Читать онлайн "Карма нелюбви"

Маме было ровно тридцать, когда она совершила свою главную стратегическую ошибку — родила меня. В её инстаграмном блоге, где количество подписчиц на тот момент едва перевалило за первую тысячу, это событие, конечно, подавалось как священный акт снисхождения космической благодати. Каждый год четырнадцатого мая мама выкладывала наш совместный снимок в пастельных тонах. На фото я, завернутая в нелепое жесткое кружево, кричала от младенческих коликов, а мама улыбалась безупречной виниловой улыбкой и писала длинный пост. Там из года в год кочевали одни и те же фразы: «Ты — мой главный кармический урок, Анечка. Ты — чистая суть и световая душа, пришедшая в этот мир, чтобы расшевелить мою застоявшуюся женскую матрицу роду».

Мне двенадцать лет, я учусь в физико-математическом «А» классе двадцать третьей гимназии, и в сказки про световые матрицы не верю с начальной школы. Зато я умею считать.

Когда в нашей детской становится слишком душно от стойкого запаха детского крема, подсохшей присыпки и прокисшего молока, я закрываю дверь на хлипкую пластиковую задвижку, сажусь на линолеум между двумя двухъярусными кроватями и вбиваю цифры в калькулятор старого смартфона. Математика — штука циничная, холодная, но зато честная. В ней нет места маминым «потокам». Если убрать эмоции и включить логику, расчет получается простым: не роди мама через пять лет Соньку, а еще через два года — Лизу, моя жизнь сейчас имела бы совершенно иной, куда более приятный денежный эквивалент.

У меня была бы своя комната — с серыми стенами, нормальной дверью и плакатами, а не этот вечный цыганский табор, где под ногами постоянно хрустят детальки лего и части сломанных кукольных домиков. Нам не приходилось бы делить на троих один несчастный ноутбук, который намертво зависает, стоит открыть в браузере больше двух вкладок. Все деньги, которые отец приносит со своего завода, все шмотки из нормальных магазинов в торговом центре, всё свободное пространство и всё внимание доставались бы мне одной. На правах старшей. На правах единственной.

Но родители зачем-то решили поиграть в многодетность. Наверное, наивно думали, что новые дети способны склеить брак, который изначально держался на честном слове и совместной ипотеке за эту унылую хрущевку. Спойлер: не склеили. Изнутри наш дом давно напоминал ледник, затянутый бытовой плесенью. Мы не обнимались, когда возвращались из школы, не спрашивали друг у друга, как дела. Мы просто делили территорию, как бродячие собаки в одном дворе, ревниво следя за тем, чтобы сосед не отхватил лишний сантиметр пространства или лишнюю ложку еды.

Я залезла рукой под нижний ярус кровати, нащупала шершавый картон и с трудом вытащила коробку из-под старых зимних сапог. Здесь, завернутое в целлофановый пакет, хранилось мое единственное настоящее богатство — профессиональные маркеры для скетчинга, тридцать две штуки. Я собирала их почти год, выманивая у отца копейки «на обеды» и тайно откладывая сдачу после походов в магазин. Каждый колпачок был плотно защелкнут, каждый маркер лежал строго по номерам оттенков.

Если мелкие найдут эту коробку, они сожрут и размочалят дорогие фетровые наконечники за пять минут. Как сожрали на прошлой неделе мои немецкие акварельные карандаши, оставив от них только разноцветную стружку на ковре. Шестилетняя Лиза тогда просто шмыгнула носом, а мама, даже не оторвавшись от телефона, заявила, что я «жадная» и мне нужно срочно проработать блок болезненной привязанности к материальным вещам. Сама она, к слову, свои японские сыворотки для лица на нижние полки в ванной почему-то не ставила и блоки привязанности на них не прорабатывала.

За дверью, в коридоре, пронзительно и тонко закричала Лиза — Сонька опять отобрала у неё какую-то пластиковую деталь. Я тяжело вздохнула, аккуратно задвинула коробку поглубже под матрас, к самой стене, и поднялась с пола. Час шел к пяти вечера, за окном лениво сыпала октябрьская крупа, а это значило, что скоро начнется мамин рабочий день. Час, когда бытовая реальность нашей квартиры официально отменялась, уступая место искусственному солнцу.

— Мам, трансляция через пять минут! Модераторы в чате уже пишут! — крикнула я, выходя в коридор и раздраженно пиная ногой розовый пластиковый самокат Лизы, который снова валялся прямо посреди прохода.

Из спальни плавной, отрепетированной походкой вышла мама. Это всегда было её полное, пугающее перестроение. Всего минуту назад она сидела на кровати в растянутых серых трениках и ругалась со службой поддержки банка из-за просроченного платежа по кредитке, но сейчас перед объективом появилась совершенно другая женщина. На ней было длинное атласное кимоно с изумрудными павлинами — пожалуй, единственная дорогая вещь в доме, которую она берегла как зеницу ока. На лице — плотный, профессионально нанесенный слой тонального крема, который намертво скрывал серость кожи, мелкие морщинки у губ и хроническую усталость.

