Читать онлайн "Ведьма"

Все только и говорили что о новом явлении в искусстве, о невероятных возможностях, которые открываются перед художником. Я перелистывал статьи о «материализации идей», об «оживших образах подсознания» и под действием мудрёных фраз невольно отвлекался от собственных проблем.

Пять лет тому назад я окончил Академию художеств и был абсолютно уверен в своём будущем: фонтанировал идеями, строил грандиозные планы, мечтал. Друзья утверждали, что в моих работах есть и движение, и цвет, и форма, и нужно только уловить тенденцию — тогда успех гарантирован. Но что-то пошло не так, что-то сломалось внутри меня: идеи иссякли, планы потускнели, мне стало скучно, и я впал в депрессию. Возможно, причина лежала на поверхности: незадолго до этого мне пришлось расстаться с любимой девушкой. Так или иначе, работа валилась из рук. Просто сидеть дома и ничего не делать я не мог. Поэтому пошёл на выставку модного художника, который то ли возродил забытое направление в искусстве, то ли создал новое.

Леонард Уокмен по образованию был инженером, что наложило отпечаток на его творчество. Он не изобрёл ничего необычного: прибор, считывающий подсознание человека, уже десять лет использовался спецслужбами всего мира — американец лишь немного его усовершенствовал. В своих многочисленных интервью он цитировал отрывки из «Манифеста сюрреализма» об отказе от рационального мышления в пользу сновидений, о бесцельной игре воображения и т. п. Рассуждения Уокмена понравились прессе и критике, и все разом заговорили о возрождении целого направления.

Честно признаться, эти теоретические изыски меня не интересовали. Я был поглощён собственными переживаниями и мечтал лишь об одном: поскорее избавиться от творческого и душевного кризиса. Для этого достаточно было бы небольшого толчка, сущего пустяка, который бы разбудил во мне уснувшее подсознание и вдохновил на работу. Открытие Уокмена как раз подходило для моего случая.

Ажиотаж вокруг выставки был велик, стояли длинные очереди, так что я попал на неё лишь на следующий день. Первые четыре зала экспозиции меня разочаровали. В лишённых оригинальности живописных работах и фотографиях Уокмена я увидел слабое подражание Рене Магритту, Сальвадору Дали и Филиппу Халсману. В одном из залов на подставке красовался медный чайник начала XX века с бумажными крылышками на боках. Непонятно, что этим художник хотел сказать. Я заскучал и уже не рассчитывал на что-либо интересное. В последнем, пятом зале, предназначенном для сюрреалистического сеанса, висел большой ЖК-телевизор, на котором голова Уокмена теоретизировала по поводу нового слова в искусстве. Слушать я не стал: дождался своей очереди и вошёл в дверь.

Сотрудник в белом халате, ответственный за технику безопасности, быстро объяснил, что нужно и не нужно делать, потом водрузил мне на голову шлем, похожий на пожарный, и, нажав скрытую пружину, опустил на нём щиток. Я оказался в полной темноте. Дальше меня ввели за руки в какое-то помещение, после чего раздался звук захлопнувшейся двери.

Фантасты часто описывают перемещения в иную реальность с помощью излюбленных приёмов: вспышка света, стремительный взлёт в вышину или падение с высоты. Но я был крайне удивлён, когда меня действительно ослепило, хорошенько встряхнуло и пол под мною исчез. На несколько секунд я повис в воздухе, а когда наконец ощутил опору…

Ну конечно, что я ещё мог увидеть? Что мог считать Уокмен с моего подсознания, если последние полтора месяца, спасаясь от жуткой хандры, я глотал книги одну за другой? Мне было спокойней и намного приятней находиться среди любимых героев девятнадцатого века, чем копаться в собственных проблемах в веке двадцать первом.

— Господа! Господа! Прошу внимания…

У неизвестного блестели напомаженные бакенбарды, безупречно белый воротничок впивался в напудренную щёку, а узкие рейтузы плотно обтягивали крепкие икры. Я не понял того, что он сказал: часть слов была произнесена по-французски. Непривычная одежда сковывала мои движения. К своему изумлению, я обнаружил, что выгляжу точь-в-точь как этот щёголь: фрак, жилетка, галстук, похожий на шейный платок, — с усилием мне удалось побороть острое желание немедленно освободиться от этой удавки. Но больше всего меня поразил (скорее, ужаснул и развеселил одновременно) вид моих ног, втиснутых в белые рейтузы, которые подчёркивали все достоинства и недостатки моей фигуры ниже пояса. Я невольно представил себя танцором классического балета, который никогда не любил.

