Читать онлайн "Превратность и коварство любви. Исповедь обжегшегося на любви человека"

Глава: "Превратность и коварство любви. Исповедь обжегшегося на любви человека"

От автора

Признаюсь, перед тем как взяться за очередную повесть, вторую по счёту, я долго думал, что написать в предисловии. Ведь предисловие, как хорошо известно, сродни наживке в литературе или манку, потому как задаёт тон и нерв всему дальнейшему повествованию, вольно или невольно притягивает к себе читателя как то же магическое заклинание, как ворожба; и, одновременно, настраивает его на определённую волну, на авторские мысли и чувства, авторские переживания. Думал-думал - и не нашёл ничего лучшего в итоге, уж извините, чем процитировать в шапке новой работы боготворимого мною с юности Михаила Юрьевича Лермонтова. Сиречь начать свою новую душевную исповедь с его пророческой мысли про то, что «история души человеческой, хотя бы самой мелкой души, едва ли не любопытнее и не полезнее истории целого народа»…

Вот на этом и остановлюсь - на цитате из «Героя нашего времени». Не стану далее мучить-утруждать поклонников или просто случайных людей досужими авторскими рассуждениями и преамбулами, а то и просто намёками и подсказками про сюжет. Зачем? Какой от них прок?! Только одна утомительная морока! Переходите сразу к повествованию, друзья, излишне суровому и безжалостному, вероятно, жёсткому и натуралистически-откровенному одновременно. Но без водевильных пошлостей и сантиментов, любовников и любовниц в шкафу или под кроватью, без мордобоя, поножовщины и дуэли, - хотя всё там и крутится вокруг ЛЮБВИ, завязано на любовном четырёх-угольнике. Найдёте в новой работе, как представляется, много любопытного и поучительного для себя: в это мне, как автору, очень хочется верить…

«В работе, выполненной мною,

как в зыбком сумраке кино,

моё лицо немолодое

неявственно отражено».

Ярослав Смеляков

Глава первая

«Во всяком сердце, во всякой жизни пробежало чувство, промелькнуло событие, которых никто никому не откроет, а они-то самые важные и есть, они-то обыкновенно дают тайное направление чувствам и поступкам».

М.Ю. Лермонтов

«Рисует память своевольно:

В очах любовь, в устах обман -

И веришь снова им невольно,

И как-то весело и больно

Тревожить язвы старых ран...»

М.Ю. Лермонтов

«Страшись любви: она пройдёт,

Она мечтой твой ум встревожит,

Тоска по ней тебя убьёт,

Ничто воскреснуть не поможет».

М.Ю. Лермонтов

Нонку Орлову я впервые увидел в мае 1985 года. До этого-то я про неё ничего не знал. Совершенно! Только слышал от сотрудников сектора, где работал уже 8-ть месяцев, что позади меня в нашей комнате, 6-ой по счёту на этаже, стоит стол, который давно пустовал - потому как был закреплён за девушкой, лаборанткой отдела, которая сейчас в декрете. А сколько времени она была уже в декретном отпуске, кто она и откуда, как её зовут, сколько ей лет и когда в отдел вернётся? - я не знал и узнавать не пытался. Мне, 23-летнему женатому пареньку, это было не важно, не нужно и не интересно. Почему? - легко объяснить. Я не был охотником до женского пола, как некоторые мужики, альфа-самцы так называемые, или мачо, кто живут по принципу: «лучше баб могут быть только бабы, на которых ещё не бывал». Нет, я был из иной совершенно породы - романтическо-идеалистической как тот же Иван Сергеевич Тургенев, с которым у меня в смысле характера и поведения было много общего. Я, как и он, не обладал африканской потенцией и темпераментом, скорее - наоборот: был флегматиком в плане чувств; романы не коллекционировал, списки разбитых сердец не составлял, не хвастался ими перед другими ради поднятия авторитета у друзей-сослуживцев, ЭГО собственное любовными романами не надувал как воздушные шарики перед праздником. И изменять жене на службе скуки ради или из спортивного интереса я даже и мысленно не собирался, напоказ грешить против целомудренной заповеди. Зачем?! Какой в этом смысл?! Одна сплошная морока, трата денег и времени! Это, во-первых… А во-вторых, атмосфера в оборонном НИИ, куда я осенью 84-го пришёл на должность мэнээса после окончания Университета, особо скучать не давала, искать каких-то развлечений на стороне, услады душе и сердцу в виде молодых любовниц. Восемь рабочих часов для меня, новичка, пролетали достаточно быстро в те первые трудовые месяцы, и даже годы, за не прекращавшимися спорами и разговорами в курилке, за обсуждением журналов и газет, которые тогда выписывались и покупались пачками советскими гражданами - потому что стоили копейки и продавались везде. Так что пустопорожняя болтовня с приятелями о политике, спорте, искусстве и литературе занимала почти весь институтский день, была главным по сути делом, которым я тогда занимался. Сиречь: чесал языком с утра и до вечера - и попутно менял искуренные сигареты на новые, как и сами курительные места. Только-то и всего. Как, впрочем, и мои ровесники-сослуживцы с дипломами питерских вузов, не отстававшие от меня в этом плане, плане ежедневной псевдоинтеллектуальной трескотни и битья баклуш, переливания из пустого в порожнее. А передовая корабельная техника и навигационное оборудование - тематика нашего предприятия - мало нас, молодых специалистов, касались и трогали. Пусть и вынужденно - оговорюсь, не от хорошей жизни. Ревнивые старики-старожилы, безмозглые, беззубые и плешивые через одного, нас к работе элементарно не подпускали близко, боясь конкуренции в нашем юном лице, страшась остаться на обочине жизни к пенсии ближе и быть уволенными за ненадобностью. Здоровья-то оставалось всё меньше и меньше у каждого из них, как и зубов во рту, а на голове - шерсти. Старуха-смерть неотвратимо и стремительно приближалась, наводя панический ужас и страх на замшелые, уродливые, провонявшие нафталином кадры из возрастной категории 50+, становившиеся из-за этого злющими, агрессивными и истеричными до невозможности и неприличия, капризными, склочными и обидчивыми. Общаться нам с ними, молодым девчатам и паренькам, было муторно, тошно и напряжённо раз от разу. Мы поэтому и не общались: жили от стариков обособленно и отчуждённо, этакой молодой и никому не нужной диаспорой…

И вот в мае 85-го, аккурат после празднования по всей стране 40-й годовщины Великой Победы, захожу я, значит, к себе в комнату после традиционного утреннего перекура, длившегося часа полтора, - и вдруг вижу такую картину, что отложилась в памяти на всю жизнь до мельчайших подробностей. С левой стороны у окна стояла молодая пышнотелая красавица среднего роста, крепко-сложенная и фигуристая, в полном соку, до одури сексуальная и аппетитная, разговаривавшая с кем-то по городскому телефону (он находился у нас на тумбочке между окном и первым рабочим столом). Девушка стояла боком ко мне - вся в лучах озорного, весеннего солнца, пронизывавшего её полупрозрачную одежду насквозь, так что я мог рассмотреть её в подробностях и в деталях - как на пляже озабоченные мужики с любопытством разглядывают полураздетых дам и пускают слюни. Одета она была в просторное и изящное лёгкое платье из тонкой светло-серой материи, похожей по качеству на марлёвку. По-моему, это был батист, - но утверждать не стану: плохо разбираюсь в тканях, простите.

Однако ж дело было не в этом, а в том, что свозь эту “марлево-батистовую” ткань под действием солнечных лучей хорошо просматривалась, повторю, изумительной красоты и формы фигура девушки: широкие налитые бёдра, всегда возбуждавшие меня в женщинах, полные икры на ногах, крепкий как у скульптуры стан. И при этом при всём маленький и упругий животик и такая же маленькая грудь, туго перетянутая лифчиком. Мой неизменный идеал женской формы, признаюсь, всегда и везде цеплявший меня за живое, за детородную функцию, несказанно возбуждавший меня и мой гормональный потенциал, дразнивший моё естество, мою молодую похоть. И обнажённые до плеч руки девушки были нежны, сексуальны и притягательны, шапка вьющихся густых волос на голове цвета спелой пшеницы украшали её лицо, которое было молодо и прекрасно на мой скромный взгляд, что тяжело было от того лица оторваться. И вообще, много было в девушке чистоты, изящества и благородства - и женской умопомрачительной силы, главное, эротичности и магнетизма одновременно: так я сразу для себя решил, усаживаясь за стол и не сводя прищуренных, жадных, голодно-чувственных глаз с незнакомки, буравя и пронзая её насквозь своим откровенно-похотливым взглядом.

Минут десять ещё или чуть больше по времени после моего прихода она стояла у окна (которое было у нас огромным, во всю стену) и с кем-то болтала по телефону. А я… я без-стыдно и пристально пялился на незнакомку, разглядывал её с головы до ног, солнцем как счастьем окутанную и пропитанную, - и при этом возбуждался до крайности, до дрожи по телу и столбняка. Я как будто в те судьбоносные и критические для себя минуты глянцевый порно-журнал сидел и рассматривал на огромном живом экране с откровенной жадностью, «Playboy» или тот же «Penthouse», от которого не было сил и желания оторваться, каюсь. Который хотелось смотреть и смотреть без конца до одури и головокружения, до поллюции даже, до краёв наполняясь при этом сексуальной энергией, силой мужской и похотью.

Вот и от девушки я не мог оторвать своих дико горящих, страстью кипящих глаз: она сразила меня своей женской притягательностью и красотой сразу, с первых мгновений знакомства, - как только пуля снайпера одна и может сразить зазевавшегося на поле боя солдата. Бежит солдатик, к примеру, в атаку с самыми благими мыслями и настроениями, ни о чём плохо не думая и не подозревая, и вдруг лёгкая вспышка в сознании - и всё: конец. Солдатик падает как подкошенный в траву с прострелянным навылет сердцем - и перестаёт что-либо соображать: сознание его покидает. И лишь одна голубая бездна перед его стекленеющими глазами широко распахивается - и свет небесный, Божественный, искрящийся, живительный и никогда не гаснущий, со всех сторон окутывает его, от которого уже не спрятаться и не укрыться, как ни пытайся, который отныне будет ВЕЧНО с ним.

Так же и я, бедолага, тронулся и поехал умом, заразился и заболел неведомой ранее любовной болезнью, за несколько минут всего - подумайте только: за несколько минут! - накрепко прикипев мыслями и нутром к очаровательной незнакомке! А ведь именно так, как думается, во все времена и у всех племён и народов мiра, и вспыхивает-зарождается ВОЛШЕБНОЕ и ЗАГАДОЧНОЕ ДЕТОРОДНОЕ ЧУВСТВО-ЛЮБОВЬ между мужчиной и женщиной, СОХРАНЯЮЩЕЕ, УКРЕПЛЯЮЩЕЕ и УКРУПНЯЮЩЕЕ РОД ЛЮДСКОЙ, его ОДУХОТВОРЯЮЩЕЕ и ВОЗВЕЛИЧИВАЮЩЕЕ!!! То ЧУВСТВО, ради которого и для которого, собственно, люди рождаются и живут, с несбывшейся мечтой о котором они с тоской и жалостью под конец умирают…

Поговорив по телефону какое-то время и положив после этого трубку на аппарат, девушка не спеша развернулась и таким же неспешным царственным шагом направилась от окна к двери, при этом удивлённо и пристально смотря на меня как на незнакомого ей человека. Несколько секунд по времени мы буравили и пронзали друг дружку взглядами - и любопытными, и огненными одновременно, - глазами добираясь будто бы до самого потаённого естества, до тайных сердечных струн, отвечающих за интим, за страсти, - тех струн, что так на любовь падки. Я напряжённо и с большим волнением ждал, что она, вплотную подойдя ко мне, со мной поздоровается и заговорит, и даже попробует познакомиться на правах старожилки отдела. Но девушка не поздоровалась и не заговорила к великому моему сожалению, не кивнула даже. Тихо прошла мимо и также тихо села за пустующий позади меня стол рядом с входной дверью, чуть скрипнув об пол сдвигаемым туда-сюда стулом…

«Значит, это и есть та самая лаборантка, про которую мне рассказывали, что она в декрете, - мысленно подумал я, не в силах унять волнения. - Ну что ж, теперь я её наконец-то увидел, воочию лицезрел. Ничего девчонка, надо сказать, очень даже ничего: и сочная, и фигуристая, и желанная. Настоящее суфле в шоколаде или же крем-брюле, от которого одуреешь, когда попробуешь, пальчики все оближешь!... И не старая она совсем, родами не изуродованная, не иссушенная. Сок с неё так и капает, так и капает как с перезревшего цветка нектар: умереть можно от такой её красоты и сладости!... Надо будет сегодня же всё про неё разузнать как можно подробнее у парней. Кто она? сколько ей лет, и как её зовут? Кто у неё муж, наконец, кому так свезло, кто её телесами спелыми и сочными каждый Божий день питается? И кого она родила недавно, обязательно надо будет спросить, и теперь воспитывает?...»

С полчаса потом я блаженным и очарованным истуканом просидел за столом, уставившись вспыхнувшим взглядом в окно, - с такими вот приблизительно мыслями и поднявшимся как на дрожжах настроением, ставшим по-настоящему праздничным и весенним, воистину майским. Всё успокоиться пытался, чудак, взять себя в руки и за работу, наконец, приняться, за чтение технической литературы, которой меня снабдило начальство. Но успокоиться так и не смог, расслабиться и остыть от видения: разбуженное неожиданной встречей сердце колотилось о грудь бешено и нещадно - на волю просилось, на очередной перекур, на задушевный разговор с товарищами. Да и девичий пристальный взгляд, раз за разом жегший мне затылок и спину, не давал покоя. Как тут усидишь? какие книги на ум полезут?…

Не в силах унять волнение, колотящееся сердце остановить усилием воли, я, измучившись не на шутку и так и не притронувшись к книгам, нервно встал и пошёл на выход как чумовой, по ходу дела пытаясь ещё разок на свою пышнотелую красавицу-соседку взглянуть и красотой её насладиться. В этот момент она притихшей мышкой сидела за последним столом - просматривала от нечего делать журнал «Советский экран», очень популярный в те годы, многотиражный. Выходя, я мечтал и надеялся с ней опять соприкоснуться взглядами хоть на миг - но напрасными были сии надежды-мечтания. Она не подняла головы, не осчастливила меня второй раз. Наоборот, только ниже опустила головку к столу, как мне тогда показалось…

Выйдя в коридор, я сразу же направился в соседнюю, 5-ую по счёту комнату, где сидел мой новый приятель и сослуживец Валерка Бабкевич, инженер нашего сектора, который был на три года старше меня и, соответственно, пришёл работать в отдел на три года раньше после окончания института. Я, ошалелый и перевозбуждённый до крайности, до болей в паху и висках, потащил Валерку в курилку опять - и без раскачки, хитрости и конспирации с жаром принялся расспрашивать его, как старшего товарища, про свою вернувшуюся в отдел соседку, которую минуту назад первый раз увидел.

- Шикарная дама, я тебе скажу, - честно признался я, нервно запалив сигарету. - Никогда ещё такой красоты ранее не встречал. Никогда! А уж столько красавиц, казалось бы, у себя в Университете видел! Но таких у нас в ЛГУ не было, не припоминаю таких! Всё при ней, всё! - и здоровье, и стать, и сила женская, сногсшибательная! Да такая, что я едва не набросился на неё прямо в комнате как голодный зверь: еле-еле себя сдержал, чтобы не натворить глупостей. Представляешь?!... Впервые со мной такое, клянусь, чтобы так шибануло в голову и в пах от одного только вида девахи! Даже дурно сделалось от перевозбуждения и прилива похоти - и плавки насквозь промокли!... Да и как иначе, как?! - когда настоящая африканская страсть меня обуяла, дикая и незнакомая, совершенно чуждая мне! В комнату теперь вот возвращаться страшно: сидеть рядом с ней и сердечные муки весь день терпеть, зажимать своё растревоженное естество клещами... Расскажи, Валер, сделай милость, кто она, как зовут, откуда родом. Сколько ей лет, наконец, и кто у неё супруг. Вот уж повезло мужику с женой, как мало кому везёт! Счастливчик! - такую заполучить кралечку в личное пользование! Небось по ночам кайфует от счастья, подлец, когда на неё залезает, маралом орёт на всю комнату.

Валерка понимающе улыбнулся, слушая мой искренний монолог. Потому что и ему моя соседка, видимо, очень и очень нравилась. Вот он мне и рассказал с удовольствием всё, что про неё знал, пока в отделе нашем работал...

Из его неспешного рассказа выяснилось, что зовут так понравившуюся мне лаборантку Нона Вячеславовна Орлова (в девичестве Петрушкина), и что пришла она в наш оборонный НИИ летом 1979-го года - сразу после окончания школы. И выходило, что мы с ней были ровесниками: я тоже в 79-м году закончил школу-десятилетку - но только в заполярном Мурманске, после чего приехал в Питер и поступил в Ленинградский государственный Университет на физический факультет, который через пять лет успешно окончил.

Далее Валерка мне рассказал, что работой Нонку особенно не загружали: делать в отделе ей было по сути нечего. Поэтому в 80-м и 81-м году она уезжала работать в наш институтский пионерский лагерь на всё лето. Работала там три месяца пионервожатой - нянчилась с чужими детьми, детишками наших занятых в институте сотрудников. Тогда это было повсеместная практика в СССР - организовывать на больших предприятиях собственные пионерские лагеря, чтобы скрасить и облегчать жизнь работников. Вот и в нашем НИИ в середине 60-х годов руководство организовало подобный лагерь отдыха для малолеток на берегу Ладожского озера - добротный, по слухам, лагерь, куда детишек с удовольствием отдавали родители, и не знали горя. Поварами, медсёстрами, слесарями-сантехниками, электриками и уборщицами там работали областные жители из близлежащих посёлков и деревень. А вот пионервожатых и физруков, тех же руководителей лагеря набирали из молодых сотрудников института. И отбоя от желающих туда попасть, отдохнуть три летних месяца на природе за государственный счёт, как правило, не было.

Изнывавшая от безделья Нонка тоже туда с радостью умотала, два календарных лета трудилась там, питалась от пуза качественной лагерной снедью, дышала свежим воздухом, здоровья и сил набиралась. В 81-м году она познакомилась и подружилась там с молодым физруков - Юркой Орловым, который работал техником на первой площадке нашего НИИ, и одновременно учился в нашем же ведомственном институте на вечернем отделении, то есть готовился стать инженером.

И тут надо сообщить читателям, для полноты картины, что наш оборонный институт располагался на двух площадках. Первая, старшая по возрасту, находилась на восточной окраине города, недалеко от Ладожского озера. Вторая, где трудился я, - на западной окраине Ленинграда, рядом с Финским заливом, точнее - с Невской губой. Так вот, Юрка Орлов, будущий Нонкин супруг, работал на первой ещё довоенной площадке, поэтому ни я, ни Валерка Бабкевич его ни разу не видели и не пересекались по службе. Случается так...

Ну а далее от Бабкевича я узнал, а он - от подруг Нонки, что Петрушкина в лагере закрутила с Орловым роман - и достаточно бурный и страстный, который продолжился у них в сентябре, когда пионерский лагерь закрылся. В сентябре Нонка с Юриком, - а она именно так его всегда называла, так будем его называть и мы, - так вот Нонка с Юриком, воспользовавшись накопившимися за лето отгулами, поехали вместе в дом отдыха в Ленинградскую область и провели там целый месяц на природе, опять-таки вместе. Мало того, уже даже и жили там в одном домике как муж и жена, спали, гуляли и ходили в столовую, держась за руки.

Однако ж сентябрьский совместный отдых не сблизил их, душами не сроднил. Наоборот, рассорил. Да так, что вернулись в Ленинград они уже как бы чужими людьми и решили не встречаться больше, не морочить друг дружке головы. Из чего следовало, что общая постель на пользу им не пошла, пропала даром короткая интимная близость. И это было странно и непонятно для молодых и физически здоровых людей, голодных и жадных по определению до любви и секса…

Итак, они расстались холодно по возвращении в город и даже почти враждебно, со слов Нонкиных институтских подруг. Обоим показалось тогда, что разошлись навсегда их общие пути-дорожки... Но вышло в итоге всё по-другому, и разлука их продлилась месяц всего после возвращения с отдыха, может - чуть больше. Потому как вскоре выяснилось, что у Нонки пропали месячные: дурной знак, понятное дело, опасный даже для любой незамужней девушки. Перепуганная, она всё рассказала матери про свои любовные похождения, пошла с ней к знакомому гинекологу, сдала положенный в таких случаях тест, который показал начавшуюся беременность. Её надо было либо прерывать посредством аборта, либо звонить к Юрику и сообщать ему пренеприятное известие.

Петрушкины на семейном совете выбрали второе: позвонили Орловым домой, скандалом и судом пригрозили, потребовали от кобеля-сына женитьбы. А Юрик оказался парнем добрым и покладистым на удивление, мягким и податливым как пластилин - и предельно ответственным и честным вдобавок. Чтобы загладить вину и не оставлять девчонку одну с ребёнком на руках, своим, что характерно, ребёнком, он, не раздумывая, дал согласие жениться на ней в ближайшее время, пока животика её было не разглядеть, что грозило обернуться для Нонки позором. Допустить же подобного позора он не мог, повторю, в силу природной честности… Да и перспектива иметь под боком красивую молодую супругу, до одури сладкую и желанную, которая всё ещё продолжала сниться ему по ночам и которую теперь, в свете новых событий, регулярно можно будет любить на законных основаниях, грела молодую душу паренька. Как половой партнёр Нонка ему уже в лагере “дюже сильно” понравилась, вероятно, возбуждала его предельно в постели и удовлетворяла по максимуму. Так, что после неё ему уже никого не хотелось, ни к кому не лежала душа. Разве ж это не знак качества женской телесной прелести, богатырского здоровья и силы?! Да молодые “бычки” в девушках только это одно и ценят, как правило: умение совокупляться и удовлетворять. Ничего другое по-молодости для большинства парней не имеет значения и смысла... К тому же, в доме отдыха он узнал и Нонкину родословную, которая тоже прельстила его, плебея-простолюдина питерского, вызвала к Петрушкиной немалое уважение.

Сам-то Юрик был из простой трудовой семьи, находившейся на дне социальной лестницы. Отец - бывший мент, сержант по званию, даже не офицер. А это значит - мальчик на побегушках, ментовское быдло и хам, “ломовая лошадь” или “баклан” необразованный и неотёсанный; человек, понимай, которым на работе все и всегда понукали и помыкали, воду на котором возили всю жизнь, “ноги об него вытирали и задницы”. Чем озлобили его, как легко догадаться, предельно к концу службы, с которой он как от чумы убегал, не испытывая никаких иных чувств в душе, кроме ненависти к начальству и сослуживцам... Ну а матушка Юрика работала воспитателем в детском саду на минимальном окладе. Какое тут благородство - и деньги откуда?! В семье Орловых еле-еле концы с концами сводили и жили бы вообще впроголодь - если бы не левые заработки отца от поборов городских алкашей и проституток. К тому же, у них был и ещё один сын на руках, младший брат Юрика. Его тоже надо было поить и кормить, одевать, обувать и учить, ставить на ноги и выводить в люди.

Юрик был на пять лет старше Нонки, родился в 1957 году. Учился, видимо, плохо, поэтому после школы даже не пробовал никуда поступать, не имея ни малейшей тяги к знаниям и учёбе, а пошёл сразу же служить в Армию, чтобы дать возможность родителям отдохнуть и сэкономить деньги, живя два года в казарме за государственный счёт. Обычный путь для таких недоразвитых, тупоголовых бездарей - и судьбы их как две капли воды одна на другую похожи. Миллионы подобных “дятлов” по стране обитают - и в ус не дуют, палец об палец не бьют. Пьют, едят, мнут после службы задницы в левых конторах - и размножаются в своё удовольствие, увеличивая тем самым народонаселение страны…

Отслужив положенное, Орлов вернулся в родной Ленинград - с намерением пойти в милицию: трясти там вокзальных шлюх или воров-карманников прессовать по примеру батюшки. Но передумал в итоге - и через родственников устроился в наш НИИ на первую площадку, находившуюся рядом с их домом. Работал у нас на испытательном стенде лаборантом сначала, потом его перевели в техники. Работа - не бей лежачего: ежедневно включать и выключать ЭВМ - БЭСМы, ЕС-ки, СМ-ки, - и раз в месяц их разбирать по кускам и чистить от пыли, проводить профилактику так называемую. Всё! - и весь перечень его обязанностей, сравнимый с обязанностями дворника или уборщицы! Тут, как легко догадаться, никакого диплома вообще не требовалось, как, собственно, и мозгов. Можно было на такой-то халявной работе худо-бедно до пенсии протянуть - и не умереть с голодухи.

Но Юрик хоть и был безголовым дурнем: родился парень таким, - однако ж быстро сообразил, взвесив все “за” и “против”, что без образования в НИИ ему делать нечего: так и будет до седых волос сидеть на грошовых заработках, да перед инженерами и научными сотрудниками кланяться и лебезить, подобострастно двери им открывать, расшаркиваться и унижаться. Иной перспективы не было у него в научном учреждении, как, к слову, и у его неграмотного отца-сержанта, примеру которого он и следовал фактически, пусть и шёл по другому пути…

И тогда он, по совету начальников, поступил в наш же вечерний образовательный институт. Документы туда отнёс с заявлением вместе, если быть совсем точным, глупо улыбнулся инспекторам: принимайте, мол, очередного “красавца”, дурачка без гармошки и искателя приключений, - в этом и состояло его поступление фактически. Нормальных экзаменов не было, как в дневных вузах: ни один абитуриент-вечерник их бы ни за что не сдал. И подобные псевдо-учебные заведения тут же сами собой и закрылись бы.

То была обычная советская порочная практика, надо сказать: иметь при каждом крупном КБ и НИИ ещё и собственные вузы - для поднятия грамотности сотрудников якобы. Там парни и девушки, пришедшие на предприятия после армии или школы, трутни и бездари по природе, нетяги и лоботрясы, целых пять лет по вечерам после полноценного трудового дня усердно протирали штаны в полусонном дремотном состоянии. Они тупо смотрели на преподавателей и на доску мутными от усталости и тоски глазами - и ничего не понимали из происходящего, не имели сил и желания понять - после восьми-то часов работы! Конечно, откуда там было взяться ясности мыслей и пониманию, из каких закромов?! Чудес не бывает в природе!... Да этого от них и не требовалось - понимать, - если уж сказать по-честному, как всё было! Только ходи горе-студент - не бросай, не доводи институт до закрытия, а преподавателей - до увольнения.

И, тем не менее, всё это называлось тогда в советском Агитпропе повышением квалификации среди рабочего класса, якобы тянувшегося к знаниям, к культурно-образовательному Свету. А в действительности студенты-вечерники только сидели и ждали, тайком посматривая на часы, когда эта их байда с постылой учёбой закончится, и они пошлют занятия и учителей ко всем чертям, чтобы начать отсыпаться по вечерам, пиво регулярно после работы пить и с девочками миловаться. Все они, или почти все, исключительно для того только терпели подобные 5-летние муки и издевательства над собой, чтобы получить под конец желанный диплом о высшем образовании и стать дипломированными “специалистами” наравне с выпускниками дневных вузов, истинными творцами и двигателями научно-технического прогресса. Вот и весь фокус-покус или советская песня про то, как из ничего сделать что-то! Всё это, вместе взятое, и привело в 1991-м году государство к краху…

Однако мы отвлеклись от темы, друзья, от Юрки Орлова, в частности, Нонкиного молодого супруга, который по жизни был полным бездарем и ленивцем, скажу ещё раз, попавшим по блату в крутой оборонный НИИ, где он и даром был никому не нужен, где только путался под ногами у инженеров, да зарплату за здорово живёшь получал, отъедал морду и задницу… Потому-то его и гоняли несколько лет подряд в пионерский лагерь физруком на всё лето, если уж пользы от него, убогого, на основной работе не было никакой. Так пусть хоть физруком поработает несколько месяцев парень, с детишками понянчится и хоть что-то полезное сделает для института, позволит родителям от своих чадушек отдохнуть, дома в тишине посидеть после утомительной службы.

Так рассуждали между собой его начальники, когда выписывали Юрику ежегодные летние лагерные командировки. И таких командировочных бегунков-ветрогонов, надо заметить, временных физруков и массовиков-затейников на инженерных должностях и окладах, к моменту распада и крушения СССР по всей стране насчитывались миллионы…

С Нонкой же, как я узнал из рассказа Бабкевича, всё было не так, всё было совсем по-другому. Социальный статус её семьи был гораздо выше статуса Орловых, выше было и финансово-материальное положение. Потому и рассорились молодые люди в пух и прах в доме отдыха, и даже расстались на время - из-за разных взглядов на жизнь и место в ней человека.

Петрушкина была коренная ленинградка, из семьи потомственных военных. И дед её был полковником, и отец. А это всё - старшие офицеры, элита Армии, её становой хребет и настрой духовный, качественный. Батюшке её, правда, пришлось помотаться по гарнизонам после окончания военного училища, да ещё и потаскать за собою семью, горюшка помыкать-хлебнуть вместе с женой и дочками: обычная практика у военных. Зато мать её нигде и никогда не работала, была домохозяйкой, воспитывала двух дочерей: у Нонки была ещё сестрёнка моложе её на восемь лет… Перед самой пенсией отца Петрушкина вернули в Питер, откуда он после училища служить уходил, и дали в городе жильё: подобное практиковалось в советские годы. Сначала дали служебную квартиру, временную и обшарпанную, за которую ему даже пришлось поработать чиновником-кадровиком несколько лет в какой-то ленинградской конторе. И только потом он уже постоянную получил - новую просторную трёшку на южной окраине города недалеко от Шушар. Тогда-то родители Нонки и вздохнули наконец свободно и счастливо. Порядком стосковались они, вынужденные “перелётные птицы”, по собственному жилью, которое получили от государства к 50-ти годам ближе и могли уже пускать корни в родном и любимом городе…

Не удивительно, что как только в семействе Петрушкиных узнали про залёт старшей дочери от какого-то полудурка из низов, сына сержанта милиции безо всякой перспективы и цели в жизни, без образования! - не удивительно, что отец-полковник покрылся багровыми пятнами от дикой ярости. Взъерепенился обалдевший папаша и встал на дыбы, заиграл желваками грозно.

- Я этого дурня безмозглого и безграмотного и на порог не пущу, - заявил он строго и решительно домочадцам, обращаясь прежде всего к Нонке, виновнице “торжества”. - Хренушки он от меня чего получит, голь-моль перекатная, физрук без-порточный, дебильный! И ты - тоже! Я всю жизнь по гарнизонам мотался, вы знаете, жил чёрт знает как - в казармах, бараках и коммуналках, а то и вовсе в палатках, то есть в самых скотских и мерзких условиях, где ни пожрать, ни поспать спокойно было нельзя, ни с женой переспать без свидетелей. И вот теперь, когда получил наконец своё собственное жильё, заработанное потом и кровью, я хочу, я имею полное право пожить в тишине и покое - хозяином, а не рабом, не мальчиком на побегушках! Хватит: набегался! И теперь категорически против любой беготни по углам. Слышите?! Категорически!!! Никому теперь не позволю превращать свою новую квартиру в общагу, в постоялый двор, где мне, старику, опять не будет покоя от криков, скандалов и ругани. Нет уж, дудки! Хер вам всем! Свинью подкладывать себе не дам, выйдя на пенсию!

- Ты поняла меня, сучка драная, похотливая?! Блудница и развратница в мать! - напрямую грозно обратился он тогда к старшей дочери. - Хочешь за него замуж, невмоготу тебе, чешется твоя м…нда, что сил терпеть нету! - собирай вещи и переезжай к нему. Скатертью дорога! Пусть теперь он о тебе и ребёнке заботится, ломает голову, как вас поить и кормить. Квартиру для семьи зарабатывает пусть, крутится как волчок, как я когда-то крутился. Пожалуйста! Кто против?! Успехов ему и тебе! Плодитесь и любитесь дальше, трахайтесь на здоровье и в своё удовольствие! А я умываю руки! Идите вы на хер оба, короче, со своими проблемами!!!..

Спорить с Петрушкиным-старшим никто не посмел: был он в семье своей полным хозяином на правах поильца и кормильца, жена и дочки его боялись как огня, на расправу скорого. Кулаки и ремень пускал в ход отец, по редким признаниям старшей дочери своим подругам, не задумываясь… Вот и пришлось беременной Нонке подчиниться родителю - собрать после свадьбы пожитки и переехать на ПМЖ к мужу, в квартиру Орловых на восточной окраине Питера. А жили те в самых ужасных антисанитарных условиях, надо заметить: в тесной, убогой хрущёвке на последнем пятом этаже, где даже лишнюю койку для молодожёнов было поставить негде: всё было плотно и давно заставлено допотопной мебелью, завалено тряпьём, барахлом, посудой. Была их халупа двухкомнатной, это правда, - но сами комнаты были смежные, проходные, крохотные по размерам; и санузел маленький и совместный, с обшарпанной ванной и унитазом, которые давно б надо было менять. Туда по утрам и вечерам выстраивалась очередь, как правило, чтобы справить нужду и помыться, частенько вспыхивали скандалы из-за этого. Семья-то Орловых была большая: мать и отец, напомним, и два взрослых холостых сына. А тут ещё и Нонка припёрлась на ПМЖ после осенней свадьбы в 81-м году, готовая вскорости разродиться, численно увеличить семью. А приданного за ней её родители не дали ни копейки: пожадничали. Или посчитали, хитрюги прижимистые, что уже тем осчастливили плебеев-Орловых, что выдали за их слабоумного кобеля-сына красавицу-дочь, напоминавшую спелый персик... И вообще, надо заметить, что ничем и никогда не помогали Петрушкины старшей дочери после свадьбы и переезда к мужу (с её слов): Нонку почему-то на дух не переносил её собственный отец. А почему? - загадка, у которой нет, и не будет отгадки, увы. Только одни домыслы и предположения, что нагуляла её матушка на стороне, по молодости согрешила, и Петрушкин-старший про это узнал каким-то образом. Вот потому всю жизнь и бесился мужик-рогоносец, портил жизнь себе и семье вспышками без-сильной ревности, дикой злобы.

Как бы то ни было, но отец лишь сбагрил брюхатую дочь с рук долой, напился на свадьбе на радостях - и сразу же забыл про неё, испытав немалое облегчение. Поступал с родной дочерью по-восточному, одним словом, где любая баба - товар. И относятся там к бабам именно как к товару: продали на сторону молодуху, табун баранов за неё получили - и славненько, и хорошо. “Удачно провернули дело” там это всё называется. Знай себе после этого веселись, танцуй и барыши подсчитывай…

Как чувствовала себя Нонка, внучка и дочь полковников, в новом доме и в чужой семье, семье озлобленного на жизнь и людей мента-сержанта, пьяницы и самодура, - объяснять не надо. Люди с сердцем поймут и так, а бездушным и без-сердечным никакие объяснения не помогут. Для молодой девушки это были поистине чёрные дни, которые можно даже сравнить с тюрьмой, с удушающей лагерной атмосферой. Валерка Бабкевич, максимально понизив голос в курилке, мне рассказывал на ухо, а ему по секрету поведали институтские подружки Орловой-Петрушкиной, что Нонка пролила много слёз в первые годы замужества - самые для неё тягостные и плохо-переносимые.

Но потом ей и Юрику повезло - помогло советское государство, протянувшее чете молодых Орловых руку помощи. Государство, надо сказать, хорошо заботилось в те годы о молодых семьях с детьми, обеспечивало их собственной жилплощадью, если жилищные условия молодожёнов не соответствовали санитарным нормам, существовавшим в СССР: не менее 5-ти квадратных метров на человека. А у Орловых они не соответствовали никак: шесть граждан после рождения ребёнка обитало на 28-ми квадратах. Теснотища, ясное дело, была ужасная, ежедневные склоки и недовольство!...

И Ленгорисполком через 1,5 года уже выдал молодожёнам ордер на отдельную 2-комнатную квартиру в соседней хрущёвке. Тоже смежную и невзрачную, с совмещённым санузлом, которая только-только освободилась тогда от прежних жильцов, переехавших в другое место. Квартира была БУ-шная, да, нуждалась в ремонте. Но зато отдельная - и на троих. Молодожёнам можно было теперь отдохнуть от родителей и толчеи и пожить уже собственной жизнью. Нонка чуть-чуть повеселела тогда по рассказам и даже лицом просветлела и округлилась. Но не сильно, не до конца. Были у неё в молодой семье и другие проблемы, которые её сильно мучили…

Всё это я и узнал от Бабкевича в институтской курительной комнате, в которой мы около часа простояли в итоге, вполголоса, а часто и шёпотом разговаривая: это чтобы не доходила наша беседа до посторонних ушей.

