Читать онлайн "Чёрный дрозд. Сказки Вельдена."

В Вельдене говорили, что туман приходит с реки. Это была неправда. Туман приходил с местного кладбища, оно как раз стояло у реки, и людям было гораздо приятнее и спокойнее думать о воде.

Томас тоже думал об этом, сидя на старом табурете у кровати дочери. Думать о тумане было легче, чем о том, как дышит Мария.

Она дышала так, будто каждый вдох ей приходилось у кого-то выпрашивать. Короткий, с присвистом. Потом долгая пауза, в которой Томас переставал дышать сам. Потом снова тяжёлый вдох.

Свеча на подоконнике оплыла наполовину. Эльза спала, сидя на полу, прислонившись головой к краю кровати и держа Марию за руку. Спала третий раз за неделю. Томас не стал её будить.

Мария была горячей. Не тёплой, как бывают дети после игры на солнце, а горячей, как кирпич у раскалённой печи. Светлые волосы прилипли ко лбу. На подушке рядом с её щекой лежала маленькая деревянная лошадка. Томас вырезал её прошлой весной из обрезка липы, которая упала во дворе дома, когда на Вельден обрушился ураган. Мария назвала её Пуговкой, потому что глаза у лошадки были из двух пуговиц от старого отцовского жилета.

— Па, — сказала Мария, не открывая глаз.

— Я здесь.

— Па, а Дрозд кого ждёт?

Томас не сразу понял. Потом вспомнил: детская считалочка. Её пели все дети Вельдена, прыгая через верёвку на улицах города. Мария выучила её этим летом и пела с утра до ночи, постоянно путая слова, пока Эльза не взмолилась о тишине.

— Никого он не ждёт, — сказал Томас. — Это просто песенка.

— Ждёт, — упрямо прошептала Мария. — Там же поётся. «Ты не стесняйся, заходи».

— Спи, птичка моя.

Она послушалась. Или просто не было уже сил спорить. Томас смотрел, как поднимается и опускается одеяло у неё на груди, и считал. Раз. Два. Три. На четвёртом счёте одеяло не поднялось. На пятом поднялось. Томас с облегчением выдохнул.

Лекарь Ортвин пришёл ранним утром. Он был хорошим лекарем, лучшим в Вельдене. Он учился в большом городе за горами и носил очки в серебряной оправе. Ортвин долго слушал Марию, приложив ухо к её груди, потом долго молчал, снял очки и стал протирать их краем рукава. Томас понял без слов, что это значит. Он переплетал книги для лекарей двенадцать лет и знал: когда учёный человек начинает протирать очки, он ищет слова, которых нет в книгах.

— Лёгочная гниль, — сказал наконец Ортвин. — Я видел такую трижды.

— И что? — спросила Эльза.

Ортвин надел очки обратно.

— Давайте отвар понемногу. Окна пока не открывайте — берегите от сквозняков. Я оставлю всё необходимое на столе.

— Что стало с теми тремя? — спросил Томас.

Ортвин посмотрел на него. Посмотрел на Эльзу. Посмотрел на Марию. Взгляд был пустой, словно он смотрел сквозь них.

— Молитесь, мастер Томас, — сказал он тихо. — Я не знаю, кому именно. Но молитесь.

***

Молиться Томас не умел. Он умел другое: выравнивать стопку листов так, что ни один не выступал ни на волос. Сшивать тетради суровой ниткой. Натягивать кожу на дощатые крышки и проглаживать её костяной гладилкой, пока она не ляжет как родная. Этому его научила мать. Она была переплётчицей до него, и мастерская на первом этаже, где пахло клеем, кожей и бумажной пылью, досталась ему от неё.

Но после ухода Ортвина он всё-таки пошёл в церковь. Не потому, что поверил. Просто он больше не мог находиться дома.

В церкви было пусто и холодно. Он поставил свечу перед образом, на который не стал смотреть. Слова не шли. Внутри было только одно, огромное и тупое, как камень: «Пожалуйста». Кому, за что, в обмен на что — он не знал.

Томас вышел через боковую дверь, что вела к городскому кладбищу.

