обрадовался мужчина вечерней темноте, - темнота хоть немного скрывала его растерянность. И быстро зашагал дальше мужчина. По пути он даже не остановился, не задумался толком о том, что с ним произошло, и уже у подъезда, в его быстрых шагах можно было почувствовать лишь лёгкое облегчение от того, что крепостное право давно отменили и теперь оно существует только в пыльных школьных учебниках.

***

Не смогла Гусева даже взглянуть на гостиную, после того, как некоторое время простояла у окна, глядя вслед выброшенной кукле, и вслед тому мужчине, что так быстро унёс ноги. Некоторое время у окна продолжала наблюдать за её застывшей фигурой будто сама вечерняя Москва, и будто смотрело само тёмное небо на её холодное и неподвижное лицо, на то, как ветерок игрался с её порхающим чёрным платьем, словно пытаясь достучаться до женщины, привести её в чувство.

Затем, спустя какое-то время, тело женщины совершило наконец движение, медленно и плавно обернулось и зашагало по коридору. Уже ни на что не реагировала Гусева, с каждым углом этой квартиры она уже распрощалась. В какой-то момент её тело ощутило, что углы квартиры уже умоляюще кидают ей просьбы – «ну Екатерина Гусева, давайте вернём всё как было, посмотрите на нас, не уходите» … И в следующий момент Гусева уже ощущала, будто целая жизнь пытается вернуть её, - но походка женщины уже сама излучала ответ – «всё решено»; и единственное, на что Гусева чуть бросила взгляд, были ключи от дома. Она тихо вышла из квартиры, и ничего с собой не взяла. Она пошла навстречу тёмным вечерним улицам, и конечно, из-за своего чёрного платья и неестественной походки она могла выглядеть довольно пугающе, да ещё и в слабом жёлто-мрачном свете фонарей. Уже только выйдя из подъезда, она заставила чёрную кошку быстро умчаться прочь, - только заметив вышагивающую фигуру, кошка так лихорадочно начала перебирать лапами, что явно во что—то врезалась; сияющие глазки кошки будто увидели некую повелительницу, которая вышла не из подъезда московского жилого дома, а будто из своего личного дворца, чтобы устроить себе ночную прогулку по своим огромным землям-владениям; и вправду, почему-то даже сами шаги Гусевой создавали ощущение, что все эти тёмные дороги, все эти маленькие дворы – крохотная часть её личной собственности, и ни дай бог кому-то здесь оказаться, даже кошке. А ходила Гусева настолько медленно, что казалось, она движется по сантиметру, и также по сантиметру её лицо осматривало жилые дома, которые то терялись в темноте, то показывались в слабом освещении, потом скамейки, травинки, дороги – всё вокруг. А что же касается доносящихся звуков города, то уши Гусевой раздражались им не на шутку, и слишком неестественными казались ей звуки проезжающих машин, хоть и лицо её от этого не менялось. А чуть выглянувший из окна один полненький пожилой мужик, заметив эту - идущую так будто попала в новый странный мир, чёрную высокую фигуру, - невольно быстро повертел головой, быстро заморгал и раздражённо пробормотал – «каких только не увидишь тут …», - и в этот момент и в мыслях у него не было, что это та самая Екатерина Гусева, милая соседка, с которой он ни раз пересекался в магазине, та с которой он каждый раз болтал о чём угодно, успевая выложить ей все свои политические прогнозы, как абсолютную истину. А в этот же самый момент откуда-то с другого окна быстренько показалась молоденькая девочка, в смешной пижаме с голубыми кружевами; и только заметив Гусеву, её необычную осанку, мрачное платье и походку, девочка тихо воскликнула про себя – «оо, прямь Мортиша, ахха». Да уж, недавно девочка смотрела Семейку Аддамс … И хорошо, что Гусева не расслышала, а то столкнулась бы с очередным воспоминанием о Скелете-Юлии и просмотром тех самых Аддамсов …

Так Гусева всё шла, будто этот небольшой двор растягивался на несколько километров. То и дело шаги её намекали на то, что они вот-вот прекратятся; и прекратились они в тот момент, когда что-то вдруг не зашуршало, где-то недалеко, в воздухе, и зашуршало будто у самого уха женщины, несмотря на расстояние. В эту секунду будто повисла особая тишина над двором; и будто отдалился тут же шумный город за дворами, и отдалился так, что совсем перестал слышаться. Тогда Гусева вытянулась ещё сильнее, чуть не встав на носочки; её уши начали вслушиваться в то шуршание неподалёку, почему-то так странно притягивающее, и вслушиваться так, словно где-то покачиваются не обычные ветки и листья лёгким ветром, а нечто другое. Несколько раз Гусева оглядела всё вокруг, пропустила мимо глаз каждое дерево, выискивая что-то особенное; а потом вдруг остановился её взгляд, и её глаза выхватили нечто очень трудно виднеющееся, на что не падало освещение. Гусева начала вглядываться, стараться; её волосы также колыхались под ветром, а вместе с ними будто поставило себя на паузу само время. И тогда, хорошо прищурившись, глаза наконец заметили какие-то круглые вещички, где-то в высоте; они будто дразнили её в темноте. Сначала женщина никак не могла понять, что же это? Они будто игрались в воздухе. Но затем появились очертания колыхающихся веток, и потом силуэт дерева, и… ох, это же яблоки! Это обычная яблоня. Тут показалась лёгкая ирония на чёрных ресницах Гусевой, и она чуть выдохнула. Видимо, это яблоня какой ни будь её очередной соседки. Но глаза Гусевой ещё продолжали вглядываться в яблоки, и те будто не переставали дразнить её в этой темноте, не переставали манить к себе вместе с ветерком её застывшие глаза. И какого цвета эти яблоки? – сложно разглядеть. Но теперь звучит громко каждый самый лёгкий звук, и даже слишком шумят теперь волосы Гусевой. А может они смеются там? – проскользнула мысль в женщине, после чего наконец её глаза заморгали. «Так, сейчас ещё решат, что я тут украсть их собралась …» - подумала Гусева и тут же прошлась взглядом по ближайшим окнам, также теряющимся в темноте. И кажется, глаза Гусевой на мгновение поймали силуэт старушки в окне; похоже, та застыла у окна почти также, как и Гусева под гипнозом тех еле виднеющихся яблок. Тут же у Гусевой создалось ощущение, что за окном как раз хозяйка этой самой яблони, которая хорошо помнила, сколько её поливала, - через чур хорошо помнила. Теперь так и стояла старуха уж слишком напряжённо у окна, и внимательно наблюдала как к её великому труду кто-то положила глаз, да ещё и кто-то высокая, неподвижная и странная, кто-то умеющая застыть посреди двора так просто, что было довольно невероятным явлением для старухи. Но как только голова Гусевой повернулась в сторону старухи, та отошла от окна, и очень резко. И в свою очередь Гусева так быстро ощутила мерзковатую ауру у того окна, что только мысленно бросила туда – «не съем я твои яблоки, иди прими лекарства и успокойся». Потом глаза Гусевой снова всмотрелись в тёмную яблоню, но уже и сил не было в этих глазах для того, чтобы попытаться разобраться, чтобы значило это странное притяжение к яблоне. Тогда наконец она зашагала, лишь бы уйти от яблок подальше, и зашагала уже далеко не своей странной царской походкой; а через пару секунд вид Гусевой стал таким, будто она отдаляется не от яблок, а чего-то живого. Теперь с каждой секундой всё больше ускорялись её шаги. То, как горбилась теперь спина Гусевой, и как она решала то замедлиться и повернуть голову, то передумывала и шла только вперёд, создавало ощущение, будто яблоки решили её преследовать. А потом быстрая походка превратилась почти в бег, и этот полу-бег незаметно вывел женщину к трассе. У этой трассы тело Гусевой резко остановилось, и словно не от самой трассы, а от её огромного освещения. Яблоки остались далеко в темноте, а здесь, оказавшись в таком освещении, женщина невольно почувствовала себя под прожекторами, и будто разом устремились на неё сотни чужих глаз, хотя в реальности людей вокруг практически не было.

И как же эффектно выглядела Гусева теперь в таком освещении, со своим чёрным платьем, высокой фигурой, и будто её накрашенное лицо стало втрое более накрашенной.

Теперь царица выпрямилась так эффектно, как никогда, и будто её фигура вытянулась во весь город, и словно ею теперь одновременно любовались сами здания вокруг, и даже сама бензоколонка неподалёку, - будто всё вокруг любовалось ею, и одновременно впадало в замешательство. Здесь по сильнее был ветерок; как только вытянулась Гусева, тут же запорхало её чёрное платье, и казалось, громко зашуршало в пространстве; и также чуть запорхали её длинные чёрные волосы, и со стороны они теперь казались больше, чем были на самом деле. В этот момент и не заметила Гусева, как закрыла глаза и сделала глубокий вдох, и полетел нечистый воздух на её густо накрашенное лицо; Гусев вдохнула воздух, смешанный с запахом газа автомобилей и прочего мусора неподалёку, и нисколько её лицо не поморщилось. При этом она уже полностью замерла в своей вытянутой позе, с высоко поднятым подбородком, и так, будто пытаясь теперь расшириться до размера всей трассы, далёких деревьев, зданий, самого города.

А уж что происходило с проезжающими водителями … машины проезжали довольно быстро, но некоторые из них замедлялись, и так и бросали некоторые из водителей свои вычурные глаза на лицо Гусевой, и успевали пройтись снизу вверх по чёрному порхающему платью. И кажется, будто ветер усиливался специально, именно для Гусевой, для пущего эффекта. А в одной из машин проезжали детки, и тут же вскрикнула маленькая девочка, прислонившись к стеклу дверцы, со словами:

– Мааам, смотри, красивая ведьма ахах, смотри что она делает ….

Да уж, ей показалось, что ведьма из средневековья вдруг оказалась на улицах Москвы, и видимо уже что-то колдует, - и забавно, ведь когда-то Скелет-Юлия вытягивалась у дороги с рисунком Вовы, то замирала почти в такой же позе, и тогда, некоторые в проезжающих машинах точно также сочли её какой-то скульптурой ведьмы во время колдовства. (И читатель помнит, что это были последние минуты Скелета-Юлии, пока не появилась чёрная машина с пьяными подростками).

И вот теперь и здесь, в этот поздний вечер появилась чёрная машина с такими же пьяными подростками. Издалека показался чёрный копот Гелендвагена. Сразу же будто увеличились фары этой машины, как глаза, которые стали вдруг шире; и будто уже издалека запахли каким-то грязным восторгом эти фары. И ещё с самого начала, когда фары были лишь кромешными точками вдалеке, они будто намеренно высветили именно фигуру Гусевой. При этом уже шла какая-то дикая толкотня в машине, и машина замедлялась. Женщина в чёрном платье, вся вытянутая, слишком накрашенная, заставила четверо пьяных лиц не на шутку загореться, и даже побагроветь.