- Я когда осенью 1981-го года пришёл работать в наш отдел молодым специалистом, - заканчивал Валерка рассказ, - Нонку на месте не увидел: она отдыхала в доме отдыха после работы в лагере. Увидел её только в середине октября - и обомлел от её красоты и внешнего вида, как молодой бычок напрягся. Красавица в коридоре стояла такая, что глаз было не оторвать. Фигура и личико почти идеальные - хоть в журнал на обложку вешай! Все мужики института, как я всегда потом замечал, - и молодые, и старые - на неё голодными глазами пялились и клинья к ней подбивали. Я, грешным делом, тоже хотел было приударить, познакомиться с ней поближе. Может даже и любовь закрутить: каюсь, были в голове и такие мысли. А почему нет-то, Ярик, почему? - согласись! Грешно ведь проходить холодно и безучастно мимо таких породистых дам, да и для них самих это очень и очень обидно: слышал от них подобные откровения не раз, что обижаются они на мужскую холодность и равнодушие… Да только не получилось у меня ничего: опоздал я с любовью, увы. Она в конце ноября замуж вышла и переехала жить к мужу. Планы мои на неё медным тазом накрылись… Он, муж Нонкин, в нашем НИИ работает, - ещё раз уточнил Валерка, - только на первой площадке. Люди судачат: парнишка так себе, по виду невзрачный и недалёкий, по блату в наш институт попал; поэтому и болтается там как дерьмо в прорубе. Ну-у-у, типа: пойди - принеси, уйди - не мешайся. Обычная для таких блатных мудаков история. Однако красавицу-Нонку как-то вот сумел, шельмец, окрутить, женою сделать и обрюхатить… Значит есть какая-то сила в нём, которую нам со стороны не видать. Может, как у сталеваров - в плавках…

- Короче, - услышал я тогда напоследок от сослуживца, очередную сигарету докуривая, - выскочила наша Нонка замуж в ноябре; а весной 82-го года ушла в декрет с пузом. И больше я её с тех пор не видел ни разу. Летом 82-го родила ребёнка, как говорили, мальчика Павлика. Нянчилась с ним три года, как и положено по закону, а сегодня первый день вышла на работу после декретного отпуска... И знаешь, роды пошли ей на пользу, как я заметил. Да и не только я. Она из тех породистых и ядрёных дам, кому трахаться и рожать часто надо, для кого это - цель и смысл жизни: материализация любви. Такие именно для родов и созданы, для ежедневных ласк и чувственных наслаждений, регулярного секса и воспроизводства потомства в итоге. Потому что бабы настоящие, плодовитые! - а не вонючие и тухлые лесбиянки с гнилым и пустым нутром и такими же гнилыми мыслями и настроениями…

Это было последнее, что я от Валерки услышал в тот весенний солнечный день, гася очередную выкуренную сигарету. После этого мы с ним вернулись в отдел, уставшие от долгого разговора, от курева почерневшие. Он направился в свою комнату, я - в свою. Когда я открывал дверь, с намерением войти внутрь, - ощутил нешуточное волнение и озноб по всему телу, чего ранее со мной никогда не случалось. Никогда! И виновницей той нервозности и того страха внутреннего, утробного была вернувшаяся из декрета Нонка, умопомрачительный образ которой не выходил из моей кружившейся головы…

Глава вторая

«Таков поэт: чуть мысль блеснёт,

Как он пером своим прольёт

Всю душу; звуком громкой лиры

Чарует свет и в тишине

Поёт, забывшись в райском сне».

М.Ю. Лермонтов

«Где много любви, там много ошибок.

Где нет любви, там всё - ошибка».

Томас Фуллер

И тут самое время, друзья, мне рассказать о себе - авторе данного повествования: чтобы вы хорошо представляли того, кто решился излить перед вами душу в надежде выговориться и отдохнуть, избавиться от хандры давнишней, с годами не убывающей. Эта хандра раз от разу всё ещё продолжает терзать и мучить меня, пожилого уже человека, как та же хроническая болезнь - стенокардия, эпилепсия или чахотка. Она огнём выжигает нутро, превращает его в черноту, в труху и пепел.

Итак, начнём по порядку. Я, Елисеев Ярослав Георгиевич, или Ярик - как долгое время звали меня товарищи и сослуживцы, приехал когда-то в Питер из заполярного Мурманска, где до этого жил, не тужил. Но и Мурманск не является моей малой родиной, ибо родился я 25 января 1962 года на Дальнем Востоке, первом месте службы моего отца, военного моряка, куда его направили после окончания военно-морского училища. В 1979 году я, молодой иногородний абитуриент-мурманчанин, поступил в Ленинградский государственный университет имени Жданова, на физический факультет, который успешно окончил в 1984 году. После этого я распределился в ленинградский оборонный НИИ, занимавшийся разработкой передовых навигационных систем и приборов слежения для боевых и гражданских судов, на должность младшего научного сотрудника.

Мой батюшка, Георгий Максимович Елисеев, на момент окончания мною средней школы был уже несколько лет на пенсии, потому как являлся бывшим офицером-подводником, капитаном первого ранга по званию, командиром атомной подводной лодки последние годы службы на Северном флоте. А они выходят в отставку рано из-за диких физических перегрузок и стрессов, которые испытывают во время плаванья, длящегося месяцами. Вот и батюшка мой в 40-летнем возрасте оставил флот из-за пошатнувшегося здоровья: проблемы с сердцем начали мучить его и диабет, и чем дальше - тем больше. А поскольку служил он последние годы в Мурманске, - то там же решил и остаться, осесть после выхода в отставку. И в этом его решении не было ничего странного и необычного, если иметь в виду, что капитану-отставнику предоставили огромную четырёхкомнатную квартиру в элитном кирпичном доме в центре города, где жила вся мурманская знать, и должность заместителя главного инженера на военном судоремонтном заводе с огромным окладом и полномочиями. Поди плохо, да! Походи-поищи ещё где-то на стороне такого хлебного и тёплого места: шиш-два найдёшь! А к холоду и полярным ночам мои родители давно привыкли: холодом их не испугаешь, уроженцев Архангельской области.

Матушка моя - Галина Павловна Елисеева (в девичестве Ускова), - работала учительницей химии всю жизнь. И в Мурманске - тоже. А познакомились мои родители в Ленинграде, где в послевоенные годы оба учились. Отец - в военно-морском училище, мать - в пед’институте. В Ленинграде они и познакомились на танцах - и быстренько поженились, после чего оба направились на Дальний Восток, к первому месту службы батюшки, где я впоследствии и родился. Там отец служил 6-ть лет, и хорошо служил, достойно. Из-за чего по приказу командования Тихоокеанского флота был командирован с семьёй в Ленинград, чтобы продолжить учёбу в военно-морской академии. И уже после академии его направили в Мурманск - командиром новейшей подводной лодки, - где мои родители и осели в итоге, как я уже сообщал, пустили корни, получив наконец собственное жильё - а не служебное, не временное, как раньше.

Добавлю к сказанному коротко, что у меня ещё есть старший брат Пётр, 1957 года рождения. Он пошёл по стопам отца в итоге - стал моряком после окончания ленинградского военно-морского училища, в котором когда-то учился и батюшка, и где до сих пор висит его портрет в холле (я отца имею в виду) как золотого медалиста. Пётр более 10-ти лет служил на Балтийском флоте, потом какое-то время - на Каспии, а заканчивал службу на Черноморском флоте капитаном первого ранга (как и отец) - заместителем командира огромного ракетоносного крейсера «Москва». Сейчас брат живёт с семьёй в Севастополе в собственном доме на берегу моря. Но отношения мы с ним после смерти матушки не поддерживаем, о чём рассказ впереди…

Из всего этого вы легко можете заключить, дорогие читатели, что с Ленинградом в моей семье связано всё самое дорогое, светлое и яркое, самое запоминающееся, что было у каждого Елисеева в жизни. Сам же я заболел этим чудным и славным городом на Неве с детских лет ещё, с момента приезда отца на учёбу в академию (я тогда в детский сад ходил и в начальные классы школы). Да и рассказы родительские, живые и красочные о временах их молодости в граде Петра, слушал всегда, разинув рот. Очень обоим им город нравился... Поэтому учиться, а потом жить и работать в Питере, да на постоянной основе, было для меня, глубокого провинциала, счастьем…

«А как это он, мурманчанин, смог зацепиться после окончания ЛГУ за Ленинград, интересно знать? - может спросить умудрённый жизнью читатель с критическим складом ума из возрастной категории “60+”. - В советские годы, помнится, в Ленинграде и Москве провинциалов после окончания вузов работать не оставляли, как правило. Распределяли-распихивали молодых специалистов по разным городам страны, большим и малым, а то и вовсе по посёлкам городского типа. В столицах же, союзных и краевых, работали коренные жители исключительно, аборигены так называемые, у кого прописка была и собственное жильё, кому общага не требовалась…»

Всё правильно и всё так: вопрос этот читательский, гипотетический, законным и справедливым будет. Провинциалов действительно тогда не оставляли в Москве и Питере, и без того перенаселённых и переполненных как муравейники. Но я женился достаточно рано - после окончания первого курса уже. И супругой моей стала коренная ленинградка Денисова Елена Владимировна, моя ровесница, к которой я переехал жить летом 1980-го года, перед началом Московской олимпиады, если то эпохальное событие кто ещё помнит, держит в уме (это старики, как правило). Она-то, моя молодая супруга, святая душа, и прописала меня к себе, на свою жилплощадь. После чего я и стал полноправным и полноценным ленинградцем - со всеми вытекающими из этого привилегированного положения последствиями…

Ну и теперь самое время, друзья, рассказать вам про мою “вторую половинку”, Денисову Леночку, Ленусю-лапусю или “зайчика”, как я её почти сразу же ласково стал называть из-за чрезмерной мягкости и покладистости характера, - рассказать про девушку, ангела во плоти или “золушку”, знакомство с которой было у меня самым что ни наесть случайным и проходным, не обещавшим будущего продолжения. Это если поверхностно на дело смотреть ретроспективным взглядом, легкомысленно и по-детски то есть. А ведь так все и смотрят всегда на существующий порядок вещей, на саму нашу жизнь в целом, у кого духовное зрение напрочь отсутствует. Как и вера в метафизику, в потусторонний или параллельный мiр, в Отца Небесного, наконец, всюду Творящего и Волящего. Любой же практикующий мистик-оккультист - знаток-почитатель Мiровой Души и Разума внеземного, Божественного, незыблемых Законов Вселенной и Космоса, мудрец, для кого в скоротечной человеческой жизни случайностей и пустяков не бывает; наоборот, всё фатально и до мелочей продумано и предопределено, выверено, спрогнозировано и спланировано Творцом-Вседержителем, - такой одарённый третьим глазом провидец всенепременно узрит в том благостном и наисчастливейшем для нас обоих событии Божий Промысел. Или - Всемилостивейший и Всеблагой Подарок СВЫШЕ, Божью Награду за что-то. А за что? - поди теперь, разбери куриным своим умишком. Это будет понятно, как представляется, только в загробной жизни на НЕБЕСАХ. Теперь же, по прошествии многих лет, мы оба, пока ещё живые и здоровые люди, не впавшие в дебилизм и маразм, именно так к той нашей якобы случайной встрече и относимся - исключительно как к Божьему Соизволенью, или Судьбе. Свела же нас обоих Ведунья и Вещунья-Судьба хронологически зимой 1980-го года - на вечеринке у наших общих знакомых, даже не друзей.

Случилось же тогда всё так: опишу этот судьбоносный для нас с супругой момент поточнее и поподробнее ввиду его особой важности для дальнейшего повествования…

У меня был товарищ в Университете - Юрка Кузнецов, с кем мы учились в одной группе первые два курса и жили в общаге в одной комнате первый год, спали рядом на соседних койках, много и плотно общались. А он на танцах в Универе осенью 1979-го года - день первокурсника тогда администрация ЛГУ отмечала в актовом зале - познакомился с девушкой, коренной ленинградкой, и закрутил с ней роман. Домой к ней несколько раз ездил, когда родителей не было, в общагу к нам её привозил на интим - и даже собирался жениться, лукаво заявлял нам про то, во всяком случае, семейные планы строил... Но потом передумал ближе к весне, к началу второй по счёту сессии. Что-то там у них не срослось в итоге: секс не обернулся любовью и загсом, как это у людей бывает, - и они расстались без сожаления, с некоторым раздражением даже и неприязнью друг к другу. Обычная для молодых парней и девчат история в современном эмансипированном обществе, где напрочь отсутствуют СТРАХИ перед Творцом и нравственные тормоза и нормы; где даже крылатое выражение родилось и прижилось с успехом: “секс не повод для знакомства”. Подобные истории без счёта случаются теперь повсюду, когда повзрослевшие и оперившиеся отроки, дурные и дикие от переизбытка чувств, от бешеной игры гормонов, ошалело носятся по дискотекам, клубам и дружеским вечеринкам, вылупив похотливые глазища и выгнув грудь колесом, красные от перевозбуждения, отчаянные и на всё готовые. Присматриваются и принюхиваются там друг к другу в поисках лучшего варианта, слюнявятся и милуются в укромных местах, свои телеса ублажают, инстинкты и похоть. И одновременно выгадывают и ловчат, прикидывают плюсы и минусы, что-то там про себя планируют на будущее - силятся его разглядеть, чтобы в дураках не остаться в итоге, в холодном и пустом дому у разбитого корыта… А для этого пытаются всё и сразу в своём половом партнёре найти как в дорогом супермаркете: душу великую, любвеобильную, красоту, доброту и щедрость, острый ум, талант, богатство и связи, неистощимый секс как у кроликов, дерзость с ухарством и куражом, и волевой решительностью вперемешку. И это всенепременно должно быть помножено на силу медвежью, недюжинную, и атлетизм, способные в любой момент защитить от любой житейской напасти. Короче - ВСЁ и СРАЗУ молодые люди хотят!!! Девушки - в первую очередь. И очень разочаровываются и расстраиваются из года в год, бедняжки, когда ВСЕГО и СРАЗУ не находят в избраннике или избраннице, киснут и падают духом от этого, впадают в тоску и депрессию, в глубокое отчаяние и пессимизм. И даже порою подходят к черте, за которой пропасть… И только повзрослев со временем и поумнев, заматерев и шишек много набив на внутренних органах, набравшись знаний и опыта, понимают с горечью превеликой, что ВСЕГО и не может быть в любом суженном или суженной, как того хотелось бы нам, на что толкает каждого детский максимализм и выгода. Не может быть по самой природе человеческой, слабой и мелкой, ничтожной и греховной от рождения!...

Как бы то ни было, но именно он, Кузнецов Юрка, после Нового 1980-го года, когда мы, первокурсники физфака ЛГУ, только-только вернулись с зимних каникул, и предложил мне в выходной день поехать с ним к своей зазнобе на рандеву, где предположительно будет много её озорных и похотливых подружек. Цель поездки была проста и понятна: вместе с ними убить вечерок и развлечься, амурные дела закрутить, шуры-муры так называемые, пока экзамены далеко. Обещал, шельмец, что скучно нам с ним там точно не будет, что зазноба его заводная-де и резвая до предела, без тормозов и без комплексов. Ну и подружки у неё, наверняка, такие же - пылкие и вертлявые как стрекозы, до ласок дюже охочие, до мужиков и секса. Грех, мол, этаким дармовым подарком не воспользоваться: когда ещё подобное счастье выпадет. Да и выпадет ли вообще.

Я не был любитель пустопорожних гулянок, признаюсь, целований и обниманий по углам: созревал в половом плане долго. Но он меня в итоге уговорил: одному-то ему совсем не хотелось ехать туда, где будет целая куча незнакомых ему товарищей…

Часов в семь вечера мы приехали к подруге Юрки, Маринке Гладышевой, которая жила на 3-м этаже в 4-этажном добротном кирпичном доме дореволюционной постройки в центре города, рядом с Казанским собором, в просторной трёхкомнатной квартире метров под 100 по площади, обставленной дубовой старинной мебелью и антикваром. И полы жилища были устланы кондовым дубовым паркетом везде, хорошо подогнанным и отполированным. Видно было, что не простые люди тут живут - и совсем даже не бедные.

У Гладышевой и впрямь было полно народу, когда мы переступили порог её дома, - и парней, и девчат разного вида и возраста, уже сидевших за огромным полированным столом в большой комнате с эркером и распивавших спиртное под музыку, нёсшуюся из магнитофона. Спиртного было много на столе - и разного. А из закусок - только фрукты в виде польских яблок: обычная молодёжная сервировка, когда всем хочется только пить и пить. И забалдеть побыстрей. А потом показывать крутизну и удаль в пьяном угаре.

Мы присоединились к гулявшим и провели в гостях чуть более 3-х часов: я про себя в данном случае говорю, до других мне дела не было. Пили водку, которую принесли с собой и которой присутствующих угощали, потом танцевали со всеми подряд от скуки и балагурили, выходили на балкон курить, любуясь ночным Ленинградом…

Там-то на вечеринке я и приметил невысокую, полненькую и круглолицую девушку, скромно одетую и невзрачную на вид, тихо сидевшую с края стола в тени абажура. Потом, когда началась кульминация вечера в виде не прекращавшихся танцулек и обжималок, девушка переместилась в дальний угол комнаты на диван - подальше от толпы и света. Это чтобы не притягивать к себе внимание и не мешать другим куражиться и веселиться, как я понял, не путаться у гулявших и пьяненьких сверстников под ногами. Странное поведение, согласитесь, непонятное и необъяснимое для молодой особы, пришедшей развлечься и отдохнуть, поамурничать и завести знакомство. И, тем не менее, это и происходило на моих глазах, было мне и удивительно, и чудно одновременно.

Сознательно отделившись и отгородившись от остальных гостей таким образом, девушка ни с кем не общалась и уже не подходила к столу в поисках выпивки и закуски в течение вечера, как это другие делали, не выпускавшие пойло и куски яблок из рук до их полного уничтожения. Она прямо-таки вмёрзла в диван истуканом, и только нервно курила и курила одну за другой собственные же сигареты - скорее даже от скуки и одиночества, как мне, опять-таки, показалось, чем от потребности организма в дыме и табаке. Было явно заметно со стороны, что она - случайная тут гостья, что ей тут совсем не нравится: ни сам вечер, ни коллектив, ни толкотня и разврат всеобщий. Да и ей тут были не сильно рады - чего уж скрывать! - и потому не замечали даже, не оказывали знаков внимания, с разговорами не приставали, или с глупостями. А когда проходили мимо участники вечеринки - и пареньки, и девушки, - смотрели на неё как на пустое место. В лучшем случае - как на прислугу, не исполнявшую обязанностей по уборке.

И не танцевала она ни с кем и ни разу: я это тоже подметил, - не находилось у неё партнёров среди присутствующих пареньков, развязных и хамоватых мачо, коренных местных жителей, под завязку наполненных спесью и похотью, и потому искавших себе посочнее “тёлок” и повкусней. Чтобы семенем их где-нибудь в тёмном углу накачать, заставить орать истошно и дёргаться от оргазма. Хотя у других гулявших на вечере свиристелок, длинноногих, ярких и языкатых, шикарно накрашенных и причёсанных по последней моде, одетых в дорогой коттон и заморскую кожу, поклонников было хоть отбавляй: они их менять уставали, жеманничая и капризничая при этом, набивая цену… А эта девушка нет - скромно сидела одна в уголке, повторю, как бедная родственница, ни с кем не общалась из дам и с кавалерами где ни попадя не слюнявилась, по квартире не шастала взад и вперёд в поисках приключений - по примеру пришедших на вечер ссыкух, вызывающе-наглых и самонадеянных, озабоченных и распущенных сверх всякой меры, до поцелуев и ласк голодных. Она, простолюдинка, являла их полную противоположность: вела себя тихо и незаметно для окружающих - как вылезшая из норы мышка. И всегда напрягалась и нервничала во время танцев, которые вынужденно пропускала по понятным причинам - из-за своей невзрачности и ненужности никому, - стыдливо опускала голову вниз, машинально доставала новую сигарету из пачки и сильно краснела всякий раз при начале новой магнитофонной песни. Не было у неё кавалеров на вечере, ни одного, даже самого завалящего и никчёмного - ну хоть плачь! Никто не приглашал её танцевать даже из вежливости или приличия, не садился рядом из любопытства, любви и дружбы не предлагал из жалости или от скуки. Отчего глаза её были грустные-грустные - как у котёнка, которого жестокие хозяева выкинули на улицу за ненадобностью, выкинули умирать…

Мне стало жаль её, несчастную и одинокую незнакомку, никому здесь не нужную и не интересную, неизвестно, главное, как оказавшуюся тут вообще, когда я почувствовал её настроение упадническое, почти трагическое. А я был сентиментальным человеком в те годы, излишне жалостливым и чувствительным ко всем незаслуженно обиженным, униженным и оскорблённым людям - и, не раздумывая, бросался на помощь или защиту им. Часто - себе в ущерб. Таким и теперь остаюсь, невзирая на возраст: время не лечит, не меняет меня, не делает каменным сердце. А уж хорошо это или плохо? - кто знает, и кто даст совет! Таким уж я уродился, увы. Таким и помру, вероятно, подчиняясь воле Судьбы. Или Господа Нашего, Небесного Отца, Который меня создал однажды - и выпустил в дольний мiр...

Именно и только поэтому, чтобы развеселить и успокоить случайную на вечеринке гостью, развеять её девичью тоску и уныние, граничившие со слезами, а то и вовсе с истерикой, я, помнится, выбрал момент и осторожно подошёл к ней при начале очередной музыкальной композиции - как можно нежнее и ласковее пригласил её пойти потанцевать. Она вздрогнула от неожиданности, испуганно и удивлённо взглянула на меня снизу вверх, словно не веря глазам и ушам; потом быстро, словно ужаленная, поднялась с дивана и пошла со мной в толпу танцующих, воскресшая и порозовевшая как по волшебству, чтобы слиться с ними под музыку и стать такой же, как все. А не вынужденной отшельницей…

Тот наш совместный танец длился пару-тройку минут по времени, когда мы, осторожно и нежно прижавшись друг к другу, пытались в такт песенных аккордов хоть как-то попасть, растворившись в толпе разомлевших от страсти гулён, и при этом чтобы не толкнуть ненароком соседей, не задеть их. Я ведь не умел и не любил танцевать, каюсь, редко посещал танцульки и дискотеки как у себя в Мурманске, так и перебравшись на учёбу в Ленинград, предпочитая развлекаловке уединённые прогулки на улице и занятия спортом. Да и девушка, как я заметил, не была танцовщицей-мастерицей из-за отсутствия опыта. И это мягко сказано. Поэтому и удовольствия от толкотни под музыку мы с ней тогда не получили…

Когда очередная магнитофонная песня стихла, партнёрша, сняв с моих плеч руки, хотела было вернуться к себе на диван, предварительно поблагодарив меня за приглашение и за танец. Но я остановил её, взяв за локоть, и предложил пойти на балкон - отдохнуть в тишине, подышать свежим морозным воздухом и успокоиться: в квартире Гладышевой становилось нестерпимо душно. На что она, не раздумывая, согласилась.

Мы вышли с ней на пустовавший широкий балкон, вдохнули полной грудью колючий февральский воздух, пробравший нас до костей, передёрнули в такт плечами, поёжились и сжались в комок, принялись разглядывать от нечего делать окрестные здания… Там, на балконе, я внимательно и с любопытством рассматривал девушку краем глаз, которая чуть расслабилась в моём присутствии, как показалось, сбросила нервное напряжение - и сразу же похорошела и расцвела, какой не была на людях. В этот момент она рассматривала Казанский собор с близкого расстояния, любовалась им и даже чуть улыбалась от гордости за красоту, на которую был так богат город. Но потом вдруг она повернула голову и прямо и просто взглянула на меня, ожидая от меня начала беседы…

И чтобы не затягивать паузу и не томить молчаньем партнёршу, которую сам же и вытащил на балкон, я, на правах кавалера, представился.

- Ну что, давайте знакомиться? Меня зовут Ярославом, - с улыбкой сказал я. - Но все товарищи - и школьные, и университетские - называют меня просто Яриком. Так можете меня звать и Вы: для меня это будет привычно.

Она кивнула головой в знак согласия и в свою очередь назвала себя, - и вдруг закашлялась на последнем слове, протяжно и глубоко, как будто подавилась чем-то, после чего нервно начала смахивать ладошкой выступившие на глазах слёзы.

-…Накурилась сегодня ужасно - до кашля и тошноты, - виновато сказала она, доставая носовой платок из кармана кофточки, чтобы вытереть им лицо и губы. - Вот лёгкие и не выдерживают - огрызаются. Вообще-то я не люблю курить, плохо переношу даже дым табачный. Когда бываю одна - курю мало поэтому. Но когда прихожу на такие вот вечера - одну за другой смолю и смолю, чтобы не седеть истуканом и не смешить людей своим идиотским видом... И пить я тоже не люблю, признаюсь честно: меня после пьянок тошнит. Но и пить, увы, надо вместе со всеми. А куда деваться, если уж деньги за спиртное и за банкет уплачены?! «Назвался груздем - полезай в кузов» - так у нас говорят. Выглядеть белой вороной среди других как-то совсем не хочется. Да и потом, в другой раз ведь могут и не позвать. И что потом делать одной, где и с кем коротать свободное время? Один в поле не воин и не жилец. Это - общеизвестно.

Мне очень понравилось откровенное признание Лены насчёт табака и спиртного: я целиком и полностью поддерживал её в этом вопросе. О чём ей тут же и сообщил.

- Знаете, а я тоже не люблю ни пить, ни курить, - с жаром сказал я, на собеседницу уважительно посматривая. - Курить я вообще не курю, потому что активно занимаюсь спортом, лёгкой атлетикой в частности. А спорт и курево - вещи не совместимые. Хотя в курилках в Универе с пареньками часто стою - за компанию: слушаю их разговоры праздные, пустопорожние, хвастливые в основном... А пить… пить иногда приходится в общаге, да, чтобы от однокурсников не отделяться, не превращаться в изгоя или же идиота, как Вы говорите. Вы правильно жизнь понимаете, Лен, и правильно заметили, что уж «коли назвался груздём - полезай в кузов», не кочевряжься, не строй из себя Бог знает кого - чистоплюя и небожителя… Но мне, как и Вам, спиртное не идёт на пользу - ни грамма. Стакан вина или водки ещё могу выпить: это мой организм выдерживает, не брыкается. А уж если больше - беда: меня начинает сильно тошнить, и я бегу в туалет и блюю в унитаз надрывно. Уж извините за откровенность. Но… что есть - то есть… А потом по неделям мучаюсь, отхожу от пьянок и себя кляну. Не моё это дело - выпивка, одним словом, совсем не моё, - подытожил я разговор, виновато взглянув на Денисову.

Она понимающе улыбнулась, выслушав меня, и даже дотронулась рукой до моего предплечья в знак согласия и сочувствия.

- Как мы с Вами похожи, Ярослав, - сказала она ласково после этого. - Оба живём не своей жизнью, подстраиваясь под других, не так как хотим и любим. Общество сильнее нас, так ведь получается, - если мы вынуждены прогибаться под него в ущерб себе и своему здоровью. Про это Лермонтов ещё когда-то писал с болью сердечной и грустью - про непреложные законы социума, у него - “света”, убивающего личность на корню, делающего от природы свободного и гордого человека рабом заведённого кем-то порядка и обстоятельств. Или клоуном-скоморохом, ничтожеством, что, согласитесь, не лучше…

На улице было холодно, и мы очень быстро продрогли, стоя раздетыми на балконе, начали оба кукситься и дрожать.

-…Ну что, Ярослав, пойдёмте в квартиру от греха подальше: не май-месяц на улице, - первой предложила продрогшая до костей Денисова идти нам обоим внутрь, чтобы согреться и не заболеть. После чего, взглянув на часы, она добавила тихо, открывая балконную дверь и возвращаясь в гудевшую от веселья и музыки комнату. - И вообще, мне пора домой. Начало одиннадцатого уже. Поздно, - а мне завтра с утра на работу.

Мы зашли внутрь, и моя новая знакомая, кивнув мне головой в знак прощания, быстрым, уверенным шагом направилась через огромную переполненную людьми залу в коридор квартиры, чтобы там начать одеваться и обуваться. А я, разыскав прищуренным взглядом Кузнецова Юрку, обнимавшегося и шушукавшегося у книжного шкафа с Гладышевой, пошёл к нему: узнавать по поводу его дальнейших планов.

- Ты домой когда собираешься? - спросил я его, извиняясь и прерывая его жаркие обнимашки с хозяйкой квартиры, разомлевшей от счастья и поцелуев.

- Попозже, - ответил истекающий похотью Кузнецов, которого впереди ждала широкая хозяйская постель и масса ночных удовольствий в объятиях пьяненькой и похотливой Маринки.

- Ладно, оставайся и продолжай гулять, - ответил я плохо чего соображавшему в ту минуту товарищу. - А я поехал домой. Надо выспаться перед завтрашними занятиями.

Юрка что-то пробормотал в ответ, - но я его сквозь шум и музыку не расслышал. Быстро развернулся и направился в коридор квартиры Гладышевой, где в этот момент заканчивала одеваться Денисова.

- Вы, стало быть, тоже домой собрались? - приветливо улыбнулась она, увидев меня в коридоре. - Не понравилось Вам здесь?

- Нет, не понравилось, - сухо ответил я, разыскивая свои зимние сапоги и куртку среди вороха наваленной в кучу гостевой обуви и тряпья. - Тут люди намерены гулять всю ночь, как я понял, а мне завтра утром на учёбу. Выспаться надо и отдохнуть, иначе на лекциях ворон ловить буду. А кому нужны такие занятия?

- Хорошо, - услышал я в ответ от новой своей знакомой. - Одевайтесь тогда, не спеша: я подожду Вас. Вместе домой пойдём: вместе оно веселее…

Когда я оделся и обулся, мы с Денисовой покинули квартиру Гладышевой, тихо прикрыв за собою дверь, спустились вниз с 3-го этажа и вышли на улицу из огромного полутёмного подъезда элитного питерского особняка с шикарными коваными перилами старинной работы на лестничных переходах. В этом здании, между прочим, даже полы на этажах и в вестибюле были выложены мозаичными мраморными плитами ручной работы, а стены расписаны не хуже павлово-посадских платков, что говорило о том, что в доме до революции жили буржуи. Да и при советской власти простолюдинов в нём не водилось, как представляется: не заселяли их сюда, не подпускали близко.

А на улице в этот момент было холодно и сыро, и даже шёл мелкий снег, залетавший нам под одежду. Нормальная питерская погода, словом, когда холод и сырость пробирают тебя до костей, и нет от них никакого спасу. Повсюду давно уже горели уличные фонари, освещая Невский проспект желтым полупрозрачным светом.

- Вам куда? - просто спросила Лена, поплотнее закутываясь в пальто с меховым песцовым воротником - так, чтобы одни глаза наружи остались.

- На Витебский вокзал, - ответил я, вслед за ней поднимая воротник куртки и застёгивая молнию до самого подбородка. - А там полчаса на электричке до ЛГУ и университетской общаги. Я - иногородний студент. В общаге живу уже полгода.

- А Вы каким путём до вокзала намерены добираться?

- Да таким же, каким и сюда с Юркой Кузнецовым шли. Сейчас пойду по Невскому до улицы Марата, а потом по ней до конца. Она же прямо в вокзал упирается, в сквер привокзальный. Знаете, наверное.

- Знаю, конечно. И сам вокзал хорошо знаю, и ваш Университет. Видела его корпуса не единожды, когда с матушкой и подругами в Пушкин на экскурсии ездила… Ну а про улицу Марата нечего и говорить: её я избегала вдоль и поперёк много-много раз, и каждый её уголок хорошо себе представляю и помню. Это же моя родная улица, на которой я много лет живу - и здравствую, как в таких случаях говорится. Так что мне с Вами здорово повезло, Ярослав: Вы меня до самого дома проводите.

Я очень удивился такому повороту судьбы и даже своей спутнице позавидовал, что она живёт в таком чудном месте в самом центре города, откуда до Дворцовой площади рукой подать: каждый день туда пешком ходить можно. О чём я Денисовой сразу же и сообщил, когда мы с ней по Невскому в сторону Московского вокзала пошли и её родной улицы.

- Завидую вам, коренным ленинградцам, да ещё и живущим в центре города, откуда до любого исторического места минуты ходьбы, - сказал я ей по ходу движения. - Вы, наверное, Питер как свои пять пальцев знаете: лучше всякого экскурсовода?

- Знаю, да, - тихий ответ последовал. - Изъездила и исходила город вдоль и поперёк. И одна, и с мамой, и с подругами. Да и теперь довольно часто гулять хожу: всё архитектурой здешней любуюсь и восхищаюсь, музеями. Экзамены на знание Питера, наверное, на твёрдую бы пятёрку сдала, скажу Вам, Ярослав, без ложной скромности, если бы такие экзамены существовали в природе. Но их, как думается, нет. Жалко.

Произнеся последнее, Денисова улыбнулась краями губ и с грустью на меня взглянула - прямо как маленькая! - ища поддержки и одобрения.

- Вы молодчина, Лен, настоящая молодчина! Честное слово! - быстро ответил я, искренне восхищаясь спутницей и пытаясь будто бы её утешить в её детской словестной игре. - Ибо жить в таком крутом городе - и не знать и не любить его - преступление. Или человеческий дебилизм с пофигизмом вперемешку. Я даже не знаю, что здесь хуже. Знаю только, что таких ленинградцев полно, кто дальше своего подъезда носа не кажет, дальше притонов и пивнух… К сожалению и для меня Ленинград пока что не стал родным, увы: за полгода его не узнаешь и не изучишь. Да и некогда его узнавать, признаюсь честно: всё свободное время на учёбу теперь уходит, от которой голова кругом идёт и мозги плавятся. И живём мы от центра далековато: на электричке к вам сюда не наездишь часто. Может, на старших курсах полегче будет, поспокойней и повольней, - тогда и познакомлюсь поближе с Питером, наверстаю упущенное. Хотелось бы в это верить, во всяком случае. Пока же ничего не могу сказать наверняка. Поживём - увидим. Чего загадывать наперёд: «загадка не бывает богатка», как любит всегда говорить моя матушка…

- Хотя, знаете, я здесь, в Ленинграде, уже жил раньше несколько лет, открою Вам секрет, - подумав, дополнил я сказанное. - Это когда я ещё в детсад ходил, а потом в школе учился в младших классах. Но тогда я совсем маленький был и глупый: красотами и улицами города не интересовался, дальше своего двора не уходил. Родители запрещали.

- Так вы что, ленинградец? - удивилась Денисова, с любопытством поглядывая на меня из-за воротника песцового. - А почему же тогда в общаге живёте, не поняла, а не в своей квартире?

Ну и пришлось ей по ходу дела рассказывать свою биографию коротко, пока мы к её улице шли неспешным шагом. Про отца рассказывать, главным образом, и его нелёгкую морскую службу в недалёком прошлом, в которой покоя не было у родителя моего; ни покоя, ни собственного жилья. Про его учёбу в ленинградской военно-морской академии пару слов тоже пришлось сказать, когда мы всей семьёй на Васильевском острове в коммуналке несколько лет жили.

- Ну а потом отца в Мурманск направили служить, где мы и осели тюленями, квартиру там получили, пустили корни, - подытожил я свой монолог. - Там я и школу заканчивал, оттуда в ЛГУ поступил прошлым летом. И теперь вот в общаге живу вместе с другими иногородними студентами, с Кузнецовым Юркой в частности. Условия там у нас и сами парни-сокурсники хорошие в целом - грех жаловаться! В других вузах Питера, как говорят, обстановка в общежитии гораздо мрачнее и хуже.

Денисова слушала меня очень внимательно. Видно было со стороны, что ей моя жизнь и судьба по-настоящему интересны. И только в конце, выждав паузу, спросила про факультет, на котором я сейчас учусь. Я ответил, что на физическом…

Рассказав про себя коротенько, я, сообразуясь с приличием, после этого на свою спутницу перешёл, спросил первым делом: давно ли она дружит с Маринкой Гладышевой, и как познакомилась с ней. Дополнил свой вопрос тем, что уж очень они не похожи характерами друг на друга. Маринка, дескать, вертлявая как юла и похотливая как зараза, развратная и гулящая. А моя спутница наоборот - тихоня, скромница и домоседка по виду. И даже, простите, “синий чулок”, чего я, разумеется, не произнёс вслух, а лишь про себя подумал.