За оградой, среди покосившихся крестов, кто-то копал.

Томас знал его. Все в Вельдене знали Мартина. Старый могильщик жил в деревянной сторожке у кладбищенских ворот столько, сколько Томас себя помнил. И, кажется, всегда был таким старым. Мать рассказывала, что и в её детстве Мартин уже был седым. Он копал медленно и ровно, как переплётчик сшивает тетрадь: лопата входила в землю, поворачивалась, выносила ком на край могилы. Входила снова.

Яма была маленькая.

Томас вдруг остановился — не по своей воле, будто ноги сами отказались идти дальше.

Мартин поднял голову. Лицо у него было тёмное и морщинистое, как печёное яблоко, а глаза неожиданно светлые и живые. Слишком живые для такого лица. Он опёрся на лопату.

— Это не для твоей, — сказал он. — Для мельниковой. Утром преставилась. Три года ей было.

Томас ничего не ответил. Он не спрашивал, откуда старик знает про Марию. В Вельдене все всё знали.

— Ортвин был? — спросил Мартин.

— Был.

— Очки протирал?

Томас посмотрел на него. Мартин угрюмо хмыкнул, но без насмешки, и снова взялся за лопату.

— Он всегда их протирает. Хороший лекарь. Только лекарь тут не поможет.

Лопата вошла в землю. Снова вынесла ком. Вошла.

Томас повернулся, чтобы уйти. И уже сделал несколько шагов по тропинке, когда Мартин сказал ему в спину, негромко, но так отчётливо, словно стоял рядом:

— Если очень чего-нибудь хочешь, ищи лавку, которой нет.

Томас обернулся.

Мартин копал. Он не смотрел на Томаса, словно ничего и не говорил.

— Что?

— Лавку, которой нет, — повторил старик, не поднимая головы. — В предрассветный час. Когда звёзды на небе бледнеют.

— Это детская считалка.

— Конечно, — согласился Мартин. — Конечно, считалка. — И продолжил копать.

На одной из оград, совсем рядом с ним, сидела птица. Небольшая, чёрная, с ярко-жёлтым клювом. Томас не заметил, когда она прилетела. Птица смотрела на него, наклонив голову набок, одним блестящим глазом. Потом коротко, будто примеряясь, стукнула клювом по железному пруту ограды.

Один раз.

И улетела.

Томас пошёл домой. По дороге он трижды говорил себе, что старик выжил из ума. И трижды сам себе не верил.

Про лавку Чёрного Дрозда в Вельдене знал каждый: о ней пели дети, о ней рассказывали женщины дома за прялкой, мужчины в кабаке у Фрица, продавцы на Базарной площади. Сказками всё это и считали. Томас тоже.

***

А ночью Томас снова сидел у кровати и считал вдохи дочери.

Раз. Два. Три. Четыре.

На четвёртом одеяло не поднялось.

На пятом тоже.

Томас вскочил так резко, что табурет опрокинулся. Эльза вздрогнула и проснулась. На шестом счёте Мария вдохнула, со всхлипом, и так долго, будто вынырнула из глубокой воды, и закашлялась. Эльза держала её, прижимая к себе, а Томас стоял посреди комнаты, неловко сжимая и разжимая пальцы — словно не мог найти им места.

Когда кашель стих, Мария снова уснула. Эльза подняла взгляд на мужа: глаза были сухими и бесконечно усталыми. Плакать она перестала ещё в начале недели.

— Сходи за водой, — сказала она. — Отвар закончился. Нужно заварить ещё.

Воды в кадке было полно. Томас видел это, и Эльза это знала. Она просто видела его лицо и понимала, что если он останется в комнате ещё хоть на минуту, то закричит.

Он взял ведро, стоявшее в углу кухни, и вышел.

***

На улице было тихо той особенной тишиной, какая бывает только перед самым рассветом. Не лаяли собаки. Не скрипели ставни. Даже река, казалось, текла беззвучно.

Туман стелился по брусчатке Сапожного переулка, и медленно шевелился, как живой. Фонарь над дверью пекарни уже не горел. Томас пошёл к колодцу на площади, хотя колодец во дворе был ближе. Ему нужно было идти. Просто идти куда-нибудь.