- Аааа, пацаны, то что надо … - уже шли уродливые возгласы из окон. – блинн, Кирюх, это тебе подарок на днюху, я же говорил тут такие шалавы торчат, нигде не найдёшь … тормози, тормози …

- Пацаны зырьте как встала, щяс такие цены начнёт стрелять, чё не видите? – бросил другой, с округлёнными и чуть сомневающимися глазами.

- Да не парься, щяс договорюсь.

И сама машина, приближаясь к Гусевой, шаталась из стороны в сторону, будто вовсе и не ехала по трассе, а была лодкой во время внезапного шторма. И машина приближалась, пока Гусева всё стояла, замерев, с закрытыми глазами, и как будто действительно выставив напоказ свою фигуру, свои густые ресницы, хотя и была где-то очень далеко, на самом деле; она лишь максимально старалась улететь туда вдаль, к зданиям и деревьям, чтобы больше не быть тем маленьким уязвимым телом, которое не знает, куда собирается переехать после прощания со своей квартирой. И только-только она вдруг действительно перестала ощущать себя телом, и словно стала чем-то большим, что легко плыло по городу, как и появилась эта проклятая чёрная машина, с этим внезапным светом от фар. И потом машина притормозила так резко, что грязная пыль завертелась вместе с ветром и осела на чёрном платье Гусевой, сделав нижнюю часть платья почти серым. Сначала ухо Гусевой улавливало какие—то странные звуки, похожие на то, будто какие-то обезьяны вдруг слезли с деревьев, прискакали к трассе, случайно нашли целый букет бананов и начали спорить о найденном, толкаясь и соперничая из-за того, кто первым их схватит. Пока что Гусева медленно возвращалась в тело и довольно медленно заморгали её глаза; а затем уже ухо Гусевой уловило настойчивую фразу:

- Сколько? А? Сколько?

И тогда медленно Гусева опустила взгляд и увидела несколько физиономий, пожалуй действительно напоминающих физиономии шимпанзе, только чуть светлого и почему-то покрасневшего варианта, а улыбка их была такой широкой, какая как раз бывает у обезьян, только у обезьян они бывают от страха, а здесь видимо смешалось у них куча эмоций. Одни глаза пялились на её накрашенное лицо, другие так и застыли на фигуре и бёдрах. В первые секунды Гусева лишь молчала, даже не осознавая того, что её приняли за проститутку, и уже тем более не зная, что она стояла у той трассы, где действительно собирались так называемые - ночные бабочки, хотя на самом деле это были скорее бегемоты и жирафы. Но поскольку повторялась и повторялась вылетающая фраза из окна- «сколькооо?» - Гусева всё же поняла, что происходит, и тогда гнев прошёл по телу такой, что всё тело затряслось, и мгновенно боль наступила такая, как если бы её прямо сейчас бросили в грязную лужу, - хотя, тут же тело Гусевой предпочло оказаться в грязной луже и покрыться тараканами, чем просто услышать тот вопрос, который она услышала. И пока Гусева это ощущала, трое фигур уже не выдержали и вылезли из машины, и очень быстро окружили женщину. Начались какие-то дикие пляски и танцы вокруг неё. Глаза этих подростков теперь будто были больше чем их лица, и они жадно продолжали осматривать женщину. И так подростки не переставали что-то говорить, не забывая широко улыбаться и кружиться на месте каждую секунду, но слушать их дальше было выше сил для Гусевой. Она лишь ощущала боль, тряслась, и молчала, изо всех сил пытаясь мысленно стереть эти мелькающие перед лицом фигуры, - и как же паниковали её части тела от одной только мысли о том, что может произойти прикосновение ….

Но воодушевлённая толкотня вокруг прямо и гордо стоящей фигуры Гусевой продолжались. Теперь будто до последней секунды старались удержать достоинство её чёрное платье и её высоко-поднятый подбородок, и они только молча спрашивали у далёкого неба – «сколько эти индейцы будут кружить и размахивать руками вокруг меня, как вокруг костра?». И совершенно Гусева не понимала эти вопли рядом, которые танцевали прямо вокруг ушей. Никто из молодых дикарей не знал, как сильно женщина трясётся изнутри, и не обращал внимания на её пальцы, которые готовы были расцарапать их в любую секунду, или задушить с огромным удовольствием. «Лишь бы не было прикосновения» - вот что оставалось сейчас единственным желанием женщины. А вокруг ведь проезжало куча машин, но при этом никто из водителей даже и бровью не повёл, - многие из них лишь как-то тухло бросали глаза на эту картину, будто видели нечто совершенно обычное. А потом вдруг – прикосновение; вот оно – свершилось. Кисть женщины резко схватили холодные грубые пальцы. Тут же стали грубо ощупывать её чёрное платье другие мерзкие пальцы. А через секунду Гусева ощутила уже, как эти пальцы схватились прямо ей в грудь. И единственное что сделала Гусева в этот миг, это сжала зубы и чуть пошатнулась на месте, но при этом удивительно стойка стараясь сохранить невозмутимость и равновесие. Она закрыла глаза. Уже были готовы её пальцы схватиться в горло одному из мерзавцев, но в голове шли мольбы, - она хотела, чтобы всё прекратилось раньше, чем она себя полностью потеряет и полностью перестанет осознавать свои движения, - а ведь вокруг пляшут всё-таки подростки, и как бы не было тошно, но всё же …. Но ещё несколько секунд расшатывания, и как только повредилось платье Гусевой, как только что-то где-то порвалось в области груди, тут же разгорелись настоящим пожаром ногти, и лишь доля секунды отделяла их от того, чтобы вцепиться в чьё-т горло. И резко распахнулись глаза женщины, и тогда стало ясно, какими горящими и острыми они были. На мгновение и подростки отшатнулись, увидев эти глаза и совсем не ожидая такого, - для них будто испарилась странная молчаливая проститутка, а на её месте оказалось нечто хищное и бесполое. Но всё же подавать виду этому странному ощущению никто не собирался, и инстинктивно продолжились смешки, вопросы и прикосновения. Уже лихорадочно искали жертву глаза Гусевой, уже решали, в чьё горло вцепиться, и была уже готова к атаке горящая рука, но …

Тут вдруг словно всё прекратилось. На секунду возникло ощущение, будто в городе выключили звук, машины исчезли с трасс, и даже замолкли сами деревья со своим лёгким шумом; а стало же словно громким теперь то лёгкое шуршанье чёрного платья Гусевой, - хотя, нет; пожалуй, громким стало нечто другое, - нечто, что было чуть неподалёку от Гусевой и подростков. Это был обычный целлофановый пакет, и да, именно он будто был слишком громким от лёгкого вечернего ветра. И кажется, в этом пакете лежали … суджухи? Да, это были аккуратно нарезанные, коричневые сладкие ореховые суджухи, и тут же взметнулись к ним глаза подростков. И эти глаза застряли на них совершенно глуповато; а когда глаза чуть приподнялись, то заметили тоненькие и длинные пальцы; пальцы эти были уже старые и бледноватые, с заметными чёрными точками, и они совершенно спокойно держали пакетик с суджухами, - так спокойно, будто всё это время были здесь. В этом застывшем времени, пока Гусева пыталась лишь отдышаться, совсем не понимая, что происходит, и пыталась отдышаться больше не от физического шока, а от своего гнева, глаза подростков продолжали лишь медленно подниматься по стоящей поблизости фигуре. Там стояла тощая фигура, в очень обтягивающей чёрной водолазке, в чуть потрёпанных серых брюках, и чуть виднелись маленькие пятна на этих брюках. А потом показалось лицо этой неподвижной молчаливой фигуры, и это лицо моментально заставило перехватить дыхание всем подросткам, - в том числе и тем, что остались сидеть в машине от страха вдруг оказаться в поле зрения полиции. Это было худое, старое, тощее лицо, и почему-то застывшее в чуть странной улыбке; над лицом будто издевательски кривлялись под ветром седые волосы, торчащие в разные стороны. Сразу же пьяные подростковые лица, почему-то всё ещё находясь в оцепенении, обратили внимание на длинный кривой нос, и острые, будто чуть горящие глаза, которые смотрели на них из-под очков и из-под густых бровей, как чёрные жуки. Почему он улыбается? В головах подростков сразу же вспыхнули истории, связанные с маньяком Чикатилой, а поскольку суджухи в пакетике были для них чем-то непонятным, то тут же вызвали странные мысли, - «а что это у него там лежит? Вдруг человечина? Вдруг части тела какой-ни будь жертвы»? И так застыли подростки, со своим больным воображением видя перед собой живого маньяка с пакетиком человеческих рук и ног, будто аккуратно приготовленных на ужин. А затем вдруг издали чуть писклявый приказ тонкие губы этого старичка:

- Продолжайте-продолжайте.

Тут подростки решили, что ослышались, - но ведь вокруг всё ещё было стало странно тихо, будто за спинами не было ни трассы, ни машин. Они чуть оглянулись с глупым видом, а тонкий голос уверенно повторил:

- Продолжайте, чего встали? Говорю продолжайте.

Наконец обратили внимание на Гусеву округлённые глаза подростков, а та всё ещё не отрывала глаза от асфальта, пыталась усмирить гнев и отдышаться. «Он имеет в виду, продолжать приставать к этой шалаве?» - пронеслось в головах подростков. – «но зачем ему это?». А через секунду возникли другие мысли – «а вдруг что-то будет? Но что может быть? Что?».

- Продолжайте. – послышалось снова.

И тут полетел еле разборчивый возглас из окна чёрной машины:

- Блин парни валим, это грёбанный маньяк походу, там нож у него, а может мусора его крышуют, если чё-то сделаем может …

- Не повезлоооо шалаве …

- Да он точно с мусорами, таких маньяков они обожают …

И пока шли эти хаотичные реплики, Гусева и не успела заметить, как дикари вдруг испарились. Она расслышала только, как мигом захлопались дверцы машины, как взревел мотор и как быстро стихли уродливые вопли, смешанные со смехом, страхом и абсурдом; и чуть подняв глаза, Гусева успела заметить только то, как колёса полетели вперёд. И только потом Гусева наконец полностью выпрямилась, сделала глубокий вдох, и попыталась осторожно вытереть слезинку. Перед ней снова возникла освещённая трасса с проезжающими машинами. Тогда она вдруг снова почувствовала прикосновение, но уже совсем другое прикосновение, - это было прикосновение к её плечу, и такое, которое вдруг словно разлилось по её телу мягким теплом. В это мгновенье женщина ощутила, как успокоилась по-настоящему, и уже очень быстро исчезла в ней даже та самая царица с густыми ресницами и прямой спиной. Теперь здесь оказалась женщина, которая хоть и стояла очень прямо и также дышала полной грудью, но уже дышала совсем по-другому, и больше не старалась улететь в природу, улететь от своего же тела подальше. Казалось, наоборот, женщина теперь была довольна тем, что она лишь небольшое тело посреди большого вечернего города вокруг; и это чувство совсем внезапно охватило её только лишь от прикосновения тех тонких пальцев, что секунды назад показались мерзким подросткам пальцами старого маньяка. И послышался голос, такой же тёплый, как и прикосновение:

- Милая, всё прошло, всё позади дорогуша. Не город, а джунгли, хаха, надо тут с палкой ходить, защищаться от зверей.

