Читать онлайн "Между нами пропасть"

Августовское утро кралось в комнату нерешительно, словно само не хотело тревожить этот последний, застывший между прошлым и будущим час. Солнечный свет пробивался сквозь старые, выгоревшие за много лет занавески — те самые, которые Алиса когда-то, ещё в седьмом классе, пыталась подшить сама и которые теперь украшала неровная, любительская строчка, предмет вечных бабушкиных шуток и тайной Алисиной гордости, — и рисовал на деревянном полу бледные золотые квадраты. В комнате пахло нагретой за лето пылью, сушёными яблоками, которые бабушка раскладывала на подоконнике каждое лето сколько Алиса себя помнила, и ещё чем-то неуловимым, что она могла бы назвать запахом детства, если бы вообще умела называть такие вещи своими именами.

Чемодан, старый, потёртый, с давно не работающим замком, лежал на кровати раскрытый, и его нутро, обитое выцветшей клетчатой тканью, пока что вмещало лишь стопку аккуратно сложенных книг. Книги Алиса собирала всегда первыми — не потому, что они были нужнее одежды или документов, а потому что сам процесс отбора, перебивания пальцами по корешкам, взвешивания в руке каждой, словно та обладала не только физическим, но и каким-то иным, нравственным весом, помогал ей оттянуть момент, когда комната окончательно опустеет и перестанет быть её.

Она вытащила с полки томик стихов — потрёпанный, зачитанный до дыр, с загнутыми уголками на любимых страницах, — и на секунду задержала дыхание, потому что из книги выпала старая фотография. Та самая. Алиса подняла её с пола и замерла, в тысячный раз вглядываясь в лицо матери, которая на этом снимке ещё улыбалась — улыбалась открыто, светло, без той осторожной, напряжённой складки у губ, которая появилась позже и которую Алиса запомнила на всю жизнь. Мать сидела на скамейке в парке, держа на коленях маленькую, лет трёх, Алису, и обе смеялись чему-то, чего Алиса, конечно, не помнила, но воображала так часто и так подробно, что вымысел давно стал неотличим от воспоминания. Она провела пальцем по глянцевой поверхности, стёрла с неё невидимую пылинку и аккуратно, почти ритуально вложила фотографию обратно между страниц, в самый центр книги, где та лежала уже много лет.

— Алиса! — донёсся с кухни бабушкин голос, и в этом голосе, как всегда, не было ни упрёка, ни спешки — только забота, которая за долгие годы стала для Алисы чем-то вроде второго воздуха. — Завтракать иди, а то пирожки стынут. Дорога длинная, не на вокзальных же бутербродах ехать.

Алиса бросила последний взгляд на чемодан, мысленно прикидывая, сколько ещё вещей предстоит уместить в его скромное нутро, и вышла в коридор. Их квартира была маленькой, старой, с обоями, которые помнили времена, когда сама бабушка была молодой, но в этой тесноте и старости было что-то такое, что Алиса никогда не смогла бы променять на самые просторные и светлые апартаменты. Здесь каждый угол был обжит, каждая половица — знакома под босой ногой, каждая царапина на дверном косяке — часть её собственной биографии.

Кухня встретила её запахом, который Алиса, наверное, пронесла бы через всю жизнь, даже если бы никогда больше не вернулась в этот дом. Бабушка пекла свои знаменитые пирожки с капустой — маленькие, румяные, с хрустящей корочкой и нежной, сочной начинкой, — и делала это исключительно по особым случаям, каковым сегодняшний отъезд, безусловно, являлся. Бабушка стояла у плиты, невысокая, сухонькая, с пучком седых волос на затылке и в переднике, который Алиса помнила столько же, сколько саму бабушку, — ткань выцвела от бесчисленных стирок, но пятнышки от вишнёвого варенья, посаженные ещё Алисой в детстве, упрямо не отстирывались, и бабушка давно махнула на них рукой.

— Садись, — бабушка кивнула на стол, уже накрытый к завтраку: чай в старой фарфоровой кружке с отбитым краем, тарелка с пирожками, баночка смородинового варенья, которое они вместе варили в прошлом июле под аккомпанемент бесконечных бабушкиных рассказов о том, как она сама девчонкой бегала на рынок за сахаром. — Чего копаешься? Вещи собрала?

— Почти, — Алиса села, обхватив кружку ладонями, и тепло фарфора медленно перетекло в пальцы. — Книги сложила. Одежду ещё нет.

— Книги она сложила, — бабушка усмехнулась, ставя на стол тарелку с пирожками, и в её усмешке сквозила такая знакомая, такая родная ирония, что у Алисы на секунду перехватило горло. — Книги у неё на первом месте, а свитер тёплый небось не положила. Ехать-то в большой город, там не как у нас — ветра, дожди, да и осень на носу.

— Положу свитер, — пообещала Алиса. — И шарф. И носки шерстяные, которые ты мне в прошлом году связала.

— То-то же.

Некоторое время они ели молча, и тишина эта не была неловкой — за столько лет, прожитых вдвоём, они научились молчать вместе так же уютно, как и разговаривать. Алиса смотрела на бабушку и думала о том, как странно устроена жизнь: человек, который вырастил тебя, который просыпался по ночам, когда ты болела, который научил тебя читать и заваривать чай, и отличать хороших людей от плохих, и не бояться трудностей, потому что трудности — это всего лишь часть пути, — этот человек завтра останется здесь, а ты будешь уже далеко, и телефонные звонки по выходным станут той тонкой ниточкой, которая свяжет два таких разных, таких непохожих мира.