Над крышами небо было тёмно-синим, и звёзды в нём уже бледнели. Не гасли, а именно бледнели, будто кто-то медленно выдыхал на них, как на стекло.

«Когда дыханье бледных звёзд», — подумал Томас и сам испугался этой мысли.

Колокол на церкви начал бить. Томас машинально стал считать удары. Раз. Два. Три. Четыре. Он ждал пятого, но пятого не было. Последний удар повис в воздухе и всё не затихал, тянулся и тянулся, тонкий, как нить.

Где-то совсем рядом заиграла музыка, какой Томас никогда не слышал. Она была очень тихой, едва слышной. Это была не лютня, не скрипка уличного музыканта и не органная служба. Звук был странный, словно доносился откуда-то из-под воды или из очень далёкого прошлого. С тихим потрескиванием, будто рядом горел хворост.

Томас остановился и огляделся.

Он стоял в Сапожном переулке, между пекарней и кожевенной мастерской старого Ганса. Он ходил здесь тысячу раз. Между пекарней и мастерской всегда была глухая стена, серая, в потёках, с пятнами мха. Мальчишки рисовали на ней углём рожи, а Ганс ругался и смывал каждый раз.

Сейчас в стене была дверь.

Низкая, из старого тёмного дерева, с медной ручкой, начищенной до блеска. Рядом с ней было окно в мелкий переплёт, и за ним горел тёплый жёлтый свет. Ровный, спокойный, без мерцания.

Над дверью висела вывеска. Старая доска на двух цепях, а на ней тусклой позолотой выведены слова:

ЧЁРНЫЙ ДРОЗД

Ведро в руке вдруг стало очень тяжёлым.

«Я сплю, — подумал он. — Я уснул на табурете возле Марии, и мне это снится».

Но холод брусчатки чувствовался сквозь подошвы домашних туфель, которые Томас забыл переобуть, выходя из дома. Туман был мокрым, а дужка ведра резала пальцы. Во сне так не бывает.

Он подошёл к окну. За стеклом виднелась комната. Полки от пола до потолка, тёмные, резные. На стене висели часы, у которых стрелки почему-то шли назад. На полках стояли вещи. Много вещей. Подсвечники. Шкатулки. Пара детских башмачков, совсем крошечных. Птичья клетка без дверцы. Связка ключей. Книги, сотни книг, и Томас как переплётчик сразу увидел: таких переплётов он не встречал ни разу.

Посреди комнаты на столике стоял странный ящик с огромной медной трубой, похожей на раскрытый цветок вьюнка. На ящике медленно вращался чёрный блестящий круг. Музыка звучала из трубы.

У окна, совсем рядом со стеклом, сидел старик с чашкой в руках. Он смотрел на улицу, прямо на Томаса, и, кажется, совсем не удивлялся. Лицо у старика было тёмным и морщинистым, как печёное яблоко.

Томас испуганно отшатнулся от окна.

Когда он снова посмотрел в окно, там уже никого не было. Только чашка старика стояла на подоконнике. От неё поднимался пар.

В глубине лавки за длинным прилавком стоял человек.

Высокий, худой, в чёрном сюртуке невиданного покроя, какого в Вельдене не носили. Волосы тёмные, гладко зачёсанные назад. Лицо хранило неуловимую тайну — в нём не было ни беспечной юности, ни усталой старости. Он протирал белой тряпицей стеклянную банку и смотрел на свою работу внимательно и бережно, как Томас смотрит на хорошую кожу.

Глаза были тёмные и блестящие. Как у птицы, которую он видел, разговаривая с Мартином на кладбище.

Музыка вдруг резко оборвалась.

Дверь лавки открылась сама, бесшумно. Изнутри потянуло теплом, воском и запахом старой бумаги. Тем самым запахом, который Томас помнил с детства, запахом материнской мастерской.

Человек за прилавком улыбнулся. Улыбка у него была вежливая, усталая и совсем не злая.

— Заходи, — сказал он. — Я как раз тебя ждал.