Читать онлайн "Лёгкой перемены"

— Если ночь разлучит нас, кто скажет утру, что мы были?

— Я скажу. Пока мой голос помнит тебя. Пока рука ищет твою руку. Пока утро не забрало у меня твоё имя.

— А когда заберёт?

— Тогда, может быть, мир скажет за нас.

— Нет. Мир забывает слишком легко. Держи мою руку, любимая. Ещё одну ночь. Только одну.

Я отложил ручку и засмеялся: сцена была живая.

Я написал её первой, ещё не зная, где она встанет. С историями такое случается: иногда конец приходит раньше начала и ждёт, пока всё остальное до него доберётся.

Сегодня я писатель.

На один день.

Мои руки — инструменты быстрого ума. Я вижу образы и доношу их до бумаги. Какая это радость — быть свободным настолько, чтобы видеть мир в Перемене и воспевать его.

Ещё час назад мой язык был груб и нетонок; я не смог бы написать даже записку на кухню, не то что прекрасный миф. Но сейчас я вспомнил. Я принял Перемену.

Я прочёл лист, и тот, кто его оставил, владел языком во всей искусности и высоте поэтического слова. А я в утренней глупости даже не смог оценить его красоты. В моём туманном сознании стали вспыхивать образы и фантазии, а следом пришло желание облечь их в слова. Это были очень неумелые и простые слова, но тогда я этого не понимал. И только теперь в полной мере мог оценить милость Перемены, подарившей мне этот день.

Когда утром я вошёл в рабочий кабинет, солнце уже лежало на полу широкой полосой. Рука сразу потянулась к ящику с бумагой: она знала, где лежит ручка.

Я взял её с трепетом. Старую, с треснувшим колпачком и стёртой от пальцев краской.

Её любили до меня.

И сегодня люблю я.

Сегодня я пишу новую сценическую версию великого мифа об Айли и Ванраме для Театра Семи ламп, который впервые решился поставить «Семь ночей» целиком.

Айли и Ванрам узнали друг друга в чужих телах и семь ночей не спали, чтобы Перемена не разлучила их снова. Весь город знал слова, которыми они просили ночь подождать.

По старому театральному обычаю актёры должны были провести все семь ночей без сна. Считалось, что иначе это не любовь на краю Перемены, а удобная игра в неё.

Я не первый, кто берётся за этот миф. Конечно не первый!

Да и есть ли в мире хоть один человек, который не слышал о нём?

На полке стояли старые свитки, тонкие книжечки с площадными песнями, учёные пересказы, детские издания с золотыми лунами на обложке и несколько потрёпанных театральных тетрадей. В них слова были размечены для дыхания, пауз, выхода к свету.

Каждый рассказывал немного иначе.

В одном Айли смеялась чаще. В другом Ванрам был почти свят. В третьем они были просто юными и испуганными — эту версию я любил больше остальных.

Я поднялся из-за стола и пошёл к шкафу. Плечо затекло, но после нескольких шагов отпустило. Тело, видимо, привыкло думать на ходу. Между столом и окном одна доска была светлее остальных, стёртая шагами. Я прошёл по ней туда и обратно, а потом остановился перед полками.

Рука без раздумий потянулась к тонкой книге в синем переплёте.

Это было детское издание. На обложке Айли и Ванрам стояли под огромной золотой луной. Их руки были соединены так аккуратно, словно художник боялся оставить между пальцами хотя бы щель.

Я перелистнул страницу.

В этой истории Перемена была нарисована высокой женщиной в белом платье. Каждое утро она проходила над городом и касалась крыш длинным прозрачным покрывалом. На следующем рисунке души разлетались над домами маленькими огнями и искали новые окна.

Одна душа никак не могла выбрать и в конце концов вселилась в городского кота.

Я невольно улыбнулся.

Художник нарисовал кота очень недовольным.

На последней странице Айли и Ванрам держались за руки под той же золотой луной, а внизу крупными буквами было написано:

«Семь ночей — одна любовь».

Я закрыл детскую книгу, но золотая луна ещё стояла перед глазами.

