Читать онлайн "Кто последний"

Последний. Конечный. Прощальный. Финальный. Крайний.

Зуб разболелся ночью. Не так, чтобы терпимо, а по-настоящему — когда кажется, что вся голова превратилась в один пульсирующий комок, и ты уже не помнишь, что было время, когда ничего не болело.

К утру боль немного отпустила, или я просто притерпелся. Она стала глуше, но не ушла. Сидела где-то в глубине челюсти, отдавала в висок, в ухо, в затылок. Стоило на секунду забыться — и она тут же напоминала о себе тупым, тянущим гулом. Как будто кто-то изнутри методично давил на больной нерв кончиком пальца.

Я выполз на кухню. Хозяйка, тётя Валя, посмотрела на меня и без лишних слов сказала:

— Иди в медпункт. У нас врач есть, зубной.

— Наверное, очередь?

— А ты думал, в деревне-то? Да иди уж, милок!

Пункт оказался обычным одноэтажным домом с выцветшей вывеской, где от слов «медицинский пункт» осталось что-то среднее между «мед» и «пун». У кабинета на трёх стульях и двух табуретках сидело человек пять. Все молчали. Так молчат только в очереди к зубному — каждый занят своей болью, и каждый заранее ненавидит всех остальных.

На одном из стульев, у самого окна, сидела старушка. Я её сразу не разглядел — она была маленькая, сухонькая, в сером платке, и почти сливалась со стеной. Перед ней на коленях лежала большая чёрная сумка, из которой она время от времени что-то доставала, рассматривала и убирала обратно. На шее висели на шнурке очки в железной оправе.

Я пристроился у стены. Боль в зубе отреагировала на новое место сразу — дёрнула, заныла, заставила меня поморщиться и прижать ладонь к щеке. Я для порядка спросил:

— Кто последний?

Тишина.

Я решил, что не расслышали. От боли я действительно говорил вполголоса, сквозь зубы.

— Кто последний к зубному? — повторил громче.

И тут началось. Люди не просто не ответили — они начали отводить глаза. Женщина в пуховом платке уставилась в пол. Мужик в телогрейке — в окно, хотя за окном не было ничего, кроме забора. Старушка снова полезла в сумку — на этот раз за очками. Пошарила рукой по дну, по краям, заглянула внутрь. Очков не было. Она вздохнула и закрыла сумку. Молодой парень просто закрыл глаза, будто уснул. Боль на секунду сжалилась, отпустила. Как будто кто-то убрал палец с нерва. И в этой паузе я успел подумать: это что, местный обычай? Молчание как форма вежливости? Или они все решили, что я спрашиваю не про очередь, а про что-то неприличное?

— Так кто же последний?! — уже с раздражением спросил я.

Боль вернулась. Резко, зло, будто ей не понравилось, что я отвлёкся. Она ударила в висок, в скулу, в темечко. Я прижал ладонь к щеке сильнее. Думать ни о чём другом я уже не мог.

Гробовая тишина была мне ответом. Обидчивая такая тишина, как будто я сказал гадость.

Я ждал, когда боль отпустит снова. Отпустила. На этот раз — глубже, на несколько секунд. Я обвёл взглядом эту немую сцену. И поймал себя на странном ощущении: они сидят напряжённо. Очередь дышит, переступает, подаётся вперёд. А эти — застыли. Вытянулись. Руки на коленях. Женщина в платке даже голову чуть повернула — вправо, к тем, кто впереди. Мужик в телогрейке сидел ровно, как будто ему сказали «смирно». Парень открыл глаза, но не двигался. Все смотрели в одну сторону — туда, где начиналась очередь.

Только старушка была естественной. Она сидела, чуть сгорбившись, — и смотрела не вперёд, а на меня. Спокойно, с интересом. Как будто знала что-то, чего не знали остальные.

Но додумать я не успел. Боль вернулась — тупая, тянущая, — и я снова стал просто человеком с больным зубом.

— Хорошо, — сказал я вслух, переждав очередной толчок. — Кто первый к зубному?

Сухонький старичок в круглых очках поднял голову и посмотрел на меня с явным облегчением:

— Ну я.

— Спасибо. А кто за вами?

Дама с руками молотобойца, сидевшая на краешке стула — том самом, который, судя по её осторожной позе, мог развалиться в любую секунду, — даже не повернула головы, просто буркнула в воротник:

— Дальше я.

— А за вами?

Мужик в телогрейке, не отрываясь от окна, мотнул подбородком.