Тут Гусева медленно обернулась и увидела перед собой это худое, чуть странно сияющее лицо, и тёплые и ироничные глаза; эти глаза всматривались в лицо женщины из-под очков так, будто старые-старые знакомые. И в то же мгновенье Гусева застыла на месте ещё сильнее, - тут же будто выдернули её из настоящего момента, из этой вечерней улицы, и разом переместили в прошлое, в солнечное весеннее утро, уже на ту улицу, где находились и здание школы имени Пушкина, и здание научно-исследовательского института. И теперь вдруг Гусева оказалась в том самом дне, когда в довольно приподнятом настроении, но спеша, толком не выспавшись, быстро перебирала своими высокими каблуками, чувствуя на себе взгляды деревьев и солнечных лучей, - в то утро ярко-зелёные деревья и солнечные лучи будто так и хотели, чтобы женщина споткнулась, чтобы поглазеть на эту красотку подольше. И в тот момент Гусева действительно споткнулась, и тут же стала корчить раздражённое лицо, но не очень уж талантливо; при этом легонько посмеивалась она и одним глазом наблюдала, не смотрят ли на неё ещё десятки глаз где-нибудь поблизости. Тогда разлеглась по асфальту вместе с её сумкой всякая мелочь, - помада, лишние копейки, небольшое зеркальце. Гусева не поспешила приподняться, да и ноги ей этого не разрешили; и будто вся жизнь вокруг на мгновенье чудно застыла где-то наверху, вместе с покачивающимися вершинами ясных зелёных деревьев, где-то в самом воздухе, как только рука подняла с асфальта своё небольшое зеркальце, и как только очень здорово упали солнечные лучи на это зеркальце. И будто улыбнулось ей зеркальце, и будто сверкнуло там не отражение, а появились в сверкающем полотне лишь лёгкие, еле-заметные очертания её милого, красивого лица с еле-заметной полуулыбкой. И тогда Гусева решила мысленно, шутливо спросить у зеркальца – «свет мой зеркальце скажи, да всю правду доложи: я ль на свете всех милее, всех румяней и белее?». И конечно, как же можно было идти в школу имени Пушкина, не приняв тот самый ответ, который мысленно Гусева с удовольствием приняла, сексапильно сидя на корточках в обтягивающих джинсах – «ты, конечно, спору нет: ты, царица, всех милее, всех румяней и белее». И вот тогда, ответив самой себе на вопрос, она вдруг ощутила прикосновение, - то самое прикосновение тонких пальцев к её плечу. А затем она услышала тот самый писклявый голос, который зазвучал так же празднично, как и само солнышко, что так увлечённо принимала участие в этой игре Гусевой с зеркальцем. И это был пожалуй первый раз, когда Гусева лично познакомилась с учёным Иваном Ивановичем, когда встретилась с глазу на глаз с этим известным – черепахой Иванычом; сколько раз она слышала от подростков это выражение, и смешки в сторону бедного учёного, такого одинокого, таинственного, которого любили дразнить, кому ни лень. И Гусева услышала тёплые и чуть чудаковатые слова за спиной:

- Милаяяя, ну чего вы так несётесь? Ох, ну и времена пошли, все спешат на поезд, а куда он едет мало кто спрашивает ….

Трудно было понять, что имел в виду Иваныч этой фразой, но видимо это была некая жизненная философия; впрочем и Гусева совсем не задумалась над словами. Она только напоследок ещё раз вгляделась в зеркальце и чуть улыбнулась, чтобы быть уверенной в своей неотразимости, после чего поднялась и обернулась, вздохнув чуть театрально. Тогда перед ней и открылось то самое лицо Иваныча, та самая застывшая улыбка и глаза, чуть сияющие из-под очков. И был Иваныч в чёрной водолазке, мятых серых брюках, чуть пятнистых от лабораторных дел, и в белом мятом халате поверх водолазки. В одной руке Иваныч держал пакетик с мороженными, и казалось он радовался этим пломбирам как дитя, вспоминая московские пломбиры за сорок восемь копеек, и точно зная, что это: лучшее мороженное на земле. В тот день Гусева перебросилась с Иванычем лишь короткими репликами, солнышко на тающих пломбирах и школа имени Пушкина всё торопили, и Гусева в тот момент себе и представить не могла, что этот вот добренький Иван Иванович вскоре внедрит в её школу четверых роботов-скелетов в виде советских подростков, и какая история тогда начнётся … А ещё, как же удивительно теперь знать, что тогда, в то лёгкое непринуждённое утро, за стенами того научно-исследовательского института, создавалась её Юлечка …

- Милая, успокойтесь, ну чего вы? Встряхните этих муравьёв с головы. – послышался голос, и сразу же Гусева вылетела из того солнечного утра и оказалась на вечерней ветреной улице.

В одно мгновенье Иваныч с пакетом пломбиров превратился в странного старичка с пакетом суджухов. Тут же расширились глаза Гусевой и рука сама прижалась к груди, и в голове пронеслось – «боже мой, как похож на Иваныча? Это же Иваныч ….». Она всё ещё молчала, старик дожидался ответа, а её удивлённый взгляд скользил по всем деталям внешности старика. С трудом Гусева взяла себя в руки, чтобы наконец что ни будь сказать, а старик тем временем всё ещё бросал успокаивающие полу-ироничные фразы.

- Спасибо вам, я … - произнесла наконец женщина, а потом быстро попыталась объяснить ситуацию, чтобы старик ничего дурного не подумал, и закатила вверх свои глаза и начала быстренько придумывать, что сказать. – я … я вышла чтобы поискать … эм … вообщем я переезжаю, и поэтому решила посмотреть какие тут дома, и я увидела недалеко тут объявление, что тут продаётся квартира и …

- О милая, так это же наверняка моё объявление. – вдруг с энтузиазмом прервал старик, и в такой манере, что глаза Гусевой снова округлились от того, насколько же это двойник Иваныча. – дорогуша, вот так встреча, я тут вас не только из беды вытащил оказывается, а и квартиру вам новую подыскал, ахах.

И увидев, что Гусева всё ещё стоит в замешательстве, старик поспешил обнять её и взять за руки, и так ловко и естественно, что Гусевой больше не захотелось думать ни о чём; ей просто захотелось побыть маленькой заблудшей девчонкой, которую взрослый человек сейчас поведёт туда, куда нужно.

- Ни о чём не думайте, милая, после такого пережитого … идёмьте моя хорошая, дом у меня как раз тут недалеко, попьете чаю, я вас как раз этими суджухами угощу, сам же их делаю. А сегодня относил заказ тут неподалёку одной семье, решил заодно и прогуляться, так у них там срочные дела возникли, куда-то они поехали и позвонили мне и отменили доставку. Но какое же счастье, что так случилось а? А то не оказался бы рядом. Идём милая, отдохнёте, поспите …. Утро вечера мудренее …

И тонкая рука обняла за плечи Гусеву так по-отцовски, что мигом вся опасная улица и шумящая трасса вокруг стали будто самыми уютными и безопасными. И даже не заметила Гусева, как вскоре они уже свернули на другую улицу и оказались вдали от трассы. Теперь со стороны это была милая пара: женщина в чёрном платье, густо накрашенная, идущая в обнимку с тощим высоким старичком, который будто не говорил с ней, а шептал на ухо что-то сладкое. Вокруг уже освещали им дорогу обычные высокие фонари. Гусева совсем не соображала, через какие улицы этот старик её ведёт, - да и не хотела соображать. В какой-то момент она лишь представила себе, что это ведёт её за руку Иваныч этим безопасным вечером, и ведёт в школу имени Пушкина, где её ждёт Скелет-Юлия, и ждёт в родной Продлёнке, в синем галстуке и с чашкой чая. Правда мысль о Юлии тут же кольнуло Гусеву и она быстро стёрла её, снова направив внимание на голос старика. А тот уже рассказывал о себе, о том, что он лучший изготовитель суджухов во всей Москве, о том, что решил наконец вернуться на родину Армению, в родной Гюмри, и о многом другом. В какой-то момент Гусева услышала тихий, но очень шемящий для её груди звук. Она осторожно оглянулась и шире открыла глаза, которые до сих пор были почти закрытыми. И затем она заметила трамвай, - он приближался. Он приближался также, как и приближался в тот самый день, когда Гусева гуляла со своей сестрой, гуляла таким же уютным вечером, думая о Скелете-Татьяне, которая совсем как живая девчонка зашла к ней в кабинет и извинилась за сломанный гейм-бой. Сейчас Гусева всем телом вспомнила, как она ощущала Татьяну и её искренность через асфальт, через деревья, и через проезжающий трамвай, который казался живым. И теперь Гусева снова встретилась с тем самым живым трамваем, с тем самым тёплым звуком.

- О, милая, да, я тоже обожаю эти наши трамваи, никуда не несутся и не спешат. – проговорил старик, заметив, как Гусева остановилась, чтобы прочувствовать приближение трамвая.

Тогда наконец Гусева решила назвать своё имя, повернувшись к старику тёплыми глазами:

- Я Катя.

- О, Катюш, а я Ованес.

И услышав имя «Ованес», Гусева улыбнулась ещё шире и спросила: - Это армянский вариант имени Иван?

- Да-да, милая, в точку.