В руках она несла свой главный рабочий инструмент, свою религию и единственный источник заработка — тяжелый металлический штатив с большой круглой неоновой лампой.

— Анечка, подключи к удлинителю, только аккуратно, не дергай за шнур, — кинула она мне совсем другим, сухим и деловым голосом, даже не глядя в мою сторону.

Когда я воткнула вилку в розетку, наша хмурая гостинная со старыми обоями, слегка отошедшими на стыках у самого плинтуса, мгновенно исчезла. Белый неоновый свет залил комнату, начисто стирая из будущего кадра и потрепанный диван, и заляпанный пластилином журнальный столик. Лампа создавала идеальную оптическую иллюзию. Внутри этого светящегося нимба мама выглядела как роскошная, духовно богатая богиня, знающая все тайны Вселенной. Без этого нимба, при обычном тусклом свете октябрьского вечера, она была сорокалетней безработной женщиной, которая двенадцать лет безвылазно просидела в декрете, запуталась в долгах и тайно от всех пила вечерние успокоительные.

Мама села на диван перед камерой, выпрямила спину так, что позвоночник хрустнул, и зажгла тонкую палочку пало санто. По комнате сразу пополз густой, приторно-сладкий дым, от которого у меня защекотало в носу. Она закрепила свой старый айфон на штативе.

— Следи за чатом, Аня. Если какая-то крыса снова начнет писать про возврат денег за прошлый поток — сразу в бан без предупреждения. Это токсичные люди с низкими вибрациями, они разрушают мое энергетическое поле, — прошептала она, внезапно меняя тон на мягкий, медовый. Этим голосом она разговаривала только с подписчицами. Дома со мной или с девочками она так не разговаривала никогда.

— Хорошо, — буркнула я, усаживаясь на устойчивый деревянный стул в углу комнаты, как раз вне зоны видимости камеры. Ноутбук лежал у меня на коленях, батарея показывала тридцать процентов, а зарядку отец с утра забрал с собой на работу, чтобы починить перебитый провод.

Электронный экран телефона моргнул, количество зрителей в прямом эфире стремительно поползло вверх: пятьдесят, сто, двести человек. Мама заулыбалась в объектив такой теплой, завораживающей улыбкой, что мне на секунду показалось, будто я смотрю на совершенно чужую женщину.

— Приветствую вас, мои прекрасные души! — сладко запела она, плавно поднося ладони к груди. — Рада видеть каждую из вас на нашем вечере достатка и очищения рода... Сегодня мы поговорим о самом важном. О том, как токсичные партнеры с низкими вибрациями блокируют наши денежные каналы, заземляют женскую суть и не дают нам выйти в пространство квантового успеха…

В этот самый момент в прихожей оглушительно, с сухим металлическим звоном щелкнул замок. От этого звука мама даже не вздрогнула — её лицо на экране телефона осталось безупречно-неподвижным, лишь правый уголок губ на долю секунды дернулся вверх, превращая благостную улыбку в узкую злую щель. Она лишь демонстративно повысила голос, перекрывая шум открывающейся двери, и еще вдохновеннее заговорила о «высоких вибрациях».

Домой вернулся отец. Папа Игорь.

Он вошел в квартиру тяжело, сутулясь еще сильнее, чем обычно, словно на его плечах лежал невидимый бетонный блок. От него сразу, перебивая приторный дым пало санто, пахнуло улицей, промозглой октябрьской сыростью и стойким, въевшимся в кожу запахом мазута и дешевого бензина. Отец работал ведущим инженером на каком-то полузаброшенном заводе на окраине города, торчал там с утра до ночи, брал какие-то бесконечные экстренные смены, но денег в доме от этого больше не становилось. Их съедала инфляция, коммуналка и мамина реклама в соцсетях.

Он выглядел как ходячая антиреклама маминых вебинаров об успехе. Серый, куцый пуховик со сломанной молнией на кармане, стоптанные ботинки, которые он вечно забывал почистить крем-краской, и взгляд побитой собаки — тусклый, виноватый, ищущий, к чему бы придраться, чтобы успеть оправдаться до того, как начнется крик. В руках он тащил два огромных, шуршащих пакета из супермаркета. Ручки пакетов так сильно врезались в его покрасневшие от холода пальцы, что кожа на суставах побелела.

Юля даже не повернула головы в его сторону. Для неё и для её экрана его просто не существовало. Он был фоновым шумом, досадной помехой, которая шуршала пакетами в прихожей и портила идеальную звуковую дорожку трансляции.

— Помните, мои дорогие, — вкрадчиво шептала мама в светящееся кольцо, плавно перебирая тонкими пальцами. — Мужчина с заблокированной финансовой чакрой — это не просто бедность. Это ментальный паразит. Он питается вашей чистой энергией, утягивая вас на свой уровень — уровень дефицита, грязи и тяжелого физического труда...

Отец замер на коврике у двери, держа пакеты на весу, чтобы они не шуршали. Он слушал это. Слушал каждую пятницу, субботу и воскресенье. Я смотрела на него из своего угла и видела, как под этими словами его плечи опускаются еще на пару сантиметров, а лицо становится совсем земляным. Он не злился. Он просто молча обтекал, привычно принимая роль этого самого «паразита».