И дальше пошло как по маслу. Очередь сама себя выстроила, назвала себя по именам, определила порядок. Оказалось, что все всё прекрасно знали — кто за кем, кто сколько ждёт, кто по какому поводу. Просто никто не хотел быть последним. Даже произнести это слово. Даже услышать.

Я сел на освободившийся табурет. Дерматин скрипнул подо мной — сухо, как снег под ногой на морозе. Боль на минуту притихла — видимо, тоже устала. И в этой тишине я вдруг поймал себя на мысли: а сам-то я, если бы сейчас услышал вопрос — «кто последний?», назвал бы себя последним? Или тоже начал бы отводить глаза?

Додумать не успел. Боль вернулась. Я прижал ладонь к щеке. Дальше эту тему развивать не стал. Не до мыслей.

Потом, когда отпустило снова, я подумал: интересно. Ведь когда спрашивают «кто последний?» — никто не ждёт ответа «последний — это я». Ждут просто «я». Или взмах руки. И это признание тут же снимает с человека статус последнего. Ты уже не с края. Ты внутри.

Но тут боль вернулась — и я не успел додумать, что в этом странного. Только почувствовал: что-то здесь не сходится. Что-то важное. Но что именно — не успел.

Я сидел, прижимая ладонь к щеке, и чувствовал, как боль пульсирует в такт мыслям. Мысли эти были невесёлые, но додумать их не получалось.

Отпустило. Последний — он ведь не всегда про край. Иногда он про другое. Но что именно — я не успел понять. Боль ударила снова, сильнее прежнего. Так, что в глазах потемнело. Боль из ноющей, но терпимой вдруг стала острой, режущей, звенящей. И все мысли вылетели из головы. Осталась только боль. Чистая, белая, звенящая. Никаких «последних». Никаких «краёв». Только здесь и сейчас. Только этот зуб.

Я сидел так, кажется, долго. Бормашина за дверью замолчала — на секунду, на один вдох. И в этой тишине, в этой паузе между вдохом и выдохом, боль вдруг начала отступать. Медленно, как вода из ванной. Боль уходила, а способность мыслить возвращалась.

Всё это время, пока я копался в своих мыслях — край, оценка, статус, — я не был здесь. Я был в своей голове. А жизнь — она вот тут. В этой боли. В этом запахе горелой кости, который тянуло из-за двери. В этой ладони на щеке. В этом мгновении.

Боль ушла. Совсем. Впервые за всё утро. Я почувствовал пустоту на месте зуба — не дырку, пустоту. Как будто там, где только что была боль, освободилось место. И в этом пространстве было легко думать.

Бормашина за дверью смолкла. Очередь двигалась — медленно, как обычно. Старичок в очках сидел у кабинета, положив руки на колени. Женщина в платке смотрела в пол. Мужик в телогрейке — в окно. Все ждали. И я ждал. И в этом ожидании не было ничего особенного. Просто утро. Просто очередь. Просто зуб, который больше не болел.

Я поймал себя на том, что слушаю. Внутри, снаружи. Как скрипит стул под дамой с руками молотобойца. Как тикают часы за стойкой — громко, с паузами. Как за окном ветер шевелит ветку, стуча по краю крыши. Я никогда раньше так не слышал. Раньше не было тишины внутри. А теперь была. И в этой тишине каждая мелочь была на своём месте.

И я подумал: если бы зуб не болел так сильно, я бы не заметил этой тишины. Если бы не эти пять человек, молчащих в очереди, я бы не заметил, как они дышат. Если бы не старушка с очками на шее, я бы не заметил, как она ищет их в сумке. Всё это было и до меня. Но я увидел это только сейчас — когда перестало болеть.

И тут старушка, которая всё это время сидела тихо, у окна, — закрыла сумку. Аккуратно, не спеша. Положила её на колени, подняла руку — к шее. Пальцы наткнулись на дужку очков. Она замерла. Потом медленно сняла их, посмотрела на стёкла — как будто впервые увидела. Протёрла о платок. Надела. И заговорила — тихо, ни к кому не обращаясь. Сама себе.

— Я на хлебозаводе работала. Двадцать лет. У ленты. Булки едут — и ты их снимаешь. Одна за одной. Одна за одной. И вот что я скажу.

Она замолчала. Долго. Так, что казалось — всё, больше не скажет. Но она продолжила:

— Последняя булка — она не хуже первой. Она просто дольше всех ехала.