***

- Ну вот и прощаемся, милые мои, целую жизнь тут с вами прожили, эх …

Эти странные бормотания с лёгким хихиканьем удивительно хорошо доносились из того подвала, куда Екатерина Гусева уже медленно спускалась. Но также и доносилась из того подвала громкая ритмичная музыка; эта музыка и привлекла проснувшуюся Гусеву в первую очередь, - стоило Гусевой чуть постоять у люка в подвал и послушать эту ритмичную манящую мелодию, как всё же она рискнула и опустила ногу в зев люка; хотя вскоре чуть пожалела она, заметив, как же сложно поймать чёрным каблуком верхнюю перекладину лесенки. Но всё же чересчур заводная была музыка, с каждой секундой манила к себе тело женщины и даже возбуждала, - и до чего громкая эта музыка …

Затем неприятно скользнул чёрный каблук женщины по грязной деревянной перекладине, и чуть скрипнула старая приставная лестница, качнулась в сторону и напугала женщину. «Куда лезешь?» - мысленно произнесла себе Гусева, когда ёкнуло на мгновение сердце, а пальцы судорожно вцепились в холодные и грязные края стен этого колодца; в добавок хорошо испачкалось ещё и чёрное платье Гусевой, когда ладони чуть скользнули по влажной извести и спина в испуге втиснулась в узкую горловину проёма. Затем, сопротивляться стал дальнейшему продвижению будто сам чёрный каблук женщины, и этот каблук, будто пытаясь перекричать музыку, словно выпалил самой Гусевой – «да он ненормальный, там уже стены подвала трясутся от музыки, фууу, вся пыль летает по подвалу из-за этого, давай не будем туда лезть … он правда ненормальный, он там танцует и говорит сам с собой, и смеётся …кажется, он там делает суджухи … ага, сейчас вся пыль на этих суджухах будет …».

А Гусева же думала - «это что у него там, магнитофон?», и продолжала удивляться – «как это при такой громкой музыке я его это бормотанье так громко слышу?!...». Но не смог чёрный каблук переубедить Гусеву, ведь стопа Гусевой сама продолжала тянуться к той ритмичной музыке, и к тому помещению, - прохладному, интересному, хоть и пыльному и грязноватому. И поэтому продолжала сейчас Гусева осторожно опускаться, пыталась осторожно и тихо сделать следующий шаг по пыльной лестнице. – «а подвал там довольно большой небось» - думала Гусева, потому что звучала музыка оттуда так широко, словно там был не подвал, а какая-то дискотека. Затем всё же ещё раз обратила внимание Гусева на эту старую, деревянную стремянку, и подумала - «вот-вот рухнет … как этот Ованес ни разу тут не шлёпнулся? …. а может уже шлёпался? …Да боже, как он так поднимается и опускается?..» - и продолжали витать сомнения в лице Гусевой, и с каждой секундой становилось всё увереннее это лицо, что вот-вот произойдёт падение, ведь вся лестница уже тряслась под ногами. «Дура, ну куда тебя несёт? Сейчас упаддёёмм …» - словно продолжал возмущаться чёрный каблук Гусевой, и возмущаться уже не самой Гусевой, а её стопе; но стопа сама продолжала своё дело, и похоже действительно из-за чертовски привлекательной музыки. «Из-за музыки спускаюсь? Да ладно, нет, просто проблемы на голову себе ищу …» - продолжала Гусева, теперь ещё и ощущая, что причина странного любопытства не только в музыке. Но и это любопытство опасное, ведь вместе с доносящимися звуками музыки само расшатывает слегка её тело, точно также, как и лестница расшатывается под её ногами. И теперь с каждой секундой чёрное платье Гусевой покрывается такой пылью, что если она и спуститься в этот подвал без трагического исхода, то точно уже в сером платье … При этом продолжаются те самые громкие бормотания и хихиканья Ованеса, и Гусева задерживает дыхание, чтобы вслушиваться к ним, хотя и вслушиваться пожалуй не надо, ведь эти бормотания всё ещё будто кружатся у неё прямо рядом с ушами, кружатся как мухи в этом узком проклятом проёме. Но как это возможно: слушать эти бормотания так близко к ушам, при такой громкой музыке, от которой уже весь подвал там точно трясётся?

«Всё-таки кажется ненормальный он …» - ещё сильнее вслушавшись в хихиканья, подумала Гусева, и тут же согласилась со свои каблуком в том, что Ованес разговаривает там с суджухами …. А с кем ещё?

Ведь когда Гусева пришла к нему домой прошлой ночью, он первым делом угостил её этими суджухами, с чашечкой чая, и признаться, суджухи конечно были невероятно вкусными, хоть и Гусева их толком и не съела, да и чай не смогла допить.

Тут на секундочку стопа Гусевой перестала тянуться к следующей ступеньке, отчего словно также выдохнул и успокоился её чёрный каблук. На секундочку Гусеву унесло во вчерашний вечер, который вспоминался так тяжело. И слегка удивилась Гусева – «а был ли вообще вчерашний день?», - всё слишком туманно было в голове. Но всё же просочились какие-то сцены сквозь этот туман, и Гусева увидела: как лежала она уже в кровати, а старичок-спаситель рассказывал ей что-то так, будто читал сказку маленькой девочке. И действительно, вчерашним поздним вечером, Ованес ухаживал за женщиной, как за девочкой, при этом нашёптывая истории. И вдруг Гусевой, застрявшей сейчас на этих деревянных лестницах, вспомнилась забавная деталь, - вспомнилось, как закружились над ней несколько мух, когда она лежала, дышала в подушку, поглаживая своё чёрное платье, как одеяло. В тот момент сил хватило у неё лишь на то, чтобы мысленно произнести несколько матерных слов этим мухам, как крайне необычным явлениям. Потом лениво поднялась рука Гусевой и попыталась словно не отогнать мух, а дать им пощёчину. И тут Ованес, всё это время кружащий рядом с лежащей женщиной с тарелочкой недоеденных суджухов и чашкой остывшего чая, тут же заметил движение руки женщины и почему-то выпалил нечто странное, своим чуть детским, писклявым голосом:

- Милая, не отгоняйте мух, они же самые большие мудрецы, вот потанцуют чуть-чуть над вашим прелестным лицом и такие мысли у вас появятся, что сами ахнете. Они всё знают, на любой вопрос ответят. Вон мой сыночек Ашот, как же он прав оказался когда-то, а я считал его бездельником, потому что он только и делал что валялся целыми днями в нашем Гюмри и на мух смотрел. А потом Ашотик такие вещи вдруг сделал, раз-два-три, и так всё у него наладилось, и работа сама пришла, и жена сама своими ножками прибежала …

И единственное, что подумала в тот момент Гусева, это – «мне послышалось сейчас всё это?».

Но тут снова прозвенел в сознании Гусевой крик её же чёрного каблука – «милая, мы что цирковые акробаты на канате?» - и каблук попытался вынуть хозяйку из воспоминаний. Тут же мысленно вернулась Гусева в то место, где находилась, в этот узкий проём, где она уже похоже застряла. Она попробовала сделать ещё одно движение, попробовала двинуть стопой и коснуться следующей ступени, но тут снова здорово скользнул край чёрного каблука, и тут же снова прозвучало от каблука – «Доигралииись». И тут же окончательно застряла Гусева в одном положении, и вместе с тем сильно выпрямила тело, да так, что казалось, стала выглядеть вдвое выше. В ту же секунду взбудоражено повернулся в её сторону старик Ованес; ему показалось что произошёл там какой-то грохот. А в следующую секунду здорово расширились его острые глаза из-под очков, ведь он увидел длинную чёрную фигуру, которая зачем-то легла у него на родной грязной стремянке, да ещё и легла как-то величественно, будто лежала здесь в такой позе тысячелетиями.

Тут, при взгляде на женщину, седые волосы старика, и так словно стоявшие дыбом, теперь ещё круче встали дыбом, ведь старику мгновенно почудилось нечто странное, - почудилась некая королева, которая решила спуститься в свою темницу, а он должен срочно встретить её, как верный слуга или какой-то страж. Но конечно, фантазия Ованеса только обрадовала его и без того чуть детскую натуру. И даже когда он заметил наконец, что нога женщины похоже подвернулась и она вынужденно приняла такую позу, его воображение отказалось так легко отпускать эту захватывающую древнюю картинку и выплывать из игры. Не теряя времени он бросился к чёрному платью женщины, после чего его глаза, чуть сияющие из под очков, как чёрные жуки, без скрываемого восхищения прошлись по прелестной фигуре женщины. В тот же миг похоже и Гусева, молчавшая от страха и растерянности, и вся окаменевшая, всё же ощутила чьё то восхищение её фигурой, и ощутила так, будто само восхищение мягко скользнуло по её платью и даже коже; и как же вдруг стало приятно её телу от этого, хоть и голова пыталась испортить момент.

- Ваше величество, что же вы сама спускаетесь в темницу? А ваш слуга зачем тут? – прозвучал писклявый голос Ованеса, и его шутка будто рассмешила сами суджухи, которые будто тоже смотрели на эту неподвижную, неловко застрявшую женщину.

При этом музыка продолжала греметь вовсю, но каким-то образом, Гусева уже ясно почувствовала, что в этом странном помещении можно расслышать даже шёпот, какой бы громкой музыка не была. И намекая на музыку, Гусева отшутилась, легонько улыбнувшись:

- Слишком весёлая атмосфера для темницы у вас.

И теперь ответные восторг и смех Ованеса стали такими же, какими были они когда-то у Ивана Ивановича, когда тот был уверен в успехе своей затеи с роботами-скелетами и буквально плясал, кружился, вскидывал руки вверх и исполнял плавные танцевальные движения в своей лаборатории. (Хотя до танцев мы ещё доберёмся …).

Затем Гусева ощутила прикосновение тонких пальцев к своей лодыжке. В эти секунды она театрально зажмурила глаза, якобы от боли в ноге, хотя на самом деле никакой боли не было, она вовсе не подвернула ногу, а просто каблук неудачно скользнул. Потом начали мягко скользить тонкие пальцы Ованеса по лодыжке Гусевой, и пальцы эти ощутились особенно тёплыми в пыльном холодном помещении. И в этот момент Гусева иронично произнесла, сохраняя лёгкую улыбку:

- Ну что, у королевы всё нормально там?

И прозвучал восторженный ответ:

- О да, моя настоящая русская королева, повезло нам.

Но в тот же момент, лодыжка Гусевой вдруг дёрнулась, как только ещё чуть сильнее обхватили её пальцы Ованеса. Движение это произошло так резко, словно от лодыжки ударило током, а длинные пальцы Ованеса отлетели от лодыжки как от электрического удара. И тут же визгнул Ованес, поспешно поправляя очки:

- Ой, больно? Больно милая?