Денисову мой вопрос и польстил, и рассмешил одновременно.

- А что, так заметно со стороны, что мы с ней очень и очень разные? - смеясь, спросила она, поворачивая голову в мою сторону.

- Да конечно заметно, конечно! - с готовностью подтвердил я. - Тут не надо быть ясновидящим или психологом, особо проницательным человеком то есть, чтобы понять, посмотрев на вас повнимательнее, что вы - из разных мiров люди, полярных мiров, как говорим мы, физики.

- Мы действительно с ней очень разные, - продолжая широко улыбаться из-под воротника, сказала на это Денисова. - Может потому и притягиваемся друг к другу как плюс и минус. Хотя матушке моей Маринка сильно не нравится, и она не советует мне с ней дружить. Но… Маринка ко мне прицепилась банным листом, и отодрать её трудно. Да и не могу я этого делать - людей от себя отбивать и отдирать грубо и откровенно. Уж так я, увы, нелепо и непрактично устроена. Что делать? Многие пользуются моей природной податливостью и добротой: и родственники, и друзья, и даже чужие люди.

- А где вы с Гладышевой познакомились-то - и как? что вас с ней сблизило и сдружило? - продолжал я идти и допрашивать Денисову с любопытством. - Маринке, насколько я её смог узнать по её приездам в нашу общагу к Юрику на свидания, нравятся активные и перспективные люди, люди с будущим и большими деньгами. Она прямо-таки помешана, как я понял, на своей исключительности и красоте, на своей гипер-активности и сексуальности. Ну и ухажёров себе ищет под стать: этаких бородатых мачо с Кавказа с огненными глазищами, прожигающими насквозь и под юбку сразу лезущими. А Вы, Лен, другая совсем, повторю: спокойная и рассудительная мечтательница-идеалистка, не активистка совсем и не самка, не блатная курица с золотой ложкой во рту. Поэтому и не понятно: мне, во всяком случае, - как и где Вы с ней могли пересечься и подружиться, что особенного Вы в ней для себя нашли?

-…Всё очень просто, - не сразу ответила мне моя спутница, напряжённо посмотрев вдаль и предварительно ответ продумав. - Мы с ней в одной школе учились. Причём, начиная с 5-го класса, сидели за одной партой. Она в нашу школу в 5-м классе пришла: до этого-то она в другом районе жила и училась. А в 5-м классе её привели к нам и посадили рядом со мной. Я всегда на первой парте сидела, перед столом учительским, где никто не хотел, кроме меня, сидеть - мозолить глаза педагогам своим сонным и скучным видом. Да и не спишешь ничего у учительницы под носом. Место рядом поэтому пустовало часто: то один посидит - и уйдёт, то другой… Вот Маринку и подсадили ко мне как новенькую, и мы с ней, рядом сидючи, сдружились быстро. Четыре года сидели вместе, друг у друга контрольные списывали, помогали советами и подсказками: она лучше меня училась, честно скажу. И учителя её любили больше… А после 8-го класса я ушла в ПТУ - учиться на оператора ЭВМ. Маринка же десятилетку заканчивала в нашей школе… Так что после 8-го класса жизнь разъединила нас вроде бы, развела - но не далеко и не сильно тем не менее. Прилипчивая Маринка не отпускает меня от себя с тех пор: и сама ко мне часто мотается, и меня к себе периодически в гости зовёт, возражений не принимает. А девушка она волевая и цепкая как кошка! - Вы это и сами, вероятно, заметили. Да и живём мы с ней почти рядом, в 20-ти минутах ходьбы друг от друга.

- А чего она так вцепилась-то в Вас, Лен, никак не возьму в толк, уж извините? - слушал и удивлялся я рассказу Денисовой. - Что этой похотливой курице конкретно от Вас нужно? Подруг у неё, если по сегодняшнему сборищу судить, немерено и не считано и без Вас. А Вы в её окружение явно не вписываетесь, как я понял. Так зачем Вы ей? для какого-такого рожна? Не просто же так она Вас на пристяжи держит. Такие люди вообще ничего не делают просто так, а всё с тайной выгодою и с умыслом.

- Тут тоже всё просто и объяснимо, - со знанием дела ответила мне моя спутница, у которой улыбка не сходила с лица (она вообще всем и всегда приветливо улыбалась, как я потом замечал, рада была каждому человеку, встречавшемуся на её пути). - Я живу одна, без родителей. Я - покладистая и безотказная по натуре. Из тех, из кого верёвки вьют... Вот она, Маринка, ко мне и ныряет периодически: и одна приезжает в гости - языком почесать от скуки, и с парнями разными - на дружеский перепих. Устроила из моей комнаты блат-хату - и рада… Я не выгоняю её: пусть приезжает, пусть. На здоровье. Я вообще никого и никогда из гостей не выгоняю: стесняюсь людей обижать, жалею их. Кто только поэтому у меня ни живёт теперь, ни столуется - и родственники, и подруги, и знакомые родственников и подруг. Все, кому не лень, одним словом, кому переспать негде. Приедут раз, приедут два; а потом уже заваливаются без приглашения - как хозяева… Ну и ладно, и пусть. Я всех принимаю, всем рада, всем предоставляю ночлег. Хотя и хлопотно это, накладно финансово и энергозатратно. Но одной вечера и выходные дни коротать ещё хуже, поверьте: одиноко и тоскливо очень, как на кладбище. У меня от одиночества настроение портится в два счёта, признаюсь Вам, Ярослав, и слёзы сами собой почему-то из глаз льются. Хотя я молодая ещё девушка, вроде бы, у которой всё впереди: с какого такого рожна, казалось бы, грустить и плакать?

- А родители Ваши где? Почему Вы одна-то живёте? - не понял я.

- Отца у меня давно нет: умер мой батюшка от язвы желудка, когда я маленькая была. Так что я его почти уже и не помню: стёрся отец из памяти, - не переставая улыбаться, шла и спокойно рассказывала мне Денисова свою одинокую жизнь и судьбу, а у меня от рассказа её простого и незатейливого сердце заныло и жалостью затрепыхалось. - А матушка моя теперь у своего гражданского мужа живёт, Беляева Игоря Анатольевича. Мужик он хороший, добрый, - не стану врать и наговаривать лишнего на человека. Руку ни на меня, ни на мать никогда не поднимает. Избави Бог! Но… только вот одна беда: выпивашка он крепкий, заядлый, почти что безостановочный. Ну и работать не сильно хочет поэтому: нет у него цели в жизни, нет, бывшего моряка-подводника. По полгода дома сидит поэтому, у работящей бабы на шее, заливает водкой тоску и никчёмность свою, непрактичность и неудельность. Мучается матушка с ним, сильно мучается. Но куда деваться? Другого, лучшего, варианта нет, а одной ей ещё хуже… Они поначалу-то у нас на Марата жили, пока я в школе и ПТУ училась, не оставляли меня одну: боялись. А теперь, когда я работать пошла, когда выросла и большая стала, они к Игорю жить переехали в Кировский район: у него там двухкомнатная квартира в панельном доме. А в нашей коммуналке Игорь не хочет жить: соседи ему не нравятся и вообще. Они приезжают с матерью меня навестить - но не часто. У них своя жизнь и свои заботы, свои семейные дела, в которые я не вписываюсь никаким боком. Так что я теперь никому не нужна, Ярослав. Ни-ко-му! Потому и рада каждому новому человеку…

За разговорами я и не заметил, как мы дошли с моей спутницей по нечётной стороне Невского проспекта до её улицы. Минут 15-ть, может быть 20-ть по времени длилась та наша первая с Денисовой прогулка по главной транспортной артерии города. Точно сказать не могу: я на часы не смотрел, не до того было. Но после неё, прогулки, мне стало так хорошо на душе, так весело, празднично и спокойно, будто я целый ковш живой воды махом одним по ходу движения выпил. И богатырём тут же стал - тела и духа.

Виновницей того внутреннего чудесного преображения, вне всякого сомнения, была шагавшая рядом коренная ленинградка Лена, Елена Владимировна! Удивительно позитивная и “пушистая” изнутри, добрейшей души девушка на поверку, ДЕВУШКА-ДОНОР, ДЕВУШКА-СОВЕСТЬ, ДЕВУШКА-МАТЬ, ДЕВУШКА-СПАСИТЕЛЬНИЦА и ЦЕЛИТЕЛЬНИЦА, питающая своей внутренней силой и добротой других, с которой мне, скажу ещё раз, было на удивление легко и комфортно с первой минуты…

- Ну, вот и моя родная Маратушка, - сказала Денисова через какое-то время, останавливаясь на перекрёстке и показывая рукой направо, по направлению своей улицы. - В этом вот угловом доме я и живу уже много лет в коммунальной квартире, занимаю в ней одну большую комнату из трёх наличествующих. Наш дом, как Вы видите, Ярослав, состоит из двух частей. Одна часть выходит окнами на Невский проспект, а вторая, где я обитаю, на Марата. У нас чуть потише и поспокойнее, чем на Невском, - но не сильно. Маратушка - шумная улица, многолюдная и суетная во все дни.

- Значит, Вы уже дома, - остановившись рядом с Еленой, произнёс я, осматривая громадный дом Денисовой сталинской монументальной постройки. - Хорошо! Моя душа теперь будет за Вас спокойна, что не случится с Вами ничего, что доберётесь до квартиры целой и невредимой. Ну, вот и славненько! А мне на вокзал надо бежать. И побыстрей. А там - на электричку, и через час с небольшим, надеюсь, и я буду дома. К полуночи доберусь, я думаю, если всё удачно сложится и с электричкой проблем не возникнет, если не отменят её, что иногда случается. Если же это произойдёт - хана: беды не оберёшься, скандала в общаге, ругани. У нас вахтёры - люди суровые и несговорчивые в основном: ровно в полночь двери в корпусе закрывают наглухо и спать ложатся, пердуны старые, переодевшись в исподнее. Тревожить их смерти подобно! Пенсионеры ж одни на вахте трудятся, время свободное у нас коротают за лишние 100 рублей. А это народ известный - капризный и нервный во все времена, а часто и с гонором, с любовью к халяве, к баблу. Упрашивать их надобно, если задержишься, не поспеешь к 12-ти, с топчанов поднимать полусонных и разомлевших. А кому-то и деньги за вход платить, за лишние мытарства и хлопоты. Так что, извините, но мне надо идти быстрее, чтобы избежать проблем. Очень рад был, что познакомился с Вами! Успехов Вам, Лен! Вы - замечательная…

Сказав всё это скороговоркой, я уже хотел было разворачиваться и пулей мчаться к вокзалу, до которого было не близко: Марата - длинная улица, почти проспект, - но тут вдруг случилось то, чего я никак не ожидал от своей новой знакомой, что круто перевернуло в ближайшие дни и месяцы мою жизнь и судьбу.

- Постойте, Ярослав, постойте: не надо никуда бежать, не надо, - ухватив меня за рукав куртки, произнесла Денисова, продолжая улыбаться при этом и прямо и просто смотреть мне в глаза. - Время уже без десяти одиннадцать: взгляните на уличные часы: вон они на столбе висят, - она кивком головы показала мне большой городской хронометр, качавшийся на фонарном столбе. - Так что Вы при всём старании опоздаете в общежитие. И здорово! Вам до вокзала только идти минут 20-ть, и то - скорым шагом если. Витебский вокзал в конце нашей улицы расположен, а она длинная, её скоро не пробежишь. Я же много раз её взад-вперёд проходила, знаю… А там на электричке ещё полчаса до Царского Села добираться. И её, электричку, тоже неизвестно сколько ждать, которая неизвестно, опять-таки, когда отправится. Вечером они с большой задержкою ходят - по удлинённому графику: Вы, наверное, не знаете про то, некоренной житель. До часу может доходить интервал движения каждой в вечерние часы. Опоздаете на одну - и час потом будете по пустой платформе разгуливать и материться… Да и от электрички, поди, Вам пешком чесать и чесать. Общаги-то ваши, я думаю, далеко от станции находятся. Так ведь?

- Так, - обречённо подтвердил я кивком головы. - Минут 15-ть уйдёт на дорогу.

- Ну, вот видите: я права, - засияла довольством Денисова. - И получается в итоге, что к полуночи Вам будет крайне сложно попасть к себе. При условии, что всё очень и очень удачно для Вас сложится, - что сомнительно. Согласитесь?

-…Согласен.

- Ну и зачем Вам, стало быть, испытывать Судьбу, нервничать всю дорогу, искать приключений и нарываться на скандал с гарантией? Пойдёмте лучше ко мне домой: у меня сегодня гостей нет, и не будет, надеюсь. Переночуете у меня, сэкономите время и силы. Вахтёров своих не потревожите, не разозлите, - что тоже не маловажно. А завтра утром с Вами встанем в семь, спокойно позавтракаем и поедем по своим делам: я - на службу, Вы - в Университет. Договорились?

Я, признаюсь, оторопел от услышанного. Незнакомая девушка приглашает меня домой, да с ночёвкой: с чего бы это вдруг - такой поистине царский подарок?! Не просто же так такие вещи делаются: согласитесь, читатель?! «Безплатный сыр бывает только в мышеловке» - это общеизвестно. Переночуешь сдуру, разомлеешь-расслабишься в чужом дому - а потом хлопот не оберёшься, а то и вовсе беды…

- Да нет, Лен, спасибо, - смущённо ответил я, на Денисову взглянув настороженно. - Кто я Вам? И кто Вы мне? Зачем Вам лишние потраты и хлопоты? Вы ж меня совсем не знаете. А вдруг я - аферист, - попробовал было отшутиться я и на этом закончить беседу. Время меня тогда поджимало, и сильно. Не до пустых разговоров было: надо было бежать домой со всех ног.

- Ярослав, - не отпуская рукав моей куртки, ответила на это Денисова, не отрывая от меня своих пронзительных глаз. - Не говорите глупостей: ну какой Вы аферист? Вы - друг Юры Кузнецова, ухажёра моей подруги. Она мне, кстати, рассказывала про Вас по телефону: что её Юра с другом приедет вечером, не упусти, мол, момент. К тому же Вы - студент Ленинградского гос’университета, да и просто хороший парень. Я же вижу. У Гладышевой пригласили меня танцевать. Вероятно - из жалости: заметили, что я весь вечер одна там сидела и куксилась. А теперь вот домой провожаете, не дёргаете меня, не торопите ускорить шаг, - хотя у Вас времени в обрез, и Вам ещё до дома ехать и ехать. Так аферисты не поступают, поверьте, а только очень хорошие люди. А я хороших людей люблю и ценю: их так мало в обычной жизни встречается. И я им всегда помогаю, если могу, если имеются у меня на то возможности… Вот и Вам мне хочется помочь. Честное слово! Мне жалко и больно будет, поверьте, если у Вас возникнут вдруг неприятности сегодня вечером... А они возникнут. Всенепременно! Даже если Вы помчитесь сейчас на вокзал как ошпаренный - Вы всё равно опоздаете, скорее всего, в своё общежитие, и у Вас там начнутся разборки с вахтёрами. Зачем они Вам? на кой ляд?... Вот я и хочу Вам помочь, Ярослав, - избавить от лишних скандалов и неприятностей. Тем более, что мне это не сложно сделать, не в тягость. Переночуете у меня в тишине, и завтра в Университет прибудете как огурчик…

Я молча слушал Денисову в полной растерянности - и не понимал, что мне делать и что на её доброжелательные слова отвечать. Предложение было заманчивым - спору нет, - не ехать в общагу к чёрту на кулички, куда я с гарантией опоздал бы, действительно, и за то с гарантией неприятностей бы огрёб по полной программе. Вахтёры у нас и впрямь были люди нервные и злющие через одного, с нами не сюсюкались и не церемонились: либо брали деньги за нарушение дисциплины: трояк в основном, а то и пятёрку, в зависимости от времени опоздания, - либо писали донос руководству, который оборачивался выговорами и предупреждениями об отчислении. Из общаги - прежде всего. И вариант этот был самый скверный для нас, бездомных иногородних студентов… Но и остаться ночевать у незнакомой девушки отдавалось нешуточным страхом внутри. Ведь не ясно было совсем, как там у меня всё сложится, и чем потом обернётся тот мой внезапный ночлег. Не станет ли хомутом на шее… Короче, я был в растерянности тогда, если не сказать в прострации…

- Я, кажется, догадываюсь, что Вас тревожит, - смеясь, прервала Денисова невесёлые мои раздумья. - Вы, наверное, думаете, что я непременно в койку Вас завлеку и заставлю любить всю ночь за оказанную услугу. А потом жениться заставлю, в ЗАГС силком потащу. Да?! Признайтесь честно?!... Так вот, успокойтесь. Ничего такого не будет и близко: выбросите чёрные мысли из головы. Я не так воспитана и устроена, чтобы проделывать подобные вещи, пошлые и примитивные. Спать будете на гостевом диване - один. И никакого ЗАГСа впереди не планируется, никакой свадьбы: это вообще за гранью разумного, это - чистый сюрреализм. Мы с Вами слишком молоды ещё, не правда ли, чтобы царицу-любовь на поганый расчёт менять, на мерзкую выгоду. Я, во всяком случае, этого делать точно не собираюсь… Так что не мучайте себя сомнениями дурацкими - и подвоха с моей стороны не ждите, не надо. А лучше пойдёмте домой, а то уже поздно: спать надо поскорей ложиться, чтобы завтра бодрыми и работоспособными встать…

Последние слова Денисовой, без-хитростные и простые, окончательно развеяли мои сомнения и опасения. Возможность не ехать в общагу в Пушкин, а пережить ночь в городе, да на знаменитой улице Марата, взяла в итоге верх… Однако оставалось одно НО, которое меня останавливало от окончательного решения согласиться на заманчивое предложение девушки…

-…Лен, - в нерешительности озвучил я свои последние сомнения. - У меня ничего нет с собой из еды. А идти в гости с пустыми руками как-то уж совсем неприлично.

- Да успокойтесь Вы, Ярослав, умоляю Вас, успокойтесь! - громко рассмеялась Денисова, меня по рукаву куртки нежно гладя. - Какая еда на ночь глядя?! Сейчас придём ко мне, разденемся и умоемся - и сразу спать. Время-то - одиннадцать! А завтра утром чаю с бутербродами напьёмся - и на работу. Колбаса и хлеб у меня имеются: нам с Вами хватит. Так что Вы не сильно меня объедите, не введёте в убыток. Точно Вам говорю.

- Нет, Лен, нет! Вы - очень хорошая девушка: заботливая и гостеприимная, жалостливая до чужих бед и проблем. Но и я, в свою очередь, гнидою быть не хочу, халявщиком иногородним. Переться в гости с пустыми руками: с намерением остаться у Вас на ночлег, - это, знаете, свинством попахивает. Вы мне скажите лучше, у Вас тут есть поблизости какой-нибудь продуктовый магазин?

- Есть, конечно. Вон там, на той стороне Невского, аккурат напротив нашего дома, дежурный магазин имеется. Он до полуночи работает каждый день.

- Отлично, - радостно произнёс я. - Ждите меня тут: я сейчас быстро.

- Не надо, Ярослав, не стоит, не тратьте время и деньги! - прокричала мне вослед Елена, когда я, как ошпаренный, сорвался с места. Но я уже не слышал её, бежал по направлению дежурного продмага, светящаяся неоновая вывеска которого была хорошо различима издалека…

Минут через 20-ть я вернулся назад с полной авоськой, в которой лежали колбаса, сыр и хлеб, и мы с Денисовой пошли к ней домой скорым шагом. На улице стало совсем холодно ближе к полуночи, сильный ветер подул, и мы оба заметно продрогли и посинели после прогулки, старались поплотнее укрыться в воротники…

Достаточно быстро, зайдя перед этим через арку во двор дома спутницы, где пробиравшего до костей ветра практически не ощущалось, мы подошли ко 2-му подъезду 8-этажного жилого кирпичного здания послевоенной постройки, на вид достаточно внушительного и респектабельного. Красота и убранство подъезда, куда мы потом зашли, не уступали самому дому, хотя с интерьером подъезда Гладышевой его было никак не сравнить. Но и тут я заметил широкие и просторные места общего пользования, чисто убранные и ухоженные - без грязи и мусора по углам, с целыми почтовыми ящиками и без бранных надписей в вестибюле и на лестничных клетках, чем обычно грешат шалопутные местные пацаны. Из чего следовало, что жильцы в доме были люди приличные, коренные ленинградцы скорее всего, а не забулдыги и лимита, какие обитают обычно в спальных районах любого города - хоть Мурманска, хоть Питера, хоть Москвы.

Поднявшись на 2-й этаж пешим ходом по лестнице, мы подошли к двери с номером 25-ть, окружённые глухой тишиной подъезда, открыли её ключом и переступали порог ленинградской коммунальной квартиры Елены. Она была 3-комнатной - неплохой вариант для питерской коммуналки в центре города, - с длинным узким коридором, сплошь заставленным обшарпанными шкафами, тумбами с обувью, вешалками с одеждой. Всё это создавало в помещении ужасную тесноту и какой-то хронический без-порядок, или даже бардак, помноженный на неприглядный вид почерневшего от времени потолка и стен, убогих комнатных дверей, давно некрашеных и облупившихся. К тому же, горела всего одна лампочка наверху, и та маломощная, ватт на 40-к. Из-за чего в коридоре было мрачно и неуютно, тоскливо даже в ночные часы: в туалет лишний раз сходить страшновато было, наверное. Это заметно контрастировало и диссонировало с тем, что я видел в хорошо освещённом вестибюле подъезда и на лестничном переходе. А тут я как будто в другой мiр попал - нищий и грязный, почти бомжовый.

Две левые от входа квартирные комнаты и кухня, расположенные друг за другом, как я успел разглядеть в полутьме, выходили окнами во двор. Комната же самой Денисовой, правосторонняя, когда мы в ней оказались, смотрела окном на улицу Марата, освещённую огромными и мощными светильниками, висевшими аккурат на уровне 2-го этажа. Из-за этого в жилище Лены было даже ночью достаточно светло: ночники ей точно не требовались.

Комната моей новой знакомой была большой, метров 20-ть навскидку. Но главное, чистой, просторной и очень уютной она мне сразу же показалась - пристанищем добрых людей, к которым обычно приходишь гостями робкими в первый раз, а уходишь почти что хозяевами: встречаются такие светочи-небожители на нашей Святой Земле, образчики Божьей любви, кротости и добродетели… И обставлено жилище было со вкусом добротной полированной мебелью, что меня сильно порадовало после беглого осмотра бомжового общеквартирного коридора. На паркетном полу во всю ширину комнаты лежал огромный палас из натуральной шерсти, а на стене справа висел дорогой ковёр яркой и колоритной расцветки, и тоже большого размера и большой цены. Были тут холодильник слева у самой двери, за ним - широкая кровать в углу, на которой спала хозяйка. Далее я заметил раскладной диван для гостей с правой стороны у окна, полированный трёхстворчатый шкаф из тёмного дерева и такого же цвета сервант с посудой, стоявшие вдоль левой от входа стены и создававшие вид “стенки”. Между ними на тумбочке стоял цветной телевизор «Радуга» с диагональю 61 см: больших по размеру кинескопов в СССР не было, не производили. По тем временам это было очень и очень круто, надо признать: не в каждой простой советской семье (партийные бонзы не в счёт) были цветные телевизоры вообще, да ещё и с максимально-большим экраном.

Просторный шкаф для одежды, ковёр с паласом, сервант с посудой и телевизор, впрочем, были мелочью в сравнение с книжным шкафом, плотно заставленным книгами, который я увидел с правой стороны от входа в комнату. Этот шкаф свидетельствовал прежде всего о том, что люди тут живут духовные и культурные - не тряпичники-материалисты и не барыги с рынка, потакающие инстинктам и похоти, за бабло и жрачку готовые мать родную с потрохами продать, и даже Родину. Я на это всегда потом внимание обращал, когда приходил к кому-нибудь в гости: есть у людей дома книги или же нет. Если есть, да со вкусом подобранные по определённым тематикам, а не собранные на макулатуру, лишь бы заставить полку, - я сразу же понимал, что тут живут близкие мне люди: люди-друзья, люди-единоверцы и единомышленники. Если же нет, если было всё хрусталём забито, слониками фарфоровыми и антикварным хламом, - хозяева теряли для меня всякую привлекательность, и я старался побыстрее от таких уйти, не сближаться с такими двуногими человекоподобными существами… И знаете, так оно всё потом и случалось: интуиция не подводила меня ни разу. Хорошая библиотека в доме была для меня верным признаком того: это было необходимым условием, оговорюсь, хотя и не достаточным, - что тут я встречу друзей - таких же, как сам, идеалистов-мечтателей…

- Хорошие у Вас книги, Лен, и много как, - минут через пять после входа в комнату с восторгом произнёс я, первым делом подойдя к шкафу и внимательно осмотрев его содержимое сверху донизу. - И в основном одна классика - не фантастика и детективы, не дешёвка макулатурная, низкосортная.

- У нас их было бы вдвое больше, - улыбнулась в ответ хозяйка, - если бы не родственники и не друзья, которые у нас книги регулярно воруют.

- Как это воруют? - не понял я.

- Да очень просто, - беззлобно и тихо пояснила Лена. - Приходят, берут почитать якобы - и не возвращают потом, себе оставляют. А мы с матушкой и не помним уже: кто, что и когда взял. Разве ж всё упомнишь?! Да и неудобно нам книги назад просить: стыдно склочными и мелочными выставляться. Машем на это рукой - и новые покупаем.

-…Любите читать, да? - не сразу ответил я, холодея изнутри и не отрывая прищуренных глаз от шкафа; мне всегда было жалко таких вот излишне совестливых людей, не могущих за себя постоять, которых ввиду этого незаслуженно все обирают и обижают.

- Да, любим. И матушка моя не может без книг дня прожить, и я тоже. Как деньги лишние заведутся в семье - так сразу же в книжный магазин бежим обе, и их там все оставляем. Одеты поэтому Бог знает как, обуты как строители первых пятилеток, - но зато с книгами. Они для нас важнее.

-…Я тоже книги очень люблю, Лен, - с любовью слушая хозяйку, сказал я в свою очередь. - Когда будет собственная квартира, если будет когда - всю её книгами обставлю: так я себе загадал. Чтобы было у меня дома как в библиотеке…

Пока мы так с моей новой знакомой беседовали, она успела накрыть стол для вечернего перекуса, состоявшего из пряников и бутербродов. После чего побежала на кухню - кипятить и заваривать чай. Когда вернулась назад, пригласила меня к столу - на лёгкий ужин.

- Давайте с Вами хоть чуть-чуть поедим, Ярослав, - сказала она, разливая по чашкам душистый горячий напиток и накладывая мне бутерброды. - А то я из гостей голодной всегда приезжаю: неудобно у чужих людей много кушать, кого-то там объедать и опивать.

И эти слова Денисовой мне очень сильно понравились, по сердцу пришлись. Я и сам был точно такой: голодным из гостей, как правило, возвращался…

После этого мы с ней сели к столу, что стоял с правой стороны от входа, между книжным шкафом и гостевым диваном, поели бутерброды с сыром и колбасой, попили чаю с пряниками. Потом убрали остатки еды в холодильник и улеглись спать уже далеко за полночь. Денисова - на своей широкой кровати вытянулась струной, предварительно сходив в ванну и переодевшись в ночное, я на диване улёгся, умывшись перед сном. Но быстро мы не заснули, однако ж: ни она, ни я. Обоим хотелось поговорить, узнать друг про друга побольше…

Первым начал разговор я, спросив хозяйку про место её работы.

- Работаю на «Геофизике» оператором ЭВМ, как я Вам уже говорила на улице, - ответила она мне с противоположной стороны комнаты, - набиваю нашим инженерам перфоленты и перфокарты для их программ. Работы - хоть отбавляй. Передохнуть за день некогда. А платят сущие копейки.

- А почему Вы, Лен, только 8-мь классов закончили и потом в ПТУ пошли? Почему не стали дальше учиться? Я институт имею в виду и высшее образование. У инженеров-то оклад, поди, вдвое больше. Да и высшее образование сейчас модно.

- У меня не было возможности учиться, Ярослав, из-за ранней смерти отца, - тихо ответила мне хозяйка. - Сидеть же на шее у матери рядом с Игорем мне было совестно: я не так устроена и воспитана - не иждивенка я. Да и не посидишь на шее у матушки, даже если и захочешь того: она у меня не миллионер, не Ротшильд и не Рокфеллер. В аптеке давно работает - да на полторы ставки уже много лет: три раза в неделю остаётся там дежурить по ночам, чтобы экстренным больным выдавать лекарства. Аптека-то её районная, круглосуточная: ночные посетители бывают всегда. Когда - чаще, когда - реже: день на день не приходится. И, тем не менее, особенно не поспишь, не расслабишься как того всем хочется. Поэтому домой с работы матушка моя часто полуживая возвращается - и падает замертво на кровать от усталости и перенапряжения… А ведь у неё ещё масса домашних дел, которые никто не отменял и за неё не сделает. В общем, крутится бедная юлой уже многие годы. Как здоровья хватает и сил?! Давление у неё регулярно скачет, сахар в крови выше нормы - диабет. И всё - от перенапряжения и переутомления. Мне очень жалко её - и теперь, и раньше. Вот я после 8-го класса в ПТУ и подалась: чтобы побыстрее начать работать и слезть с её тощей шеи… А инженера наши получают больше нас, операторов. И сильно. Тут Вы правы, Ярослав. Так что, хочешь, не хочешь, - а учиться надобно, чтобы побольше получать в итоге. Без образования так и будешь на грошовом окладе сидеть - глупенькой девочкой на побегушках… Не знаю, может когда освоюсь на предприятии, заматерею - и поступлю в институт. У нас много молоденьких сотрудниц на вечернем учится. И ничего: от усталости не умирают…

Выговорившись о наболевшем, точнее - дополнив то, что я уже слышал на улице в общих чертах, Денисова попросила меня после этого про себя самого чуть подробнее рассказать: почему я именно физиком решил стать, главным образом, и почему в Ленинград приехал учиться, а не куда-то ещё?

- Потому что Ленинград - любимый город моих родителей, - не задумываясь, ответил я. - Они здесь учились по молодости: отец - в военно-морском училище, мать - в пед’институте. Влюбились в этот чудный город оба, нас с братом горячей любовью своей заразили. Здесь же они познакомились на танцах во второй половине 1950-х годов, здесь же и поженились. Мечтали остаться здесь навсегда - но судьба распорядилась иначе... И вот теперь я иду по их родительским стопам вслед за братом Петром, который на 5-ть лет меня старше. Он тоже здесь учился, к слову, в том же училище, что и отец. Весной прошлого года закончил учёбу с красным дипломом и служит теперь на Балтике лейтенантом. И ему, отличнику, за Ленинград не удалось зацепиться, как и родителям: не оставили его тут преподавать, как ему того хотелось. Так может хоть мне после окончания ЛГУ повезёт полноправным ленинградцем стать - единственному из Елисеевых; может, я окажусь удачливее. Хорошо бы.

- Ну а по поводу физики скажу так, - вспомнил я про первую часть вопроса. - Физику в школе я очень любил и ценил, в старших классах выигрывал олимпиады физические. Нравился мне, любознательному пареньку, этот предмет больше всех остальных за свою конкретику и практицизм, за немалую пользу обществу. В отличие от той же математики, между прочим, - науки чрезвычайно абстрактной и искусственной, на мой сугубо личный взгляд, сильно удалённой от жизни и насущных проблем людей со своими головоломными проблемами и задачами. Хотя современная физика, надо честно признать, как, впрочем, и химия, и биология, и геология та же, разговаривают на универсальном математическом языке - языке дифференциального и интегрального исчисления, который именуют ещё математическим анализом, или анализом без-конечно малых. Не было этого языка когда - до Ньютона и Лейбница ещё, - не было и физики в научном мiре, а была одна сплошная говорильня и пустозвонство, фантазии-бредни псевдонаучные, именуемые теперь метафизикой. И с этим нам, нынешним учёным-естествоиспытателям, надо считаться…

- Но я сейчас не про это хотел сказать, простите меня, Лен, - быстро опомнился я, понимая, что ушёл далеко в сторону. - Нравилась мне физика больше всего, до ужаса нравилась, повторю. Вот и захотелось посвятить ей жизнь - стать большим учёным, чтобы оставить свой след на земле, как и Ломоносов тот же. Поэтому, когда я родителям сказал про то однажды: в 9-м классе это произошло, - что хочу, мол, в ЛГУ поступать после школы, да на физический факультет, - они оба меня с радостью поддержали. Даже и отец, который у меня большой демократ и умница, хоть и военный, где демократия не в почёте, вроде бы, где процветает волюнтаризм и тоталитаризм, единоначалие. А он нет, никогда в семье драконовские порядки не практиковал и всех под себя не строил. Наоборот, всегда нам с братом говорил, что каждому надо самому выбирать судьбу и жизненный путь, и никого в этом деле не слушать - собственным жить умом, и сердцем: они не обманут. Очень любил батюшка слова Николая Островского повторять про то, что «жизнь надо прожить так, чтобы не было мучительно больно в итоге за бесцельно прожитые годы»… Так что когда я закончил школу в прошлом году и получил аттестат зрелости на руки, - прямиком направился в Ленинград - поступать на физфак. И поступил в итоге. Вот и вся история…

Последней темой, которую мы с Денисовой успели обсудить перед тем, как дружно и крепко заснули оба около 2-х часов ночи, оказалась всё та же Маринка Гладышева - прилипчивая подруга хозяйки и моего дружбана Юрки Кузнецова. Елена перед сном уже поведала мне и другую причину, про которую не решилась на улице говорить, из-за чего Гладышева в неё так вцепилась.

- Она - девушка с гонором и амбициями, как Вы успели уже заметить, Ярослав, родилась и выросла в богатой семье крупного чиновника. Отец у неё - большая шишка в Ленсовете: на персональной машине по городу разъезжает с личным шофёром, гос’дачу за городом имеет с охраной и прислугой. Словом, настоящий туз, бонз питерский! Денег у них - немерено! И власти!... Естественно, что это всё отражается и на их единственной дочери, капризной и норовистой ужасно, изнеженной и избалованной до невозможности, которая всегда и везде хочет царствовать, повелевать; хочет, чтобы все парни только у её ног штабелями валялись, а она бы ими хороводила и повелевала как Клеопатра та же... Поэтому красивых и богатых девушек, ей самой под стать, на которых парни клюют, на которых парни пялятся, она рядом с собой принципиально не держит. Терпеть не может соперниц и конкуренток - бесится как ведьма на шабаше, желчью и ядом исходит!... А в меня вцепилась клещом. Я для неё - идеальная подружка по сути. Потому что и бедная, и некрасивая, и затюканная с малых лет, жизнью как бетонной плитой придавленная: чего уж тут темнить и скрывать, чего хорохориться. Что есть - то есть: из песни слов не выкинешь. Так ведь?… Парней поэтому я у неё не отобью ни в жизнь, как другие красотки пафосные: не обращают на меня внимания парни ни в малой степени. Её это вполне устраивает, такой шикарный расклад, - вот и таскает меня Маринка с собой везде как комнатную собачонку, чтобы не было одиноко и скучно в компаниях. Ну и заодно считает, наверное, что этим она мне, нищенке и плебейке, большую честь оказывает, подобным своим вниманием и заботой. И, строго говоря, так оно и есть, хотя и обидно и горько это… Но… я молчу и терплю со школы ещё - не кочевряжусь, не ерепенюсь, не взбрыкиваю. Куда мне деваться - такой? кому я ещё нужна? Одной оставаться, скажу ещё раз, ещё тоскливей и муторней…

Глава третья

«В человеке, который нам по-настоящему дорог, нам дорого всё - даже его недостатки. Без них он не был бы самим собой, а значит, не имел бы тех качеств, которые привязывают нас к нему».

Андре Моруа «Письма незнакомке»

«Поверь мне - счастье только там,

Где любят нас, где верят нам!»