Мало-помалу придя в себя, я огляделся. С десяток тяжёлых бронзовых шандалов освещали довольно просторное помещение с высоким потолком и лепным фризом, большой прямоугольный стол, стоящий посередине комнаты, и толпу людей, в основном военных, пытавшихся перекричать друг друга. Судя по количеству пустых бутылок на столе и на полу, здесь что-то отмечалось и, по-видимому, давно. На меня никто не обратил внимания. Принятый за своего, я согласился включиться в сюрреалистическую игру, предложенную Уокменом. Было любопытно: какой из сюжетов Толстого, Лермонтова или Пушкина он выбрал для эксперимента из того багажа, что обнаружил в моей памяти, и с какими правками?

За реализм происходящего мысленно я поставил Уокмену «отлично». В штатское одет был только я и франт с напомаженными бакенбардами, остальные щеголяли в цветных гусарских доломанах, ментиках и чикчирах, с болтающимися ташками на боку. Франт выделялся своей статью, смазливой внешностью и напоминал сытого вальяжного кота. Несмотря на свой рост — метр восемьдесят, не меньше, — он двигался мягко и плавно и делал такие жесты, будто собирался погладить собеседника по голове. В том, что это обманчивое впечатление, я вскоре убедился. Звали его Евгений Александрович Теминский.

Я невзлюбил его сразу, хотя видел, что он на особом положении в компании. Когда он говорил, все вокруг замолкали и слушали, не перебивая. Но мне казалось, что отношение к нему было не столько уважительным, сколько осторожным. Я будто слышал предостерегающий голос автора этой сюрреалистической картины — Леонарда Уокмена или Юрия Лотмана, чьи «Беседы о русской культуре» недавно перечитал, — что этот человек опасен и надо следить за своими словами и поступками. Однако к этому предупреждению я отнёсся легкомысленно: просто решил не обращать на Теминского внимания и, выпив два бокала шампанского, слушал анекдоты и от души смеялся вместе со всеми. Ничего не предвещало грозы. Я даже не понял, как это произошло.

— Вы неуклюжи, вам не следует пить, — сказал Теминский с таким выражением, будто покрыл меня матом.

Кажется, я случайно наступил ему на ногу, хотя, возможно, он сам это спровоцировал — в весёлой пьяной толчее никто особенно не церемонился. Я ответил, но не так, как полагалось в подобных случаях. Все понимали, к чему это ведёт, и мне оставалось только гадать, кто из нас Печорин, а кто Грушницкий. Или всё-таки это был Пушкин?

Конечно, в своём мире я просто набил бы ему морду. Этот совсем не куртуазный способ выяснения отношений был очень действенным и по-своему гуманным. Но образ, который я играл поневоле, лишал меня самостоятельности. Всё, что я делал, я делал на автомате…

И снова меня ослепила вспышка, тело завибрировало, под ногами образовалась пустота. Картина резко сменилась. Я увидел Теминского в тридцати шагах возле барьера, который обозначала торчащая из земли гусарская сабля. Между деревьями небольшой рощи виднелось ржаное поле; высоко в небе застыли облака.

Ну что ж, вот и кульминация драмы, разыгранной Уокменом. Мне стало неприятно, что на её финал собралось так много зевак: семь или восемь человек, явно лишних для обязательных по кодексу дуэли двух секундантов и одного врача — сутулый, худощавый дядька с чёрным саквояжем нервно прохаживался в сторонке, то и дело поглядывая на брегет. Сразу несколько человек из числа зрителей смотрели на меня с нескрываемым недоумением. Я сообразил, что выгляжу безумцем, глазея по сторонам, поскольку вступительная часть ритуала сатисфакции уже прошла и команда «сходиться» прозвучала. Огромная «дура» в моей руке была ужасно тяжела и неудобна. Похожий самопал мы мастерили с пацанами в детстве. Как вообще из неё стреляют?

Теминский в своей обычной кошачьей манере сделал три крадущихся шага мне навстречу и медленно поднял пистолет. Скотина! Всё же надо было расквасить ему нос! Не успел я встать в стойку, как прогремел выстрел.