- Нет, нет … - растерялась Гусева; затем глаза её быстренько побежали по грязным, влажным стенам подвала, пока сама она с ходу придумала и добавила: - просто щекотно стало, ахах. Ну и пальцы у вас, Ованес. Но моя нога же вам не суджух, хах …

И при этом даже близко Ованес не углядел тот глубинный резкий шок, что скрывался за шутливыми глазами женщины, - шок от очередного воспоминания о Юлии. В тот миг сама лодыжка Гусевой вдруг вспомнила, как так похоже касались её на лестницах школы имени Пушкина металлические пальцы Юлии; в миг вспомнила лодыжка тот самый день безумных догонялок в пустующей школе, во время которых Гусева подвернула ногу. И сейчас, будто длинные тонкие пальцы старичка Ованеса ощутились теми самыми тонкими пальчиками Юлии, - теми самыми, что были металлическими, но такими же мягкими и тёплыми. И мало того, перед глазами Гусевой ещё и пронеслась та маленькая вечерняя жизнь, в которой Скелет-Юлия, уже будучи Стюшей, делала ей массаж больной ноги, то и дело вызывая щекотку. И сейчас, пока пальцы Ованеса пропускали эту странную дрожь после такого резкого короткого замыкания от лодыжки женщины, сама женщина пропускала более мощное короткое замыкание от резкого воспоминания где-то глубоко в своей груди. Но конечно, показывать этого Гусева не собиралась, поэтому и отвернула лицо и быстро, изо всех сил постаралась прогнать любые картинки из тех дней. А параллельно и музыка продолжала греметь, хотя и словно не существовало её в эти короткие мгновения, - музыка словно вернулась тогда, когда уши и Ованеса, и Гусевой, обратили на него внимания.

- Ну вставайте дорогая, осторожно, давайте руку. – бодро выпрямился Ованес и рука его потянулась так, будто приглашала женщину на танец, а не просто помогала слезть с лестницы.

И не переставали его сияющие чёрные глазки из-под очков наблюдать за прелестной фигурой Гусевой, пока она медленно слезала с лестницы. Она медленно выпрямлялась, и так, будто вступала не в подвал, а в маленький, странный мир, - целый мир, спрятавшийся под квартирой. И будто выдохнул наконец её чёрный каблук, коснувшийся холодной, грязной, но зато твёрдой поверхности пола. А выпрямившись, Гусева тут же потянулась в пространство всем телом; она смело вдохнула и запах суджухов, и пыль, и влажность, словом весь перемешанный в холодном воздухе кошмар, и вдохнула всё это также, как и вчера вдохнула весь грязноватый воздух у той злосчастной трассы. И одновременно с этим, хоть и ради приличия, но довольно чувственно, она громко произнесла:

- Я вам не помешала?

И снова удивилась Гусева, как это при такой громкой музыке так громко и ясно прозвучали её слова. «Да уж, какие-то странные физические и звуковые законы в этом подвале …».

А поверх нежного голоса Гусевой наложился тут же писклявый и весёлый голос Ованеса, как звонкий инструмент, подхвативший мелодию:

- Милая, наоборот, мне бы пару глаз-свидетелей этому историческому дню, я же тут последние заказы доделываю, это же последние-последние суджухи.

И пропев это, Ованес ловко и бодро начал скакать по помещению, продолжая высказываться также певуче:

- Эх, ведь с целой жизнью прощаюсь! Я бы тут табличку повесил о том, что тут когда-то жил-был Ованес, и делал лучшие суджухи на земле, ахах. Представьте милая, может кто-то лет через тысячу заглянет сюда, и узнает о древнем Ованесе … хотя бог его знает, что тут будет стоять через тысячу лет …

Но вряд ли женщина слышала этот монолог полу-танцующего Ованеса, пока её глаза заинтересованно осматривали помещение, и в первую очередь они искали источник этой громкой музыки; и тут же заметили и остановились они на маленьком старом чёрном телевизоре с двд-плеером, таком же какой стоял в классе на Продлёнке Гусевой. Тут же вспомнилось Гусевой, как подростки, члены продлёнки в синеньких галстуках, рассевшись у такого же телевизора, заворожённо смотрели фильм о ведьмах, и как с удовольствием участвовали в этом деле Скелеты; и естественно вспоминаться начало, как сидела рядом с Гусевой в тот момент Скелет-Юлия, и тихонько клала свой черепок ей на плечо и …

Тут же, как только дело дошло до того момента, Гусева моментально встряхнулась и попыталась срочно убрать из сознания очередную картинку с Юлией, хоть это было и сложно. Её глаза сильнее сосредоточились на экран телевизора, чтобы быстренько заменить внутреннюю картинку на картинку на экране. А в этом экране она увидела такие страстные и чуть пошлые танцы, что в первые секунды глаза её расширились, возмущённо и снова театрально, - хотя при этом они ещё и тайно заблестели, а всё тело мгновенно пришло в лёгкий тайный восторг.

При этом на экране показывалось огромное помещение, где куча людей то ли танцевали, то ли игрались и шутили, то ли полностью растворялись в ритме, то ли занимались любовью в порыве страстных движений, - было сложно разобрать. Но ещё интереснее было то, что танцы эти проходили в помещении, почему-то больно похожем именно на то место, где сейчас Гусева и стояла, - на подвал Ованеса. Конечно, подвал Ованеса был не настолько большим, как то помещение с танцующими на экране, но почему-то сейчас он ощущался таким же большим.

- Милая, - тут же визгнул Ованес, заметив, как Гусева встала как вкопанная из-за экрана. – ну если вы не смотрели «Грязные танцы» с этим очаровательным парнем, Патриком Суэйзи, то я вам завидую, ахах. Обещаю вам, концовку этого фильма будете всю жизнь пересматривать, поверьте, это что-то с чем-то … это шедевр! А как вам мой двд-плеер? У него ещё и для кассеты есть это самое … вообщем, я могу записывать всё что угодно, любой фильм, какой поймаю по телевизору …. Вот так удобство, да? Как увидел «Грязные танцы» тут же записал.

- У меня в классе такой же. – произнесла Гусева автоматически, а потом поспешила объясниться: – я школьная учительница, по истории. – и в этот момент она улыбнулась и добавила: - так что про королев и цариц я знаю не мало.

- О-о-о, вот оно как. – обрадовался Ованес и тут же впихнул свою шутку: – милая, в прошлой жизни вы были настоящей русской королевой небось, ахах, а сейчас рассказываете новому поколению …

Но тут Гусева резко перебила, вставив свой комментарий к фильму «Грязные танцы»:

- Какие пошлые танцы.

И тут же Ованес шутливым тоном вставил своё:

- Ой, милая, ну что вы, это не пошло. Пошло - это когда запихивают идиотские рекламы каждые десять минут.

И тут наконец глаза Гусевой внимательнее обратили внимание на то, как именно двигается Ованес, - хотя сейчас они готовы были зацепиться за любую деталь, лишь бы не столкнуться с очередной картинкой-воспоминанием о Юлии, да и вообще о пережитых днях, где были бессонные ночи, сумасшедшее утро с выброшенным кетчупом и куклой на голову одному и тому же мужику, странные уроки в школе, приставания мерзких пьяных подростков …

- Ой, а у вас такая пластика. – с улыбкой произнесла Гусева, заметив, как Ованес умудряется нарезать и расставлять суджухи, нестись с одного конца подвала в другой, и при этом легонько пританцовывать, с чуть комичными движениями.

- Дорогая, а вы думаете, что я делал в свободное время? Конечно же, ходил на танцы, ахах. Я не интроверт по натуре, я самый страшный экстраверт, ахах.

А затем Гусева оторвалась наконец от серых брюк и чёрной водолазки Ованеса, и тогда перед ней раскрылось настоящее маленькое царство суджухов. К удивлению Гусевой, здесь оказались не только те янтарно-коричневые сладкие грозди, что она пробовала, и которые сейчас свисали вниз как диковинные тёмные сталактиты, а и множество других видов. Хотя, царством уже назвать всё это было нельзя, ведь действительно чувствовалось, что покоятся здесь уже остатки многолетнего царства, самые последние партии; и оказывается, тот богатый аромат запахов, перемешанный с запахом сырости подвала, что Гусева недавно вдохнула всей грудью, был не с проста, - тут тяжело и остро пахло чесноком, чаманом и даже въевшейся в стены солью. Гусева увидела, что тут были ещё и мясные суджухи, такие прямые, жёсткие, тёмно-багровые колбасы. Глаза Гусевой так разбежались по этим странным, интересным, красивым лакомствам, будто они оказалась на турецком базаре и не могли на чём-то остановиться. Прошлись глаза и по знаменитой бастурме, по таким огромным, длинным пластам вяленой говядины, которые были уже искусно, густо облеплены багрово-рыжей пастой из чамана и перца тоненькими длинными пальцами нашего Ованеса, - пальцами, которые видимо так долго делали суджухи, что сами стали похожими на суджухи. А в следующей момент Гусева заметила, как над всем этим великолепием царили – мухи. Мухи были настолько естественными здесь участниками происходящего, и кружили таким странным образом, будто прекрасно знали по какой траектории будет перемещаться Ованес; они садились именно на тот кусок лакомства, к которому через несколько секунд и подбегал Ованес. И сама Гусева будто ясно почувствовала это, пока её глаза продолжали бегать по лакомствам, а воображение её очень точно дорисовывало в этом подвале былые дни, когда здесь было так много-много всего. А когда глаза Гусевой остановились и сосредоточились на той мухе, что села на одну единственную бастурму, ещё не приготовленную, не намазанную чаманом, то сама эта муха вдруг будто крикнула Гусевой:

- Лучший суджух у Ованеса!

И будто действительно услышала это Гусева в своём сознании, будто муха и впрямь гордо и радостно крикнула ей это, гордясь тем, что прошла целую историю жизни с великим хозяином Ованесом в этом подвале.

А затем вдруг послышалась снова та же самая фраза, но только теперь от самого Ованеса, и это было странно, будто Ованес прекрасно услышал, о чём муха рассказывает Екатерине.

- Эх, милая, я-то себя не хвалю, но сами спросите, где угодно, и вам скажут, что – лучший суджух у Ованеса. Да я еле-еле успевал за эти годы всё это делать, ко мне в такие очереди вставали, что не представите … а скольким я отказал … а что было делать? Хотелось бы иметь двадцать рук, правда, ахах, но я обычный скелетик с двумя руками и ногами …

И тут, от слова «Скелетик» Гусева расшаталась на месте, и теперь снова произошло с ней очередное короткое замыкание без всякого предупреждения. Но на этом дело не остановилось. Не успела Гусева толком переварить эту шутку со Скелетиком, как Ованес выдал нечто ещё страшнее, и уже совсем без шутки.

- Так-так, это у нас Юлечка. – весело проговорил Ованес.