М.Ю. Лермонтов

Таким вот дивным и совершенно случайным образом, больше похожим на ПОДАРОК СУДЬБЫ, на СКАЗКУ, появилась в моей самостоятельной студенческой жизни Денисова Елена Владимировна - добрейшей и честнейшей души человек и большая-пребольшая умница. Переночевав у неё тогда на просторном и мягком диване, рано утром я проснулся одновременно с ней по будильнику, быстро умылся, позавтракал бутербродами с чаем, помог тарелки и чашки помыть. А ровно в 8-мь мы вышли из подъезда её дома, попрощались дружески, пожали друг другу руки - и разошлись. Я поспешил на вокзал, а оттуда - в Университет на первую пару, она - на службу в НИИ «Геофизика». Однако ещё за завтраком Лена дала мне свой домашний телефон и просила звонить, если что, не стесняться.

- Была очень рада познакомиться с Вами, Ярослав, - сказала она мне на прощанье. - Встретились с Вами вчера, и случайно вроде бы, а я как будто бы Вас всю жизнь уже знаю, с рождения. Спокойно мне с Вами и легко, и на сердце радостно. Вы - человек позитивный и открытый на удивление, честный и прямой. Не кривляка и не лицемер, не павлин напыщенный, как некоторые дипломированные специалисты, которых я в своём институте ежедневно вижу и которые на меня смотрят как на блоху, как на существо низшего сорта. А Вы - другой, из другого - СВЕТЛОГО мiра. И такие же светлые чувства в людях рождаете, окрылёнными и счастливыми делаете их. Вы - молодец, одним словом! Спасибо Вам! Мне, скажу ещё раз, было хорошо и комфортно с Вами. Звоните поэтому, не исчезайте. Если ещё раз доведётся встретиться, без надоедливых друзей и подруг, без водки поганой и тошнотворной, - покажу Вам Ленинград во всей его красоте, его главные достопримечательности. Я свой родной город хорошо знаю: ещё в школе с подружками оббегали его вдоль и поперёк, сутками пропадая на улице. Да и теперь продолжаю часами гулять, когда выпадает время, - одна только…

После этого мы расстались, и я ровно в 9.00 сидел на лекции в Универе, на первой паре. И все последующие 6-ть дней, включая субботу, я был с головой погружён в учёбу, думал только о ней одной, жил и дышал ею. Это было главное у меня в те годы дело, хотя и не единственное. С 9.00 до 15.00 - времени окончания 3-й пары - я находился на факультете на лекциях и семинарах, потом корпел в читалках в общаге над домашними заданиями, которых на первых двух общеобразовательных курсах было очень много у нас, можно сказать - через край. А ещё приходилось выкраивать время на спорт: я занимался в Центральной секции ЛГУ лёгкой атлетикой три раза в неделю по вечерам, на соревнованиях бегал за сборную факультета…

Но вот закончилась и суббота с Божьей помощью. Я вернулся в жилую комнату из читалки под вечер с целым ворохом тетрадей и книг, сложил их в портфель с сознаньем выполненного долга, с облегчением плюхнулся на кровать перед ужином - и начал думать-мечтать, устало рассматривая потолок, чем мне заняться завтра, в единственный выходной… Думал, впрочем, не долго: решение быстро пришло, и как-то сам собой план будущих действий в голове выработался. Захваченный им, я быстро поднялся с кровати, достал из куртки записную книжку, вытащил из неё листок с телефоном Денисовой и пошёл с ним вниз, в вестибюль нашего жилого корпуса, где находились будки с городскими телефонами. Зайдя в пустую кабину и заложив в автомат 2 копейки: столько стоил в советское время один телефонный внутригородской разговор, - я позвонил Елене, представился и спросил у неё про здоровье первым делом; после чего поинтересовался, что она намерена делать завтра - не свободна ли.

По голосу я понял, что она обрадовалась моему звонку и, не раздумывая, ответила, что завтра весь день свободна. Окрылённый успехом, я предложил ей встретиться и пойти по Питеру погулять; напомнил про её недельной давности обещание показать мне город во всей его красоте и блеске. Она засмеялась звонко и раскатисто, сказала, что всё хорошо помнит и от своих слов не отказывается. После чего она сразу же согласилась на встречу - и тут же назвала мне время и место на Невском проспекте, где завтра меня будет ждать…

Попрощавшись и положив трубку, я с довольным видом пошёл назад, в свою казённую комнату, по дороге радостно думая, что уж лучше с Денисовой весь выходной день провести, чем чесать лясы с дружками по комнате, которые за прошедшие полгода сильно мне надоели своей трескотнёй и своим постоянным присутствием. Наше общежитие, надо признаться, было сильно перегружено иногородними студентами. И покоя в нём не было никогда, даже и в читальных залах…

В воскресенье мы встретились с Леной в условленном месте, тепло поздоровались, обрадовавшись друг другу, после чего пошли в сторону Дворцовой площади, не спеша, которая была любимым городским местом моей спутницы. Теперь я уже и не помню, о чём мы тогда говорили: много время прошло. Помню только одно - главное: нам обоим было хорошо и комфортно вместе. Когда нам разговаривать надоедало, мы гуляли молча, потом опять обсуждали что-то: архитектуру, главным образом, историю Ленинграда. В 4 часа пополудни зашли в пельменную на Садовой, плотно подкрепились там пельменями и беляшами с душистым чаем. Там меня поразило то, что Денисова не хотела, чтобы я за неё платил: намеревалась сама за себя расплатиться. Чтобы, мол, всё по-честному было и по справедливости. Но тут уж я воспротивился, решительно заявив, что не гоже кавалеру деньги считать в присутствии приглашённой им на свидание дамы.

Нагулявшись вволю по центру Питера, свежим воздухом надышавшись, я около 7 часов вечера пошёл провожать Денисову до её улицы, чтобы потом ехать к себе в общагу на электричке. Но на углу Невского и Марата, где мы, как и неделю назад, остановились проститься, Лена вдруг опять взяла меня за рукав куртки и предложила никуда не ехать, а переночевать у неё. Ну, чтобы не тратить время и силы на утомительную дорогу, как она с улыбкой заявила… Понятно, что я сразу же начал отнекиваться и отказываться, вопрошая удивлённым голосом, кто, дескать, я ей, чтобы принимать второй раз от неё такие царские подарки. Неделю назад было другое дело, мол, - был форс-мажор. Мы загулялись у Гладышевой допоздна, и я мог опоздать в жилой корпус, где меня неминуемо ждал бы скандал, ругань с вахтёрами, штрафы. А теперь-то только начало 8-го ещё показывали часы: у меня была целая куча времени в запасе - успел бы сто раз до ЛГУ и назад смотаться… Но моя спутница, хотя и была слабенькая и тщедушная на вид, в этом своём желании вторично оставить меня у себя стояла твёрдо и непреклонно... И мне пришлось уступить настойчивой просьбе дамы, что было делать приятно: чего уж теперь юлить и скрывать, задним числом-то!...

Таким вот образом я и во второе, последнее по счёту февральское воскресенье памятного и знакового для себя во всех смыслах 1980-го года провёл вечер и ночь на улице Марата, козырем развалившись на широком хозяйском диване. На нём я спал как убитый, признаюсь, как давно уже у себя в общаге не спал. Почти что новый диван - это вам не узкая и скрипучая казённая пружинная койка, продавленная до пола прежними обитателями, к которой я долго привыкал - да так и не смог привыкнуть.

Часов до двух мы опять не спали - всё разговаривали с Денисовой, не умолкая ни на секунду.

«Ну и о чём же, интересно, так долго вели разговор?» - можете мысленно спросить меня Вы, дорогой Читатель, любопытства ради.

«Да обо всём, - отвечу, - что исключительно нас двоих касалось, и было нам любопытно, интересно и познавательно тогда. Всего за давностью лет не упомнишь, как бы того ни хотелось, не удержишь в голове. Да и можно ли живописать точно и адекватно чувства и настроения человека? Очень и очень сомнительно…»

В качестве оправдания своей молодой забывчивости возьму здесь себе в союзники А.И.Куприна, его замечательную повесть «Олеся», где прекрасно написано про разговоры двух близких и родственных душ. Итак, слушайте и запоминайте любимую мной с юности оправдательную цитату:

«Разве можно запомнить слова, произносимые в первые моменты встречи матерью и сыном, мужем и женой или двумя влюблёнными? Говорятся самые простые, самые обиходные фразы, смешные даже, если их записывать с точностью на бумаге. Но здесь каждое слово уместно и бесконечно мило уже потому, что говорится оно самым дорогим на свете голосом…»

А утром мы проснулись по будильнику, как и прежде, оделись и умылись оба, привели себя в порядок, позавтракали бутербродами, - после чего поспешили на улицу. Я - в ЛГУ: слушать лекции, Елена - на «Геофизику»: перфокарты и перфоленты своим учёным сотрудникам набивать. Других дел и забот у нас с ней в ту пору не было по причине молодости…

Ну а третье по счёту воскресенье, пришедшееся аккурат на начало марта, первого месяца весны, я уже мысленно ждал, имея непременное желание позвонить Лене и встретиться с ней: чтобы пойти погулять опять по центру Питера, провести вместе время. Чем-то понравилась мне эта девушка, за сердце зацепила. И крепко! А чем? - тяжело вот так вот сразу сказать, одним предложением описать возникшие тогда внутри чувства. Мне это будет сделать тем тяжелее и путаннее, признаюсь, что внешним видом своим и комплекцией моя новая знакомая была самая что ни наесть невзрачная и неказистая ленинградка, если дурнушка не сказать, не “синий чулок”, что будет, конечно же, перебором. Невысокая росточком, достаточно полненькая и нескладная, личиком совсем не красавица, не краля-Галя, Лена была из породы тех девушек, каких вокруг - миллион. Мимо которых обычно проходишь на улице с сонным видом - и не замечаешь их, даже смотря в упор или неловко плечами сталкиваясь. Не было в её внешности ничего яркого и вызывающего, памятного, искрящегося и привлекательного как в той же порно-звезде, к примеру, или в светской львице, не поражала она окружающих своим агрессивным и сногсшибательным типажом или неуёмной сексуальной энергией, бурлившей похотью. Не было всего того, одним словом, на что так падки мы, мужики, что за версту в дамах чуем и моментально делаем собачью стойку. С такими девушками непременно познакомиться надобно, уединиться и поговорить по душам, внимательно их послушать, сблизиться и сдружиться; а лучше, а вернее даже в переделку какую-нибудь попасть - чтобы понять с изумлением и восторгом, что в этом невзрачном и слабеньком теле живёт оказывается ВЕЛИКАЯ ДУША - ПИТАТЕЛЬНИЦА, ЦЕЛИТЕЛЬНИЦА и ЖИВИТЕЛЬНИЦА! - которая никогда тебя не предаст, не продаст с потрохами и не обманет; наоборот - жизнь за тебя отдаст в решающую минуту. ДУША, которую не осознать, не описать, не объять, не измерить: нет в природе таких эпитетов, красок и универсальных мер. Потому как БОЖЬИ СОЗДАНИЯ никаким людским меркам, нормам и критериям не поддаются!

Вот и Денисова поражала и очаровывала меня предельно с каждой новой встречей. Своим умом природным, своим тактом и скромностью, своей любовью к людям, наконец, которым она готова была отдать всё, если потребуется, вплоть до последней рубашки. В ней не было ни капли позёрства, гонора и напыщенности, театрального фанфаронства и эпатажа, тем паче. Она никогда не надувала щёк перед приезжими, как это делают многие коренные питерцы, пустопорожние индюки и клоуны-скоморохи копеечные, не строила из себя записную эстетку богемную, патентованную умницу и всезнайку. И не потому, что образования не имела, хотя 8-мь классов школы - это очень и очень мало, конечно же, почти ничего. Но дело даже было не в этом: образование тут ни при чём. Образование - это узко-сфокусированное знание какого-то одного предмета или вопроса: только-то и всего. Многие образованные люди, даже и с диссертациями, как я впоследствии с удивлением понимал, совершеннейшие невежды во многих других вещах, не связанных с их специальностью.

Моя же новая знакомая, наоборот, обладала широким диапазоном знаний к моему немалому удивлению, поразительным для её юного возраста. Но… старательно скрывала это, наружу никогда не выпячивала, не гордилась и не козырилась, не считала это за что-то особенное, из ряда вон выходящее, чем непременно нужно перед другими кичиться, задравши нос, надменно выставлять напоказ, как выставляют многие дурочки большие сиськи свои или толстые задницы. Потому что скромность с воспитанностью вперемешку, благородство природное и терпимость, скажу ещё раз, были главными чертами её характера, краеугольно-определяющими. Как и готовность прийти на помощь в трудную минуту, подставить нуждающемуся плечо. Это всё никуда не исчезло бы даже и при наличии диплома и диссертации, не сделало бы её агрессивной хамкой ни в жизнь, что ежедневно трещат без умолку в любой компании и коллективе, рекламируя самих себя, мозги окружающим засерают, простите за лагерный лексикон. Мне это было ясно как Божий день. С этими качествами люди рождаются и умирают…

А про себя самого скажу так, что я очень внимательно, не перебивая и не кривясь, ходил и слушал Лену с первого дня знакомства. И всегда поражался услышанному - честное слово! - многое из сказанного запоминал, на ус наматывал как те же лекции университетские…

Денисова много читала с детства: к этому её приучила мать, - любила смотреть фильмы. И по каждой прочитанной книге, как и по фильму просмотренному, она имела своё собственное мнение, убеждение даже, которое складывалось в её голове и сердце само собой, а не было заимствовано из модных журналов и газет, из критических статей маститых ленинградский и московских культурологов-эстетов. Их она не знала и не читала, не переносила на дух, как я заметил. Не лежала её чистая душа к ним, умникам гонористым, пустопорожним, строчащим изо дня в день, из месяца в месяц заказные, проплаченные властью статьи и книги, рекламирующие и прославляющие чёрт знает кого - всякую мафиозную дрянь и серость! Хоть советскую, хоть зарубежную: всё равно. И этим здравомыслящая Денисова сильно отличалась от той же “богемной” и “шибко-образованной” Гладышевой - длинноногой похотливой самки с полным отсутствием критического и всякого иного мышления, на культурологов-эстетов молившейся как на земных богов.

Неудивительно ввиду этого, что всё, что слетало с её, Гладышевой, языка, было заимствовано у других, было где-то услышано, прочитано и запомнено - и потому ей совершенно не дорого и не близко. Поэтому она и меняла взгляды и убеждения как обувь или то же тряпьё - в зависимости от моды.

Я, признаюсь, долго слушать трещотку-Маринку не мог, когда она наведывалась иногда к нам в общагу этакой барыней-государыней, пупом земли, и начинала сразу же умничать и слово-блудить, едва переступив порог и раздевшись в дверях, - нас, лимиту деревенскую, просвещать, приобщать, так сказать, к духовности и культуре. Не мог потому, что у неё, дурочки малахольной, своих собственных мыслей не было в голове - никаких! - а только чужие мнения, цитаты и афоризмы, выводы, озарения и сентенции, в которых она часто путалась и спотыкалась как первоклашка на уроке. Штамп на штампе, короче, шаблон на шаблоне, изъезженный перл на перле залетали нам в уши при ней, - всё то, понимай, что гуляло по салонам Питера годами и было у всех на памяти и на слуху, было основательно затёрто и замусолено чванливой и кичливой питерской богемной публикой. И потому ничего кроме брезгливой скуки не вызывало в нормальных и трезвых людях, как и имена Кобзона, Лещенко и Пугачёвой, к примеру, Д.Лихачёва, Д.Гранина и Е.Евтушенко. Меня от этих её навязанных критиками цитат и имён, во всяком случае, порядком тошнило, вгоняло в уныние и тоску, а бывало - и в ярость; как и от самих ею боготворимых тогдашних “звёзд” - эстрадных и литературных…

А у Денисовой всё было наоборот: слово “штамп” отсутствовало в её лексиконе. И за модой она никогда не гонялась: была убеждённой приверженкой русской классики в литературе - и русского же кино под маркой советского… Она, например, очень любила и много читала Пушкина: парадокс, да, для космополитического, прогнившего насквозь Ленинграда, где фамилии Пастернака и Бродского, Ахматовой и Зощенко не сходили с уст. В её домашнем шкафу я видел много произведений Александра Сергеевича, причём разных форм и издательств. Сказок поэта она много прочла и хорошо помнила их героев, сюжеты и смыслы, о чём говорила с гордостью; «Евгения Онегина» несколько раз от начала и до конца перечитала с большим интересом, знала целые куски наизусть, чем меня всегда поражала, приводила в восторг неописуемый. И когда начинала мне о главном произведении Пушкина говорить, я слушал её, рот разинув: так это было всё для меня, не большого любителя и знатока русской словесности, ново, живо, познавательно и любопытно.

Но когда я её расспрашивал про Лермонтова, допустим, и про её отношение к нему, - она через паузу честно мне отвечала с грустью, что Лермонтова плохо знает и мало чего читала. Не было у неё дома его книг, не продавали их в магазинах по какой-то причине, - и я понимал её. Произведения Лермонтова и вправду были в СССР в дефиците: их даже в заполярном Мурманске нельзя было купить. Моя матушка на это, помнится, жаловалась, регулярно посещая местную книжную лавку... А в библиотеки Лена не ходила: некогда было, - поэтому и не могла ничего определённого сказать про Михаила Юрьевича и его творчество. Извини, мол, Ярослав, но тут я тебе не помощница и не подсказчица.

Так же было и с прозой, с русской классической литературой. Она любила и запоем читала Гоголя и Льва Толстого, Гончарова и Лескова: все эти авторы были в её домашней библиотеке в большом количестве. Поэтому она могла долго и много говорить про каждого со знанием дела; в особенности - про Гоголя и его потрясающие повести, сюжеты которых она прекрасно помнила и могла без запинки пересказать… А вот Достоевского стороной обходила - кисла сразу же, хмурилась и разводила руками, старалась на что-то другое перевести разговор, более её сердцу близкое и родное. И шло это всё от матушки её, как я понял, которая Достоевского не любила и не понимала. Он был для неё слишком нервный, болезненный и негативный (со слов дочери), одну тоску нагонял, пессимизм и страх... Поэтому она и не покупала его книг, не коллекционировала, не тратила деньги. Ограждала и себя, и неокрепшую душу дочки таким нехитрым образом от пагубного влияния Фёдора Михайловича, совсем даже не детского писателя, надо честно признать, не духоподъёмного, не скоропомощного.

Без пиетета относилась Лена (под влиянием мамы, опять-таки) к Тургеневу - вечному нытику, подкаблучнику и слюнтяю, всю жизнь просидевшему, мол, под юбкой Полины Виардо и щедро снабжавшему её и её семью деньгами; убеждённому западнику к тому же, проведшему бОльшую часть жизни в Европе. Похожие чувства испытывала она и к Чехову, что было для меня совсем уж удивительно и чудно. Произведения упомянутых авторов имелись в её шкафу, - но в небольшом количестве - и на нижней полке, так что тяжело было их разыскать. Лена утверждала во время прогулок, что фигура Антона Павловича вообще сильно раздута в русской литературе критиками-евреями. А всё потому, дескать, что тот живописал русских людей чахоточными, безвольными и убогими - на радость нашим врагам! - не способными ни на что великое и героическое: только рефлексировать и водку пить, тосковать и киснуть, и потом умирать до срока… А это ей не нравилось категорически - такой ущербный и кособокий взгляд на Россию и русский народ, на нашу Историю и психологию. «Это был и есть очевидный подлог, - тихо, но твёрдо говорила она со знанием дела, - с которым столкнулся бесноватый Гитлер, когда напал на нашу страну, начитавшись чахоточного неврастеника-Чехова, вероятно, или того же эпилептика-Достоевского. Напал - и получил по полной. Получил так, что мало ему не показалось, маньяку и упырю. И удивился очень, наверное, по-новому открывая для себя наш великий и могучий русский народ, нашу загадочную страну - РОССИЮ».

Пьесы же Антона Павловича, на её скромный взгляд, вообще наивны, примитивны и скучны. И главное, все похожи сюжетами как две капли воды. Там тоже, мол, одни сплошные неврастеники, додики и пессимисты, при малейшей неудаче пускающие себе пулю в лоб как Костя Треплев из «Чайки». Потому и ставят их без конца на театральных подмостках России, и будут ставить как и пьесы Вампилова - вбивать ими в души и головы русских людей психологию слабаков-неудачников…

И с кинематографом была похожая картина: суждения Денисовой про советское кино меня тоже всегда поражали, я очень внимательно слушал их - и запоминал надолго. И потом пересказывал в кругу друзей, но уже от своего как бы имени.

Она, как я понял, была кино-манкой: много смотрела фильмов по телевизору, часто ходила в кинотеатры с матушкой, подругами и одна, критически всё просматривала и оценивала. Тем паче, что кинотеатров в Питере было много в советские годы, и разных, - не то, что в захолустном Мурманске… Так что в голове Лены к 20-ти годам сложился огромный список из режиссёров - любимых и не очень, как и характеристики каждого из них.

Она, например, боготворила Бондарчука, Гайдая, Данелия, Михалкова Никиту и Шукшина, была без ума от фильма Ростоцкого «Белый Бим чёрное ухо». А вот Андрея Тарковского терпеть не могла - до такой степени, что у неё при упоминании фамилии этого человека настроение сразу же портилось. И здорово!

- Странно, - говорил я Денисовой в такие минуты, недоумённо и растерянно смотря на неё. - Тарковский, насколько я знаю, слышал, живя ещё под родительским кровом, у нас в России №1 в режиссёрской среде, как тот же Эльбрус на Кавказе. По телеящику его на все лады расхваливают ведущие как самого-самого - гения первой величины, живого классика будто бы и небожителя. От того же Ростоцкого я подобное слышал в каком-то телеинтервью пару лет назад, - хотя и не часто смотрел телевизор дома: некогда было. А вот на эту оценку деятельности Андрея Тарковского случайно напал однажды - и хорошо запомнил её.

- А ты его фильмы видел? - Тарковского я имею в виду. Ну хоть один? - спрашивала меня Денисова в такие моменты, посматривая на меня с холодным прищуром.

- Нет, не видел, - просто и честно отвечал я. - Я мало смотрел телевизор дома, как я уже говорил, а в кинотеатры вообще не ходил: не было ни желания, ни времени. Я либо за учебниками корпел в свободные от школьных занятий часы, либо занимался спортом в лыжной секции. Поэтому мiр кино для меня - что Марианская впадина та же, про которую я слышал краем уха на уроках географии, что есть в мiровом океане такая, - но где она конкретно находится и что из себя представляет - не знаю. И не сильно печалюсь о том.

- Ну, вот видишь: не смотрел, а говоришь и думаешь про Тарковского то же, что вбивает нам в голову пропаганда - антирусская и даже русофобская по преимуществу. А когда посмотришь сам внимательно и непредвзято какой-нибудь его фильм - если появится у тебя на то желание и время, - ты по-другому будешь думать и говорить: уверяю тебя, Ярослав. Тебе будто бы ушат холодной воды на голову во время просмотра выльют - и ещё посмеются вдогонку, растопыренную веером пятерню приставив к носу… Со мной, во всяком случае, именно это и произошло после просмотра двух ранних фильмов этого, извините, “гения”. И если нудное и депрессивное «Иваново детство» я ещё смогла досидеть до конца: неудобно было бросать подружку. То на «Андрее Рублёве» на середине фильма наше с мамой терпение лопнуло как тетива, всё внутри взбунтовалось и взъерепенилось, и мы обе, не чуя ног под собой от расстройства и негодования, поднялись и вышли из зала вон в самом мрачном и тягостном настроении. Которое наступает, как правило, после того, когда откровенно и пошло надуют тебя лихие и злобные люди, да ещё и в душу наплюют: до кучи как бы. Оно, настроение гадкое, долго нас не покидало, помнится, жизнь отравляло как тот же стрихнин…

- Всё-таки удивительно мерзкий, лживый и пошлый фильм - этот «Андрей Рублёв», - собравшись с мыслями, продолжала она далее наставлять и просвещать меня во время первых наших прогулок по городу. - А сам режиссёр - человек смертельно-больной душевно и психически! Да ещё и патологически-злобный пакостник и русофоб, люто ненавидящий Россию, её древнейшую и героическую Историю и культуру; как и самих русский людей, которые его, лжеца и клеветника, кормят и поят от пуза, образование ему дали, паскуднику, блатную необременительную работу, деньги. А в благодарность получили плевок в лицо, да ещё и характеристику диких необразованных хамов!... Той Московии, которую он показал в своём кино-пасквиле, не было в природе и не могло быть. Априори что называется. Мне моя матушка про то стародавнее время много рассказывала хорошего, почерпнутое из запрещённых книг, что ходят теперь по рукам, и которые, слава Богу, не все ещё уничтожены злопыхателями. Летописи Сергея ЛЕСНОГО, в частности, в мiру Сергея Яковлевича Парамонова, матушка внимательно перечитала, где талантливо, умно и подробно, в деталях описывается Древняя История Святой Руси, полярно отличающаяся от теперешней, официальной, подчеркну - полярно…

- Так вот, из работ ЛЕСНОГО с очевидностью следует, что славную эпоху Рублёва и Дионисия захватившие власть прохвосты-Романовы, через своих продажных историков-борзописцев во главе с Карамзиным, монголо-татарским игом клеветнически обозвали - временем “без-просветного мрака и нищеты, казней, смертей и крови” якобы. Это чтобы зомбировать и дурачить простой народ “без-примерными ужасами прошлого”, а самих себя на том выдуманном чёрном фоне гуманистами и пацифистами выставлять, агнцами белыми и пушистыми, ангелами во плоти, спасителями-избавителями народа России от “тирании Рюриковичей”. Но это всё - злобные и пошлые мифы, байки исторические или же анекдоты, поверь, Ярослав. При плебеях-Романовых, холуйствующих ставленниках Запада, крови, мучений и слёз на Русской земле было во сто крат больше. Факт! Но про это - молчок, про это тарковские и карамзины ничего не снимут и не напишут. Темы эти - под строжайшим запретом: тайные цензоры-космополиты за этим зорко и неусыпно следят - и люто и скоро расправляются с бунтарями-правдоискателями, каким был тот же Василий Макарович Шукшин, которому так и не дали снять Стеньку Разина - быстренько на тот свет отправили... А вот до-Романовскую Московию дерьмом поливать тайными цензорами разрешено и очень даже похвально: тут нашим продажным деятелям культуры есть где развернуться и показать себя, на чём бабло заработать...

- Нет, как хотите, но мы с матушкой категорически не согласны с той трактовкой Русской Истории, показанной в фильме Тарковским. Категорически! И, надеюсь, не мы одни, очень надеюсь на это. Потому что всех этих кино-прокатных ужасов и грязи не было в действительности: русские люди должны про то твёрдо знать. Они - грязь, мрак и ужасы - исключительно в сознании самого либерального режиссёра роились: гнилого, лживого и ядовитого насквозь, повторю, лукавого, вертлявого и продажного. И главный герой его картины - это кинематографическая калька с самого Андрея Арсеньевича, а уж никак не портрет великого русского изографа-живописца, который без сомнения был другим. Был светлым, возвышенным, мужественным и жизнерадостным РУССКИМ ГЕНИЕМ, посланцем БОГА на землю, а не законченным психопатом и неврастеником, каким его показал режиссёр в образе Солоницына. «Троица» Андрея Рублёва, от которой БОЖИЙ СВЕТ льётся в наш дольний, погрязший в стяжательстве и разврате мiр золотым непрерывным потоком, СВЕТ счастья, радости и чистоты, СВЕТ глубочайшей благодарности человеческой за дарованную Господом Богом жизнь, - убедительное тому доказательство… А у режиссёра в картине мрак и ужас сплошной - точь-в-точь как в дурдоме. А в психбольницах - любых - разве ж что хорошее и светлое произрастает?! Да ни за что на свете!...

- Поэтому-то Тарковский для меня после «Рублёва» кончился. Раз - и навсегда! Особенно после жуткой сцены с коровой, которую по его требованию рабочие сбросили с колокольни под всеобщие крики жалости и отчаяния стоявших рядом крестьян, жителей округи. Этот кровавый момент сатанист-Тарковский показал крупным планом в фильме, чтобы пощекотать зрителям нервы, наверное, и заодно - себе. Иного объяснения у нас с мамой нет. Да его и не может быть в принципе…

- Вот представь себе на секундочку, Ярослав, происходившую тогда на съёмочной площадке сцену, - заводилась Денисова всё больше и больше от своего рассказа, загораясь как факел сама, какой не была в жизни. - Живую и здоровую, ревущую на всю округу бурёнку, дававшую молоко людям, кормившую ежедневно сельчан, не сильно богатых и сытых в отличие от самого столичного богемного режиссёра, - так вот эту скотину несчастную сначала подъёмным краном затаскивали на колокольню в полуобморочном состоянии. Потом какое-то время удерживали там здоровенные мужики-москвичи из приезжей с Тарковским тусовки, всё так же истошно ревущую… А потом ни за что, ни про что её столкнули вниз головой по команде: “Мотор”. Представляете?! При огромном стечении простого народа это сделали, между прочим, и днём - как те же фашисты. И она, бедняга несчастная, камнем летела на землю и через секунду разбилась в лепёшку под душераздирающие крики толпы местных жителей - баб, стариков и детей! Ужас, ужас, что творилось тогда при виде этой поистине дьявольской сцены, про которую даже больно теперь говорить - по прошествии времени! Мне больно - зрительнице, жительнице Ленинграда, коров только по телевизору знающей! А уж что тогда происходило в душах простых людей, местных колхозников, для которых коровы - члены семьи, - мне даже и думать страшно!...

- Настоящий сатанинский шабаш, словом, творился тогда на съёмочной площадке: а по-другому это и не назовёшь! - от которого до сих пор дух захватывает у нормального совестливого человека, мурашки бегут по спине и в жилах кровь стынет. У ЧЕЛОВЕКА, повторю, а не скота двуногого, не оборотня и не живодёра, мало чем отличающегося от работников фашистских концлагерей... Титулованный кино-мэтр этой не поддающейся характеристике сценой хотел показать, вероятно, жестокость и кровожадность татар, - а выставил себя самого в самом мрачном и непотребном виде - этаким кровавым маньяком и упырём с гнилой и смердящей душонкой, которому место в колонии для душегубов, в «Чёрном лебеде», а не на съёмочной площадке… Разве ж это искусство, скажи, разве ж это кино - с такими-то душераздирающими кровавыми сценами? Искусство и литература должны облагораживать внутренний мiр людей, крепить, подпитывать и поднимать всех нас к вершинам МIРОВОГО ДУХА, вселять надежду на светлое будущее каждого, множить радость бытия. Так я себе задачи творцов-художников представляю: писателей, скульпторов, сценаристов и режиссёров... А после фильмов Тарковского, уж извини за откровенность и прямоту, Ярослав, дорогой, жить не хочется. Он, паразит, отбирает силы у зрителя и убивает веру во всё. Он - сатанист настоящий, скажу ещё раз, упырь и убийца! И фильмы его депрессивные и гибельные для простого русского люда! Их надобно все запрещать, или сразу же отправлять на сатанинский прогнивший насквозь Запад…

- Ну а почему же тогда его так рекламируют и преподносят власти? За что? - не сразу спросил я тогда Елену, выслушав до конца её страстный, искромётный рассказ про советского киношного “мессию”, который категорически ей не нравился как художник и человек.

- Тут-то всё просто и понятно как раз для людей думающих и знающих, - следовал быстрый ответ, давно уже сформулированный, как показалось, в недрах её сознания и для всех желающих заготовленный. - Потому что Тарковский - еврей, учился во ВГИКе у махрового же иудея Ромма, ходил у него в любимцах, как говорят. И там вступил, вероятно, в некое тайное общество, которое его раскручивает теперь как ту же юлу и до небес как аэростат превозносит. Это я, Ярослав, от матушки всё узнаю: это она меня в такие конспирологические тонкости посвящает: низкий ей поклон за это... А евреи хозяйничают в нашей стране с Семнадцатого года, когда они захватили Власть. Им всё можно и всё дозволено, они - хозяева жизни и положения. У них в руках, что самое главное, все деньги Советской России, которые они куда хотят, туда и тратят, пускают в оборот. В основном на себя, любимых, разумеется; ну и на своих холуёв ещё, что выплясывают под их дудку как куклы-марионетки… Поэтому чего удивляться, что еврею Тарковскому руководители Госкино, где каждый второй - еврей, позволили фильм «Солярис» снимать аж три раза - с тремя разными операторами. Работы двух первых его не устроили, видите ли, говнюка! А вот русскому гению Шукшину больше одной серии снимать никогда не давали: ссылались на отсутствие денег в стране, на дефицит плёнки. Не входил он в еврейскую мафию никаким боком - вот его и гнобили-пиночили всю жизнь, насмехались и издевались, кровушку пили до самой смерти, по рукам и ногам вязали соплеменники Михаила Ромма, заклятого его учителя по киноинституту: век бы таких педагогов не видеть и не знать праведным русским людям...

- Я тут недавно - по совету всё той же матушки - воспоминания Анатолия Дмитриевича Заболоцкого читала, оператора и друга Василия Макаровича. Так вот он интересные вещи про усопшего сообщает, про «Калину красную» в частности. Оказывается, Шукшин планировал снять свой киношедевр, за который он Ленинскую премию получил, между прочим, в двух сериях: много накопилось у него материала в сценарии, который ему жалко было в корзину выбрасывать и этим фильм укорачивать и упрощать. Но - не позволили. Те же евреи встали стеной, Татьяна Лиознова в первую очередь, которая заявила на худсовете во всеуслышание (Заболоцкий про то написал), что на такое дерьмо, мол, и одной серии жалко. Денег, мол, в государстве нет ни копейки, а этот пронырливый и ушлый алтаец про матёрых уголовников собирается фильм снимать. Да какой длинный! Постеснялся бы, мол, не гневил Бога, не пачкал свою жизнь и судьбу подобными мерзостями, на что-нибудь качественное и путное плёнку и рублики сэкономил. А ещё, мол, коммунист! Только позорит, мол, партию!

- И это говорила якобы бережливая и совестливая мадам, баба жутко влиятельная и мафиозная, склочная и завистливая к чужому успеху, которая на троекратный «Солярис» Тарковского деньги нашла. И не малые. А сама в это же самое время преспокойно снимала сериал «Семнадцать мгновений весны», состоящий аж из 12-ти серий. Сучка драная, хитрожопая!…

Наши воскресные прогулки с Денисовой весной 1980-го года как-то незаметно стали носить регулярный характер, не обременительный ни для неё, ни для меня. Тут всё было с точностью до наоборот: был праздник душ и сердец для нас обоих - яркий, возвышенный и запоминающийся, - потому как по-настоящему близкого человека в то время ни у кого из нас не было фактически: не наградил нас обоих Господь товарищами и подругами задушевными. Крутилась рядом надоедливая шалупонь: у меня - в общаге, у неё - на работе, - от которой не было прока. Ни прока, ни пользы, ни радости. А было одно сплошное расстройство и головная боль, физические и финансовые издержки и потраты.

В наших же отношениях с Денисовой делячество и негатив, корысть и голый расчёт отсутствовали полностью как в дистиллированной воде микробы. Представляете?! И регулярно встречались мы с ней не для того, чтобы время убить и скуку, вина или водки нажраться до потери сознания в каком-нибудь тёмном углу и потом там же по-скотски совокупиться, не раздеваясь, как гулёны-развратники это делают и потом этим хвастаются перед всеми, героями себя выставляют. Мы же с Леной нет, мы до подобных мерзостей и скотства не опускались. Наоборот, поднимались оба к вершинам Духа во время прогулок и быстро становились родными людьми, духовно подпитывались друг от друга как дети подпитываются от родителей. Потому и сопровождало нас всю памятную во всех смыслах весну приподнятое позитивное настроение!

В субботу вечером в марте, апреле и мае я ей звонил из общаги, договаривался о встрече, и мы с удовольствием гуляли весь следующий день - и не могли нагуляться и надышаться, наговориться и насладиться друг другом. Так нам было комфортно и хорошо вместе - до одури хорошо, до головокружения! Мы быстро сроднились сердцами и душами, повторю, и стали близки и дороги друг для друга почти как брат и сестра. А можно и без “почти” сказать: большой ошибки и натяжки не будет… Случается же подобное ЧУДО на свете, подобный БОЖИЙ ДАР, которым, поди, не всякого смертного Господь награждает! Ведь несколько воскресений всего нам даровал Небесный Отец на узнавание и притирку, - а впечатление было такое, что мы живём уже рядом с рождения, с малых лет, - и у нас впереди ВЕЧНОСТЬ. Потому как нет такой силы в природе, которая нас в будущем может рассорить и разлучить, сделать врагами-антагонистами…

В этом деле только одно обстоятельство немного смущало меня: моё отношение к Денисовой носило исключительно духовный, или платонический характер, без малейшего присутствия эротики, без пробуждения похоти внутри. Не вызывала во мне Елена, чистая ангельская душа, даже и малейшего сексуального влечения, малейшей страсти. Ну как сугубая монашка та же, у которой плотской грязи ни в мыслях, ни в сердце, ни во взоре нет! Не должно быть, по крайней мере, по определению! Отсюда - моя холодность и равнодушие, полное нежелание телесной близости, телесного совокупления! Увы!