Чёрт возьми! Как же больно!..

Очнулся я в маленькой комнатке на диване. Рядом со мной стояла девушка в белом халате со стаканом воды и таблеткой. Я мотнул головой, отказываясь от лекарства.

— Вам лучше?

Да, мне было лучше, хотя я сжимал руками грудь, куда пять минут назад вошла пуля, и я, казалось, слышал хруст разрываемых ею костей и тканей. Я взглянул на чёрную дверь, откуда меня принесли. Здесь, в помещении с медсестрой и набором средств первой медицинской помощи, приводили в чувство тех, кто неудачно столкнулся со своим подсознанием.

Через час я вернулся домой и лёг спать. Ночью меня словно ударило током: я вскочил весь в поту и, распахнув настежь окно, встал под леденящим ветром. Над городом проносились низкие тучи, сыпал дождь. Постепенно остывая, я приходил в себя. Потом закрыл окно, опустился в кресло и стал вспоминать сон, такой же страшный и реалистичный, как сеанс Уокмена. Во сне я пытался убежать от преследующего меня пистолета с огромным, как жерло пушки, дулом. Я уворачивался, нырял в подворотни, но дуло всюду настигало меня. Всё это происходило в жуткой тишине, нарушаемой лишь ударами метронома. За секунду до последнего удара я проснулся.

Сидя в кресле в полуосвещённой комнате, я вдруг увидел своего врага — он вошёл в номер и встал у противоположной стены. О, как я ненавидел эту наглую ухмылку, эту холёную, с женоподобными чертами физиономию, эти рельефные мускулистые ляжки! Меня затрясло от бешенства.

Рано утром, не надеясь пробиться к кассам, я купил втридорога билет у спекулянта и через пятнадцать минут вошёл в пятый зал. Не знаю почему, но я был уверен: подсознание вернёт меня обратно в тот же сюжет. Так и произошло — возможно, потому, что я ни о чём другом не думал. Я вновь оказался на офицерской пирушке, где всё повторилось точь-в-точь: и анекдоты, и тосты, и смех. Ни одно слово, ни один взгляд в сценарии не изменились. Мне же предстояло изменить его финал.

На этот раз я умышленно наступил Теминскому на пятку, вложив в это действие всю свою злость. Другой на его месте вскрикнул бы от боли, но он стерпел:

— Вы неуклюжи, вам не следует пить.

Я скорчил мину, по которой он прочёл всё, что я о нём думаю. Сцена сменилась…

Там, в реальном мире, стояла промозглая осень, а здесь, в зелёной роще, — тёплое лето. В ветвях старых клёнов щебетали птицы.

Теперь я должен был его опередить, но вдруг понял, что, даже если выстрелю первым, не факт, что попаду. Последний раз я стрелял из мелкашки в тринадцать лет. Я волновался, и пистолет в моей руке ходил ходуном.

Два выстрела прозвучали одновременно. Пуля пробила мне грудь. Я упал, но в последний миг приподнял голову: Теминский стоял на том же месте; на его тонких губах змеилась усмешка.

Через сутки я был в квартире и обзванивал ближайшие к дому стрелковые тиры. Менеджер одного из них назвал мне приемлемую цену, и уже вечером я приехал на первую тренировку.

— Что вы хотите? — спросил меня инструктор.

— Я хочу научиться стрелять как Вильгельм Телль.

Максим — так звали инструктора — пожал плечами. Возможно, он не знал, кто такой Вильгельм Телль, но быстро сообразил, что нужно клиенту.

Был ли я похож на сумасшедшего? Наверное, как все люди, одержимые идеей. Кто-то мечтает стать Рокфеллером, кто-то — Юрием Никулиным, кто-то — Стивеном Кингом, а я мечтал завалить ублюдка, бретёра, погубившего, вероятно, не одну жизнь и считавшего, что ему всё дозволено. Я так не считал.

Времени у меня было мало. Выставка не могла работать вечно, и вскоре я узнал, что она переехала в США, где пробудет ещё месяц. За этот срок я должен был стать достойным соперником Теминскому. Через неделю тренировок на разных видах боевого оружия я объяснил инструктору, чего хочу. Он удивился и, немного помолчав, сказал:

— Только это будет стоить дороже.