Рядом лежала тонкая книжечка с площадной песней. Бумага была дешёвая, края засалены чужими пальцами. Для каждой ночи здесь имелся отдельный куплет, а припев оставался тем же:

Ещё одну ночь, ещё одну ночь,

Держи меня крепче, не дай мне уйти.

Ритм сам лёг в пальцы, и я несколько раз ударил ими по корешку. Из открытого окна донёсся тот же припев: на Нижней площади его подхватили сразу несколько голосов, не совсем вместе и не совсем в одной тональности. Во втором куплете Ванрам спорил с луной, в третьем — с Переменой, в четвёртом вызывал на поединок утро.

Рядом стоял солидный серый том с тиснёным корешком и множеством закладок. Его автор посвящал девять страниц вопросу, на каком берегу произошла первая встреча Айли и Ванрама, и только две — самой встрече. Он сопоставлял ширину реки, направление ветра, старые карты и положение луны в первую ночь. На полях кто-то написал:

«На том берегу, где они встретились».

Я снова засмеялся.

Согласно расчётам в сером томе, встреча произошла в начале осени. Площадная песня утверждала, что весной. В детской книге вокруг влюблённых лежал снег.

Из-под серого тома выглядывал старый свиток. Я осторожно развернул его.

Он начинался словами:

«Это было в сезон, которого больше нет».

Вот эта версия мне понравилась.

Я перелистывал страницы и чувствовал, как история становится больше.

Я взял одну из театральных тетрадей. Она была старая, с мягкими углами и пятнами воска на обложке. Между репликами были вписаны пометки постановщиков:

«Ближе к свету».

«Не смотреть в зал».

«Руку поднять после имени».

«Не плакать до третьего колокола».

Последняя пометка была перечёркнута, а рядом написано: «Если получится».

Я провёл пальцем по строке.

Перед финальными словами стояло: «Долгая пауза. До полной тишины в зале».

После паузы шли знакомые слова.

Я положил театральную тетрадь рядом с рукописью.

Их история — чудо нашей жизни. Напоминание о любви и свободе.

Ни один из существующих рассказов не был полным. Миф вообще не терпит полноты. Он каждый раз просит нового голоса.

И я пишу о нём особо: я воспеваю его, я восторгаюсь им.

Теперь мне не нужны напоминания, не нужны записки. Я знаю, кто я.

Чернила ложатся на бумагу, ещё влажные, блестящие в солнечном свете. Я смотрю, как они впитываются и становятся матовыми.

Буква за буквой.

Но это слово — пока ещё не то.

Я зачёркиваю, пробую снова.

И вот оно приходит — точное, единственное.

По руке пробегает тепло.

Это миф узнаёт себя в моих словах.

Я уже видел, как эти слова лягут в чужие голоса, в свет, в дыхание зала. Как актёр остановится на краю освещённого круга. Как зрители перестанут шептаться. Как чья-то рука в темноте найдёт другую руку, сама не понимая почему.

И история полилась, поплыла. Она текла из меня, переливаясь искрами моей радости и данного мне сегодня таланта.

Я счастлив.

Чай на краю стола давно остыл. Я несколько раз тянулся к чашке и каждый раз забывал, зачем поднял руку. На пальцах темнели чернила.

Я всё-таки взял чашку и подошёл к окну.

Внизу на улице женщина выбирала яблоки. Каждое ощупывала и половину возвращала продавцу. Тот сначала терпел, потом начал незаметно перекладывать отвергнутые яблоки с одного края корзины на другой. Женщина дважды осмотрела одно и то же яблоко и оба раза вернула.

Рядом мальчишка катал деревянный обруч. Обруч стукнулся о стену и упал. Мальчишка поставил его и побежал дальше.

Я сделал глоток. Чай был совсем холодным.

Я закрыл окно и поставил чашку обратно на край стола.

В дверь постучали.

Я не сразу понял, что звук относится ко мне. Потом поднялся и вышел в коридор.

Там никого не было.