Всякий раз ввиду этого, когда я оставался ночевать у моей новой подруги после долгих воскресных прогулок, я даже не делал попыток перед сном поцеловать и приласкать её, ходившую в одной комбинации, возбудить в ней хоть какую-то тягу к себе, эротическое желание, страсть тем паче. Чтобы потом провести ночь вместе, а не порознь, не на разных постелях; чтобы наконец телами, а не одними лишь душами соединиться. Я этого не делал ни в марте, ни в апреле, ни в мае: душевных разговоров, вербального общения нашего мне было вполне достаточно…

Поэтому вечером после чая я раздевался и укладывался на диван в комнате Денисовой вполне счастливый и довольный. А Лена ложилась на свою койку - одна - и с тяжёлым, протяжным вздохом, между прочим, которого я долго не понимал, не чувствовал, не воспринимал всерьёз… Пока уж она сама не спросила меня в середине мая с обидой в голосе:

- Ярослав, скажи, только честно: я совсем не люба и не интересна тебе как женщина? Я ужасно страшная, да?

-…Да нет, почему? Интересна и люба, - не сразу ответил я, сильно смутившись и покраснев от подобного прямого вопроса.

- Ну а чего же тогда ты уже третий месяц ни разу не обнял и не поцеловал меня? И спать почему ложишься отдельно, а не со мной? Странно и неестественно это…

После такого прямого и недвусмысленного обращения - хочешь, не хочешь, - а мне надо было подниматься с дивана, трясущемуся от волнения, и идти и ложиться рядом с хозяйкой на её широкую кровать, залезать под её одеяло. В противном случае я сильно бы обидел её, чего делать мне совсем не хотелось…

Таким вот образом и прошла наша первая до-брачная любовная ночь в середине мая того знакового для меня, повторю, 1980-го года, когда я, сам того не желая, сделал Денисову женщиной. До этого-то она была девушкой, как выяснилось: половая жизнь отсутствовала у неё, что для меня не стало сюрпризом, или странным и диковинным фактом, лучше сказать. Так оно всё и должно было быть по логике вещей - если исходить из характера и поведения Лены.

У меня она тоже была первой женщиной в моей начинающейся молодой жизни: до неё сексуального опыта не было и у меня. Никакого! Современному эмансипированному читателю это будет ужасно смешно и дико наверное узнавать, кто получает подобный опыт чуть ли ни в детском саду; а уж в школе - точно. А я даже обнажённых женщин до Университета ни разу не видел: не было порно-журналов в СССР, как и порно-фильмов теперешних, которыми забит Интернет под завязку. Сиречь я был не мятым и не целованным мальчиком-молокососом, неискушённым в подобного рода делах: “телком-сосунком” обычно таких называют. Больше скажу, открою секрет: я даже в общаге избегал разговоров на эти скабрезные темы - всегда из комнаты уходил. За что прослыл у приятелей извращенцем, чистоплюем и лицемером.

«Ну и что он, этот “телок-сосунок”, испытал в ту ночь, интересно, какие чувства и настроения?» - может с недоброй ухмылкой произнести какой-нибудь удалой и опытный парень, кто с сексом и девушками на “ты”, решивший прочитать меня на досуге.

И я, подумав секунду-другую, честно отвечу: «не знаю». Тяжело мне ответить на этот вопрос. Потому что никакой бурной радости или же дикой африканской страсти, тем более, я не испытал тогда. Это - абсолютно точно! Мало того, я даже, помнится, подумал под утро, первым проснувшись и искоса поглядев на спящую рядом Елену: «и чего это, интересно, из-за обладания телом женщины такие страсти-мордасти нешуточные кипят, скандалы, драки и нервотрёпка? До смертоубийства ведь дело порой доходит, до кровавых разборок и поножовщины. Мужики себя жизни лишают из-за неразделённой любви, в тюрьму за убийство соперников или им изменивших жён садятся, идут на немыслимые преступления. Или же наоборот, меняют баб регулярно, к проституткам бегают раз за разом, в стриптиз-клубы наведываются, огромные деньги платят за секс - и всё, чудаки малахольные, похотливые, не могут остановиться, плотскими удовольствиями сполна насытиться. Чтобы однажды забыть про них, навсегда из памяти выкинуть… Однако ж вот не забывают и не выкидывают почему-то: подвержены похоти и страстям поголовно все - и молодые, и старые. Почему, зачем так примитивно и неразумно человек устроен?! - непонятно, необъяснимо сие... На Востоке и в Средней Азии у мусульман вообще гаремы заводят тамошние владыки-шахи по 100 и больше наложниц. И всё им мало, паршивцам, всё не хватает любви! Парадокс, да и только!... И они, султаны и падишахи, погрязшие в похоти и разврате, до смерти ходят “голодными” и озабоченными в итоге, ненавидят за это женщин - за собственную ненасытность и неудовлетворённость, - считают обитателей своих гаремов исчадием ада, демонами-искусителями в обличие человека, двуногими животными даже. Чудно! Поди разбери после этого, что такое любовь? И стоит ли она тех страстей и битв, и ужасов невыносимых и непередаваемых, что ради неё изо дня в день разворачиваются?...»

И всё же, если напрячься и обобщить тот свой первый любовный опыт, я, напрягши память, отвечу так - честно, прямо и недвусмысленно. В советские годы среди молодёжи ходил анекдот (он, может, жив и поныне, не знаю), когда у паренька после первой брачной ночи спрашивают друзья: «Ну и как ночку с молодой женой провёл? - давай, рассказывай, счастливчик. Понравилось?». «Да так себе, - отвечает на это парень кисло. - Жалкая пародия на онанизм».

Вот и у меня было приблизительно то же самое по ощущениям, или близкое к тому. Онанизм, не онанизм, - но большого удовольствия я тогда точно не получил от первого в жизни секса. Не лгу и не лукавлю ни грамма. И летать на крыльях любви от счастья и гордости мне тоже не сильно хотелось… Не знаю, что было с Денисовой в плане чувств, - но думаю, что и она испытывала похожее, хотя и не подавала виду.…

Проснувшись утром по будильнику, умывшись и позавтракав наскоро как обычно, мы с ней оделись и разошлись по своим делам, договорившись в следующее воскресенье опять встретиться и провести весь день вместе. Наши тёплые, родственные чувства друг к другу от первой совместной ночи не пострадали ничуть. Вот за это могу ручаться…

Весь май и июнь я был с головой погружён во вторую по счёту сессию в ЛГУ: сдавал зачёты сначала, потом - экзамены. Обычное для студентов дело - муторное и утомительное очень, энерго-затратное. Однако к Денисовой ездить по воскресеньям я, тем не менее, продолжал, хотя эти поездки и отнимали у меня много времени... Но мне не хватало её - её теплоты, доброты, её лаки и доброго слова. И она сильно скучала без меня: так она всегда говорила. Поэтому и прерывать с ней связь на два весенне-летних месяца мне совсем не хотелось.

Со второй половины мая мы уже стали спать вместе после воскресных прогулок - как муж и жена. И кончилось это тем, что в конце июня: я тогда, помнится, сдал последний экзамен на факультете, получил в учебной части желанную печать в зачётку, свидетельствующую о полном закрытии сессии и переводе меня на второй курс, после чего сразу же помчался к Денисовой это знаковое событие отмечать, - так вот, в конце июня 1980-го года она, нежно обняв меня после ужина на кровати, шепнула мне на ухо про свою вероятную беременность.

- У меня месячные не приходят, Ярослав, - тихо говорила она краями губ, целуя мне щёки и уши. - Наверное, я беременна. Пойду в скором времени в поликлинику - точно там всё проверять, сдавать тест положенный… Если это действительно так - ты женишься на мне, возьмёшь меня в жёны, такую невзрачную и неграмотную без-приданницу, не бросишь нас с маленьким на произвол судьбы? Мне это крайне важно знать до родов ещё, потому как, кроме тебя, мне помощи будет ждать не от кого.

Она это прошептала так жалостно и доверчиво одновременно, будто ставила на кон жизнь свою, что у меня от её вопроса всё похолодело внутри, и ком подступил к горлу от жалости и любви к этой милой и чудной девушке.

- Конечно, не брошу, конечно! - громко, уверенно и как можно твёрже произнёс я в ответ, крепко-крепко прижимая к себе Елену. - Я же не подлец какой-нибудь, не сволота последняя, чтобы поматросить - и бросить, и навсегда забыть. Вынашивай спокойно маленького и потом также спокойно рожай. А я буду всегда рядом - так и знай! - в качестве твоей опоры и защиты. Верь мне, Лен, верь! Я тебя не оставлю и не подведу, до конца дней своих рядом буду. Клянусь всеми святыми на свете…

После этого наиважнейшего события в судьбе нас обоих Денисова предложила мне перестать жить двусмысленной цыганской жизнью, а переезжать окончательно к ней на Марата и начинать строить полноценную семью - с общими повседневными радостями и заботами, бюджетом. Я, естественно, согласился - и со своей стороны сделал навстречу ответный шаг: предложил Лене в ближайшее время пойти в ЗАГС и подать заявление на регистрацию, скрепить наши молодые жизни, так сказать, узами Гименея. Что мы в начале июля 80-го и сделали… А через месяц, когда в Москве кипели олимпиадные страсти и добывались медали спортсменами, мы сыграли скромную свадьбу в кафе на окраине Питера: с небольшим количеством родственников и друзей, - и стали после этого полноценными мужем и женой, а не просто сожителями. Как раз после этого Денисовы меня к себе и прописали на постоянной основе, сделали полноценным городским жителем-питерцем - со всеми вытекающими и причитающимися этому высокому статусу льготами и привилегиями. Сбылась наконец мечта Елисеевых: зацепились они через младшего сына за любимый ими город на Неве…

Ну а далее Лена родила нашу с ней дочку Свету в положенный срок: в середине февраля 1981-го года это случилось. Однако до самых родов почти она продолжала ездить на «Геофизику» - трудиться там вместе со всеми, зарабатывать деньги в семью. В этом плане она у меня была молодец: не хотела жить нахлебницей-иждивенкой.

Я тоже не сидел сиднем, ясное дело, за спину родителей и жены не прятался. Помимо учёбы в ЛГУ, где мне платили 40-рублёвую стипендию ежемесячно, я сразу же после свадьбы устроился работать ночным грузчиком в ближайший на Невском гастроном. Сосед по коммуналке дядя Миша Симонов меня туда устроил, где сам он уже лет 10-ть трудовую лямку тянул подсобным рабочим в винном отделе - и не ведал горя, по его хвастливым рассказам: был сытым и пьяненьким каждый рабочий день и в магазин как в увеселительное заведение рвался, или без-платный кабак. А я там разгружал по ночам до 4-го курса включительно приезжавшие в магазин машины с продуктами: молоком, хлебом, сыром и колбасой. Работал через две ночи на третью, после чего, заскочив домой переодеться, ехал на учёбу в Университет на электричке, сидел там три пары вместе со всеми товарищами-сокурсниками и потом возвращался в город, предельно измотанный и уставший.

Было тяжеловато, конечно же, Университет с работою совмещать. Учёба отходила на второй план из-за свалившихся семейных забот и хлопот, отнимавших всё время и силы; а спорт я вообще забросил. Оценки мои вместе со знаниями стремительно покатились вниз: из твёрдого отличника я превратился в троечника... Зато те 90 рублей, которые я получал в магазине, были большим подспорьем в нашем семейном бюджете. Плюс к этому, нам помогали все эти годы деньгами мои родители и матушка Лены, Клавдия Николаевна - до той поры, пока я не получил диплом и не пошёл работать по специальности после окончания Университета. С деньгами и продуктами, таким образом, проблем в нашей молодой семье не было. Грех жаловаться…

Проблемы, однако ж, не миновали нас с Леной, к великому сожалению, - да такие, что страшно про них вспоминать, бередить лишний раз рассказами душу! А начались они ровно через год после родов, в марте 82-го, когда у жены молоко пропало, и она перестала грудью маленькую кормить - перешла на покупное питание. Наша дочурка, очень хорошо помню тот роковой момент, заболела тогда обычной детской болезнью - корью, - через которую проходит каждый второй грудничок: о том говорит статистика. А корь, как известно, - это опасное вирусное заболевание с высоким уровнем восприимчивости, передающееся воздушно-капельным путем. Начинается она с высокой температуры обычно, головной боли, кашля, конъюнктивита, отёчности век; на слизистой выступают белые пятна. Затем появляется сыпь, которая со временем покрывает всё тело.

Ровно это с нашей дочуркой и произошло, к великому сожалению. И чтобы избежать осложнений: ларингита, отита, пневмонии, поражения желудочно-кишечного тракта, - как и тяжёлых последствий для нервной системы ребёнка: энцефалита, менингита, менинго-энцефалита, полиневрита, - моя чересчур мнительная и заботливая супруга решила не искушать судьбу и не заниматься самолечением, а лечь со Светланкой в больницу: чтобы пройти там полный курс лечения и побыстрей забыть про болезнь.

Две недели они лежали в стационаре, прошли положенный в таких случаях курс вакцинации и реабилитации. И болезнь отступила к неописуемой нашей радости. Лена с дочкой в конце марта вернулись домой - здоровые, радостные и счастливые…

Но счастье в нашей семье длилось не долго - пару недель всего. Ибо в середине апреля того же поистине чёрного для нашей семьи года у дочурки появились первые симптомы другой болезни, во сто крат более страшной и разрушительной, нежели корь, - появились симптомы полиомиелита. Им Светлану заразили в больнице, по-видимому, где давно уже не было ремонта, и даже не проводилась санитарно-эпидемиологическая обработка помещений и палат ежегодно, как нам по секрету сказали потом медсёстры шёпотом. Почему? - непонятно: это вопросы к администрации, которую не достанешь и к ответу не призовёшь. Понятно было только одно - главное: различные вирусы там кишмя кишели, как муравьи в муравейнике, заражая родителей и детей, делая их на всю жизнь глубокими инвалидами. Особенно тех малюток это касалось, у кого был ослабленный иммунитет. В эту категорию, на нашу беду, попала и Светланка.

Полиомиели́т, напомню читателям, - это детский спинальный паралич, или детский спинномозговой паралич, или эпидемический паралич - острое высококонтагиозное вирусное инфекционное заболевание, обусловленное поражением серого вещества спинного мозга полио-вирусом и характеризующееся преимущественно патологией нервной системы. Так пишут про эту страшнейшую человеческую болезнь медицинские справочники и энциклопедии. Ну а по-русски и по-простому это означает паралич опорно-двигательной системы, когда человек не может управлять собственными частями тела, как того хочет, когда не слушается тело его.

Поясню поподробнее этот момент, крайне для моего рассказа важный. Ни для кого не секрет, я думаю, в век Интернета и Википедии, и всеобщего среднего образования, что всеми нашими действиями в жизни и в быту руководит головной мозг - этакий живой Божественный компьютер с миллиардами ячеек памяти, отличающий нас от животных. А он, в свою очередь, через спинной мозг управляет всей опорно-двигательной системой человека. Спинной мозг, таким образом, - это главный канал связи, “живой оптико-волоконный кабель”, по которому команды из головы поступают в различные части тела: шею, грудную клетку, руки и ноги. И если этот канал не работает, или работает плохо, - человек становится неуправляем самостоятельно - как истукан тот же или кукла-марионетка. Наступает полная или частичная парализация, которая не поддаётся лечению и которая делает больного полностью или частично зависимым от других - родителей и сиделок, если таковые имеются в наличии.

Вот такая беда свалилась на нас в апреле 1982-го года, беда, превратившая жизнь семьи в пытку, в ад кромешный. Заразившаяся полиомиелитом дочка в течение первого года почти не спала по ночам: её постоянно лихорадило и тошнило, рвало, у неё раз за разом поднималась температура. Ну и мы, конечно же, не спали тоже, без-сонницей предельно изводя себя и от этого превращаясь в живые тени, в обитателей концлагерей... Потом, по мере взросления, у больной начали отниматься ручки и ножки, шея перестала правильно и прямо держать головку: та клонилась на бок сама собой и одновременно поворачивалась направо, застывая в подобной неестественной позе и этим сильно пугая нас, вводя в тихий ужас, в ступор. Бедненькая и несчастная Светланка жутко мучилась сама, превращаясь в глубокого инвалида с годами, и одновременно мучила нас. Супругу Елену в основном, на плечи которой ложились главные хлопоты по уходу за больной дочкой.

Мне, разумеется, доставалось тоже - но меньше. Я, как-никак, а успевал отдохнуть от семейных проблем и слёз на учёбе и на ночной работе. Хотя какая учёба и работа при подобном паническом настроении?! А вот у жены и такого отдыха не было ни минуты: злодейка-Судьба привязала её к постельке больной крепко-накрепко… Но Лена моя была и тут молодец, удивительная была девушка - изо всех сил держалась: не опускала руки и не билась в истерике ежедневно, не рвала на голове волосы и не кляла Судьбу, Бога не поминала всуе. Она сутками самоотверженно просиживала у колыбели дочки, не смыкая глаз, чутко улавливая её состояние и настроение, реагируя на каждый вздох и чих больной и отдавая всю себя, без остатка, уходу за несчастной полуживой малюткой. Единственной и неповторимой всё равно, частичкой её самой и родной кровиночкой…

И тут непременно надо сказать в своё оправдание как родителей, что мы не пускали дело на самотёк, не сидели сиднем и не ждали у моря погоды: как будет, мол, так и будет. Пройдёт болезнь - хорошо. Не пройдёт - и ладненько. Значит так тому и быть: всё - Божий Промысел. Мы-то чего можем сделать, маленькие и слабенькие людишки?

Нет, дорогой читатель, нет и ещё раз нет! Мы с женой так никогда не думали и не поступали. Года два мы с Леной бегали по ленинградским врачам, прося у них помощи и исцеления новорождённой. Платили деньги немалые, свои и родительские, докторам, простым и кандидатам наук: при без-платной-то советской медицине, - чтобы пробудить в них чувства жалости и сострадания к нашей бедной и несчастной дочке. А иначе в любые клиники нос совать без-полезно - с пустым карманом и кошельком. Медицина - вещь циничная и дорогая очень. Как и сами врачи - лукавые прислужники Гиппократа. Нищих и жадных в больницах до смерти “залечат”, замотают по кабинетам равнодушные медики, пиная как футбольный мяч от себя, палец об палец не стукнут, не включат мозги. Это - общеизвестно.

Зная про эту порочную систему и практику от родственников и друзей, мы платили за каждый приём. Всем: врачам, лаборантам, медсёстрам. И специалисты в белых халатах брали деньги, довольные, делали вид, что понимают нас и сострадают даже, что жалко им нашу кроху - и клятвенно обещали помочь, “золотой зуб давали” как знак поручительства. Всю искололи Светланку за время лечения различными инъекциями и анализами без-конечными, таблетками закормили - химией, понимай, которая испортила и без того слабенькой дочке печень, почки, сердце и желудок - и здорово. Сиречь, добавила якобы высококлассная и передовая наука Свете новых хворей и связанных с ними проблем, - которые превратились в питательную кормушку в будущем для других лекарей-аферистов.

Болезнь, однако, не отступала; наоборот - усиливалась и прогрессировала год от года. И алчные и без-совестные врачи-рвачи разводили в итоге руками и спокойно и равнодушно говорили нам в шикарных своих кабинетах, увешанных многочисленными дипломами и призами за якобы блестящую работу на благо людей, что они сделали всё, что могли, и даже больше… Но в данном конкретном случае они, увы, без-сильны.

Не судите нас строго, мол, товарищи дорогие, - дежурно и лукаво улыбались они при расставании, - мы же не боги, люди: чего с нас взять? Деньги, однако, не возвращали, поганцы и подлецы, за обещанный положительный результат - спокойно оставляли нас нищими и один на один с бедой, что гораздо хуже, или направляли к другим спецам: попробуйте там, говорили сонно, может там повезёт, а сами умывали руки…

И мы с супругой поняли к ужасу своему, вконец измученные без-прерывной тупой беготнёй по разрекламированным ленинградским клиникам и стационарам, что нам не помогут тамошние “павлины” и “индюки” с красными дипломами и диссертациями. Потому как у них лишь одна мысль и желание в голове крутились ещё с институтских времён, со скамьи студенческой - пудрить больным мозги, обещать им с три короба чудес и лекарств разных - и выкачать из обез-силенного пациента и родственников его деньжат и подарков побольше. Только-то и всего! А там хоть трава не расти, там - пропадай всё пропадом и гори ясным пламенем… Каждый больной для врачей - источник заработка и наживы, финансовый донор или “корова дойная”, - воочию убедились и уяснили мы правила любой медицинской системы. - И чем тяжелее болезнь - тем для докторов лучше: выше заработки их, круче уровень жизни. Это - вечная и незыблемая аксиома, или непреложный закон любых медучреждений мiра и их работников в белых халатах. Людей достаточно подлых и циничных по природе своей (самые подлые и гнусные в той среде, самые алчные и хапучие - доктора наук и академики), которые быстро умереть не дают, это правда: зачем пилить сук, на котором сидишь, или губить курицу с золотыми яйцами?! Но и лечить не лечат особенно, дельцы хитрющие и оборотистые, - вот в чём беда и проблема любого больного. До конца вылечить человека, от хворей и болей освободить - значит остаться без заработка, без средств, без блатной работы. Так ведь?! Или же заявить напрямую если, допустим, пришедшему в кабинет пациенту, что ваша болезнь, мол, не лечится, гражданин, наука в вашем конкретном случае не работает: не может вмешаться в само-разрушительный процесс. Что делать! - и такое бывает в нашей профессии, увы. И часто… Так что извините нас за невежество, за непрофессионализм, - но мы Вам как на духу всё рассказываем, без вранья и утайки, что мы - без-сильны!... Езжайте-ка лучше домой, дорогой товарищ, успокойтесь дома и Богу почаще молитесь - просите его о помощи, о защите. Это - единственное, что Вам осталось. Единственное! Поверьте!... Так что не бегайте по врачам, не тратьте понапрасну силы, время и деньги - не надо. Пустое это, напрасные хлопоты!… Пойдут на такой душевный стриптиз врачи, - подумайте на досуге, Читатель, - будут сознательно заниматься самоубийством? Да нет, конечно же, сто раз НЕТ!!! Они лучше и дальше будут головы людям морочить и без-совестно их доить, прикрываясь Клятвою Гиппократа…

«Ну а коли так аморально, пошло и гадко вся медицина устроена, - решили мы с Леной однажды, надежды окончательно потеряв, - и не только в СССР, везде, во всех уголках мiра, - надобно нам остановиться обоим и успокоиться перво-наперво: это правда. Не трепать пустой беготнёй нервы, которые не восстанавливаются. Надо принять болезнь дочери как данность, - однажды поняли мы, - как неизбежный пренеприятный факт внезапного обретения физической немощи и недостатка родным человеком. Как знак Судьбы, наконец, который не обойдёшь, не объедешь, ластиком не сотрёшь; от которого не избавишься при всём желании и старании. Это нам испытание на всю жизнь. Это - кара Господня за что-то. А за что? - неизвестно, непостижимо. Это только в загробном мiре выяснится... Ну и что из того? В загробном, так в загробном. Пусть так. Зато теперь известно одно - главное! - что бунтовать против Бога - грех. Да и без-смысленно это…»

«И значит надобно учиться с этой болезнью жить, напрягши волю и силы. Живут же другие как-то: не мы одни такие обиженные и униженные на свете - горемычные, сирые и убогие. Сколько в мiре несчастных детишек мается, горе горькое мыкает - безглазых, безруких, безногих, просто одиноких сирот, которых обижают и унижают все, которых как рабов используют. А у нашей Светланки, помимо родителей, ручки и ножки есть - пусть и кривенькие, и слабенькие, нежизнеспособные… Ну и что из того? Может, окрепнут и разовьются дальше. Как знать! Духом, во всяком случае падать не надо. Ведь если мы угробим себя ежедневным нытьём, слезами, истериками и самоедством, пустым. утомительным и без-плодным, главное, мотанием по врачам, - мы автоматически угробим и дочь, за которой станет ухаживать элементарно некому… Из этого надо и исходить: беречь себя и собственное здоровье во имя и на благо больной дочери. Это - единственно-правильный путь. Другого пути в нашем случае нет. И, похоже, уже не будет…»

Первые три или даже четыре года, начиная с апреля 82-го, момента начала болезни, были самыми мрачными, самыми тягостными для нас. В психологическом плане в первую очередь. Тяжело было нам обоим свыкнуться с мыслью, что наша единственная дочурка, наша гипотетическая наследница, обездвижена навсегда - и значит будет вечно нуждаться в нашей помощи и защите, в неусыпной опеке родительской. А если мы не сможем этого делать: когда-нибудь ведь настанет такой срок, все мы под Богом ходим, все смертны, - наша парализованная Светланка будет обречена тогда на скорую и неминуемую гибель. Это всенепременно случится! Потому как она будет не нужна уже никому. Абсолютно!...

Это было главное переживание, повторю, в нашей молодой семье, этакая огненная и неистребимая заноза в сердце, которая сильно терзала и напрягала нас обоих все 80-е годы, не давала спокойно жить и дышать, грудь широко расправить. А физических, не душевных, сил уход за больной Светланкой отнимал не много, скажу честно. Она мало кушала тогда, мало весила. И таскать её с места на место: с горшка на горшок, с кроватки в ванну и обратно, в коляску сажать и отвозить на прогулку, - нам было в целом не сложно, не тяжело.

Первые три года, скажу далее, когда мы с женой возили дочку в коляске по улицам на ежедневных прогулках, посторонние чужие люди, ничего не знавшие про нашу беду, не обращали на нас никакого внимания. С чего? Они и сами своих ребятишек из колясок не вынимали - ждали, пока те окрепнут и наберутся сил, пока положенный срок настанет. Это было естественно и нормально для молодых пап и мам, и не вызывало с их стороны стенаний и вопросов в нашу сторону.

Вопросы начались тогда, когда ровесники Светы из детских колясок выпрыгнули благополучно как птенцы из гнёзд и начали на своих кривеньких ножках учиться сами ходить и гулять под радостные возгласы родителей, бабушек и дедушек. А мы сделать этого не могли, к великой нашей скорби и сожалению, не могли дочку отпустить на волю как все. Вместо этого мы пересадили её в другую коляску, уже инвалидную…

И вот тут-то и посыпались на нас вопросы с разных сторон, охи и ахи притворные: как да что, да почему?! А врачи что же?! почему, мол, не лечат, не помогают вам, за что они получают деньги немалые, дармоеды и рвачи?!

И пришлось нам каждому встречному и поперечному с болью в висках и сердце рассказывать - и по многу раз на дню - печальную историю дочки и её инвалидности. Ну и как мучаемся мы с ней с момента начала болезни рассказывать, как чувствуем себя оба в психологическом плане, и чем наша печальная история может в будущем закончиться. У супруги неизменно после таких ежедневных бесед текли из глаз слёзы и тряслись мелкой дрожью руки. Ей, безусловно, было больнее и горше всего: она ведь воспринимала болезнь дочери как свою собственную.

Люди на улице внимательно слушали наши душещипательные рассказы, больше из любопытства даже, притворно кривили лица, а некоторые пускали слезу, жалея будто бы нас, дочку по головке гладили, прося её не болеть и побыстрей выздоравливать, начинать учиться ходить самостоятельно на своих ножках. А потом уходили прочь - и думали по дороге: «Жалко, конечно, ребят и дочурку их, по-настоящему жалко. Но - что делать прикажешь? Значит, наказывает их за что-то Господь, значит, заслужили они небесную кару такую. Через больных детей пытает Бог человека, выправляет и чистит душу его и судьбу: это общеизвестно…»

Чувствуя всё это на уровне интуиции: что думают и говорят про нас между собой прохожие и соседи по дому, якобы доброжелатели, - мы с супругой по мере взросления Светы старались избегать лишних контактов и встреч, пресекали на корню разговоры досужие и пустые про нашего больного ребёнка. Здоровались - и быстро уходили прочь, не бередили пустой говорильней душу…

Были, впрочем, и положительные моменты в нашей семье, не одними горестями и трудами нас награждала дочь, но и некоторыми радостями тоже, или полезными делами лучше сказать, которые без неё не случились бы.

Светланке, в связи с её болезнью, быстро дали первую группу инвалидности на постоянной основе. А жили мы тогда, о чём я неоднократно уже говорил, в коммунальной квартире на углу Невского и Марата - занимали там комнату в 19,5 метров. Прописано же нас там стало после рождения дочки аж четыре человека: мама Лены, хотя и жила у гражданского мужа, была прописана у нас… И получалось, что две семьи ютились на одной маленькой жилплощади, да ещё и с больным ребёнком. Нехорошо! Неправильно это! В советское время подобного безобразия не допускали власти, оперативно помогали молодожёнам выбраться из бытовых неудобств. Помогли и нам выехать из коммуналки… Уже летом 1984 года Ленсовет выделил нашей молодой семье отдельную 2-комнатную квартиру на Васильевском острове на проспекте КИМа. Бэушную, правда, и обветшалую, освободившуюся после смерти какой-то дряхлой бабки-блокадницы, - но зато с изолированными комнатами и в кирпичном доме, куда мы с супругой и дочкой и переехали вскорости. И были рады, конечно же, чего скрывать, свалившемуся подарку в виде собственного жилья. А комнату в коммуналке, в которой тёща продолжала числиться, мы начали сдавать за приличные деньги: центр Питера всё-таки, откуда во все стороны было близко - и до Дворцовой площади, и до вокзалов любых. И эта сдача внаём нам стала хорошим подспорьем в скудном семейном бюджете, ибо Лена-то моя была в декрете, из которого так потом и не вышла из-за больной дочки, нуждавшейся в постоянном уходе. Получала она тогда сущие копейки от государства как молодая мать. Потом получала как опекунша уже, но тоже крохи. Моих же институтских заработков мэнээса нам категорически не хватало. Вот мы и сдавали комнату чужим людям раз за разом, что позволяло нам в то время забыть хотя бы про деньги.

И всё это благодаря Свете и её болезни, повторю, без которой ничего подобного не случилось бы. Так нас благодарила дочь, сама того не понимая, за хлопоты ежедневные и без-конечные, за мытарства…

В июне 1984-го года произошло другое памятное событие в моей молодой жизни: одновременно с квартирой я получил диплом об окончании ЛГУ, стал дипломированным учёным-физиком, единственным из Елисеевых, потомственных моряков. Из Ленинграда я в то лето никуда не уезжал: не до того было. Июль и август безвылазно находился в новой квартире: возился-нянчился со Светланкой помимо ежедневного ремонта сильно запущенного жилья, давая этим передохнуть измученной супруге. А в сентябре вышел на работу в свой оборонный НИИ в должности младшего научного сотрудника, разработчика, скажу ещё раз, передовых навигационных систем и приборов для гражданского и военно-морского флота. Так началась моя советская трудовая жизнь, длившаяся, впрочем, недолго - до развала СССР, произошедшего, как известно, в декабре 1991-го года…

Глава четвёртая

«Плохой ли, хорошей рождается птица,

Ей всё равно суждено летать.

С человеком же так не случится,

Человеком мало родиться,

Им ещё надо стать».

Эдуард Асадов

« - А где вы успели нажить себе так много врагов?

- Для этого не надо быть гением. Делай своё дело, говори правду, не подхалимствуй - и этого вполне достаточно, чтобы любая шавка облаяла тебя из-под каждого забора».

Валентин Пикуль «Честь имею»

Итак, осенью 84-го я, новоиспечённый физик-теоретик, вышел на работу в самом мрачном расположении духа, в самом, можно сказать, упадническом. А как по-другому я должен был себя чувствовать? - подумайте и ответьте, друзья, - если все мои юношеские надежды, задумки, расчёты и планы пошли коту под хвост из-за болезни дочери. А жизнь, только-только начавшаяся, по сути, взрослая и самостоятельная, потекла по совершенно иному руслу, чуждому и противному мне.

Я ведь очень любил и хотел учиться - до фанатизма и самопожертвования, можно сказать, - в мурманской школе ещё заболев физикой. Поступал в Университет с тайной, но твёрдой мыслью стать вторым Ломоносовым, далёким своим земляком, в аспирантуре планировал остаться после получения диплома, статьи и книги писать и предъявлять на суд учёному мiру, людям науки. Понимай: заниматься творчеством я мечтал - не рутиной, не болтовнёй, не переливанием из пустого в порожнее с целью заработать побольше трудовой стаж, не отрывая от стула задницы. Чтобы получать под старость за то тупое сидение на одном месте хорошую пенсию. О пенсии и о старости я вообще не думал, о месте тёплом, блатном: планировал кандидатскую защитить, потом - докторскую. Иных мыслей и намерений у меня в юном возрасте не было в голове, не рождались… После чего, если и далее исповедоваться продолжать, изливать душу, я планировал влиться в научную среду на полноправной основе, что было очень даже реально и вполне по силам мне - без всякого зазнайства и самомнения. Ведь чтобы стать учёным-творцом, учёным-новатором и подвижником, в первую очередь и главным образом фанатизм, упорство и железная воля нужны, безграничная пламенная любовь к выбранному делу или предмету. А у меня это было в наличие, было с избытком, как мало у кого на курсе. По пальцам, думаю, можно было бы таких фанатиков-тружеников пересчитать: пусть - и не одной, пусть - двух рук.

Всё остальное в науке - второстепенно, тот же гений искрящийся или талант, не подкреплённый трудом и усидчивостью. Ведь даже самые гениальные люди (а я на физфаке видел таких), одарённые от природы исключительной генетикой, способностью мыслить самостоятельно и творить, но лишённые, при этом при всём, трудолюбия и упорства, аскетизма, самоограничения и дисциплины, остаются на обочине жизни, как правило, остаются ни с чем. Деградируют и вырождаются, гибнут до срока, не сумев реализовать себя, в земную жизнь полноценно вписаться и оставить след. Несчастные горемыки, словом, обиженные Богом за что-то! Очень мне было жалко таких - до конца не раскрывшихся и не реализовавшихся неудачников, - искренне жалко…

Я же про свой научный талант умолчу, про творческую потенцию: не мерил их, не взвешивал на весах, у преподавателей не выпытывал про себя за стаканом коньяка или водки. Зато самоотдачей, горением и любовью к физике, с немалой гордостью повторю, со многими сокурсниками вполне бы мог померяться-потягаться, кто в аспирантуру учиться пошли после получения диплома. И не думаю, скажу в третий раз, чтобы сильно кому-то здесь уступал, кому-то в своём святом горении проигрывал; думаю как раз обратное… Но… какая наука, какая аспирантура и диссертации? - когда надо было денно и нощно думать уже о деньгах и семье, о хлебе насущном, отдавать все силы и время не физике, а убогой полупарализованной Свете.

Я и отдавал, не хитрил, не ловчил, слабака и дурака не строил, за спину супруги и тёщи не прятался, начиная с первых симптомов болезни дочери. Всем, чем мог, женщинам своим помогал - и не считал это дело подвигом или же одолжением. Хотя и стоило мне это всё большого физического и психологического напряжения.

Большинство моих товарищей по факультету, к примеру, после получения диплома летом 84-го уехали на юга - отдыхали в горах и на море всё лето, набирались сил перед самостоятельной трудовой жизнью, поправляли подточенное учёбой здоровье. Вернулись в Питер богатырями поджарыми и наливными, соскучившимися по труду, по книгам и по читалкам. Я же этого сделать не мог вместе с ними, потому что не отходил от дочурки всё лето, по-отцовски нянчился с ней, выгуливал и развлекал - и попутно ремонтировал дарованную государством квартиру. Один, без помощников, между прочим, без наёмных рабочих вытянул весь капитальный ремонт старой, убогой двушки. Вымотался уходом и ремонтом предельно за два летних месяца, осунулся и исхудал. До такой степени, что ежедневная работа в НИИ в сентябре стала для меня благом, желанным и спасительным отдыхом…

Далее скажу, что наш оборонный институт (ящиками их тогда ещё называли ради маскировки тематики) хотя и назывался научно-исследовательским, - но ни наукой, ни исследованиями в нём давно уже не пахло, даже и за версту. Науку тут применяли исключительно для решения оборонных и народно-хозяйственных задач. Да и то на самом примитивном, самом элементарном уровне в виде решения систем обыкновенных дифференциальных уравнений второго порядка: только-то и всего. Я, по крайней мере, лишь это одно и видел.