Деньги меня не останавливали, я тратил их, не задумываясь о завтрашнем дне. Мне было не на что лететь в Америку, и я взял кредит в банке. Всё это смахивало на паранойю, но по-другому я уже не мог.

Через два дня инструктор принёс дуэльный пистолет девятнадцатого века. Где он его раздобыл, меня не интересовало. Но когда Максим не выдержал и спросил, зачем мне это нужно, я ответил, что собираюсь на спор повторить выстрел Сильвио и поставил на это приличные деньги. Пушкинского персонажа Максим помнил смутно, но в пари поверил.

Стрелять как Сильвио я не научился, но, по собственному мнению, уже мог представлять для Теминского угрозу. Отпущенное время кончилось, и я вылетел в США.

Когда я снова увидел его самодовольную ухмылку, то заметил, что в ней не хватает искренности. Он как будто засомневался в себе. Почему? Да потому, что я уже не был похож на мокрицу, которую он дважды размазал сапогом. Мой враг насторожился. Исчезла ленивая кошачья грация, он напрягся и превратился в большого клыкастого хищника, изготовившегося к прыжку.

На этот раз я его серьёзно ранил, но он, подлец, всё же меня убил. Мне не хватило капельки удачи или мастерства — впрочем, одно заменяет другое, — и я уже не сомневался, что сумею его победить. Теперь всё решал его величество случай. Меня это устраивало. Я был готов играть в рулетку с ним на равных, но, к своему ужасу, узнал, что Уокмен закрывает выставку. Почему? Что случилось? Выяснять причину было некогда. Я торопился, поскольку оставался один, последний день.

Заявление Леонарда Уокмена вызвало бешеный интерес к пятому залу: даже равнодушные к искусству люди захотели в нём побывать. Я испугался, что для меня всё кончено. За немыслимые деньги раздобыл из-под полы билет и встал в длинную очередь…

Теминского я ущипнул за оттопыренный зад — правда, не исключаю, что это придумало моё возбуждённое подсознание.

Говорят, что на войне солдаты чувствуют близость своей смерти. Теминский переживал нечто подобное: всё его лицо заливала необычайная бледность.

Я не торопился. Холодно и расчётливо ждал той заветной секунды, когда мой выстрел не оставит противнику ни одного шанса. Мне нравилось, как я держался, как оценивал ситуацию и анализировал свои действия. В какой-то момент я даже испытал удовольствие от происходящего. Я наслаждался мигом торжества: мой враг был ещё жив, но уже как бы мёртв.

Когда я нажал на спусковой крючок, пуля попала Теминскому между глаз, и он рухнул с высоты своего роста, точно срубленная сосна. К нему бросились несколько человек. Через минуту врач, осмотрев тело, развёл руками.

Я ждал от себя хоть какого-нибудь отклика: радости, раскаяния, облегчения, страха, но ничего не чувствовал. Секунданты долго совещались. Когда один из офицеров направился ко мне, всё исчезло…

Прошло полгода. Как я их прожил — трудно объяснить. Я как будто превратился в робота. Из меня постепенно вынули все внутренности и заменили их на печатные платы, и я приобрёл много необычных способностей. Например, мог часами гулять по городу, не уставая, смотреть на какой-нибудь невзрачный пейзаж, не видя его. Мог подолгу не есть и не пить или вдруг без всякой причины напиться до беспамятства. Мог пойти на разрекламированный фильм, собравший в прокате рекордную сумму, и уйти с середины, в самый интригующий момент, когда зритель загипнотизирован происходящим на экране. Мог читать книгу и только на последней странице понять, что взял нелюбимого автора. Мог заставить себя работать, сделать наброски будущей картины, подготовить холст и вдруг перечеркнуть его крест-накрест. Мог ответить на звонок друзей и договориться о встрече в кафе, но за пять минут передумать и повернуть машину в другую сторону…

В моих печатных платах не хватало какого-то главного элемента, без которого они не могли нормально функционировать. Этот элемент то ли забыли вставить, то ли я сам его потерял — очень давно, в другом времени, возможно, там, в той роще, возле ржаного поля. Когда я об этом подумал, то словно очнулся от тяжёлого сна.