На полу лежал сложенный вчетверо лист с печатью Театра Семи ламп. Посыльный уже спускался по лестнице: я услышал быстрые шаги, потом хлопнула нижняя дверь.

Я развернул сообщение.

Мастеру Калему.

Актёры всё чаще спрашивают, когда смогут прочесть новую версию. Все мы ждём её с большим нетерпением.

До премьеры пять недель. Общая читка через двенадцать дней.

Завтра после полудня переписчики начинают работу над седьмой ночью. Буду ждать продолжения.

Директор Театра Семи ламп.

Я перечитал.

Пять недель были большим сроком для театра.

У меня же оставалось всего несколько часов.

Я положил письмо на стол. Тёмная печать оказалась возле старой театральной тетради, словно театр уже присутствовал в комнате и терпеливо ждал результата.

Мысль о времени на мгновение омрачила радость.

Я отогнал её. Никто не может остановить время. Оно тоже течёт, как моя история. Но пока я богач — у меня ещё целых девять часов.

Я знал, что проведу в этом кабинете весь день. Солнце скроется за горизонтом в последнем отблеске, станет темно. Но я только зажгу лампу и продолжу писать.

Ручка грелась в пальцах. Она уже не была чужой. Она была живой, чуть поскрипывала, когда я выводил новую строку.

Эта строка останется.

Останется после меня, после этого дня, после Перемены.

Тот, кто был здесь вчера, оказался лучше меня, с внезапным укором подумал я. Он хотя бы нашёл в себе силы дойти до спальни и оставить лист. Ведь сегодня утром я проснулся в кровати и нашёл лист на положенном месте.

Но мысль отвлекла меня.

А я не должен отвлекаться.

Нужно спешить. Нужно как можно больше успеть. Такие дни выпадают нечасто.

Я склонился над столом и снова взялся за ручку.

К вечеру лампа уже горела, а за окном вместо дня стояла густая темнота. Нижняя площадь затихала постепенно. Сначала разошлись торговцы, потом всё реже проезжали телеги, потом отдельные голоса перестали складываться в общий шум.

Страницы лежали на столе неровной стопкой. На некоторых чернила ещё не высохли. В комнате пахло бумагой, маслом от лампы и давно остывшим чаем.

Я дошёл до сцены, написанной утром.

До седьмой ночи.

Я перечитал диалог. Он был красивым.

В нём были ночь, страх, руки, которые не хотели расцепляться, и почти правильная печаль.

Почти.

Я отложил страницу.

Она не звучала.

А миф должен звучать, иначе зачем ему жить?

Я взял чистую страницу, написал имя Айли и поставил тире.

Дальше не написал ничего.

Я встал. Прошёл к окну.

В стекле отражался человек с уставшим лицом, ручкой в пальцах и тёмным пятном чернил на рукаве. За его плечом горела лампа.

Я повернулся и прошёл через комнату.

От окна к шкафу.

От шкафа к столу.

Ноги помнили путь. Мысль двигалась вместе с ними, но каждый раз, возвращаясь к рукописи, останавливалась перед одним и тем же местом.

Слово было близко, но не приходило.

Не то чтобы я устал. Нет.

Просто история, которую я писал, вдруг стала глубже моего сегодняшнего голоса.

Я мог бы написать красиво, ловко. И почти верно. Театр получил бы полный текст. Переписчики начали бы работу завтра после полудня. Актёры выучили бы слова. Зал услышал бы то, что и ожидал услышать.

Но почти верное в таком месте хуже пустого.

Я сел.

На странице по-прежнему стояло имя Айли.

После него — тире.

Дальше было пусто.

Я долго держал ручку над строкой.

Потом отложил её и взял чистый лист.

Я дошёл до седьмой ночи. Не торопи их. Не делай их слишком великими — они были живыми. Не делай их слишком слабыми — они любили.

Если не найдёшь слов для Айли — оставь паузу. Пауза иногда честнее строки.

Миф подождёт.

Лёгкой перемены, мастер слова.

Калем

Я перечитал.

Потом положил ручку на место, встал, погасил лампу и медленно пошёл наверх — оставить лист там, где утром нашёл свой.