На заре создания института во второй половине 1930-х годов, в подготовительный к большой войне период, может дело выглядело иначе - не знаю: с историей предприятия не знаком. Но в 80-е годы у нас давно уже всё устаканилось, зачерствело и окостенело вместе с выжившими из ума старпёрами, старожилами предприятия, погрязло в тупости, дряхлости и рутине. С ума можно было от этой рутины и косности сойти - или же за топоры взяться! Молодые и талантливые сотрудники были в нашем НИИ (и не только в нём одном: по всей стране складывалась похожая картина) никому не нужны со своей энергией и задором, со своими передовыми знаниями и идеями. Старики не давали нам развернуться, пальцем пошевелить: отталкивали от работы изо всех сил руками и ногами, а часто - и матом. Они держали нас про запас, или на вырост, как они, смеясь, говорили. «Вот когда мы уйдём на покой, - заявляли с ухмылкой барской, - то и займёте наши места и командные должности: мы не против. Тогда и дерзайте, парни, и экспериментируйте, показывайте, на что вы способны и какие вы молодцы: флаг вам в руки и семь футов под килем. А пока сидите - и ждите. Не злите нас, не мотайте нервы, если не хотите проблем».

При такой-то пагубной и порочной политике, при наплевательском отношении к молодёжи делать нам, молодым выпускникам вузов, в нашем некогда славном, но дано уже выродившемся и захиревшем ящике было абсолютно нечего. Увы! Мы без дела болтались на работе изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год, как щепка болтается в весенней луже, часами из курилок не вылезали, годами читали на рабочих местах художественную литературу, крутили романы напропалую - и вырождались как личности и специалисты, теряли квалификацию. Кого-то это устраивало - такая узаконенная лафа в виде получения регулярных нетрудовых доходов и халявное место службы, тёплое и уютное, согласен, какого ещё походить, поискать: и не скоро сыщешь. И они приживались в нашей гнилой конторе, матерели и пускали корни, до пенсии доживали, до седых волос. Поди плохо, да, дотянуть до пенсии, не стукая пальцем об палец, ничего не умея и не отвечая ни за что?!

В основном, конечно же, этот паразитический образ жизни практиковала блатота - нечисть без-совестная и без-таланная во все времена и при любом строе. Понимай: практиковали люди, или - нелюди о двух ногах, социальные паразиты так называемые, у которых (инженеров по должности, между прочим) часто даже и высшего образования не было за плечами: техникумы - в лучшем случае. А то и вовсе - училища. И, тем не менее, они успешно пристраивались в нашем крутом и доходном НИИ через родственников и друзей. Мало того, чувствовали себя на предприятии через пару-тройку лет хозяевами жизни и положения… Ну их всех к лешему, бездарей-дармоедов: не хочется про них вспоминать, тратить время и нервы.

Говорить и писать хочется про хороших, честных и ответственных парней и девчат: с дипломами дневных институтов, со знаниями приличными и головой, с большим и искренним желанием трудиться на благо всех, приносить пользу стране и людям. Такие также приходили к нам раз за разом, но... после положенной 3-летней отработки они посылали наш институт ко всем чертям, не видя для себя трудовой перспективы, писали заявление на расчёт - и уходили, куда глаза глядят. Часто даже меняли профессию: обычное дело в последние советские годы…

Что касается меня лично, - то и мне был сильно не по душе царивший на работе бардак, мне - прирождённому любителю дисциплины, порядка и трудоголику. Но за него, за бардак - чего уж скрывать? - мне ежемесячно платили хорошие деньги как младшему научному сотруднику (мэнээсу). Мои рабочие заработки, во всяком случае, были в два с половиной раза выше аспирантской стипендии, что составляла тогда 90 рублей. Так что бывшие товарищи по физфаку, кто остался учиться дальше и с кем я частенько встречался по выходным - последние новости обсудить, о бывших сокурсниках повспоминать-посудачить, - завидовали мне. И сильно.

Ну а поскольку деньги мне были очень тогда нужны: на содержание семьи, на лекарства те же, - я и терпел свою послеуниверситетскую праздность и паразитизм, втайне надеясь на коренные перемены в будущем. В чём бы они могли заключаться лично для меня? - я в середине 80-х годов не знал. Ни в малой степени. Я просто сидел и ждал на рабочем месте чего-то хорошего и светлого впереди - сердце и душу лечил НАДЕЖДОЮ, которая, как пела Анна Герман в те годы, есть «компас земной» в жизни каждого человека. Иного выбора у меня после окончания ЛГУ, во всяком случае, не имелось в наличии: семья и больная дочь сильно подрезали мне, молодому мурманскому орлу, крылья. Душевная хандра - как ржавчина - постепенно овладевала мной, от которой не было спасения ни на работе, ни дома…

Была и другая проблема в НИИ, с которой я столкнулся довольно быстро, едва ли не с первого дня, - ненависть сотрудников, молодых и старых, к моему университетскому образованию и диплому. Представляете?! Мой университетский диплом, оказывается, для многих институтских неучей и пройдох, дебилов и дармоедов со связями, что рядом со мной прозябали в последние перед крушением СССР годы, был как красная тряпка для быков или чеснок и уксус для язвенников. Потому как у большей части инженерных кадров нашего прославленного предприятия, особо выделю и подчеркну этот наиважнейший и, одновременно, наигрустнейший факт, нормального - то есть дневного, качественного и глубокого - образования не имелось в наличие: высшего, уточню. Диплом в виде синей гербовой корочки в кармане был, да, полученный вечерне или заочно, - а знаний не было никаких, или почти не было. Вечернее и заочное обучение, придуманное врагами страны, как я это теперь, по прошествии времени понимаю, знаний в принципе не давали, не могли дать. По определению, что называется…

И тут вдруг - представьте на миг картиночку - появляется в их “тихом зловонном омуте” неказистый молодой человек 22-х лет от роду: я в данном случае себя имею в виду, - выпускник Ленинградского Университета. Сиречь второго вуза в стране по объёму и качеству даваемых студентам знаний после Университета Московского, флагманского или правофлангового. Появляется парень то есть, который смотрит на этих нахохлившихся и чванливых “павлинов” снисходительно и со смехом, сверху вниз - как Гулливер смотрел когда-то на недоделанных и недоношенных лилипутов. Или как взрослые наблюдают со стороны за маленькими ребятишками, несмышлёными и недоразвитыми, у которых всё ещё впереди: когда они вырастут, разумеется, и за ум возьмутся… Мало того, он, этот учёный молокосос, не испытывает ни малейшего уважения к заслуженным работникам с 30-летним, допустим, трудовым стажем; а то и с 40-летним. Ни уважения, ни почитания! - ни-че-го!!! Только презрительная усмешка сквозит в его прищуренном и колючем взгляде вперемешку с брезгливостью к местным высокооплачиваемым неучам-недоумкам, прохвостам патентованным и пройдохам - счастливым обладателям “мохнатой лапы”, высокого статуса и положения.

Это ж с ума можно было сойти - согласитесь, люди! - от подобного вызывающе-наглого поведения, или лопнуть от злости и негодования! А лучше собраться в кучу всем блатным и мордастым выскочкам и делягам - и рожу молокососу набить, вышвырнуть вон с предприятия.

Я в данном случае русские инженерные кадры имею в виду, которые - при всём при том - были ко мне достаточно снисходительны и терпимы: личным врагом меня не делали никогда, не подкладывали свинью, дерьмом ежедневно не поливали, безстыдными сплетнями не окутывали. А вот евреи и еврейки, молодые и старые, готовы были меня за мой университетский диплом, за знания не маленькие - и вытекавшее из этого поведение - разорвать на куски. Буквально! Так безгранично и массово я их из себя выводил своим высокомерно-гордым и надменным видом…

Муторно мне было первые два года службы в НИИ, дорогие мои друзья, признаюсь честно, как на духу, тяжко на душе и на сердце - в отсутствие близких людей и любимой и нужной работы. Сто раз я, помнится, пожалел, покусал от тоски губы, что, погнавшись за длинным рублём, за финансово-материальной выгодой, пошёл работать в прогнивший насквозь институт, который словно в насмешку прозвали в народе ящиками. Или же “гробами” для нормальных, думающих, совестливых людей, - что вполне подходило по смыслу. Это была моя первая и самая большая ошибка в жизни, когда я изменил сам себе, когда себя самого добровольно предал и продал. До этого-то я подобного не делал, не практиковал: чутко прислушивался к тому, что мне моё сердце подсказывало… А тут понадеялся на разум и на расчёт, дурачок, - и проиграл. И крупно!

По-хорошему, мне надо было бы, получив диплом, в академический институт идти работать. В зарплате бы я проиграл, да, согласен, а в душевном спокойствии и комфорте выиграл бы многократно, занимаясь стоящим делом, наукой то есть. А тут, в оборонном, старом НИИ, я на глазах мельчал, кис и чах как обитатель хосписа; тупел, опускался и вырождался, как обычно вырождаются люди, находящиеся не на своём месте.

Единственным близким мне человеком в отделе был в то время Валерка Бабкевич, хороший, думающий и душевный парень, скажу про него ещё раз, отдам дань уважения товарищу, - парень честный, совестливый и прямой, без лукавства и двойного дна, без подлости, гнили и лицемерия. Но и он уволился летом 85-го, отработав на предприятии без малого четыре года. Достал его творившийся у нас бардак, и он ушёл за ворота в поисках лучшей доли.

И ведь нашёл в итоге - красавец и умница, молодец-удалец! Представляете! Устроился на прославленный Кировский (бывший Путиловский) завод - мастером в сборочный цех. И был очень доволен заработками и коллективом: я верил ему, что это всё не реклама, не пустопорожний само-оправдательный трёп… Мало того, он говорил мне при встречах, что счастлив и горд уже тем, хотя бы, что занимается важным делом теперь, нужным городу и стране. А вот в нашем сраном НИИ он подобной радости и гордости не испытывал никогда - потому что баклуши бил и душою маялся все четыре года…

Без него, без Валерки, я и вовсе духом упал: курил одну за другой, по предприятию без-цельно слонялся из угла в угол как казанская сирота, на себя самого ярился, злобой как перегретый чайник кипел. И отвлечься от тягостных мыслей на службе мне было и нечем, и не с кем.

А подобное критическое состояние для всякого человека - смерть: кипеть без-престанно злобой и поедом себя есть, заниматься пагубным самоедством. Ибо «самое большое зло, какое нам может сделать враг, это приучить наше сердце к ненависти» /Франсуа де Ларошфуко/…

Вы не поверите, дорогой Читатель, но даже пустяшной работы в первые 1,5 года у меня в институте не было. Не вру ни сколько и не возвожу напраслины на предприятие, на советское время в целом! Это у младшего-то научного сотрудника, представьте себе, профессионального физика с дипломом ЛГУ! Работы не было никакой, - но зарплату мне, тем не менее, каждый месяц исправно платили. И не маленькую, напомню, какую получали у нас вахтёры-охранники или те же уборщицы!... Тяжело мне было от этого, тошно и горько до дурноты свой собственный паразитизм ощущать, переносить и терпеть ежедневно свою трудовую никчёмность и неудельность. Но бороться с праздностью я не мог: возможности и права для этого у меня отсутствовали.

Начальник нашего сектора, Ефимов Марк Альбертович, 50-летний ушлый еврей, сытый, холёный и гладкий, со мной, новым своим сотрудником, даже и беседовать не стал - был предельно занят написанием и защитой докторской диссертации. Он так и сказал мне в первый рабочий день прямо и откровенно: «Извини, Ярослав, но мне сейчас не до тебя, абсолютно», - и перенаправил меня к руководителю группы, Сосновскому Борису Евсеевичу, 30-летнему очкарику-еврею, кандидату наук, сидевшему за первым столом в 6-й комнате, где предстояло сидеть и мне полтора года. Сосновский со мной хотя бы поговорил - и тоже честно и откровенно.

- Ярослав, - заявил он мне со скучным и сонным видом, усевшись перед моим столом. - Работы сейчас для тебя нет. Никакой. Прежние правительственные заказы давно и с успехом поделены и распределены уже между старыми сотрудниками, как и связанная с ними работа, отбирать которую у стариков никто не станет, как ты понимаешь. А новых заказов нет, - и в обозримом будущем не предвидится, как мне представляется. Да и не только мне. В министерстве нашем, по крайней мере, молчат, как воды в рот набрали выжившие из ума 70-летние руководители, маразматики через одного. Готовятся к собственным похоронам, наверное, вещи собирают загодя, место на кладбище определяют получше и попышней, гробовые копят в загашник… А что, чего ты улыбаешься?! Так оно всё и есть в действительности. Ведь там, наверху, старики одни заседают, не мальчики. А им каждый прожитый день уже в радость: о будущем они не думают, не тревожатся. На кой хрен оно им, если там каждый второй, а то и первый - ходячий труп, одной ногой стоящий в могиле… Так что вот тебе литература по нашей тематике, - он выгрузил на мой стол гору толстенных книг, достаточно уже потрёпанных и замусоленных. - Сиди и изучай, конспектируй и раскладывай всё по полочкам, как ты это в Университете делал. Может, в будущем тебе это и пригодится… Не знаю, словом, твёрдо не могу сказать про будущую перспективу. Но ты - дерзай, не падай духом.

- А зачем же вы меня тогда к себе брали? - удивлённо вытаращился я на своего непосредственного руководителя. - Если работы для меня нет. Мне на распределении, помнится, говорили обратное.

- Не знаю, что тебе там плели на распределении: в присутствии представителей министерства, заметь, которым не нужна правда, - с ухмылкой отреагировал Сосновский на мой возмущённый вопрос. - Но только мы, руководители предприятия, брали тебя про запас, на будущее, так как институт наш старый, ещё довоенный. И сотрудники наши - возрастные люди, как ты, наверное, уже заметил. Скоро болеть и помирать начнут, как и члены Политбюро и ЦК. Вот тогда ты их и заменишь, если терпение твоё не лопнет к тому моменту и задница не отечёт, геморрой если не заработаешь у нас в отделе… А потом, - чуть подумав, добавил он напоследок, - в нашей стране нет безработицы, как на Западе: знаешь, поди, про то, слышал про главное завоевание социализма на исторических лекциях и семинарах. Как и про то слышал наверняка, что высшие учебные заведения СССР ежегодно выпускают тысячи инженеров, которых надо трудоустраивать. Вот мы и получаем разнарядки из министерства, сколько молодых специалистов нам надобно ежегодно взять. И берём! А куда деваться?! А уж нужны они нам, или нет - это там, наверху, никого не волнует и не интересует. В советской стране, скажу тебе ещё раз, нет и не должно быть в принципе никакой безработицы. Понимаешь?! Вот и весь разговор! - в этом и заключается главный смысл и изначальная суть советской государственной системы, которую задумывал Ленин ещё, а воплотил в жизнь Сталин, его апостол, соратник и ученик. Так что свои претензии и недовольства партии предъявляй, и кабинету министров…

Что мне было делать? что Сосновскому отвечать, который мне открытым текстом сказал в первый же рабочий день, что я в институте и даром не нужен? Вариант у меня после той памятной беседы был только один, и не самый приятный и оптимистичный: безропотно взять небрежно сваленную на мой стол стопку потрёпанных книг - и начать их штудировать со скучным и сонным видом, листать из конца в конец безо всякого желания и интереса. Имитировать хоть какую-то трудовую деятельность для посторонних глаз, хоть какую-то занятость. Имитировать - и надеяться на новый правительственный заказ в ближайшее время. Или на то ещё, что в нашей выродившейся и насквозь прогнившей советской системе, где руководители государства, генсеки так называемые, отправлялись на тот свет гуськом, начнутся хоть какие-то перемены, что кончится наконец проклятый БАРДАК и ЗАСТОЙ, в который моя родная и любимая Родина давно уже погрузилась…

Глава пятая

«Что без страданий жизнь поэта?

И что без бури океан?»

М.Ю. Лермонтов

«Я не могу любовь определить,

Но это страсть сильнейшая».

М.Ю. Лермонтов

Вывела меня из душевного мрака и пустоты, из пессимизма глубокого и апатии Нонка Орлова, появившаяся в нашем секторе в мае 85-го, как я уже говорил. Я увидел её в своей комнате первый раз - молодую, здоровую, жизнерадостную, до краёв наполненную женской силой и соком - и поехал умом от нахлынувших чувств, от вспыхнувшей как порох страсти, - чего со мной ранее никогда не случалось, признаюсь, хотя я был падок на женскую красоту. В том смысле, что всегда обращал на неё внимание и даже порой взгляд задерживал на носительнице оной, качал восторженно головой. И плохого в этом ничего не видел, греховного и дурного - тем более.

Однако ж молодое, неискушённое и не иссушённое страстью сердце моё спало все прежние отроческие и юные годы, и дальше оценочной и абсолютно без-плодной мысли: «красивая девушка, статная и фигуристая, всё - при ней, всё; повезёт же кому-то с женой: натешится парень до одури и налюбится», - дело прежде не шло. Стороной обходила меня любовь - не терзала, не изводила, не мучила, не плавила мозги и не рвала душу. Я был в этом смысле непорочен и чист: любовный шлейф за мной не тянулся

А тут я в одночасье вспыхнул как от удара молнии, заболел внезапно появившейся перед глазами Нонкой. Или восхитительным телом её, точнее будет сказать, крупным, сочным и аппетитным, жаждущим сиюминутной любви и ласки, страстей, источавшим в мiр могучую сексуальную энергетику для возбуждения и притягивания парней, для бурного совокупления с ними и последующего воспроизводства потомства. “Заболел” - и ожил одновременно, душою и сердцем воскрес, забыв про постылое бытие и такую же постылую работу. С того дня я тайно стал наблюдать за Орловой, мечтательно любоваться ей, наливаться похотью, уж извините, энергией и жаждой жизни, словно бы компенсируя тот сплошной негатив, что ежедневно плотно и неотвязно окружал меня в институте и дома. Ведь вернувшись с работы в семью, я продолжал и там про свою обворожительную сослуживицу думать по вечерам, мысленно восхищаться ей, чарующе-соблазнительным образом её продолжать любоваться. И это мысленное любование, как тот же допинг в спорте, придавало мне силы недюжинные, колоссальные, аккумулировало в сердце и теле их, накапливало для моей же пользы! Так что в институт я стал ездить с тех пор с одной-единственной мыслью - чтобы на Нонку подолее и повнимательнее посмотреть, её красоте порадоваться и возбудиться.

Весь рабочий день я пристально смотрел на неё, прикрыв ладонью лицо от посторонних глаз, - как она по комнате взад и вперёд расхаживала от нечего делать, как подходила потом к окну и подолгу смотрела на улицу, освещаемая лучами палящего летнего солнца, как виноград наливаясь от них, от лучей, сладким питательным соком, зрелостью и истомой. Она мечтательно смотрела на небо и тёмные воды Невской губы, хорошо просматривавшиеся из окон нашего института, - а я в это время вожделенно смотрел на её крепкий и упругий стан почти идеальной формы, облекаемый лёгким полупрозрачным платьем. Смотрел - и мысленно ласкал и целовал Орлову в шею и плечи, добирался похотливым взглядом до её самых интимных и чувственных мест, доступных только супругу, которому я страшно уже завидовал, каюсь, - и ревновал. Я как-то быстро стал ревновать Нонку к её мужу Юрику - счастливому обладателю таких богатых и сочных телес, не испытывавшему, поди, в отличие от меня, чувства сексуального голода!

Да, был со мной тогда такой грех, с ревностью чужой жены связанный. Чего уж теперь-то скрывать и юлить, выбрасывать слова из песни, выдумывать оправдания?! Оправдание тут было одно, и единственное, пусть и смешное со стороны и абсолютно нелепое: та ревность была выше меня, выше моей силы воли и разума. Я элементарно дурел от Нонкиной красоты, от заложенной в этой девушке эротической и магической силы, которой хотелось мне обладать, хотелось слиться с Орловой в безумном любовном экстазе и без-конечно длить его - длить, длить и длить! - не помня себя от радости и от счастья. И в итоге раствориться в ней навсегда как в ядрёном кислотном растворе - чтобы потом возродиться вновь, но только в детях уже, в потомстве. Никогда ранее, скажу ещё раз, со мной подобного грехопадения не случалось - ни в школе, ни в Университете, - чтобы какая-то девушка так мощно и властно влекла меня к себе, ломая все нравственные преграды, правила и запреты. Ни семья её и моя, ни мой собственный больной ребёнок, ни даже муж Орловой мысленно не останавливали меня: парадокс, да и только! Трусливо куда-то спрятался в тот момент и мой собственный инстинкт самосохранения, который должен, обязан был бы криком кричать изнутри:

«Остановись, Ярик, остановись, родной, опомнись и включи разум! Зачем тебе такие проблемы, с замужней бабой связанные, да ещё и с ребёнком?! У тебя ведь у самого семья: жена и дочка больная. Какая любовь, окстись, при такой-то трагической и патовой ситуации?! Думай только о них - о Ленусе своей и Светланке, - а про Нонку забудь. Про красавицу-Нонку с сыном пусть её муж думает»…

Ничего подобного мне мой инстинкт не говорил, или говорил очень и очень тихо, почти беззвучно - как смертельно-больной человек что-то шепчет родным невнятное и несуразное одними губами перед своим неизбежным уходом. Голос БЕЗУМНОЙ ЛЮБВИ легко заглушал его - мой так некстати занемогший и ослабший морально-нравственный ограничитель! Заглушал мощно и властно, требовательно и напористо, и на постоянной основе, главное, как та же зубная боль! Не знаю, удачно ли это сравнение?

А по-другому тогда и быть не могло, - ведь я ежедневно часами смотрел на Нонку, вожделенное тело которой плохо скрывали её лёгкие полупрозрачные платья. Я видел её, таким образом, каждый Божий день почти что голую - как на пляже том же или, извините, в бане. И кем надо было бы быть, подумайте и ответьте, Читатель, каким импотентом или кастрированным с рождения евнухом, чтобы оставаться холодным и равнодушным к подобным телесным прелестям, к подобному искушению плоти?! Ну, разве что только пидаром. Или, пардон, голубым!

Я же ни импотентом, ни евнухом, ни гомосексуалистом не был к вящей радости. Поэтому и возбуждался видом шикарных девичьих телес до крайности и неприличия, до сумасшедшего буйства чувств, как это обычно происходит с нашим братом в борделях или стриптиз клубах, или же при просмотре порно. Вот и потенциальная стриптизёрша-Нонка, породистая “порно-звезда”, сама того не ведая и не понимая, постоянным присутствием рядом и регулярными хождениями перед носом в полураздетом виде накачивала меня страстью и похотью так, что мои взбесившиеся гормоны кипели и бурлили внутри как кипяток в чайнике или как магма в жерле проснувшегося вулкана бурлит. А от растревоженной и просившейся наружу спермы постоянно болело и ныло в паху. Болело и ныло так! - что мне приходилось машинально сучить ногами и раз за разом нагибаться к столу, чтобы справиться с наваждением. Бывали моменты, признаюсь, когда мне безумно хотелось мою соблазнительницу куда-нибудь затащить, в какой-нибудь тёмный угол, даже и силой, и разом выпустить в неё всю “дурную кровь” (так в народе нашем зовётся мужское семя), не дававшую мне покоя... Ну, а потом будь что будет, как говориться, “семь бед - один ответ”! Потом пусть Господь уж решает, что со мной, насильником и греховодником, делать...

В современных фильмах и сериалах, к слову, это самые пикантные и желанные для зрителей сцены, самые кассовые, когда голодные мужики набрасываются и по-звериному грубо и пошло насилуют здоровых и сочных баб, рыча и истекая пОтом и семенем при половом акте. А я и был тем голодным и озабоченным мужиком, по-настоящему и давно голодным, невзирая на свой 4-летний семейный статус…

Да, дорогой Читатель, бывает в жизни и так, что женатые мужики не получают телесного удовлетворения от своих жён - ни полного, ни частичного, никакого, - когда их к жёнам даже и не тянет как к половым партнёрам, и мужика удерживает в семье исключительно высокие морально-нравственные и духовные качества супруги. Подобная неестественная ситуация сложилась и в моей семье, причём почти сразу же, с первой совместно-проведённой ночи. Я не получил тогда, к великому сожалению, ни малейшего сексуального удовольствия и удовлетворения от своей Ленуси. Да и она, как думается, от меня не сильно была в восторге как от мужчины-самца, мужчины-трахальщика, мужчины-производителя. И если бы ни духовное родство и одинаковое мiровоззрение и мiропонимание, - мы бы с ней легко и без обид расстались. Сразу - и навсегда! Именно так бы всё и произошло у нас, как и происходит из года в год в молодых и неокрепших семьях по всему мiру. Ибо для молодых парней и девчат классный, умопомрачительный секс - главное дело в жизни! А родство душ и единство взглядов - на втором месте в юном детородном возрасте; а, может, и на третьем, и на четвёртом, и на десятом. Не знаю. Да и никто, скорее всего, не знает. В этом и заключается главная загадка и коварство любви.

Вот и у нас с женой были большие проблемы с сексом с первых же дней: я уже упоминал про то ранее. Не секс сближал и роднил нас, если он вообще кого-то и когда-то роднит; пусть и сближает на время. Мы с Леной как-то быстро поняли, или почувствовали с Божьей помощью, что мы нужны и даже необходимы друг другу в этом холодном, бездушном и жестоком мiре; что роднее, дороже и ближе себе человека мы навряд ли уже найдём, без-корыстного советчика, помощника и защитника при невзгодах и неурядицах бытовых или же социальных… Поэтому и начали жить вместе - и даже создали семью, в которой практически не было недомолвок, непоняток и стычек, скандалов, упрёков и взаимным претензий друг к другу. А уж про мордобой и битьё посуды, про стихийное желание разбежаться и развестись нечего и говорить: эти крамольные слова вообще отсутствовали в нашем семейном лексиконе…

Итак, мы стали жить с моей Леной как два товарища, или как брат с сестрой - это сравнение будет точнее и лучше первого. А сексом занимались редко даже и в первый год - по праздникам, что называется. Да и зачем делать то, действительно, от чего ни она, ни я не получали особого удовольствия, а лишь терпеливо и честно исполняли супружеские обязанности друг перед другом. Понимай: безропотно и покорно исполняли то по ночам, что исполнять супругам вроде бы как положено, как заведено… А уж когда заболела дочь, - Лена вообще забыла про секс и половое влечение - думала только о Свете денно и нощно: больная дочурка своим без-конечным нытьём и слезами высасывала все её силы до капли. Какой тут, простите, секс, какая похоть?! Откуда им было взяться?!

Я это видел и чувствовал, жалел жену - и не приставал к ней с тех пор со своей тоскующей похотью. Удовлетворял сам себя раз за разом - как в молодые годы, когда совсем уж было невмоготу: иного способа копившуюся потенцию разгрузить у меня тогда не было к великому сожалению. Что не мешало мне ни сколько, тем не менее, продолжать любить и боготворить жену - как Личность и Мать, как Настоящего Самоотверженного Человека, - и о разводе не думать, не помышлять, о новой усладе телу. Ни разу внутри меня не созревали подобного рода мысли, ни разу. Клянусь! Я любил свою несравненную и богоподобную Леночку, если на метафизику перейти (по примеру русского философа А.Ф.Лосева), верхней половинкой сердца, отвечающей за платоническую любовь, за духовность и бого-тварность. А вот нижняя половинка моего тоскующего “пламенного мотора”, с половою функцией человека напрямую связанная, с детородным органом и потому отвечающая за эротику и за секс, жила у меня сиротой, была давно никем не заполнена и не обласкана…

И тут в моей скудной, монашеской в половом плане жизни нежданно-негаданно появилась Нонка Орлова - породистая, зрелая, сочная, физически очень здоровая и жадная до любови девушка. Дама красивая сама по себе (потому что очень здоровая!!!), чертовски сексуальная и притягательная, словно бы созданная Господом для приманки, возбуждения и физиологического удовлетворения мужчин. Иной задачи и цели не было у неё, кроме как совокупляться и рожать, кутить, любиться и плодиться. Всё! Исключительно для этого она родилась, с такими мыслями и жила, чтобы доставлять радость мужчинам и улучшать демографию. Так мне это всё представлялось раньше, когда я Орлову поближе узнал, - и до сих пор именно так представляется. И, прожив уже бОльшую и лучшую половину жизни, я не изменил своего мнения о Нонке как об исключительно породистой САМКЕ, не более того.

Как бы то ни было, но моя нижняя часть сердца, лишённая любви и радости в прежние годы (плотской любви, уточню, телесной или физиологической) проснулась как по команде, встрепенулась и ожила, встретив весной 1985-го года долгожданный, как оказалось, объект внимания и обожания. И страсти дикой, животной, испепеляющей, которой я был обделён. Любовные чувства к Нонке внутри меня развивались так мощно и так стремительно, как пожар в степи, что мне порой становилось страшно за свою судьбу и собственное семейное положение. Страшно оттого, в первую очередь, что я становился РАБОМ ЛЮБВИ, рабом растревоженной похоти, плоти. А проще сказать - кобелём, или бычком молодым, озабоченным, с большим трудом контролировавшим свои бурлившие лавой чувства и, как следствие, свои поступки. Беда была и в том ещё, что как человека Нонку я совсем не знал - ни её мыслей и настроений, ни жизненных планов и воспитания, ни взглядов на жизнь и людей. Ни-че-го! Зато я быстро узнал на свою беду её широкую и аппетитную задницу, “спелый персик”, каждый день внимательно и подолгу рассматривая её вблизи, восхищаясь и возбуждаясь ею по максимуму!...

И здесь я сразу же хочу оговориться-оправдаться перед читателями и в который уж раз напомнить всем, что я не был гулёной-развратником по натуре. Или же Дон-Жуаном мурманским и ловеласом, с “голодухи” готовым броситься на любую “кость”, нахально и без-пардонно залезть под любую юбку и всё там в наглую разворошить, навести там свои порядки. До появления Нонки в нашем отделе я полгода сидел в одной комнате с тремя молодыми женщинами например - Валей Соболевой, Людкой Савельевой и Веркой Марковой, - каждая из которых симпатизировала мне, молодому выпускнику ЛГУ, физически здоровому парню. И каждая готова была мне отдаться, а это невозможно скрыть, прояви я к любой из них хотя бы минимальное внимание и готовность к сексу… Но я не проявлял - ни к кому, чем вызывал неудовольствие и непонимание у перечисленной троицы.

Больше всех из них, раскрою секрет, мне нравилась Валя Соболева (Валюшей я её называл обычно при обращении и разговоре) - красивая, статная, ладная и приятная в общении девушка с высшим образованием, коренная ленинградка, бывшая старше меня на пару лет. Она была замужем, воспитывала ребёнка. Но с мужем у неё были проблемы, как мне рассказывали мужики, и она не прочь была завести служебный роман - утолить тоскующую душу и тело. В том числе - и со мной: у нас с ней были прекрасные личные взаимоотношения, самые тёплые и доверительные… Но я даже и мысли не допускал, чтобы соблазнить и овладеть ею, хотя это было проще простого сделать и легче лёгкого. Поверьте! Достаточно было лишь одного намёка, одного шага навстречу - и Валюша была бы моей. И нам, как представляется, было бы хорошо, до одури сладко вместе… Однако я категорически не хотел грешить, наставлять рога и своей Ленусе, и супругу Соболевой!

Не единожды подкатывала ко мне и Верка Маркова с откровенными видами на интим, которая была тоже старше меня года на три, на четыре - и была не замужем при этом при всём, то есть сердце её было свободным и в активном поиске… А баба она была складная и похотливая по виду, на любовь дюже злая как и все разведёнки. Жила одна в однокомнатной квартире в Сестрорецке. С дочкой, правда, которую она постоянно куда-то пристраивала, по слухам, чтобы та не мешала ей амурные дела крутить, удовлетворять свою молодую похоть и попутно жизнь и судьбу устраивать… Но я и любвеобильную и доступную Верку держал на расстоянии, старался пореже общаться с ней, разговаривать, хотя и сидел в одной комнате рядом: нас разделял лишь узкий проход. И всё это - благодаря стараниям Валерки Бабкевича, который меня сразу же, едва познакомившись, вразумил и предупредил в курилке, чтобы я держался от вампирши-Марковой подальше, не искал приключений на свою задницу, не испытывал Судьбу.

- Она тебя, Ярослав, начнёт обхаживать-охмурять с первых рабочих дней, поверь, глазки начнёт строить, задницей перед тобой крутить, раздавать авансы. Это чтобы затащить тебя, лопуха молодого, побыстрее в койку. Она так со многими у нас поступала - аферистка прожжённая! - многие пострадали от её бабьих чар. А потом не знали, как от неё, пираньи и маньячки, отделаться и избавиться… Вот и я тоже прошёл этот тернистый и смрадный путь: по-молодости был глупым парнем, в любую дырку хотел свой конец запихнуть - и получить удовольствие. А подсказать или предупредить меня об опасности было некому.

- Так ты что, был любовником Верки? - удивился я.

- Да, был, - с грустью ответил Валерка. - Полгода мотался к ней в Сестрорецк любовь по ночам крутить, о чём до сих пор жалею.

- Почему? - не понял я упаднического настроения друга.

- Да потому что у этой жидовки деньги одни на уме. И мужиков она себе заводит исключительно для того только, чтобы их как безмозглых коров доить и доить без конца, выкачивать из них рублики себе на безбедное существование. А любовь для неё - дело второстепенное: средство - не цель. Цель же, повторю, - деньги! С ней пока дело до любви дойдёт, - без штанов и кошелька останешься. Факт! Через это у нас многие прошли уже, и я - в том числе. М…дак! Она, подлюка, всё из меня высосала за любовь и ласки, буквально всё. Ловко умеет это делать, манда, профессионально!... Короче, ушлая стерва, эта наша Верка, ведьма настоящая! Рождаются же такие на свете!

- Да-а-а, дела-а-а! Странные вещи ты мне говоришь, Валер, очень странные, - задумчиво произнёс я в ответ. - А с виду вроде бы так не скажешь. Нормальная вроде бы девушка, ласковая и приятная в общении, обходительная.

- Ласковая, ласковая! - передразнил меня Валерка. - Так тебя заласкает, дружок, что волком взвоешь от её ласк! Она из той категории баб, кто мягко стелет - да жёстко спать. Этой ласковой девушке, как ты говоришь, пробы поставить негде. Ты ей палец в рот положишь для смеха, - так она тебе всю руку откусит по самые яйца! От неё тут у нас давно уже все шарахаются как от чумы, кто с ней однажды переспал по-дурости и её тепла и ласки попробовал…

- Ну, посуди сам, Ярослав, - нервно запалив новую сигарету, стал вразумлять меня Бабкевич далее. - Верка родом из Вологды. И даже не из самой Вологды, а из какого-то вологодского районного центра, то есть из Мухосрани. После школы приехала в Питер учиться в приборостроительный техникум, и там познакомилась с молодым пареньком - сокурсником из Сестрорецка, как она мне сама рассказывала. Быстренько охмурила его, отдалась - и сразу же забеременела: плодовитая, ядрёна мать, оказалась. После чего стала требовать от паренька свадьбы, областной прописки и жилья - всего того, одним словом, что таким захватистым провинциалкам от коренных местных жителей нужно… И что ты думаешь? Ошалевший от любви паренёк все её требования в точности выполнил ей на радость: женился, к себе прописал и привёл жить на родительскую жилплощадь… Но прожила с ним Верка не долго: простым и мелким муж оказался по жизни и по природе своей, алчной и ушлой Марковой не чета. Верка-то о манне небесной мечтала и до сих пор мечтает, хищница махровая, патентованная, о кренделях дармовых, - а попала в обычную рабочую семью, где вечно копейки считали, жили в нищете и даже впроголодь, как она мне, опять-таки, рассказывала со злостью… А Верка - еврейка: прикинь! Ей нищета ни к чему, тем более - голодание. Богатства ей подавай, паюсную икру и золотую в рот ложку… И она, не долго думая, с тем пареньком-лопухом развелась. Да ещё и отсудила у его семьи однокомнатную для себя квартиру в Сестрорецке, где теперь и живёт вдвоём с дочкой, к нам в институт на электричке ездит.

- И долго она одна-то живёт, не знаешь? - поинтересовался я, увлечённый рассказом Бабкевича.