— Ты это, — бабушка вдруг поднялась и, подойдя к буфету, вытащила из-за стеклянной дверцы небольшой конверт, самый обычный, белый, без надписей, — вот. Возьми.

Алиса взглянула на конверт и отрицательно покачала головой.

— Ба, мы же договаривались. Я сама. Я на работу устроюсь. Мне Марко сказал, что возьмёт меня в кофейню, я же тебе рассказывала.

— Мало ли что ты сама, — бабушка положила конверт на стол, и в её голосе зазвучали те самые стальные нотки, которые всегда появлялись, когда она считала, что права, и которые Алиса, сколько себя помнила, не могла переспорить. — Это не тебе. Это мне. Чтобы я тут не волновалась и не думала, что моя внучка в чужом городе сидит голодная. Поняла?

Алиса вздохнула, взяла конверт и, не глядя, сунула в карман. Спорить с бабушкой было делом заведомо проигрышным — этот урок она усвоила ещё в раннем детстве.

— Вот и умница, — бабушка вернулась к столу и подлила ей чаю. — А теперь доедай и иди собирай вещи. Поезд ждать не будет.

Остаток утра прошёл в том особом, сгущённом времени, которое бывает только перед расставанием, — минуты тянулись бесконечно и одновременно пролетали слишком быстро. Алиса сложила одежду, ещё раз проверила документы, зачем-то перебрала книги, словно какая-то из них могла оказаться лишней, и наконец защёлкнула чемодан. Комната опустела — с полок исчезли книги, со стола убраны тетради и ручки, с подоконника снята та самая открытка с видом их города, которую она решила забрать с собой, — и теперь это была уже не её комната, а просто помещение с голыми стенами и застеленной кроватью, ожидающее следующего жильца, который когда-нибудь, быть может, тоже будет стоять здесь с чемоданом и думать о том, что начинается новая жизнь.

У порога бабушка обняла её — крепко, как обнимают только раз, только на прощание, — и Алиса почувствовала, как пахнет её кофта (лавандой и чуть-чуть мукой), и ощутила, как дрожат бабушкины руки, хотя голос оставался ровным и даже бодрым.

— Звони, как доедешь. И не реже раза в неделю. И ешь нормально, а не одним чаем. И не вздумай там влюбиться в какого-нибудь оболтуса — сначала диплом, потом всё остальное.

— Ба, — Алиса улыбнулась, хотя в горле стоял комок, — ты же знаешь, я не собираюсь ни в кого влюбляться. У меня другие планы.

— Знаю я ваши планы, — фыркнула бабушка, но глаза её смотрели тепло, с той особенной, всё понимающей мудростью, которая свойственна людям, прожившим долгую жизнь. — Планы планами, а жизнь, Алиса, она своё возьмёт. Ну, иди. Автобус ждать не будет.

И Алиса вышла за порог, сжимая ручку чемодана и чувствуя, как прохладный утренний воздух касается щёк, как солнце, уже поднявшееся над крышами, обещает долгий и, наверное, хороший день, и как сердце колотится где-то у горла — от страха, от предвкушения, от того странного, пьянящего чувства свободы, которое бывает только в самом начале большого пути.

Она не оглянулась — не потому что не хотела, а потому что знала: если оглянется, то может не уехать. А уехать было нужно. Для мамы. Для бабушки. Для себя самой.

Автобус, старый, дребезжащий, с продавленными сиденьями и водителем, который слушал радио на такой громкости, что музыку можно было разобрать даже на заднем ряду, катил по улицам их маленького города, и за окном проплывали знакомые с детства места: вот булочная, где они с бабушкой покупали хлеб каждую среду, вот сквер с покосившейся скамейкой, на которой Алиса когда-то читала «Трёх мушкетёров», вот старая школа с облупившимся фасадом и клумбой, которую они сажали всем классом в шестом, кажется, классе. Город, в котором она прожила всю свою жизнь, уменьшался за окном, превращаясь в открытку, в воспоминание, и Алиса смотрела на него молча, не испытывая ни грусти, ни сожаления — только спокойную, твёрдую уверенность, что она всё делает правильно.

Вокзал встретил её суетой — люди с чемоданами, гул объявлений, запах рельсов и машинного масла, — и Алиса, найдя свой поезд и своё купе, забросила чемодан на верхнюю полку и села у окна. Купе было пустым, и это показалось ей добрым знаком: можно было не тратить силы на вежливые разговоры с попутчиками, можно было просто смотреть в окно и думать.

Поезд тронулся медленно, почти незаметно, но вот перрон поплыл назад, вот замелькали пригородные домики, вот потянулись поля и перелески, и Алиса, прижавшись лбом к прохладному стеклу, вдруг поймала себя на мысли, что улыбается — глупой, беспричинной улыбкой, которой никто не видел и которую она не смогла бы объяснить словами, даже если бы попыталась. Впереди был целый мир — огромный, незнакомый, наверняка полный трудностей и разочарований, но также полный возможностей, встреч и событий, о которых она пока ничего не знала и которые уже терпеливо ждали её где-то за горизонтом.

И, глядя на бесконечные поля, убегающие за окном, на облака, застывшие в высоком августовском небе, на тонкую полоску леса на горизонте, она позволила себе — в первый раз за очень долгое время — просто быть. Не планировать, не рассчитывать, не тревожиться. Просто быть восемнадцатилетней девушкой, которая едет в большой город, чтобы начать новую жизнь.

Поезд набирал ход, и колёса выстукивали по рельсам свой вечный, ни на что не похожий ритм — ритм пути, ритм перемен, ритм судьбы, которая только-только брала старт.

---