В следующий момент показалась пыльная картонная табличка в руке Ованеса. Гусева лишь заметила, как перед ней, всё ещё пританцовывая, и довольно энергично, промелькнула тощая фигура старика. Ованес подошёл к нескольким висящим суджухам, которые висели чуть дальше остальных, как отдельный заказ. И тогда тонкие длинные пальцы Ованеса повесили табличку на эти самые суджухи. Конечно, не знала Гусева о том, что именно также когда-то Иван Иванович бегал по своей лаборатории и точно также вешал табличку с надписью «Юлия» на Скелета, того самого, которому потом предстояло и стать той самой Юлией для Гусевой. Но даже не зная этого, Гусева не переставала видеть сейчас Иваныча в Ованесе, а уж имя – Юлечка – уже почти парализовало её …

- Ну, Катюш, вот и главный заказ сделан, это моей Юлечке. – провозгласил Ованес. - Ох, не представляю, как она будет жить тут без моих суджухов … как же она их обожает, родителей уже с ума свела, день свой начинать не хотела без моих суджухов с чаем. А я за это время их членом семьи стал, Кать. Каждый раз, когда отвозил им заказ, задерживался у них допоздна. А как Юлия обожала, когда я ей русские народные сказки читал … эх …

И тут впервые Ованес перестал двигаться, он замер на месте и впал в печальную задумчивость. Медленным движением его рука сняла очки с глаз, и голова опустилась. Он улетел в те воспоминания, о которых говорил, и не обратил внимания, что Гусева стояла вся ошеломлённая. Сейчас, очень резко пропал из подвала тот бодрый, энергичный и смешной Ованес, и теперь вдруг стоял здесь чуть сломленный старик, который еле сдерживал эмоции. Теперь, видя лицо Ованеса уже без очков, Гусева заметила, насколько же более большими и глубокими были его глаза, и какими маленькими казались они из-под очков. Затем, Ованес прошагал к телевизору и убрал громкий звук медленным движением пальца, и впервые в подвале перестала греметь музыка, и стало не только тихо, но и жутко; и вдруг будто и вправду стала здесь - темница! И Гусева, хоть и была потрясена этой Юлечкой, но при этом на миг ощутила ещё кое-что, что также беспощадно накрыло её, а именно ту самую темницу. Но для Ованеса теперь настала исповедальная минута; он осторожно вытирал маленькую-маленькую слезинку на очках, вспоминая драгоценные минуты с некой Юлией, которая уж точно не была Скелетом-Юлией, а была живой девочкой, для которой Ованес когда-то превратился из человека, привозившего любимые суджухи, в родного любимого дядюшку Ованеса. И в наступившей тишине этой внезапной темницы, куда ещё с верхнего окошка будто специально не хотел прорываться свет, голос Ованеса продолжил звучать уже с лёгким эхом, - а мухи и вовсе перестали кружить, они словно задержали дыхание и спрятались за суджухами, чтобы не нарушить душевную минуту. Теперь, голос Ованеса был уже не писклявым, он стал таким же глубоким, какими и глубокими стали его глаза, отражая теперь множество чувств. И словно не Гусевой, а самим стенам начал рассказывать Ованес:

- Помню, как Юлечка засыпала, положив свою головушку мне на плечо … а сколько раз я сам чуть не засыпал в обнимку с ней, читая ей сказку … и как мы проваливались в эти сказки …эх Юлия … а как она так и уговаривала меня отправиться с ней в лес и поискать ей лягушку, она и вправду верила, что найду я ей такую лягушку, которая превратится в принца. И вот теперь я даже попрощаться с ней не могу … но что делать?! … Отвезу ей эти последние суджухи, а с матери и копейки не возьму, просто крепко-крепко обниму Юлечку на прощание. Не хочу говорить ей, что больше не вернусь, пусть лучше родители скажут, что дядюшка Ованес поехал на родину и …

И тут наконец драматизм чуть рассеялся, и хватило нескольких секунд для этого. Ованес будто встряхнул торчащими седыми волосёнками всю тяжесть и переживания, и под конец, надев очки обратно, смог завершить речь на весёлой ноте:

- Пусть лучше знает Юлечка, что дядюшка Ованес улетел в далёкие-далёкие края, под названием Гюмри, но обещал вернуться, ахах. Да-да, улетел, но обещал вернуться, мы же прям как Малыш и Карлсон. И ведь этот мультфильм мы с ней не раз смотрели.

И пока Ованес говорил, у Гусевой началось такое головокружение, что сама она уже удивлялась тому, что до сих пор стояла на ногах; голова уже кружилась, и она уже чувствовала себя одной из тех кружащих мух; весь подвал всё это время постепенно плыл перед глазами, вместе с речью Ованеса, а вместе с плывущим подвалом плыли и очередные картинки-воспоминания. Особенно остро и больно ощутилась для Гусевой та сцена-воспоминание, где Ованес засыпал в обнимку с этой девочкой Юлией во время чтения сказки, ведь тут же Гусевой вспомнилась та ночь, когда она со Скелетом-Юлией смотрела в обнимку фильмы и постепенно засыпала, поглаживая парик на её черепке и при этом ощущая настоящие волосёнки настоящей головушки.

- Милая, я вижу вас тоже это затронуло. – послышался голос Ованеса; похоже, заметив застывшее и чуть ошарашенное лицо женщины, он принял это как сильную проникновенность его маленькой исповеди.

Но как заметил Ованес, глаза Гусевой были устремлены чуть вдаль. Ованес не догадался, что она находится в своих воспоминаниях, и тут же кинул свой взгляд туда, куда по его мнению, смотрела Гусева, - а смотрела она в сторону той самой, ещё недоделанной бастурмы.

- О, это мой последний бастурма, Катюш, как раз сейчас его и доделывать буду. – сказал Ованес и тут же добавил: - А может вместе доделаем, дорогая?

В этот момент Гусева почувствовала лишь одно: ей нужно срочно переключиться на физические ощущения, или воспоминания унесут её из подвала окончательно. И благо, она смогла взять себя в руки, и продолжила говорить с такой интонацией, будто настолько ей интересен процесс изготовления бастурмы, что даже рассказ об этой его Юлечке уже вылетел из головы.

- Ой, да, я бы попробовала, - тихо воскликнула женщина, - но … я вам точно испорчу ваш бастурма …

И тут снова вернулся чуть писклявый и энергичный голос старика Ованеса:

— Милая, как такие руки могут чтото испортить?!

И Гусева и не заметила, как Ованес театрально взял и поцеловал её руку, сказав:

— Идём, моя королева, сейчас сделаем лучший бастурма из всех, что я делал.

И настолько ловко Ованес потащил и усадил Гусеву на пыльный стульчик прямо перед висячим куском вяленой холодной говядины, что Гусева сама этого не успела осознать.

Перед лицом Гусевой теперь покачивалась на крюке плотная, тёмнобордовая, почти чёрная по краям от пряностей бастурма, источая густой, терпкий запах мяса и специй.

Гусева сидела неподвижно, совсем как маленькая девочка-ученица, хотя её лицо не казалось растерянным, а наоборот, слишком сосредоточенным. А в следующую секунду сзади к её рукам вдруг нежно прикоснулись длинные тонкие пальцы Ованеса. Тогда руки Гусевой начали ощущать, как медленно и нежно начал скользить по коже холодный чаман, весь густой, с вкраплениями зёрен перца и крупинок сушёного чеснока. Гусева вдохнула этот запах и медленно пропустила его по своим плечам, спине, груди. Она старательно ощущала, как чаман лип к коже, как обволакивал её пальцы тонкой, вязкой плёнкой, и ей нравилось, какой тянуло от него пряной горечью, и тянуло так, будто повисла в воздухе сама суть подвала, с её сыростью и солью. Вся рука Гусевой затрепетала от этих ощущений, будто действительно в этом чамане жил весь этот сырой, холодный подвал, и теперь этот подвал так приятно скользил по её коже, и Гусева действительно старалась отогнать любые мысли, воспоминания, вопросы, позволяя ощущениям разрастаться и течь всё дальше по телу. Внешне же Гусева выглядела застывшей, и она даже не заметила и не успела понять, как Ованес уже успел отпустить её руки, быстро понестись к телевизору, с энтузиазмом включить фильм «Привидение» с тем же Патриком Суэйзи — видимо, своим главным экранным кумиром — и прискакать обратно. А прискакав, он радостно и нежно прошептал:

— Теперь, дорогая, я воплощу сцену своей мечты, ахах.

И Гусева почувствовала, как слова Ованеса прозвучали рядом с её ухом так близко, что она ощутила вместе с ними и его дыхание.

И зазвучала в подвале музыка — та нежная и грандиозная, из культового фильма, из той самой сцены с гончарным кругом. Тонкие пальцы Ованеса плавно помогли пальцам Гусевой обхватить плотную, упругую бастурму. Та поддавалась не сразу, её поверхность была твёрдой, но под коркой пряностей скрывалась податливая, чуть пружинящая мякоть. Затем и мухи вдруг незаметно закружили рядом, и закружили как-то нежно и плавно, будто специально танцуя вокруг рук Ованеса и Гусевой, - а несколько мух ещё и осели на их чаманные руки и будто заснули на них в удовольствии. И продолжили ещё более страстно ладони Ованеса ласкать руки Гусевой новой порцией чамана. Очень мягко и чутко они размазывали густую пасту по её коже, и также мягко втирали её в складки между пальцами, и Гусева ощущала, как пальцы становились тяжёлыми от пряной смеси. Ладони её, скользя по холодной бастурме, старательно ощущали каждую неровность поверхности, все бугорки от специй, мелкие трещинки в засохшем чамане, едва заметные впадины там, где мясо чуть плотнее, - и так интенсивно, что сама бастурма будто стала трястись от таких прикосновений, словно была не куском мяса, а чемто живым. И красиво и плавно пальцы Ованеса и Гусевой, уже полностью в чамане, вплелись между собой.

— Вот так, дорогая, это у нас шедевр выходит. — Нежно и весело шептал Ованес волосам Гусевой.

Но даже не подозревал он, каких усилий сейчас стоило Гусевой нырнуть в этот чаман, а следом и в холодные стены сырого подвала. А ведь теперь вокруг гуляли не только воспоминания о Юлии, но и вопросы судьбе, самой жизни — «что она хочет сказать всеми этими знаками и совпадениями?».

Уже с трудом ладони и пальцы Гусевой продолжали скользить по бастурме, То и дело пальцы её цеплялись за шероховатости пряной корки, оставляя на ней лёгкие бороздки, будто пытались выцарапать из неё какойто скрытый смысл. А та нежная романтичная мелодия, что сейчас восторгала Ованеса и наполняла подвал, для ушей Гусевой была гдето далеко и еле слышной.