- Да уж лет пять, наверное, или чуть меньше. Точно не могу сказать: мне это не интересно.

- И что, за это время никого себе не нашла? - слушал и дивился я. - Странно! Видная вроде бы девка-то. Молодая, и хороша собой, сильно озабоченная по виду: готова отдаться любому. Чего это мужики мимо такой красоты проходят - и не клюют, к ней как мухи на мёд не липнут, не хотят сладостью её попользоваться?

- Да не проходят, Ярослав, не проходят - и клюют, и липнут, и пользуются иногда, - нервно ответил мне мой погрустневший товарищ. - А потом морщатся как от уксуса змеи - и с матерком обратно выплёвывают её “шоколад”, разочарованные и обобранные. И бегут от неё без оглядки как от чумы. Да ещё и молятся по дороге, чтобы не догнала и назад к себе не вернула. С неё, стервы, станется… Я вот тоже клюнул однажды - м…дак! - и даже заглотил по дурости молодой предложенную мне “наживку”, очаровавшись её фигурой, задницей и сладким между ног местом. Гормоны-то играли как бешенные до женитьбы, сперма фонтаном брызгала отовсюду: в любую дырку готов был конец запихнуть и кончить. Что было - то было: молодость! Чего с меня тогда было взять?!… А тут такой подарок Судьбы, такая похотливая и одинокая самка нарисовалась по месту службы. Да с квартирой! Не надо было голову ломать, где её лучше насадить-нашампурить... Ну, в общем, полгода я с этой ведьмой слюнявился-миловался в пьяном угаре по выходным, облизывал её как эскимо, доводил до криков истошных в постели, до бурных и смачных оргазмов. Пока уж окончательно не протрезвел и не решил - хватит, хватит её мачалить и ублажать, любовью её и себя тешить. Дорого и накладно это: не по карману мне! Да и не стоит она и её манда тех денег, какие она за удовольствия с меня требовала.

- И много требовала? - с улыбкой осторожно поинтересовался я.

- Много, Ярослав, много! У нас с тобой столько бобла нет - и никогда не будет. Мы ж не евреи и не торгаши, кто деньгам счёта не знает. Мы - тягловые русские мужики: каждую копейку пОтом и кровью зарабатываем.

-… Ну а как она требовала-то, расскажи? - чуть подумав, спросил я Бабкевича. - Мне интересно будет это узнать - для полного, так сказать, о Марковой представления.

- Открытым текстом говорила мне о деньгах, - нахмурившись и почернев, зло стал рассказывать мне Валерка. - И делала это с первого дня, гадина алчная и копеечная, когда я только-только начал к ней в Сестрорецк по вечерам после трудовой недели ездить… Приезжал я не с пустыми руками, естественно, - с бутылкой вина или шампанского. Раздевался, садился к столу, ставил пойло на стол - ну, чтобы выпить и закусить, перед тем, как идти трахаться. Уж закуску-то, думал, она мне предложит - молодому любовнику своему, - не пожидится. Одинокие бабы молодых любовников вообще берут на полный пансион: лишь бы хахаль приезжал почаще и трахал получше, от души, доставлял ей этим радость и удовольствие.

- Но я просчитался, Ярик, увы! С Веркой подобные номера не проходят: жадность и скупость вперёд неё родились. Она мне в первый же вечер заявила открытым текстом, без иносказания даже и ещё до секса, что, мол, вино и шампанское - это всё хорошо для куража и поднятия тонуса, это нужно и правильно. А где, мол, закуска: хлеб, мясо, сыр, колбаса? Тебя, мол, Валер, прокормить мне дорого станет. А у меня, заявляет с ухмылкой, дочка маленькая на руках, которую я одна воспитываю и ставлю на ноги. Мужа-то у меня нет: ты знаешь, - и у меня поэтому каждая копейка, мол, на счету. Живём с дочуркой на мою мизерную зарплату и грошовые алименты. Всё! Так что давай, мол, дружок, вози и закуску следующий раз - не вводи меня в убытки. Договорились?… Делать было нечего, я стал возить и закуску вместе с вином: трахаться-то уж больно сильно хотелось. А Верка в постели ужас как была хороша: не передать словами. Вертеться и изгаляться во время полового акта любила по-всякому, как в порнофильмах. И минет делала так, что бывало рычишь от удовольствия и блаженства, по нескольку раз кончаешь ей в рот. А она сперму глотала жадно и смачно как йогурт тот же, да ещё и сладко причмокивала при этом, постанывала и урчала как кошка после сметаны, что меня тоже возбуждало дико, что очень нравилось в ней… Одно слово - профессионалка! Или же махровая бл…ть!...

- Ну а чего же ты тогда расстался-то с ней, не пойму? - удивился я, слушая рассказ сослуживца. - Если она такая мастерица в постели, если так удовлетворяла тебя. Вино и закуска стоят того, согласись, чтобы иметь такую адскую любовницу.

- Так она вином и закуской не ограничивалась, - быстрый ответ последовал, давно уже, видимо, заготовленный для таких вот откровенных бесед. - Она на деньги почти сразу же перешла: стала из меня деньги выкачивать. То на платье дочки просила в долг, то на туфли или пальтишко для детского садика. И не отдавала потом: всё оттягивала и оттягивала отдачу, ссылаясь на отсутствие средств. За полгода долг такой набежал, прикинь, что я наотрез отказался ей финансово помогать дальше, откровенно послал её - вымогательницу... И она после этого разобиделась и взъерепенилась, сучка драная, почернела и поднялась на дыбы - характер свой стальной проявила, злобу лютую, которые усиленно скрывала до той поры, паинькой выставляясь беленькой и пушистой. Не хочешь мне помогать, заявила однажды с вызовом, не надо: без тебя, мол, обойдусь, куркуля и жмота. Но тогда и не приезжай, мол, больше ко мне - ищи себе другую дурочку, которая будет тебе без-платно давать, юлой под тобой крутиться. А я этого больше делать не стану - уволь. И повернулась ко мне задницей… После таких её выходок, ясное дело, я поднялся однажды и уехал домой ни с чем - не солоно хлебавши. И больше с ней с той поры не трахался ни разу, хотя и охота было до жути: разбудила она во мне мужика, похоть и страсти невиданные и нестерпимые... Но… даже и на работе обходил и обхожу её стороной с тех пор. Встречаюсь в коридоре когда - отворачиваюсь и прохожу мимо, не здороваюсь принципиально. Зачем ей здоровья буду желать - такой? Я ей как раз желаю обратного. Ведь деньги она мне так и не отдала, сучара паршивая, которые якобы в долг брала и клятвенно вернуть обещала. В общем, дрянная баба эта наша Верка, поверь мне, Ярик, просто поверь, вампирша настоящая, хищница и вымогательница! Хотя и привлекательная на вид, соглашусь, сладкая и похотливая в постели. Но с ней пока до секса дело дойдёт, скажу ещё раз для ясности и поучения, - она из тебя всё до копейки вытрясет и без штанов оставит…

Понятно, что после таких нелицеприятных напутствий товарища и сослуживца я Верку Маркову за версту обходил и практически не общался с ней, не разговаривал даже, хотя и работали мы, напомню, то есть сидели по 8-мь часов в одной комнате.

Добавлю к сказанному, что сидела со мной ещё и Людка Савельева рядом, за передним от меня столом - физически очень здоровая 45-летняя баба в полном соку, дюже слабая на передок, на любовь и ласки, как про неё рассказывали, многих пропустившая через себя - и с успехом. Ведь “ежели бабе 45-ть - она ягодка опять” - и похотливая молодуха телесно! Это - общеизвестно! Это - чистая физиология, которую не переборешь, не перевоспитаешь, не переубедишь, как ни пытайся. Мало кому это удавалось и удаётся, во всяком случае - побеждать инстинкты.

Однако Людка по возрасту была мне матерью, на которую было б совсем уж совестно и грешно залезать. Поэтому про неё даже и говорить-думать нечего: я к ней как к матери именно и относился, а уж никак не к любовнице…

Всё это я к тому рассказываю так долго и так подробно, что, придя на работу в сентябре 84-го, я мог бы с лёгкостью закрутить служебный роман с любой из трёх перечисленных женщин - Соболевой, Марковой и даже Людкой Савельевой, даже и с ней, похотливой и озабоченной старушкой-озорнушкой, - при большом-то желании. Но я этого не делал - и даже не помышлял про то, повторю. Потому что, во-первых, женатым был пареньком и категорически не хотел изменять жене, невидимыми стальными путами привязанной к больному ребёнку. Это было главное препятствие или табу, или морально-нравственная установка внутри меня, которой я со времени женитьбы неукоснительно руководствовался в повседневной жизни… А во-вторых потому, что всегда считал, и до сих пор так считаю, родился с этим “родимым пятном” и умру, что заниматься сексом без любви и большого сердечного чувства, сиречь половую функцию на ком-то тренировать, сливать на сторону семенную жидкость и ублажать свою и партнёрши похоть - это чистое и откровенное скотство, уж извините, это - публичный дом, вертеп глумления и разврата. А я не хотел и не хочу быть скотом и гулёной-развратником, не хочу. Категорически! Наоборот, хотел и хочу с малых лет оставаться всё-таки ЧЕЛОВЕКОМ…

С Нонкой же было другое дело: Нонку я полюбил. Пусть и нижней половинкой сердца, пусть только тело её, не душу, которую я не знал даже и в малой степени, - какая в сущности разница?! Любовь - она хороша и ценна в любом виде и ипостаси, не правда ли: хоть плотская, хоть духовная, хоть только лишь созерцательная, иллюзорная, когда люди влюбляются в образ, в картинку, в мечту, как когда-то гриновская Ассоль безумно и страстно влюбилась в образ капитана Артура Грэя… Влюбилась и влюбилась милая девушка, пусть даже и так: по-детски, а не по-взрослому! Ну и что из того?! И ладно, и пусть! И, всё равно, там всё было свято, возвышенно и прекрасно, всё было оправдано и простительно, всё к месту! Потому что ЛЮБОВЬ - это желанная УСЛАДА и ЦЕЛЕБНАЯ ПОДПИТКА СЕРДЦУ, ЧУДО НАСТОЯЩЕЕ, ПОДАРОК БОГА или СУДЬБЫ. Это, наконец, ПРОДОЛЖЕНИЕ РОДА ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО в идеале и перспективе! Какие тут могут возникать вопросы и претензии?!

Меня только это одно и оправдывало тогда, парализуя волю и разум, я только из-за этого позволил себе сорваться с катушек и согрешить против своей семьи и, в целом, против ЦЕЛОМУДРЕННОЙ ЗАПОВЕДИ… Простите и не судите строго, люди добрые!!! КАЮСЬ - БЫЛ ГРЕШЕН Я, БЕЗУМЕН, РАЗВРАТЕН и ПОХОТЛИВ!!! И за это мне скоро воздастся в назначенный СВЫШЕ срок, пожилому уже человеку…

Чуть меньше года я просидел с Орловой в одной комнате и на соседних столах - ежедневно любовался ей, дурел от её красоты, от девичьей стати и сочности, возбуждался до крайности от того созерцания, наливался страстью и похотью, повторю. Приходя на работу, я был одержим в то время жгучим желанием поближе сойтись с этой чудной девушкой, всенепременно подружиться с ней. Чтобы впоследствии перевести своё пустое и без-плодное созерцание на любовные, чувственные рельсы, на ДЕЛА. Понимай: планировал заменить свою мысленную созерцательную любовь любовью реальной, телесной, контактной, а не мечтательно-платонической как у той же Ассоль… Но как это было сделать? - я не знал. Я сломал по этому поводу всю голову.

Нонка сидела сзади меня, как я уже говорил: я всё время чувствовал её присутствие рядом, её дыхание и шевеление, биополе её могучее. И самый простой и лёгкий в той ситуации способ знакомства, казалось бы, был таков, что мне надо было бы просто обернуться назад и для начала поговорить с сослуживицей по душам, дать возможность обоим привыкнуть друг к другу, растопить барьер отчуждения, отгораживавший нас тогда друг от друга как двух незнакомых людей. Ну и потом уже предложить ей дружбу. Всё! Полдела было бы уже сделано!... А там - будь как будет! Или грудь в крестах, или голова в кустах! Или пан - или пропал! На всё - Воля Божья!

Но этот способ, по моему тогдашнему разумению, был и самым сложным одновременно, самым из всех грубым, двусмысленным и коварным. Поясню, почему. Наша 6-я комната была полна народа: в ней стояло восемь столов - и все они были заняты, все имели хозяев, которые ежедневно сидели на рабочих местах с утра и до вечера и ловили каждое слово друг друга от скуки, каждый шорох и вздох. И моё прямое и откровенное предложение Орловой поближе познакомиться и подружиться моментально было бы услышано, запомнено, намотано на ус - и потом растиражировано по коллективу. Это как пить дать! Оно немедленно стало бы темой для пересудов и сплетен, облетело бы весь наш отдел очень быстро, а следом - и институт. И уже через пару-тройку дней обросло бы целой кучей досужих сказок, самых невероятных фантазий и домыслов, а то и вовсе грязной и злобной клеветы. В том смысле, что Елисеев-то, мол, ещё тот ловелас оказался на деле, ходок за чужим добром, распутник и развратник мурманский. Не успел прийти на работу, мол, кобелина, не успел притереться и корни пустить! - а уже красавицу-Нонку обхаживает-охмуряет, подбивает клинья к замужней девушке, на грех толкает её, на разврат и интим. Паскудником грязным оказался на деле этот Ярик, рогомётом без-честным, без-совестным, падким на “клубничку”, на дармовое тепло!... А мне это было не надо, как легко догадаться, чтобы злые и длинные языки полоскали меня изо дня в день как грязную половую тряпку…

Поэтому единственным надёжным и безболезненным способом сблизиться была бы наша совместная работа с ней, только она одна. Это если бы мне, к примеру, новоиспечённому младшему научному сотруднику предприятия, дали большой кусок из нового заказа, - и дали бы Нонку в помощь, как лаборантку, болтавшуюся без дела после декрета, как, собственно, и я сам… Но новых заказов нашему институту, как на грех, не давали руководители министерства, и работы для меня не предвиделось в ближайшее время. Никакой!... А значит и подружиться с Орловой через совместный труд было проблематично в обозримом будущем. Только чудо могло бы нас с ней познакомить и соединить, на которое и приходилось рассчитывать…

Орлова, надо сказать, вообще мало с кем общалась на службе: и большой перерыв у неё был в работе из-за родов, когда про неё все уже позабыли в отделе, и должность у неё была самая пустяшная и незавидная, и самая низкооплачиваемая - лаборант. Даже не техник, который ценился повыше. Она ввиду этого тихо сидела за рабочим столом целый день и читала журналы мод и «Советский экран» от нечего делать, молча расхаживала по комнате взад и вперёд, когда сидеть надоедало, да ещё регулярно ходила курить с Соболевой и Марковой. Вот и все её занятия в нашем НИИ и отделе - и весь круг знакомств. Единственным человеком, как я заметил, с кем она регулярно беседовала по душам, секретничала, был руководитель нашей группы Сосновский Борис Евсеевич - 30-летний среднего роста еврей, кандидат технических наук, как я уже говорил, выпускник питерского Политеха, сидевший за первым столом в нашей комнате, в левом от входа ряду.

Сосновский был одиночкой: в нашем отделе тоже мало с кем общался, мало кого к себе подпускал, но по другой совершенно причине - по причине какого-то смердящего высокомерия и презрения к сослуживцам, хоть старым, хоть молодым; хоть женщинам, хоть мужчинам. Он всех считал у нас за плебеев, за мелкоту, за недочеловеков по моим наблюдениям; поэтому всех игнорировал и обходил стороной, исключая начальников секторов и отдела разве что, таких же евреев по национальности, перед которыми он лебезил и расшаркивался, спину гнул. С простыми же сотрудниками он практически не контактировал - принципиально! - был замкнут исключительно на самом себе, деньгах и карьере. Мечтал взлететь высоко-высоко товарищ по карьерной лестнице, дослужиться до генерального директора нашего предприятия или его заместителя, на худой конец, - но так и не смог этого осуществить в итоге, к его великому огорчению. Его мечты и планы наполеоновские оборвала горбачёвская перестройка. Но это - уже другая тема, к нашей истории не относящаяся. Поэтому и прервём её...

Так вот, я много раз наблюдал на работе крайне-прелюбопытную картину, сильно удивлявшую меня. И это - мягко сказано. Нонка, погуляв по комнате взад и вперёд минут 10-15 и потом мечтательно постояв у окна какое-то время, после этого разворачивалась, подходила к тумбочке, отделявшей окно от стола Сосновского, отодвигала стоявший на ней городской телефон на край, садилась на свободную часть крышки и начинала тихо беседовать с Борькой как с близким себе человеком, чего больше у нас в комнате не делал никто, ни один сотрудник, даже и старший по возрасту… Но лаборантку-Нонку это не смущало ни сколько - и не останавливало ничуть. Удивительное для меня было дело, повторю, непонятное и необъяснимое, чудное даже, когда я видел, как она преспокойненько усаживалась на тумбу и потом мило и подолгу беседовала с нашим общим начальником в доверительном тоне. Часто - с улыбкой на лице, с шутками-прибаутками. И высокомерный гордец-Сосновский её не осаживал, не прогонял и даже не гневался на сотрудницу-вертихвостку, что она его отвлекает от дум и от дел своим пустым разговором. И это тоже меня удивляло, и даже поражало порой! То, например, как он отодвигал в сторону рабочие документы, откидывался на стуле вальяжно и охотно уделял какое-то время молодой лаборантке, слушал её разговор и даже что-то ей отвечал, и тоже - с улыбкой. Хотя работой и временем он очень всегда дорожил, мечтая сделать головокружительную карьеру в скором будущем.

Мне это было и странно, и непонятно порой наблюдать со стороны, признаюсь, - подобные отношения и поведение их обоих, не вписывавшиеся в общие рамки и нормы. Но я не предавал тем милым беседам особого значения, кроме дружеских, и не делал для себя выводов соответственно: ни тайных, ни явных - никаких. Да и что я мог подумать тогда, новый человек в отделе, мало знакомый с ситуацией в коллективе и самими людьми? Я лишь сидел и любовался цветущей сослуживицей во все глаза - и был без-конечно счастлив от того дивного созерцания…

В марте 1986 года в моей только-только начавшейся трудовой жизни, помимо Нонки Орловой, произошло и другое знаковое событие: я перешёл работать в другой отдел со схожей тематикой, располагавшийся этажом ниже, аккурат под нами. Случилось же тогда всё так: расскажу коротенько про это.

В отделе, куда я перешёл, до меня долгие годы работал инженером Эрлих Семён Шулимович, который к моменту моего устройства в НИИ дослужился до должности начальника сектора. А сектор, поясню читателям, - это начальная административная единица, или ячейка, в любом научном заведении: НПО, НИИ или КБ. Из секторов состоят отделы, из отделов - отделения, из отделений - уже само предприятие; большое или маленькое - не важно. Такова была организация или структура любой советской научно-исследовательской конторы, не изменившаяся до сих пор.

Так вот, Семён Шулимович руководил сектором в середине 80-х, достаточно крупным по численности. Был он, Эрлих, среднего роста худощавый и кучерявый мужчина приятной наружности, и был единственный еврей в нашем институте, отмечу этот наиважнейший факт, кто с первых же трудовых дней стал здороваться со мной. И не просто кивком головы, а за руку. Другие-то евреи на первых порах меня и в упор не видели, не замечали такую-то мелкоту. А уж поздороваться со мной или просто ответить на моё приветствие было им западло, было ниже их уровня и достоинства... А Эрлих нет - первым всегда протягивал мне руку в коридоре или в курилке, и, дружелюбно улыбаясь при этом, говорил мягким вкрадчивым голосом: «Здравствуйте, Ярослав»... Мне это очень нравилось, разумеется, льстило моему самолюбию, что старожил института 50-летнего возраста, начальник и заслуженный работник, не чинясь и не гонорясь, приветствует меня всякий раз, и даже называет по имени, хотя я ему про себя ничего не говорил ещё, не представлялся ни разу. Значит, узнал у кого-то сам, справился обо мне, заинтересовался. Как и кому подобное внимание может не нравиться и не льстить, так ведь?!

А приблизительно через месяц после моего прихода на службу Семён Шулимович и вовсе остановил меня на лестничной клетке, когда я направлялся на перекур, и завёл со мной прелюбопытный разговор, который я до сих пор до мельчайших подробностей помню.

- Ярослав, - спросил он меня дружелюбно, останавливаясь у окна на межэтажной площадке и меня придержав рукой. - Я слышал, Вы ЛГУ закончили, физический факультет. Это правда?

- Да, - с гордостью подтвердил я бодрым голосом. - Так и есть.

- Поня-я-ятно! - закивал одобрительно головой Эрлих. - Значит Вы физик-теоретик по образованию, молодой учёный. Хорошо-о-о! У меня старшин сын Вениамин тоже ЛГУ закончил. Но только он биолог, в отличие от Вас, в академическом институте трудится… А чего Вы к нам-то работать пришли, Ярослав, не понял? - задумавшись на секунду, вдруг спросил он, с улыбкой взглянув на меня. - В нашей убогой конторе наукой давно уж не пахнет: не помню я подобных времён, чтобы кто-то у нас тут науку вперёд двигал, хотя я старый уже. Наука - не наш профиль и не наша стезя. Тут у нас производство в основном, техника и практика - не теория. И Вам тут, соответственно, делать будет нечего в принципе: не Ваша это контора вообще, не Ваш путь и не Ваши темы. Умрёте тут у нас от тоски. И от безделья - тоже. Ведь новой работы у нас не предвидится в обозримом будущем, как мне это с очевидностью представляется. Да и не мне одному. Там, наверху, битва за Власть началась с приходом в Кремль Горбачёва, и нашим партийным бонзам не до Оборонки будет, не до морских дел и тематик. Все они за свои кресла теперь изо всех сил станут цепляться, чтобы подольше на них усидеть. Какие при таких настроениях корабельные новшества и передовые разработки с прицелом на будущее?! Не до них им теперь: это же очевидно. Страну бы сохранить, уберечь от развала: вот что будет главным в ближайшие годы… Так что никакой перспективы радужной тут у нас впереди не просматривается. А старые заказы сделаны и запущены в производство давно. Старики за них руками и ногами держатся - как и за собственную жизнь, стремительно убывающую. Никто Вам свою работу не отдаст - насмерть стоять будет… Так что ещё долго Вам предстоит сидеть, сложа руки, и бить баклуши. Поверьте… Словом, ошиблись Вы с выбором места службы, Ярослав, сильно ошиблись. Надо было бы Вам в академические институты идти, которых в Питере много. Там хоть какая-то работа есть, хоть какие-то темы... Но Вы вместо этого к нам припёрлись зачем-то. Зачем? Кто Вас надоумил-то?...

Я подумал-подумал - и не стал юлить, сказал Семёну Шулимовичу всю правду, что большие проблемы у меня в семье: дочка больная, жена не работает, и нужны деньги. Вот и пошёл-де туда, где максимальные заработки имеются. А в академических институтах, добавил с грустью, платят копейки, на которые не проживёшь. Вот и пришлось выбрать деньги в итоге, наплевав на призвание и душу.

- Ясно, - понимающе затряс головой Эрлих. - Коль уж женился, завёл семью - про душу и талант забудь, про призванье. Думай только, как деньги добыть - и побольше. Это дело известное…

После этого мы попрощались и разошлись, и более тет-а-тет не разговаривали - только здоровались, когда выпадал случай…

А в марте 86-го Эрлих вдруг сам заявился к нам в отдел, зашёл в нашу 6-ю комнату осторожно, тронул меня за плечо и шёпотом вызвал меня в коридор - для разговора. Но в коридоре говорить не стал - повёл меня на лестничную клетку, подальше от посторонних глаз и ушей, - чтобы сообщить мне что-то важное.

- Ярослав, - сказал он мне, когда мы из отдела вышли и у окна примостились оба на пустующем переходе с этажа на этаж. - Ну что, как дела, как работа? Чем сейчас занимаешься? Дали тебе что-нибудь интересное твои начальники?

- Да что они могут дать, - ответил я с грустью, - коли сами сидят без работы. Это я Сосновского имею в виду, руководителя нашей группы. А Ефимову Марку Альбертовичу на работу вообще плевать: он написанием докторской диссертации только и занят. До другого и других ему дела нет. И до меня - в том числе. Я его мало вижу и практически не общаюсь.

- Поня-я-ятно, - с ухмылкой произнёс Эрлих, дослушав меня до конца. - Не нужен ты тут никому. Абсолютно! И дело это ясное и знакомое: хорошо понимаю тебя - и сочувствую… Слушай, парень, - глубоко задумавшись, вдруг произнёс он через какое-то время, внимательно на меня посмотрев, изучая мою будущую реакцию, видимо, - что я хочу тебе предложить. В моём секторе многие годы работал Корнеев Михаил Иванович ведущим инженером. Видел, наверное, его, знаешь.

- Да знаю, конечно, - быстро ответил я. - Кто ж не знает Корнеева? Настоящий богатырь земли русской наподобие Ильи Муромца, витязь или атлант, попавший в нашу жизнь из прошлого! Идёт по улице когда - земля под ним прогибается, вероятно, готовая разломиться надвое. Одно слово - великан, скала живая, ходячая, глыба! Здороваться с ним и вовсе страшно: руку как клещами жмёт, что трещат суставы на пальцах!

- Был богатырь, был - твоя правда. Да весь вышел.

- Это как, не понял? - удивился я.

- Да так! Ты давно его видел-то, кстати?

- Давно уже: больше месяца, поди, или даже больше. Точно не помню. А где он сейчас? Не уволился ли, случаем?

- Да нет, пока не уволился. Но собирается, уже сказал нам про то.

- Почему? Хорошее место нашёл где-то, перспективное и денежное, да?

- Да какое там место?! Кому он теперь нужен - такой? Разве только на кладбище. Онкология у него: рак 4-й степени врачи обнаружили. Пару месяцев назад лёг в больницу с болями в желудке, которыми долго мучился: всё думал - язва. Ему сделали операцию и вырезали огромных размеров опухоль вместе со всем желудком почти. Четверть всего и осталась только. Ну и мужик начал таять после этого на глазах. Каждый день по килограмму теряет, по его рассказам. Сейчас увидишь его - не узнаешь. Худой как щепка ходит наш бывший богатырь, от дуновения ветерка шатается и чуть не падает. Воробьёв, небось, и тех стороной обходит, чтобы ненароком не заклевали. Про ворон и галок не говорю - разорвут его, бедолагу, на части и не поморщатся… Вот она как жизнь оборачивается, Ярослав, какие фортеля порой диковинные выкидывает. Живёшь вот так вот, живёшь - нервничаешь, егозишь, суетишься, планы долгосрочные строишь, чудак, на работе с кем-то постоянно цапаешься и рвёшь глотку. А потом бах - и рак! И все твои планы и мечты насмарку. И никто не может помочь - вот что обиднее и горше всего! - ни друзья, ни жена, ни дети… Короче, не долго Мишке осталось землю топтать и от болей мучиться. Скоро уж ему на Тот Свет собираться. Жалко мужика, искренне жалко! Золотой сам по себе человек, и работник прекрасный, ответственный: ни разу меня не подводил за все годы совместной работы. Мы же с ним в одно время почти в институт пришли после Политеха, пуд соли съели и цистерну водки выпили, в командировки постоянно ездили в молодые годы, жили там вместе по месяцам, спали на соседних койках в гостиницах, на танцы в клуб по вечерам ходили. Но… что тут поделаешь? - Судьба, от которой никуда не спрячешься, не убежишь. Никому ещё этого не удавалось.

Эрлих затих после этих слов, готовый расплакаться, как показалось, и с минуту мы стояли молча, грустные…

- Ну ладно, сейчас не об этом речь, не о бедолаге-Корнееве, судьба которого предрешена: скоро он наш институт покинет к великому сожалению. Вот я и начал думать на досуге: кому его работу вскорости передать. И остановился на тебе, Ярослав. Хочу тебя взять в свой сектор на место Мишки. Работа не Бог весть какая - сразу тебе говорю. Для выпускника ЛГУ она вообще смешная, пустяшная. Но… это лучше, чем ничего: так ведь? И в обиду я тебя никому не дам - потому что ты мне нравишься… Ну, что скажешь? - закончил свой монолог Семён Шулимович, на меня пристально посмотрев. - Каково будет твоё предварительное решение? Рассчитывать мне на тебя - или как?

А что я мог ответить ему? И сразу! Разве ж такие вопросы с кондачка решаются?...

- А меня наше отдельское руководство отпустит к Вам? - было единственное, что я тогда ответил Эрлиху.

- Да ты об этом не думай, Ярослав, не ломай понапрасну голову, - быстро среагировал мой собеседник. - Твоё руководство - это мои дела и мои проблемы, моя головная боль. Ты сам сначала реши: хочешь ко мне перейти - или нет? И сообщи мне. А всё остальное - мои заботы...

Сразу я ничего не сказал - попросил Эрлиха дать мне сутки на размышление. И он не обиделся - разрешил: дело-то было серьёзное действительно, не сиюминутное и не пустяшное. С кондачка такие вещи не делаются умными людьми… А я мучительно думал весь оставшийся день и весь вечер об озвученном мне предложении, считал варианты, чтобы не прогадать, не пожалеть о переходе на новое для себя место… В деньгах я ничего не выигрывал и не проигрывал: при своих оставался. Уже хорошо в финансовом плане, уже большой плюс. Да и к коллективу старому я ещё не успел привыкнуть в отделе Байкова… А после ухода Бабкевича отдел мне вообще стал чужд. Ну и какая, в сущности, была разница, где мне сидеть и штаны протирать до дыр; и что я евреев Ефимова и Сосновского поменяю на Эрлиха? Да ни-ка-кой! Абсолютно! Эрлих хотя бы работу мне обещает - и относится по-человечески, а не как к шабесгою презренному или пустому месту…

И на следующее утро, даже не перекурив, я сразу же пришёл к Семёну Шулимовичу в комнату и сказал ему, что согласен, что готов под начало его перейти. Чем продолжать болтаться без дела, - дома перед сном решил уже окончательно и без-поворотно, сидеть и стул полировать месяцами, - лучше уж в новый отдел перебраться и начать хоть какую-то пользу давать институту и государству, оправдывать свой большой оклад…

Таким вот образом я и оказался через полтора года службы в новом для себя отделе и новом секторе - начал работать под руководством Эрлиха, без сожаления расставшись с Ефимовым и Сосновским, которым я был и даром не нужен, был как бельмо в глазу. А Семён Шулимович работой меня загрузил, которой ранее занимался ведущий инженер Корнеев. С ним, горемычным, я поработал рядом месяц всего - видел, как он на глазах угасал, с жизнью тихо прощался и безропотно готовился к смерти, плакал у нас на глазах без-помощно и неутешно. Печальное, я вам скажу, зрелище: наблюдать за умирающим человеком, совсем не старым ещё, даже и не седым, которому уже никто не мог помочь, которому можно было лишь посочувствовать... Потом Корнеев уволился от нас: не было уже сил на работу ездить и сидеть на службе по 8-мь часов. А через пару месяцев, если мне не изменяет память, он и вовсе умер, превратившись в чистый скелет… Я помогал его хоронить по просьбе родственников - и смотреть на него в гробу, бывшего богатыря-атлета, мне было жутко…

В секторе Эрлиха я на удивление быстро и легко прижился. Благодаря начальнику, симпатизировавшему мне и не скрывавшему этой своей симпатии, новые коллеги в целом ко мне хорошо отнеслись, да и впоследствии относились. Порученную работу, скажу не без гордости, я освоил менее чем за месяц, ещё при живом Корнееве: она и вправду была пустяшной, доступной любому прилежному старшекласснику. И Эрлих был доволен мной - не пожалел, что взял к себе, ни грамма. Так что никаких проблем на новом месте у меня, к вящей радости, не случилось - ни проблем, ни конфликтов, ни недопонимания с сослуживцами…

Одно лишь сильно мучило и угнетало меня после скоропалительного перехода - отсутствие красавицы-Орловой рядом, к которой за десять прошедших месяцев, сам того не осознавая, я прикипел сердцем так, что болело и ныло сердце моё каждый день без привычного уже созерцания пышнотелой девицы. Я будто дорогого и очень близкого мне человека махом одним лишился, которого заменить было не кем, к великому сожалению. И от этого пусто стало внутри, одиноко, тоскливо и холодно.

Даже уход Бабкевича из института не сильно повлиял на меня в плане эмоций и чувств, большой проблемой не обернулся. Тем паче - трагедией! А ведь Валерка был единственным человеком в отделе, подчеркну - единственным, с кем я общался часами в курилке, в отличие от Орловой той же, и мог говорить обо всём. Даже и о сокровенном.

Но он уволился - и я забыл про него, вычеркнул навсегда из памяти; или же перевёл на задворки образ товарища-сослуживца, в самые дальние кладовые сознания, что, собственно, одно и то же… А красавица-Нонка, с кем я толком и не разговаривал-то ни разу после её появления в нашей комнате, ни на минуту не выходила из моей головы. Я думал про неё на работе и дома - и всем сердцем и всей душой, всем существом своим тянулся к ней, как мотылёк тянется к свету. Кто бы мог подумать-предположить в мае 85-го, в момент нашей первой с ней встречи, что со мной подобное произойдёт, и я могу так мучиться и тосковать по совершенно чужому, малознакомому мне человеку...

Тоскуя ежедневно по Нонке, я, понятное дело, пытался её искать, чтобы, как и прежде, продолжать любоваться ей, заряжаться от её красоты энергией и позитивом. Но бегать в свой бывший отдел каждый день я не мог, заходить без надобности в 6-ю комнату как на экскурсию: это было бы и пошло, и глупо со стороны, и симпатий и чувств Орловой ко мне не добавило бы ни грамма. Скорее наоборот: чудаком меня выставило бы в её глазах и глазах окружающих. Начались бы сплетни и пересуды, промывание костей, от которых икота меня замучила бы… Поэтому единственным местом, где я мог её без-препятственно и безболезненно лицезреть, была наша институтская столовая, куда я и начал мотаться в обеденный перерыв и там её тайком выжидать-высматривать. Сидеть за столом в окружении тарелок и чашек - и дуреть от её красоты, как насосом накачивать себя любовно-эротическим духом.

Но и это моё любование шикарной молодой девушкой не было регулярным из-за проклятой работы. Ведь перейдя к Эрлиху, я часто стал пропадать в машинном зале - гонять научно-исследовательские программы на БЭСМе. А, помимо этого, я раз за разом посещал испытательный стенд, откуда тоже не мог быстро вырваться. И потому ходить в столовую по часам, как это Орлова с подругами делала, я не мог. Когда же выбирался покушать к концу обеденного перерыва, Нонки там уже не было.

Из-за этого я сильно расстраивался всякий раз, что не увидел свою любовь, свою красавицу-Нонку, считал потерянным тот злополучный день, а то и вовсе чёрным. И даже дома ночью я потом плохо спал - всё про Орлову лежал и думал, дышал тяжело и надрывно, губы с досады кусал, нервно вертелся с боку на бок, скручивая в жгут одеяло…

Длились те мои душевные терзания больше года по времени - до конца мая 1987 года. А в мае случилось событие, которое круто поменяло мою жизнь и судьбу. А уж в лучшую или худшую сторону? - не знаю. Не мне судить, а вам, дорогие мои читатели.

Наш НИИ располагался на западной окраине города рядом с Невской губой, как я уже рассказывал раньше, на песчаный берег которой мы, молодые парни и девушки, работавшие в институте в отделах, ходили купаться и загорать в жаркие летние дни. Не часто, не каждый день - но ходили. Обеденного времени на это вполне хватало. А и не хватало если - уже не страшно было: на вахте уже не злобствовали, не заносили нас в чёрные списки как раньше, списки нарушителей дисциплины. При Горбачёве, стоявшем тогда у власти третий год, начался всеобщий и тотальный раздрай и бардак. Государство советское сильно зашаталось при нём, пере-кособочилось и затрещало, готовое вот-вот рассыпаться…

Итак, в мае 87-го, который выдался жарким на удивление: редкость для города на Неве, - я с парнями из сектора Эрлиха решил сходить ополоснуться в водах Финского залива, снять усталость и напряжение вместе с потом. И там-то как раз я и встретил Нонку Орлову с подругами, Соболевой и Марковой, которые пришли раньше нас и уже искупались.