Из детской, услышав знакомое шуршание плотного пакета, с визгом вылетела шестилетняя Лиза. Из всей нашей семьи она была единственной, в ком еще теплилась какая-то неосознанная, глупая детская нежность, не выжженная всеобщим холодом.

— Папочка пришел! Мой папочка! — она буквально взлетела на него, обвивая тонкими ручонками его шею и пачкая своими застиранными колготками его пыльные, пахнущие заводом джинсы.

Отец тут же преобразился. Эта унылая, рабская маска на его лице на мгновение растаяла, уступая место мягкой, немного глуповатой улыбке. Он поймал её одной рукой, прижал к своему пуховику, не боясь, что она испачкается, и крепко поцеловал в макушку, жадно вдыхая родной запах её детского шампуня.

— Привет, зайка. Привет, маленькая. Ну тихо, тихо, мама же работает, — испуганно зашептал он ей на ухо, косясь на приоткрытую дверь гостиной.

Следом за Лизой из коридора вывернула восьмилетняя Сонька. Сонька — наш домашний шпион, лазутчик и профессиональная подлиза. У неё был уникальный радар на личную выгоду. Она мгновенно оценила обстановку: мама занята, экран горит, соваться туда опасно, а значит, сейчас нужно по максимуму отработать отцовский сектор.

— Папуль, привет! — защебетала Сонька, подбегая с другой стороны и уже придирчиво запуская руку в один из пакетов. — А ты купил мне тот журнал с наклейками про принцесс? Я сегодня сама постель заправила, честно-честно! И посуду за собой помыла!

Я на своем стуле мысленно закатила глаза так, что заболели веки. Врала Сонька как дышала, даже не краснея. Постель утром заправлял сам отец, чертыхаясь и опаздывая на рабочий автобус, а её грязная тарелка из-под утренней каши до сих пор кисла в раковине, покрываясь склизкой серой пленкой. Но отец был слишком измотан десятичасовой сменой, чтобы устраивать очные ставки и домашние суды. Он лишь устало улыбнулся, запустил руку в глубокий карман пуховика и вытащил подтаявшую шоколадку по акции. Сунул её Соньке. Та победно зыркнула в мой темный угол и, прижимая добычу к груди, умчалась обратно в детскую.

Отец аккуратно опустил Лизу на линолеум, поставил пакеты и наконец заметил меня. Он потоптался на коврике, переминаясь со своей стоптанной пятки на носок, не зная, куда деть руки.

— Привет, Ань. Как дела в школе? За олимпиаду по математике результаты еще не пришли? — тихо, почти беззвучно спросил он.

— Нормально. Не пришли, — отрезала я, даже не приподнявшись со своего стула. Экран старого ноутбука на моих коленях слабо освещал моё лицо снизу, и я знала, что выгляжу сейчас такой же холодной, замкнутой и чужой, как и мама на своем диване.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри ворочается то самое липкое, привычное презрение. Ну почему он такой... никакой? Почему он терпит это шелковое кимоно, эти вонючие палочки пало санто и эти слова про «ментального паразита», которые мама фактически говорит про него на весь интернет? Полноценный мужчина должен зарабатывать миллионы, возить семью на курорты и строить дома, а этот... стоит, пахнет мазутом, а сейчас пойдет на кухню чистить картошку. Мама права: у него психология раба. Его потолок — это обслуживание нашего террариума. Он мыл унитазы, стирал наши вещи, менял Лизе памперсы, когда она была мелкой, пока мама Юля искала свое космическое предназначение в сети. И вместо благодарности я чувствовала к нему только глухую злость за то, что он позволяет делать из себя коврик для ног. Его слабость бесила меня сильнее маминой лжи.

— Я тут... продукты привез. И порошок стиральный, «Миф», как Юля просила. И чистящее для раковины, — пробормотал он, забирая пакеты.

Он прошел на кухню, ссутулившись еще сильнее, словно пытался стать меньше, незаметнее в собственном доме. Через минуту оттуда послышался глухой, монотонный стук ножа о разделочную доску и журчание водопроводной воды. Функция под названием «папа» послушно включилась в розетку и начала черновую работу.

А в гостиной мама Юля, прикрыв глаза под неоновым нимбом искусственного солнца, благостно наговаривала в камеру:

— И когда вы перекроете эти деструктивные каналы, мои прекрасные, когда вы позволите себе выйти из зоны обслуживания чужих низких потребностей, Вселенная откроет вам истинные потоки...

Я натянула наушники, врубила музыку на полную громкость, до боли в барабанных перепонках, и закрыла глаза. Любви в этом доме не было. Она тут даже не ночевала. Мы просто деформировали друг друга под одной крышей. Сонька врала ради шоколадок, Лиза забирала остатки отцовской жалости, папа мыл посуду, а мама продавала воздух. Я сидела в самом центре этого тусклого ледника и думала только об одном: мне нужно просто дотерпеть до восемнадцати. Забрать документы, собрать сумку и уехать отсюда так далеко, чтобы больше никогда не слышать ни про какие чакры и никогда больше не видеть этих серых, виноватых отцовских глаз.