В очереди кто-то шевельнулся. Мужик в телогрейке оторвался от окна. Женщина в платке подняла голову. Но старушка не смотрела на них. Она смотрела на дверь кабинета — как будто читала по ней.

— Я в школе последняя была. По арифметике. Учительница говорила: «Опять ты, Клава, последняя». И сажала в конец класса. За последнюю парту. Там сквозняк был. И никто не хотел садиться. А я садилась. Потому что последняя.

Она поправила платок. Медленно.

— И всю жизнь так. Последняя. И замуж последняя вышла. И детей последняя родила. И на завод последняя пришла. Всё последняя. И стыдно было. Очень стыдно. Потому что последняя — значит, хуже всех. Тупее. Некрасивее. Никому не нужная.

Она замолчала. Посмотрела на свои руки. Старые. Высохшие. В пятнах. С набухшими венами.

— А потом всех проводила. Мужа. Сестёр. Подруг. Девчонок наших. Всех. Одна осталась. Последняя. И вот тогда только поняла.

Она подняла глаза. И посмотрела — на женщину в платке. Прямо. В лицо.

— Последняя — это не хуже всех. Это значит — дольше всех. Я всех пропустила вперёд. Умных. Красивых. Удачливых. Они все уже там. А я — здесь. Последняя. И знаешь что?

Женщина в платке не ответила. Но и не отвела глаз.

— Это не наказание. Это место. На ленте. Просто место. И если ты последний — значит, ты едешь дольше всех. Дольше всех едешь. Дольше всех видишь.

Она перевела взгляд на мужика в телогрейке.

— А вы боитесь. Все боитесь. Потому что думаете, что «последний» — это оценка. А это место. Просто место.

Она посмотрела на парня.

— И за мной уже никто не займёт. Я своё отстояла.

Она замолчала. И посмотрела на меня. Спокойно. Как будто ждала.

Её голос затих, но слова повисли в воздухе — тяжёлые, неудобные, как мокрое пальто.

Мужик в телогрейке медленно, со скрипом кожанки, повернул голову от окна. Он смотрел на старушку, но казалось — сквозь неё, куда-то в стену. Его кадык дёрнулся, сглатывая что-то вязкое. Пальцы левой руки, лежавшей на колене, сами собой начали выстукивать по дерматину рваный, нервный ритм — тук-тук… тук.

Женщина в пуховом платке сидела неестественно прямо. Она вдруг судорожно, обеими руками вцепилась в свою сумку, сминая брезент, и прижала её к животу, словно щит. Губы её шевелились — беззвучно. Она боялась поднять глаза на старушку, но и смотреть в пол больше не могла — уставилась прямо перед собой, на белую эмалевую табличку с надписью «Зубоврачебный кабинет», и часто-часто моргала, будто в глаз попала соринка.

Молодой парень, который до этого притворялся спящим, резко дёрнулся. Он шумно втянул носом воздух — звук получился похожим на всхлип — и зачем-то начал суетливо, ломая ногти, застёгивать молнию на своей куртке до самого горла. Ему стало зябко в натопленном коридоре.

Дверь кабинета открылась. Старичок в очках вышел. Бледный, но довольный. Сел на своё место. Посмотрел на нас.

— Следующий, — сказал он.

И очередь дрогнула. Женщина в платке встала. Мужик в телогрейке оторвался от окна. Все посмотрели на меня.

— А вы? — спросила женщина. И вдруг, пересилив себя, добавила: — Вы… последний?

Она произнесла это слово. То самое. Которого боялись все. И осеклась — будто сама не поверила, что сказала. В очереди стало тихо. Но это была уже не та тишина, что в начале. Не обидчивая. Не гробовая. Просто тишина. Будто все разом выдохнули.

Я открыл рот. И… ничего не сказал.

Старушка смотрела на меня. Внимательно. Смотрела — как на человека, который ещё не понял, что за ним кто-то стоит. Или будет. Или уже стоит.

Они ждали. Я стоял. Зуб не болел. Впервые за всё утро — не болел. И от этого было как-то пусто. Как будто боль была единственным, что держало меня здесь. А теперь держало что-то другое. Что-то, чему я ещё не дал названия.

И в этой тишине, в этой паузе, я вдруг понял, что не знаю. Не знаю, последний я или нет. Не знаю, кто за мной и будет ли кто-то. И это — не про очередь. Это про всё.

— Да, — сказал я. — Я последний.

Старушка чуть заметно кивнула.

Я сел.

На табурет. К ним. В очередь.