И ещё секунда, две, и… резко руки Гусевой отлетели от бастурмы. Тут же пальцам Ованеса пришлось пережить такой же электрический разряд, какой они пережили недавно от лодыжки Гусевой. Да, силы сдали, и не смотря на все старания, ни на секунду не переставали кружить рядом с Гусевой воспоминания и вопросы; они танцевали вокруг её рук и волос также, как танцевали мухи, которые при этом будто выкрикивали ей: — «ну давай, давай, посмотрим, сколько ещё выдержишь».

— Ой, я это… ну ладно, я, кажется, справилась, ахах. — Начала быстро и невнятно тараторить Гусева в оправдание.

— Милая… — Автоматически произнёс Ованес, наблюдая за тем, как Гусева поспешно встаёт. — Эм… нет, я всё же вижу, что вы ещё переживаете изза вчерашних негодяев…

- Ой, Иваныч, ну что вы я … - проговорила Гусева, а потом засмеялась и продолжила: - ой, я сказала Иваныч? Ахах …. Простите Ованес, я …

- Нет, милая, вам надо расслабиться. – твёрдо сказал Ованес, демонстративно поправив очки, будто показывая этим, что вот так просто не простит ей «Иваныч» вместо «Ованеса».

А глаза Гусевой в этот момент уже бегали вокруг, не зная за что уцепиться и в какую сторону унести разговор, и одновременно с этим сама она чуть не посмеялась над собой из-за того, что с момента, как оказалась в подвале, не переставала держать в себе ещё и образ Иваныча, который так ложился на образ Ованеса. А знала бы всё же Гусева, как Иван Иванович когда-то точно также, как и Ованес недавно, кружился в своей лаборатории под громким вальсом Хачатуряна, умудряясь одновременно работать со сложными механизмами, и конструировать черепаху-скелета для своей Юлечки, - той самой Юлечки, которой суждено было в будущем ожить и стать для Гусевой целым спасением, и не только от одиночества, но и от мёртвого мира вокруг.

- Родная, - продолжил Ованес, видя растерянный вид Гусевой. – выбросьте всё из головы, всё вчерашнее … это был страшный сон. Представьте, что в реальности ничего не было, это вы сон видели. Я вас понимаю милая, и я вам признаюсь кое в чём, раз уж на то пошло … поверьте я и сам тоже в последнее время не в себе. Вот представьте, уже полгода как вижу одни и те же сны, в которых вот в этом же подвале вешаю не суджухи, а какие-то чёрные кости … представляете? Сколько раз в ужасе просыпался … милая, думаете я просто уезжаю, потому что устал или соскучился по родине? Да тут же вся моя жизнь, это же не работа, я этим живу … просто вот когда стали повторяться эти ненормальные сны, я уж подумал, что хватит, подумал, это уже знак о том, что надо заканчивать, и за одно и родственников повидать … а эти сны … ух, ну я до сих пор вижу перед глазами эти чёрные длинные металлические руки и ноги, и почему-то дырявые, и как будто я делаю какой-то заказ, как будто всё делаю и делаю один и тот же кошмарный заказ ….

И переведя дух, Ованес проговорил решительно и серьёзно:

- Ну всё моя родная, а теперь я с вашей головы раз и навсегда встряхну все вчерашние кадры, и только потом выйдем во двор, ясно? Отсюда мы не выйдем пока я с вас всё это не выбью.

И снова даже не мог подозревать Ованес, что только что сделал с Екатериной Гусевой, рассказав об этих снах. Чёрные, дырявые кости? Металлические руки и ноги вместо суджухов? Так это же то, какими были руки и ноги Скелетов, в том числе и Скелета-Юлии, после того злосчастного пожара в торговом центре …

И тут уже судьба дала такую очередную пощёчину Екатерине, через сны Ованеса, что та просто на секунду опустила голову и спряталась за свиснувшими волосами, будто говоря самой жизни – «ну хорошо, сдаюсь, я больше ничего тут отгонять не буду, вообще стараться не буду, палец о палец не ударю … что тебе нужно? Что нужно от меня?».

И тогда она почувствовала прикосновение руки Ованеса; но только теперь она перестала думать и ощущать что-либо специально, а позволила произойти тому, что должно было произойти.

- Сейчас мы как следуем всё выбросим из головы раз и навсегда. – ещё раз повторил голос Ованеса, и в этот голос вернулись снова бодрость и радость.

И через несколько секунд, в подвале снова прогремела та самая музыка, с которой всё и началось, - та самая, за которой Гусева и спустилась в подвал, которая манила её тело с первых же секунд. И тут словно пронеслась лёгкая щекотка в животе Гусевой, и будто она услышала слова – «надо было сразу меня слушаться и танцевать». Похоже, живот ещё помнил, как с самого начала, когда Гусева только шла к люку, поддавшись музыке, желание двигаться под эту музыку всё нарастало и нарастало, а Гусева только старательно этому сопротивлялась.

- О нет, вы … вы будете меня этим грязным танцам учить? – проговорила Гусева с полу-усмешкой.

- Милая, в этом грязном подвале только грязные танцы! – ответил иронично Ованес, и намекая на танцующих на экране, добавил: - они бы тут в моём подвале такое бы устроили … ахах ….

И Гусева почувствовала, как рука Ованеса уверенно потянула её к себе.

- Так, расслабьтесь, милая. Только ритм, и только тело.

И в следующую секунду Гусева ощутила твёрдые плечи Ованеса, уже напряжённые от ритма, и будто выточенные из той же упрямой силы, что держала весь этот подвал. А затем она ощутила, как прижала её грудь к себе чёрная обтягивающая водолазка Ованеса, водолазка как у танцора, но пахнувшая солью, чаманом, стенами, влажными камнями — чем угодно, но очень живым. Тогда Гусева закрыла глаза, и тогда музыка словно ударила по коже в этой темноте; она ударила не звуком, а вибрацией, которая пошла от пола, от стен, от рук Ованеса, и теперь заставляла тело отзываться раньше, чем разум успевал понять. Ещё несколько осторожных секунд, и тонкие руки Ованеса принялись её кружить, и уже не осторожно, а с той самой уверенностью, когда знаешь, где поставить ладонь, чтобы партнёрша не просто следовала, а летела. Длинные пальцы теперь скользили по чёрному платью, и под ритмичную музыку нагло сжимали ткань, будто проверяя, насколько она податлива, насколько готова отпустить контроль; чёрное платье цеплялось за кончики пальцев, а потом снова скользило вниз, подчёркивая каждый изгиб, каждый момент, когда Гусева чуть отклонялась назад, доверяя его хватке. Теперь Гусева слышала музыку не ушами, а всем телом; музыка отдавалась гулким стуком в груди, раскатистым движением в бёдрах, а в пальцах мелкой дрожью, которая не была страхом, а была предвкушением. И всё больше ощущала Гусева, как с каждой секундой теряет контроль в руках Ованеса, и в очень уверенных руках, которые будто всё знают: знают, как держать, как отпустить на долю секунды, чтобы она сама рванулась вперёд, и тут же снова поймать, не давая упасть. Но затем Гусева начала ощущать, как тело Ованеса будто растворяется, и как будто кружит её уже сам подвал, как будто кружат её холодные стены и висящие в полумраке суджухи, и кружит даже мир за небольшим окошком, который вдруг стал не далёким, а вплотную прижатым, дышащим ей в затылок. И ещё секунда, и бёдра женщины ещё сильнее ощутили, как этот мир обхватывает её, и обхватывает даже не нежно, а настойчиво, и как будто сам воздух подвала стал гуще, плотнее, и теперь не просто окружал, а вёл этот танец вместе с Ованесом. И словно та жизнь, которой Гусева всё это время заваливала вопросами, теперь обхватывала её спину, ноги, бёдра, шею, и страстно кружила, бросая то налево, то направо, и так, что подол платья взметался, на мгновение обнажая край чулка, а потом снова опадал, как тёмная волна. И вместе с тем, как всё сильнее и свободнее кружилась Гусева, переставая ощущать пол под ногами и самого Ованеса, тем сильнее улетучивались все беспокойства и вопросы — улетучивалось всё напряжение, и желание – «сию секунду получить ответы на все вопросы» - становилось далёким и даже ненужным, как старый, надоевший шум. И теперь круто и свободно порхали по подвалу длинные волосы Гусевой; они не просто летали, а рассекали воздух, как тонкие хлысты, встряхивая всё, что до сих пор в ней сидело и не давало свободнее дышать; каждый поворот рождал лёгкий свист, и казалось, что эти волосы сами по себе танцуют, отдельно от тела, и тянут за собой пыль, заставляя её подниматься, кружиться, становиться частью ритма.

И тогда прорвался в подвал первый солнечный луч, - прорвался сквозь то совсем небольшое окошко, и луч был резкий, плотный, как лезвие света. Луч осветил подвал, осветил темницу, и стал лишь продолжением свободы и страсти: и стала подчёркиваться каждая деталь, и силуэт Ованеса теперь казался вырезанным из света и тени. Всё осветилось, и теперь и мухи покружились вокруг Гусевой и Ованеса, купаясь в лучах золотой пыли; мухи метались, как крошечные искры, и будто стараясь за ними успеть; они врезались в свет и снова выныривали из него, и их жужжание сливалось с музыкой в один непрерывный гул; а пыль, поднятая их движениями, висела в воздухе плотными, медленными волнами, и в каждом луче она вспыхивала, почти как крошечные звёзды, оседая на плечах, на волосах, на складках платья. И вместе с тем и Ованес окончательно вытряхнул из себя те самые сны, что целых полгода сидели в нём — теперь они срывались с его плеч, как старая кожа, и растворялись в этом свете, в этом движении, в этом ритме, который теперь принадлежал только им двоим. И музыка всё гремела, и всё кружилось в лучах утреннего солнца. В какой-то момент Гусева и Ованес своими телами вдохнули будто всё солнечное утро за окошком, перемешанное с богатыми запахами холодного подвала — с солью, с чаманом, с пылью, с сыростью, и с чем-то ещё, что было только их, только этим моментом.

Эх, знала бы Гусева, как сейчас похожа была она на маленькую Ксюшу Петрову, которая когда-то танцевала с папашой во время ремонта квартиры, включив знаменитую песню «Скелетик Я» на новеньком музыкальном центре, в таком же темпе, как Гусева, кружа волосами на всю квартиру, и в такой же солнечной золотистой пыли.