В интернете я отыскал запись пресс-конференции Леонарда Уокмена и внимательно её просмотрел. «Люди по-разному реагируют на то, что продуцирует их сознание, — говорил художник. — Некоторые не способны расстаться с миром иллюзий и вернуться в реальность, они раздваиваются. Из этого опасного состояния их приходится выводить методами клинической психиатрии. Возможно, это очень эмоциональные, тонко чувствующие, ранимые люди, их не так много, но тем не менее мне пришлось закрыть проект…»

Мне было всё равно, из каких соображений исходил Уокмен, закрывая проект. Я знал, что не смогу жить дальше, если не вернусь обратно.

Разыскать Уокмена оказалось непросто. Он вёл скрытный образ жизни. Одни говорили, что знаменитый сюрреалист увлечён новым проектом, другие — что он, напротив, отошёл от искусства и занялся наукой. Наконец мне повезло. Я узнал, что Уокмен живёт в собственном особняке недалеко от Филадельфии. Он мог меня и не принять — его вспыльчивый и заносчивый характер отмечали многие, — но он проявил неожиданную благосклонность: впустил меня и выслушал.

Уокмен выглядел намного старше своего экранного образа, к тому же был не вполне здоров. «Такие чёрные мешки под глазами свойственны сердечникам», — подумал я.

— Поверьте, мне горько, что я причинил столько вреда многим людям. Официальная наука утверждает, что человечеству свыше ста пятидесяти тысяч лет — огромный срок для познания самих себя. Но мы до сих пор не понимаем: кто мы, зачем мы, откуда?..

— Помогите. Мне нужно вернуться, — сказал я прямо, без обиняков.

Уокмен качнул головой:

— Сколько раз я это слышал. Ваш случай не уникален. Такое бывает при зацикливании сознания на чём-то одном. Человек начинает бегать по кругу и не может его разорвать. Это длится бесконечно.

— Я смогу. Пока ещё не знаю как, но смогу.

— Нет. Я не хочу иметь дело с законом. Мне запрещены любые эксперименты с человеческим сознанием.

— Вы боитесь, что я свихнусь окончательно? Но если я не вернусь туда, это случится наверняка.

— Не уговаривайте. Это бесполезно.

Я ещё что-то говорил, но он был непреклонен. И всё же не прогонял меня, словно хотел услышать тот единственный, стопроцентный аргумент, который его убедит. И тогда, после паузы, обращаясь уже не к Уокмену, а к самому себе, я сказал:

— Недавно мне попалась заметка о молодом человеке, который бросился с небоскрёба. Он оставил посмертную записку туманного содержания. Наверное, так же, как и я, попал в замкнутый круг. В жизни это всегда заканчивается трагично, потому что нельзя отмотать время назад. Вы же даёте людям возможность исправить ошибки. Не закрывайте проект. Дайте мне такую возможность.

Уокмен молчал несколько минут, потом встал с кресла и сказал:

— Пойдёмте.

Мы поднялись на второй этаж. Комната была не то мастерской, не то большой кладовой: картины, подрамники, картонные коробки, книги, слесарные инструменты, приборы, назначение которых знал только Уокмен. Треть помещения закрывало тёмно-серое полотно. За ним стояла деревянная будка, вроде тех, старых телефонных, опутанная проводами. Уокмен надел мне на голову шлем, но без щитка.

— Просто закройте глаза. Здесь у меня нет подходящих условий, поэтому трясти будет сильнее…

Я так волновался, что не заметил ничего особенного. У меня у самого тряслись руки и потели ладони, а когда я увидел Теминского, то сразу отвернулся, преодолевая сильное желание обнять его и выплакаться на плече. Он тоже был сам не свой — кусал губы, хмурил брови, словно пытался что-то вспомнить. Наша пикировка получилась неубедительной, и никто, в том числе и мы, не поверил, что из-за неё нужно стреляться. Сценарий на глазах разваливался, но всё ещё удерживал нас в сюжетной канве.

Когда я оказался в роще, на протоптанной тропинке, то, не раздумывая, выстрелил в воздух. Теминский выстрелил в меня. Пуля пролетела мимо. Это был умышленный промах: с такого расстояния мой враг бил со стопроцентным результатом. Перед тем как всё исчезло, мне показалось, что он мне кивнул.

Я вышел из дома Уокмена. Час назад лил дождь, но сейчас ярко светило солнце. Впервые за полгода я улыбнулся, вдохнул полной грудью и быстро-быстро зашагал по тротуару. «Будем жить дальше», — подумал я, и что-то смутное и приятное зашевелилось в моём воображении.