***

И вот, солнечное свежее утро, и старая, грязноватая беседка, обнятая этим солнечным утром, чуть прохладным, и до чего же приятным … В беседку эту приходит чаще всего местная молодёжь, но сейчас сидят здесь два взрослых человека: тощий старик Ованес и красавица Екатерина Гусева, и, что интересно, они сидят такие же растерянные, лёгкие, как и те подростки. Они сидят так, будто совсем недавно прошли через маленькую жизнь, но уже и не помнят, через какую именно. Они расслабленны. Ованес сидит весь облегчённый, будто пробежал целый километр и теперь наслаждается тем, что лишняя энергия наконец вылилась из него; и сидит он чуть задумчиво, и внешне похож он скорее на мальчика, только что сыгравшего футбол, который теперь довольный, усталый, наслаждается этим утренним холодным воздухом, и лёгким пением птиц, - а эти птички, время от времени пролетающие очень близко к головам Ованеса и Гусевой, будто весело кидают им – «новый день, путь продолжается, и ничего неизвестно, хаха». Ованес сидит, чуть склонив свои седые торчащие волосы вперёд, словно волосы сами всё ещё переводят дух от недавних танцев в подвале. Ох, это были безумные танцы, после которых так многое изменилось … Но объяснить сейчас себе Ованес толком не мог, что именно изменилось; он лишь ясно почувствовал, что те странные, страшноватые сны с чёрными костями вместо суджухов – уже в прошлом. А рядом сидит прелестная Гусева, и забавно, ведь она будто вошла в подвал одним человеком, а вышла из него почти другим, хотя возможно, так кажется только сейчас. Но сидит теперь она так раскованно, так свободно, будто молодая девушка. Перед Ованесом и Гусевой стоит железный столик с огромной ямой по середине, - и бог его знает, откуда взялась эта яма. (читатель скорее всего помнит, как когда-то подростки собирались на таких же беседках, как сидели и обсуждали обожаемых звёздных Скелетиков). Но посмотрим на Гусеву подольше, ведь как же задышало теперь её тело, как же ей теперь легко; нет здесь больше царицы, и даже нет больше женщины с огромным прошлым, а есть девушка, которая не знает, что впереди, и признаться, знать этого и не хочет, - сейчас, она всей грудью вдыхает это свежее солнечное утро, поправляя свои волосы так, будто один этот жест уже доставляет ей массу смысла; признаться, она будто ощущает себя персонажем Алисой, которая всё это время, в этой стране чудес, шла через странный лабиринт, попадала в разные приключения, знакомилась с разными персонажами, и что-то всё время искала; но теперь, тот безумный и освобождающий танец в подвале стал очередной дверью, которую она, как Алиса, смело открыла, и пошла дальше, не зная, куда это приведёт. И в какой-то момент, будто не Гусева, а сам прохладный свежий воздух голосом Гусевой произнёс нежно, ровно, уверенно и легко:

- Я покупаю вашу квартиру, Ованес. Да-да, сегодня же выставлю свою на продажу, подам объявление.

И лёгкая улыбка появилась на тоненьких губах Ованеса, будто прохладный воздух поцеловал их и тем самым чуть расшевелил и разбудил старика. А затем Ованес повернулся к Гусевой своими мальчишескими глазами и выдал картинку:

- Ну ещё бы, милая, сначала я даю объявление о продаже, потом случайно встречаю вас, потом спасаю вас, потом узнаю что вы переезжаете и ищете квартиру, потом привожу вас к себе в квартиру, потом мы устраиваем легендарное утро в моём подвале, бросаемся в огонь и воду и выходим чистыми оттуда, ахах, и после всего этого вы ещё думали, купить или нет? Ахах.

И тут оба засмеялись как подростки, и Гусева казалось впервые улыбнулась во весь рот, и Ованес успел насладиться этой широкой её улыбкой также, как и утренним солнцем. При этом сейчас, видя лицо Ованеса, Гусева не переставала ощущать Иваныча. Но она ведь сейчас девушка, и поэтому вполне может спокойно представить, что сидит здесь в беседке с покойными Иванычем, а где-то недалеко возможно научно-исследовательский институт и школа имени Пушкина.

А потом наконец заметили и Гусева, и Ованес, что они же принесли с собой и положили где-то на краю стола беседки несколько суджухов и стаканчиков с соком. Но оба смотрели на стаканчики и суджухи так, будто не было и сил к ним потянуться. И тогда весело толкнула Гусева в плечо Ованеса, бросив лёгким смехом, совсем как девчонка:

- Ну давайййй …

- Не могууу … - усмехнулся Ованес, и тоже совсем как мальчишка.

Да уж, бедные руки этого старика-мальчишки в одном лице, они же так возились с суджухами, потом так интенсивно кружили Гусеву, что теперь и за стаканчиком соком не могли потянуться.

Тогда Гусева закатила глазки, резко вздохнула и сама потянулась за стаканчиками, причём вздохнула на весь двор, будто совершала нечто слишком особенное.

- А за суджухами сам потянешься. – громко сказала Гусева, достав стаканчики и выполнив свою часть дела.

И затем, тела их с удовольствием откинулись на холодные железные перила, после чего Гусева и Ованес просто залпом опустошили стаканчики, и будто их животы потряслись и прокричали – «оо даааа». И уже сильнее ударил им в лица приятный холодный воздух, а солнечные лучи здорово поцеловали эти лица, и будто насладилось этим соком вместе с ними само утро. А уж Екатерина Гусева выпила так, что будто этот сок дошёл аж до её лодыжек и ступней, вызвав там щекотку и освежение. А затем тонкие и длинные пальцы Ованеса всё же набрались сил и потянулись за кусочком сладкого суджуха. И застыла детская улыбка на лице Ованеса, будто он замышлял недоброе, после чего его пальцы быстро и ловко потянулись ко рту Гусевой и буквально впихнули этот кусочек туда, с шутливым мальчишеским одолжением.

- На! - произнёс Ованес со смехом и своим фирменным писклявым голосом.

Гусева даже не успела отреагировать, лишь неожиданно почувствовав, как кусочек оказался у неё во рту, она начала быстро жевать, а затем, не сдержав смеха, выронила кусочек орешка изо рта на своё чёрное платье.

- А вот за это смертная казнь полагается. – проговорила Гусева, указывая на орешек, и игриво показывая, что царица вдруг вернулась.

- Ох, царица, прикажите отрубить голову, я как раз о Гюмри забуду … - со смехом, торжественно произнёс Ованес, обрадовавшись идее покончить с оставшимися мыслями раз и навсегда.

- Ахах, нет не будет вам такого счастья. – бросила Гусева, и затем эффектно приподнялась.

Теперь Гусева изящно устроилась на холодных перилах, положив ноги прямо на стол с ямой. И тут лёгкий ветерок ударил ей в прелестное лицо. Гусева закрыла глаза. Ветерок чуть поигрался с её волосами. Затем, открыв глаза, Гусева начала вглядываться в даль. Теперь те далёкие деревья, высокие, машущие ей, на какой-то момент превратились в огромные сосны, какие были на даче Ивана Ивановича. И тогда снова Гусева вдруг ясно почувствовала, что рядом с ней, чуть снизу, сидит именно Иваныч. Глаза Гусевой опустились на затылок и седые волосы Ованеса. Они ясно прочувствовали затылок и седые волосы Иваныча. И кажется, Ованес впал в такое же состояние, что и Гусева, устремившись туда, в далёкие деревья. А следующее мгновенье прозвучал удивительно нежный голос Ованеса. Голос был снова чуть писклявым, но на этот раз удивительно поэтичным, тонким, отчего даже птички, кружащие над беседкой, вдруг пришли в восторг и начали шуметь уже совсем по-другому.

- Я помню чудное мгновенье … - произнёс Ованес.

И тогда, в это чудное лёгкое мгновенье, всматриваясь в затылок и седые волосы Ованеса, Гусева ясно ощутила, как когда-то Иван Иванович точно также устремлялся на своей даче к далёким соснам. И Гусева не стала ни о чём думать. В это чудное Пушкинское мгновенье, она разрешила себе побыть рядом с Иванычем, прямо сейчас, и будто вовсе не в беседке, а на той даче. К тому же, и Ованес, и Гусева, уже плавно вышли из своих подростковых ролей, вернувшись к себе и даже не заметив этого.

- Дааа, Пушкин бы эти суджухи каждое утро лопал. – наконец проговорила с улыбкой Гусева.

И тут же фирменный писклявый смех Ованеса вернулся, и он сказал:

- О да, милая, а какие бы стихи пошли от этих суджухов у него, ахах …

И тут вдруг прозвучал очень резкий, быстрый и довольно волнительный смех Гусевой, и она произнесла, чуть прикрыв рот рукой от удивления:

- Ой, похоже или я спятила, или там мой дворец, ахахах.

А дело было в том, что там, за далёкими деревьями, глаза Гусевой поймали вдруг силуэт дворца. И да, это действительно был далёкийдалёкий дворец — или то, что в утреннем свете казалось дворцом. Сначала он проступил едва заметно, как размытый контур на акварельном рисунке; это были тяжёлые очертания башен, широкие линии фасада, будто вырезанные из серого камня. Потом, по мере того как Гусева вглядывалась, контуры стали чётче, и сквозь лёгкую дымку утра проступили детали, и показались там массивные колонны у входа, будто подпирающие само небо, и высокие окна, и зубчатые башенки, словно застывшие в вечном карауле. И с каждым мгновеньем всё чётче проступал там сквозь небесную синеву живой, дышащий дворец, и Гусева заворожённо устремилась туда, когда солнце чуть сдвинулось, будто приглашая её к полёту.

— Ахахах, милаяяя, да вот мы и нашли ваш дворец, — послышался писклявый смех Ованеса.

Тут же грудь Гусевой в удивлении задрожала от того, что Ованес тоже заметил этот дворец. Быстро Гусева встряхнулась и повертела лицом. Потом снова вгляделась туда вдаль. Но дворец попрежнему был виден… «Как же так?» — не поняла Гусева. Но тут ответ от Ованеса пришёл быстрее, чем Гусева успела слишком уж всерьёз удивиться.

— Это там кинотеатр, милая, ох какой чудный. Неужели ни разу не были? Я раз сто, наверное, ходил туда.

— Кинотеатр? — удивлённо произнесла Гусева.

— Да-да, дорогая, прекрасно, правда? Кинотеатр в форме дворца. Ух, ну и построили. А сколько там этажей, сколько залов, зайдёшь и затеряешься, не захочешь выйти.

И тут Гусева вгляделась туда со странным лёгким волнением в груди, продолжая видеть, как издалека будто медленно летел к ней настоящий древний дворец, и в то же время в его очертаниях уже угадывалась знакомая геометрия общественного здания, - и в этом смешении сказочного и будничного было чтото завораживающее. И в ответ Гусева мысленно летела к этому дворцу всей своей прелестной фигурой и царским чёрным платьем, и при этом тихо, с восхищением произносила про себя:

— Дворец-Кинотеатр… Дворец-Кинотеатр… хм…