Мы с парнями подошли к ним, гревшимся и обсыхавшим на солнце, чтобы поздороваться, остановиться рядом и раздеться самим - и потом залезть в воду. И тогда-то я впервые увидел Нонку почти что голенькой, облачённой в один лишь полупрозрачный купальник, что состоял из узкого лифчика и таких же узеньких плавок, больше на стринги похожих, едва-едва прикрывавших её крупный, чертовски сексуальный и аппетитный лобок, густо покрытый волосяным покровом, как я успел разглядеть - и пустить слюни. А остальные прелести - смуглая и гладкая кожа на теле как у южанки, крутые и упругие бёдра почти идеальной формы, крупные, овальные ягодицы, заметно вылезавшие из-под плавок наружу словно бы напоказ, маленький, плоский животик как у нерожавшей девочки, - всё это, будто специально, было выставлено Нонкой на всеобщее обозрение, на зависть и соблазн окружающих и гордость себе. Вот, мол, какая я - смотрите и восхищайтесь, люди! Красавица из красавиц, прелестница из прелестниц, чаровница из чаровниц, ядрёная и соблазнительная как порно-звезда, до одури вкусная и желанная! Любуйтесь мною, парни, истекайте страстью и семенем!!! Где вы ещё такую красоту задарма увидите, у кого?! Нет нигде больше такой красоты, не существует в природе!!!...

Не удивительно, что я, давно уже бывший на взводе, у разбуженной похоти на “крючке”, ошалел и налился кровью от подобного видения-наваждения, окончательно и без-поворотно поехал умом, рассудка лишился и над собой контроля. И оказался целиком и полностью во власти чувств, забыв про честь и про совесть, как и про долг супружеский, всеблагой, ко многому меня обязывавший.

«Нет, как хотите и что угодно думайте, коллеги и сослуживцы, но Нонка должна быть моей! - твёрдо решил я тогда на берегу Невской губы, греясь под палящим майским солнцем и не сводя с полуобнажённой Орловой горящих и жадных глаз, с головой выдававших мои похотливые намерения. - Я должен, я просто обязан попробовать её на вкус - такую-то сладкую и породистую, сочную и аппетитную кралю!… А там - будь что будет! Знать про то ничего не хочу: про досужие разговоры и сплетни. Про то, наконец, хорошо это или плохо будет выглядеть со стороны - соблазнять и трахать замужнюю бабу с ребёнком?! А про свою жену забывать! Как и про дочку больную!...»

И получалось в итоге, что сердце моё, предельно истосковавшееся и измучившееся за пару утомительных без-плодным ожиданием лет, на куски разрывавшееся от любовной хандры и напасти, категорически отказывалось уже слушаться и подчиняться голосу разума. Категорически! Оно целиком и полностью было во власти любви, было в диком, зверином угаре…

Это событие - совместное купание с Орловой - произошло в последних числах мая, повторю. После чего я, окончательно потерявший разум и контроль над собой, принялся тайно вынашивать план в голове: как и где мне лучше познакомиться с Нонкой, предложить ей свою любовь огромную и неземную, свои жаркие поцелуи и ласки. Думал-думал несколько дней - и ничего не придумал верней и надёжней, чем попробовать проводить её домой после работы. Уличить момент вечером за оградой НИИ и подойти к своей обожательнице и воздыхательнице, набравшись храбрости: либо в салоне рейсового автобуса, на котором она на службу и со службы ездила, или же на самой остановке, где в вечернее время толпились сотрудники института. Подойти - и всё ей про себя рассказать прямо и откровенно: какие страсти нешуточные кипят во мне с весны 85-го от созерцания её красоты, и как они меня нещадно терзают и мучают уже пару лет, жить и дышать не дают нормально, работать. Особенно - в последнее время... Скажу, выговорюсь перед ней, изолью, наконец, душу как перед попом-батюшкой, - а там пусть уж сама решает, что со мной делать: казнить или миловать, или на три буквы слать; и рассказывать потом всем со смехом про эти мои чудачества молодецкие, похотливые. Как хочет, словом, - так пусть и поступает, пусть! Не страшно! Ведь по-другому я уже жить не мог в те жаркие дни: не было внутри меня больше никаких сил терпеть сердечные терзания и муки…

Таков был вкратце тот дерзкий план, созревший в моём воспалённом мозгу, который я и реализовал в начале июня-месяца… Для этого специально ушёл пораньше с работы однажды, постоял на автобусной остановке 20-ть минут, подождал в толпе сослуживцев Нонку. Но когда она появилась с подружками - меня всего аж затрясло-зазнобило от страха и от волнения, по всему телу обильно выступил крупными каплями пот… И сразу же возникло жгучее желание отложить знакомство, в другой автобус сесть - следующий по расписанию. «Потому что в таком удручающем состоянии, - тревожно прозвучал во мне внутренний сигнал бедствия, - я ей ничего не скажу, от волнения рта не смогу разинуть. Или буду нести какую-нибудь ахинею без-смысленную и бредовую, от которой и ей, и мне станет стыдно и тошно…»

Но я никуда не ушёл: дождался транспорта и сел в него вместе с Орловой, только в разные двери, чтобы не пересекаться взглядами и девушку не насторожить. И потом всю дорогу ехал и думал, трясясь, не сводя глаз со своей возлюбленной, где мне лучше к ней подойти: в салоне или на улице, - где это будет удобнее… Пока так стоял и гадал, прошло без малого полчаса, и Нонка вдруг собралась на выход из передней двери, подъехав к своей остановке. Заметив это, я сорвался с места, испуганный, и рванулся к ней через весь салон. Приблизившись, поздоровался нервно и торопливо, густо краснея при этом, и когда автобус встал и раскрыл перед Нонкой двери, я выскочил первым на улицу, повернулся назад и предложил ей, приготовившейся спуститься следом, руку в качестве поддержки и помощи.

Она улыбнулась мило и ласково - и с удовольствием протянула мне свою горячую и пухленькую ладонь: нате, держите, мол, Ярослав, помогайте мне вылезти, разрешаю. И уже по этому щедрому жесту я к вящей радости понял, что ей моя услуга приятна; или не в тягость, во всяком случае. Больше скажу, вылезая из салона на улицу, она крепко стиснула мою руку своей рукой, и не случайно это сделала, не ненароком, а вполне сознательно… Это девичье рукопожатие стало для меня полной неожиданностью, как легко догадаться, это придало мне силы, а робость и страх убрало…

- А Вы что, где-то здесь живёте, не поняла? - произнесла Орлова нежным и мягким голосом, останавливаясь на тротуаре после ухода транспорта и внимательно смотря на меня. - Никогда Вас раньше в своём автобусе не видела.

- Нет, я живу в другом месте, - быстро ответил я, не сводя светящихся счастьем глаз с любимой девушки. - На Васильевском острове живу, если точнее, на проспекте КИМа.

- А сюда, на окраину, зачем приехали? По делам?

- Нет, не по делам, - смутившись словно нашкодивший первоклашка перед директором, произнёс я надтреснутым голосом. - Я приехал к Вам, Нон… Ну-у-у, чтобы поговорить.

- Со мной?! - вытаращилась Орлова, изобразив на гладком и очень красивом лице крайнее удивление. - О чём?

- Вы мне очень нравитесь, Нон! Очень! - быстро-быстро затараторил я первое, что приходило в голову, забыв про приготовленные дома тексты, тщательно проработанные и отшлифованные в голове. - Я постоянно думаю о Вас с тех пор, как Вас впервые увидел в 6-й комнате в мае 85-го года. Увидел - и поехал умом от Вашей красоты и стати! Честное слово! - не вру ни грамма! Мучаюсь страшно каждый Божий день с того момента, безумно хочу Вас видеть и слышать, чувствовать рядом с собой. Пока сидел с Вами вместе - было ещё ничего, было терпимо: Вы всегда были перед глазами, радовали и вдохновляли меня. А как перешёл к Эрлиху - всё, конец: наступили чёрные дни. Я будто бы самого дорогого мне человека разом одним лишился. Только в столовой на Вас и могу теперь посмотреть, отвести и успокоить душу. Но это не часто бывает, увы…

- Выходите за меня замуж, Нон, - вдруг нежданно-негаданно даже и для самого себя произнёс я наиважнейшее в жизни каждой девушки или женщины предложение, к которому не готовился дома, не помышлял - и не планировал произносить. Потому что после такого спича крайне ответственного просто обязан был бы последовать, по всем правилам, мой развод с женой. Но я не планировал этот развод даже и мысленно: у меня были с супругой Леной самые добрые и дружеские отношения, самые доверительные и чистосердечные. И больную дочь я не собирался бросать на произвол судьбы: я бы не сделал этого ни при каком условии, даже и под страхом смерти… А зачем я тогда бухнул с дуру про женитьбу Орловой, зачем замужество предложил? - я не знаю. Клянусь! Ни тогда не знал и толком не мог объяснить, ни теперь, по прошествии времени. Это было и мне самому чудно: что из влюблённого по уши человека могут стихийно вылетать на ветер подобные неконтролируемые словосочетания...

Однако на зардевшуюся счастьем Нонку мои стихийные, подсознательные слова подействовали вдохновляюще и окрыляюще: это было видно по её порозовевшему лицу.

-…Ярослав, - сказала она, собираясь с мыслями и нежно дотрагиваясь ладонью до моей руки. - Простите меня, пожалуйста, но мне надо бежать в детский сад. Там меня мой сынишка ждёт с нетерпением, мой Павлуша. Поэтому я не могу с Вами дольше стоять, извините. Воспитатели опозданий очень не любят: мечтают пораньше домой уйти… Но и прощаться с Вами не хочется, не поговорив, не выяснив до конца отношения. Давайте договоримся так: завтра в обед я предлагаю нам встретиться в лесопосадке возле нашего института. Там есть площадка и скамейки для отдыха: знаете, наверное, видели, когда гуляли с друзьями. Вот на одной из скамеек, на той, которая ближе к заливу, я Вас и буду ждать. Там всё и обсудим. Договорились?

- Договорились, - ответил я, не веря своим ушам и, одновременно, светясь великой гордостью и счастьем. - Тогда до завтра?

- До завтра…

Попрощавшись, мы разошлись. Орлова побежала в детсад за сыном, а я поехал домой, полоумный и возбуждённый до крайности, не в силах понять тогда, и осмыслить, что же произошло только что в моей молодой жизни…

В том полоумном и перевозбуждённом состоянии я пребывал весь вечер после возвращения домой, и даже ночью почти не спал, внутренним огнём пылая, - всё про Нонку без-престанно думал, раз за разом себе её представлял - до одури аппетитную и желанную. Лежал и гадал в своей комнате, не обращая внимания на жену и больную дочь, то и дело просившую у матери “утку”: придёт завтра Орлова в лес, не придёт. И что мне делать, если она передумает, и я её не увижу?

И в институте всю первую половину следующего дня я сидел как на иголках, думая о предстоящей встрече. Курить мотался вдвое чаще обычного и на часы посматривал то и дело - всё ждал обеденного перерыва, который до обидного медленно наступал. Выскочил на улицу за проходную минут за 20-ть до обговорённого времени, пришёл скорым шагом в лес, сел на указанную Нонкой скамейку, откашлялся, нос и рот носовым платком утёр, чтобы чего лишнего там не прилипло - и принялся сослуживицу после этого ждать с таким нетерпением и волнением неописуемым, с каким даже итогов вступительных экзаменов в ЛГУ не ждал летом 1979-го года. А ведь итоги те, как легко догадаться, были наиважнейшие для меня, воистину судьбоносные… Но теперь волнение было во сто крат большим: так мне казалось, во всяком случае, - потому что на кону стояла моя ЛЮБОВЬ. «А с любовью ничто не сравнится, - как пелось в одной известной советской песне. - Даже звёзды не выше любви». А уж куда там каким-то экзаменам в Университет, каким-то конкурсам и проходным баллам?! Даже с супругой Леной у меня подобного волнения не было никогда! У нас с ней вообще всё как-то тихо и мирно сложилось - без страха утробного и трясучки…

Орлова появилась точно в назначенный срок, что хорошо её характеризовало как ответственного за слова и обещания человека. Подошла, поздоровалась, улыбнулась. Но садиться рядом не стала - предложила по лесопосадке пройтись, сказав, что насиделась уже на работе.

Я возражать не стал, и мы направились с ней в сторону Невской губы медленным шагом, до которой было рукой подать: минуть десять пешим ходом. И первое, о чём мы с ней начали говорить, была моя работа.

- Как Вам работается на новом месте, Ярослав? - спросила меня спутница, как только мы отошли от скамейки по направлению к воде. - Привыкли в новом отделе? Не жалеете, что от нас ушли?

- Да нет, не жалею, - ответил я равнодушным голосом, мечтая поговорить о чём-нибудь другом, что меня более тогда волновало. - У Эрлиха хоть какая-то работа есть. Пустяшная, да, согласен, и даже примитивная, если сказать по совести и по чести, с какой любой школьник справится, где университетский диплом не нужен. Но всё-таки работа есть, и это радует. У вас же в секторе я вообще без дела сидел целых полтора года; и без надежды, главное, хоть что-то себе получить. Так что жалеть не приходится.

- Ну, да, - согласно кивнула Нонка в ответ. - Понять Вас можно, и посочувствовать. Имея за плечами диплом ЛГУ, тяжело болтаться без дела и без перспективы…

- А у Вас ведь тоже работы нет, как я заметил, когда рядом сидел? - в свою очередь поинтересовался я, чтобы поддержать беседу.

- Нет работы - ни-ка-кой: всё правильно, - озорно засмеялась Нонка, обнажая два ряда здоровых и ровных зубов. - Сижу и журналы читаю с утра и до вечера, да курить с девчонками бегаю каждый час. Искурилась уже от безделья, измаялась. Но… что делать, коли я никому пока не нужна в нашем отделе и институте. Я не сильно расстраиваюсь из-за этого, признаюсь честно. Нет работы - и пусть, и не надо: как-нибудь проживём. Я - женщина, и я - лаборант, девочка на побегушках. Мне карьеру делать не надо, думать о больших заработках, о перспективе. Это - мужское дело, не правда ли?

- Не знаю, - пожал я в ответ плечами. - Для кого как. От характера человека много зависит, от настроя жизненного и самолюбия. Есть женщины, и много, для кого карьера и деньги - главные в жизни ценности. Они стремятся быть независимыми от мужчин, быть свободными, сильными и самостоятельными, вершить большие дела, крутить большими деньгами… Но они, правда, для начала престижные институты заканчивают, фундамент под себя создают, базу или стартовую площадку… А Вы-то, кстати, почему в институт не пошли после школы? Не любите учиться, да?

Орлова задумалась на секунду, подбирая слова.

-…Учиться я и впрямь не сильно люблю: в школу безо всякого энтузиазма ходила и радости. Да и школ я поменяла много, пока отец мотался по гарнизонам. Он военный у меня. Был. Сейчас на пенсии… Но даже и не это главное, а то, что отец не хотел меня после школы поить и кормить, держать захребетницей: заставил в приказном порядке идти работать после получения аттестата зрелости, чтобы я приносила деньги в семью и сама себя обеспечивала... Перечить отцу я не могла: пошла работать летом 79-го года. Устроилась в наш институт по блату через знакомых - лаборанткой в сектор Ефимова, где до сих пор и болтаюсь как ветка сломанная, никому не нужная и не интересная. Осенью того же 79-го, правда, поступила в вечерний институт нашего предприятия по совету всё того же Марка Альбертовича. Туда нас всех, молодых сотрудников предприятия, направляют и без экзаменов берут: лишь бы только ходили, не бросали занятия. Ну и попутно повышали квалификацию, у кого к тому тяга есть…

- Короче, проучилась я там до начала 1980-го года, до первой сессии, - и послала к лешему сию дурную затею, абсолютно не нужную мне. Тяжело это, Ярослав, - одновременно работать и учиться, энергозатратно очень. Хроническое недосыпание меня стало одолевать, уставала быстро дома и на работе. Выходные, помнится, как праздника ждала - чтобы только выспаться и никуда не ездить, не мотаться… А потом подумала-подумала, прикинула однажды: зачем мне сия канитель - карьера и высшее образование, для какой-такой надобности и цели? О карьере и о деньгах больших пусть теперь мой благоверный думает: я мужа имею в виду. А моё дело бабье: готовить и стирать портки регулярно, по магазинам бегать, содержать семью, сына воспитывать и ублажать супруга. Всё! Старая наша бабья песня, извечная так сказать. Но для этого никакого образования не требуется, а только лишь здоровье физическое, богатырское - и терпение. Так ведь? А вечерняя учёба и недосып постоянный здоровье как раз и убивают - и сильно! Поэтому я и бросила институт, и не жалею о том. Подумала однажды с грустью: кому я буду после конца каторжной учёбы нужна - дипломированная чахоточная инвалидка? Да любого мужика от меня стошнит. Так старой девой и останусь в итоге…

После этого мы надолго замолчали оба. Нонка высказала всё, что хотела, и больше ей добавить было нечего, вероятно, да и не к чему. А я … я шёл и думал усиленно и напряжённо, как разговор на её мужа перевести и их семейные отношения. Меня именно ЭТО больше всего в тот момент интересовало - и тревожило одновременно…

- А как ты замуж вышла, Нон, если это не секрет, конечно? - вдруг неожиданно спросил я свою спутницу после минутного раздумья, непроизвольно и без разрешения перейдя в разговоре на “ты”. - Влюбилась, да?

- Нет, не влюбилась: не было с моей стороны никакой любви, - просто и прямо ответила Орлова, не задумываясь о словах; что свидетельствовало о том, что этот её ответ был искренним, не показным, не фальшивым; сиречь давно уж крутился в её сознании и без задержки слетел с её тонких розовых губ. - Муж мой, Юрик, в меня влюбился по уши. А я лишь ответила на его любовь, приняла её через силу как неизбежность. Вот и всё. Так в жизни часто бывает, увы. Особенно у нас, женщин. Моя матушка так замуж выскочила за моего отца в молодые годы - тоже уступила его напору однажды, его ухаживаниям. Сама же к нему, по её недавнему признанию, особых чувств никогда не испытывала, и не испытывает до сих пор. Однако ж всю жизнь прожила вместе с ним, горя по гарнизонам помыкала... А куда ей было деваться, куда? Не бросать же отца с двумя дочерями? Она бы одна нас не выкормила ни за что, имея за плечами школу-семилетку.

- А у тебя и сестра есть?

- Да есть. Вика. Она на восемь лет моложе меня. Всё о большой и страстной любви мечтает, дурочка глупенькая, малахольная, клянётся и божится, что замуж без любви ни за что не выйдет - не повторит моей и материнской ошибки. Посмотрим-посмотрим, как это у неё получится - и посмеёмся тогда…

Мы опять замолчали, опять метров 30-ть молча прошли, каждый о своём думая.

-…А где вы с ним познакомились, с мужем твоим? - первым прервал я тягостное молчание, продолжив заинтересованно расспрашивать спутницу про её семью, делая вид, что не знаю историю её вынужденной женитьбы от уволившегося от нас Бабкевича.

- В пионерском лагере познакомились летом 81-го года. Меня туда пионервожатой работать направили, а он туда приехал физруком. Он у меня спортсмен бывший, лыжник-перворазрядник. Вот там мы с ним и пересеклись, маячили друг перед другом все три летних месяца, присматривались и принюхивались... Он на меня сразу же глаз положил, стал вокруг меня ужом виться. Два месяца вился, уламывал на любовь. Ну и уломал под конец: мы с ним с середины августа регулярно уже встречаться начали по вечерам после отбоя - обниматься и целоваться, до утра не спать… А в предпоследнюю ночь я и вовсе не устояла против его бурных ласк - отдалась ему по молодой дурости. Мы же, бабы, слабые на любовь, охочие на слова и поцелуи страстные…

-…Ну а потом что было? - машинально спросил я, хмурясь и лицом бледнея; а всё оттого, что меня больно цеплял за сердце, помнится, простодушный и честный рассказ спутницы о её отношениях с физруком.

- Потом, уже в автобусе по дороге в Питер, когда работа наша закончилась вместе с летом, он мне предложил с ним в дом отдыха съездить, вдвоём отдохнуть 20-ть дней. От нашего же института, и по путёвкам, которые он нам обоим купил. У нас с ним отгулов много тогда скопилось - пару месяцев, почитай. Мы же в лагере без выходных работали три смены подряд, даже в Питер не ездили в пересменок - территорию и корпуса убирали, готовили помещения для очередных сорванцов. Какой там отдых?! Расслабляться некогда было: крутились как белки в колесе. Вот нам выходные и праздники администрация отгулами потом и возвращала: до Нового года можно было гулять… И я опять не выдержала и сдалась, дурочка непутёвая, - поехала с ним в дом отдыха. А он парнем ушлым и пробивным оказался - заявил там, ничтоже сумняшеся, регистраторше, кто всех заселяла и распределяла по корпусам, что мы с ним - жених и невеста якобы, и хотим вместе жить и отдыхать. Ну-у-у, она, добрая душа, и поселила нас в один домик, где мы и прожили 20-ть осенних дней, и даже спали на одной кровати всё время. Там-то я сына Павлика и зачала, вернулась в город беременная…

За разговором мы и не заметили, как подошли к развилке дороги. Наша аллея, по которой ежедневно подолгу гуляли местные жители и сотрудники нашего института, раздваивалась в этом месте, напоминая сверху рогатину. Широкая её часть прямиком шла к воде, которая уже просматривалась из-за деревьев, а узкая тропинка, по которой гуляли влюблённые в основном, прячась от посторонних, круто сворачивала налево - в густую часть лесного массива, отделявшего Невскую губу от города сплошной сосново-лиственной полосой.

- Пойдём туда, Нон, - сказал я спутнице, указывая рукой налево. - Там народу поменьше, поменьше любопытных глаз.

- Пойдём, - не раздумывая, согласилась Орлова, и первой ступила на указанный мною путь, первой пошла в густую полутёмную чащу.

Она шла впереди по узкой зелёной тропе уверенным, твёрдым шагом, раздвигая руками густые заросли папоротника. Я же шёл следом за ней, жадно рассматривая её идеальной формы фигуру, возбуждаясь и дурея от её шикарных, крупных телес, которые поразили меня, как я уже много раз говорил, в первый же день знакомства и так мощно и властно к себе манили несколько лет подряд.

И вот они оказались прямо передо мной, в метре всего, как и сама их богоподобная обладательница, которая не насильно со мной пошла, а по доброй воле, и даже мне душу успела излить как самому близкому человеку. А это что-то да значило, согласитесь, люди, это был недвусмысленный намёк на интим, или на желание оного! - именно так я тогда девичий рассказ шальной головой воспринял!... Мне оставалось только протянуть руки вперёд - и обворожительные телеса спутницы были б мои. Все - и сразу! Как в сказке! Своим откровенным рассказом про более чем прохладные отношения с мужем Орлова невольно меня провоцировала - и даже подталкивала на действия, как ни крути. И я её не заставил ждать и мучиться, как и себя самого.

Она шла на шаг впереди, повторю, дразня меня своим изумительной красоты телом - широкими бёдрами как у Софи Лорен, пухлыми, круглыми ягодицами, которые хорошо просматривались сквозь тонкое платье и при этом озорно колыхались из стороны в сторону при каждом её новом шаге: точь-в-точь как у породистой порнозвезды. Смотреть на это со стороны мне становилось нестерпимо больно, даже и на физическом уровне… И когда возбуждение моё дошло до крайности и предела, за которыми уже невозможно было кипевшую похоть унять, я не выдержал - набросился на неё сзади как дикий и голодный зверь. Набросился - и стал её с силой тискать и мять как тискает бабу пьяный мужик: живот в основном и грудь, целовать набухшими губами шею.

До бёдер и лобка спутницы я тогда ещё побоялся дотронуться: всё это у нас было дальше - подобное любовное пиршество и лакомство. Но мне живота Нонкиного и груди было уже достаточно: блаженства и счастья внутреннего было не измерить, не описать…

- Не надо, Ярослав, не хулигань, - капризно запричитала Орлова чуть слышно, но из объятий не вырывалась ни сколько, не отстраняла рук шаловливых и меня самого от себя не отталкивала - терпела. И это её покорное поведение было мне очень и очень приятно, это придавало мне силы и дерзости. Я входил во вкус.

Поняв, что мои объятья спутнице не неприятны, что она не против них, я развернул её к себе лицом и начал целовать её щёки и шею, крепко-крепко прижимая Нонку к себе, прижимая так, что косточки её трещали. Она не вырывалась при этом, даже попытки не делала, а только тихо постанывала словно в бреду и шептала мне на ухо томно: «Не надо, Ярослав, не надо, пожалуйста. Перестань. Что мы делаем?» Однако ж мне было понятно: сердце моё меня не обманывало, - что она больше от удовольствия постанывала, от переизбытка чувств. Это было именно так: я не мог ошибиться.

И тогда я, обхватив ладонями голову девушки, попробовал её поцеловать, начав ласкать языком её тонкие в помаде губы. Она не отталкивала меня, нет, лицо не укрывала на сторону - но и губ и зубов не разжимала: держала плотно-стиснутым рот… И это стало для меня знаком прекратить обнимания, не насиловать дальше спутницу, не причинять ей боль…

- Извини, Нон, погорячился, - тихо прошептал я, отпуская очумевшую от объятий и ласк Орлову и вытирая ладонью лицо, распухшее и вспотевшее. - Пойдём гулять дальше: я больше не стану к тебе приставать. Обещаю.

И мы, утихнув сердцами и душами, и наспех поправив одежду и волосы на голове, дальше вдвоём пошли по полутёмной и безлюдной тропинке, оба дурные, взъерошенные и помятые, раскрасневшиеся как после бани. Влюблённые, одним словом: чего с нас было взять!...

Однако несколько раз ещё во время той первой нашей прогулки я, вопреки обещанию и теряя контроль над собой, жадно бросался на налитую соком и свежестью Нонку с объятиями, пытаясь с ней сблизиться через поцелуи, предварительно ласками её разогрев, сделать к сближению первый и самый важный шаг. Я всё пытался коснуться её языка и дёсен своим языком, как это делают люди в порыве страстей и чувств. Но она так и не разомкнула губ - и глубокого поцелуя не получилось.

Я не сильно тогда расстроился из-за этого, если расстроился вообще. Мне уже было достаточно и того, что она гуляла со мной целый час на виду у всех, и откровенно рассказывала мне про себя и мужа, что было верным знаком с её стороны полного ко мне доверия. И в объятиях я её крепко-крепко держал - до хруста костей, до боли и головокружения! И это мне тоже с рук сошло, не вызвало с её стороны нареканий и отторжения. Больше скажу: нам обоим было от этого хорошо - чертовски сладко и счастливо. Так мне, во всяком случае, тогда показалось, и сердце не обманывало меня. Оно вообще меня редко когда обманывало.

Ну и чего ещё надо было требовать от первого с Нонкой свидания, какого иного исхода, связанного с усладой сердцу и телу? Не того же, действительно, чтобы она мне прямо в лесу тогда отдалась, самолично задрав подол платья и спустив до колен трусики. Воспользовался бы я её подарком, не испугался бы его, не отшатнулся бы в сторону?! Что-то очень и очень сомнительно... А если бы и воспользовался сгоряча - то что бы про неё подумал, и захотел бы ещё раз встретиться?!...

Как бы то ни было, но, расставаясь после первой прогулки в обеденный перерыв, мы договорились вечером поехать с работы вместе. Я обещал проводить даму сердца до дома, чтобы её ещё раз увидеть и по душам поговорить - сердцем порадоваться, красотой спутницы насладиться. Мне, помнится, даже захотелось тогда прошептать светившейся счастьем Орловой на ухо, что так, мол, не хочется ждать и терпеть до завтра, что дома я умру от тоски и её отсутствия рядом, или умом поеду. Ну и чего тогда резину тянуть, многочасовым ожиданием мучиться, когда можно вечером встретиться для удовольствия, для услады сердец?… Но подобного признания не понадобилось: Нонка, не раздумывая ни секунды, и без того согласилась поехать вместе домой. Ей тоже понравилось моё присутствие рядом, видимо…

Рабочий день в нашем НИИ оканчивался в 18-ть часов. Но я вышел с предприятия чуть пораньше: у меня, как у младшего научного сотрудника, был свободный вход-выход, меня не записывали вахтёры на проходной за нарушение трудового режима. Вышел, остановился неподалёку от институтских дубовых дверей, стал ждать Нонку. Она появилась с подругами на ступеньках в начале седьмого по времени. Завидев меня, быстро попрощалась с Соболевой и Марковой, подошла ко мне скорым шагом и спокойно и просто сказала:

- Ну что, пошли?

И мы направились вместе к автобусной остановке под удивлённые взгляды сотрудников института, на которые не обращали внимания - ни она, ни я. Подошли к площадке городского транспорта не спеша, плотно людьми заполненной, постояли молча, подождали рейсового автобуса. А когда он подошёл, зашли в него вместе с другими, встали рядом у заднего окошка и начали непринуждённо болтать. О чём? - я уже и не помню, конечно же: давно дело было. Да это и не важно, как думается. Здесь важно было другое - главное: нам было хорошо вместе, вдвоём.

Минут сорок по времени мы ехали с западной окраины города, где располагалась 2-я площадка нашего института, на восточную часть Питера… и - говорили, говорили, говорили без остановки. Точнее, говорил в основном я один, а Нонка стояла рядом и внимательно меня слушала всю дорогу. Она вообще была молчунья по природе своей: любила других больше слушать и мотать на ус - ценное качество для любой женщины.

Потом мы вылезли из салона недалеко от детского сада, где мою спутницу дожидался сын, и я, перед тем как расстаться, предложил ей завтра опять пойти погулять в обеденный перерыв, подышать воздухом, пока есть такая возможность. На улице в ту пору было солнечно и тепло - большая, повторю, редкость для Ленинграда, в целом холодного и сырого города. Я даже пообещал клятвенно под конец, что больше приставать не стану с глупостями разными, как сегодня: пусть, мол, не без-покоится и не боится меня, не опасается за свою честь.

Нонка лукаво улыбнулась на это - и тут же дала согласие. После чего мы попрощались как близкие друг другу люди, и Орлова пошла быстрым шагом за ребёнком в сад. Я же, проводив её взглядом, вернулся на остановку, дождался нужного автобуса и поехал на нём назад - в центр города, где я с женой и дочкой жил на Васильевском острове уже несколько лет, о чём ранее сообщалось. Настроение у меня было выше всяких похвал - самое что ни наесть боевое, возвышенное и духоподъёмное всю дорогу. Я и забыл уже, когда таким счастливым и радостным был в последнее время…

На другой день, в обеденный перерыв, мы встретились с Орловой на центральной аллее в условленном месте и направились с ней в сторону Невской губы - излюбленному месту отдыха питерцев. И уже в начале нашей прогулки Нонка попросила разрешить ей взять меня под руку - для спокойствия и удобства хождения, - на что я, не раздумывая, согласился, крепко прижав её к себе. И мы пошли с ней гулять как муж и жена, мило по дороге беседуя, с любовью и нежностью превеликой посматривая друг на друга, любуясь. Восторгом светились тогда наши безмерно-счастливые лица! - и обоюдною красотой! Многие семейные пары, я думаю, уверен даже, сильно бы нам тогда позавидовали. Сотрудники нашего института, во всяком случае, встречавшие нас по дороге, с удивлением смотрели на нашу пару - и меж собой перешёптывались и переглядывались. Но нам не было дела до них: мы оба были предельно счастливы в те минуты, и нам было очень хорошо вместе…

С час мы бродили по лесу и вдоль воды, наслаждаясь тихой, комфортной погодой. Нонка была весёлая и возбуждённая всю дорогу… но под конец насупилась и замолчала, когда мы по центральной аллее возвращались назад.

- Ты чего, Нон? почему загрустила? - спросил я её, стараясь угадать перемену в её настроении. - Я тебя ничем не обидел?

-…Я смотрю, Ярослав, ты и впрямь кремень: умеешь держать обещания, - не сразу ответила мне Орлова, с ухмылкой язвительной на меня взглянув.

- Ты о чём, не понял? - удивился я, внимательно и напряжённо смотря на спутницу.

- О твоём вчерашнем обещании не хулиганить, - тихо произнесла Нонка, краснея и не смотря на меня…

И тогда я всё понял сразу: далее не надо было ей продолжать. Во мне и так уже - и само собой - взыграло ретивое. Я тут же свернул с центральной широкой аллеи в гущу лесного массива - и потащил за собой Орлову как собачонку комнатную, которая не упиралась, не оказывала не малейшего сопротивления, а послушно шла за мною след в след словно наложница за господином. Забравшись поглубже в чащу, чтобы нас не было видно с прохода, я остановился, объятый огнём изнутри, развернул Нонку лицом к себе и крепко-крепко, со всей силы, на которую был способен, прижал её к своей груди широким захватом сзади, одновременно впиваясь в неё губами как в сладкий и вкусный торт.

И, о чудо! - она разомкнула губы, и зубы потом, широко открывая рот и тем самым давая дорогу для затяжного, глубокого поцелуя, каким целуются разве что муж и жена, да и то после долгой-долгой разлуки. Вот и Нонка позволила мне тогда пить её полной мерой, наполняться силой её и энергией сексуальной, какой она фонтанировала в свои 20-ть с небольшим лет… И я не упустил возможности насытиться ею сполна: долго мы простояли в кустах, обнявшиеся как при эротическом танце, языками изнутри вылизывая друг друга, пробуя себя на вкус. Мне того первого, на удивление сочного и длительного поцелуя было вполне достаточно: я был вне себя от гордости и от счастья, и всю вторую половину рабочего дня ходил по отделу как чумовой, излучая великий праздник вокруг себя и ни о чём кроме красавицы-Нонки не думая…

Вечером я опять поехал её провожать, предварительно договорившись. Проводил до нужного места, простился нежным пожатием рук… и впервые тогда ощутил на автобусной остановке после её ухода, что тяжело мне с ней расставаться, крайне и крайне муторно. Очень хотелось спрятаться с Нонкой опять в какие-нибудь заросли или кусты - и миловаться там до рассвета, не размыкая рук и губ, словно напитком божественным, все-исцеляющим питаться друг другом, позитивной энергией заряжаться, смыслом и счастьем бытия, бывшим до этого и скучным, и пресным, и утомительным. Ведь так это было вкусно, сочно и сладко на деле, так остро и чудодейственно одновременно - целоваться с любимой девушкой полной мерой, без оглядки и без преград! - до одури восхитительно и головокружительно!

«Вот отчего, оказывается, из-за любви такие страсти нешуточные кипят, - начал тогда впервые осознавать я на собственном опыте, - ломаются судьбы, губятся жизни! Ибо только БОЛЬШАЯ ЛЮБОВЬ, на поверку, делает маленького, жалкого, примитивного и тщедушного человечка ВЕЛИКАНОМ ЗЕМНЫМ, почти НЕБОЖТЕЛЕМ; только она одна даёт по-настоящему влюблённым людям полное и долгое СЧАСТЬЕ, а не ИЛЛЮЗИЮ оного, не СУРРОГАТ, не ТЕЛЕСНУЮ ПУСТУЮ ЖВАЧКУ, которая быстро надоедает в итоге, выплёвывается без сожаления и забывается почти сразу…»

Как тут не вспомнить было философа Ивана Александровича Ильина и работу его знаменитую «Путь духовного обновления», разобранную и растасканную на цитаты с течением лет, в которой он в частности утверждал:

«Никому не ведомо, как возникает любовь между мужчиной и женщиной, откуда она приходит и что приносит с собой. Но однажды она приходит. Если приходит настоящая любовь, человек теряет чувство свободной бесшабашности, вольной игры. Он вдруг чувствует себя связанным, как будто его пронзила необходимость или он попал под действие какого-то закона: теперь он не может по-иному, он как бы во власти чар. По этому узнают настоящую любовь: кто «может по-иному» и «может с другими», тот ещё ничего не знает о любви.

Любовь - это избранность, в которой часто ничего не ощущается от избрания. Видишь себя определившимся, а возлюбленное существо - единственным и незаменимым. С этим избранным существом любящий хочет быть вместе, наслаждаться его присутствием без помех со стороны других, уже не играть. Отринуть сдержанность, стать с ним совершенно искренним и придать этой искренности цельную форму»…

На третий по счёту день, в обеденный перерыв опять, едва встретившись на аллее с Нонкой, я сразу же потащил её в дебри леса, и там, не раздумывая, принялся её целовать страстно и жадно, как и вчера, не останавливаясь на разговоры и отдых. Это чтобы даром времени не терять, а использовать его по максимуму и с пользой. Нонка уже не сопротивлялась - шёлковая и податливая была, и сама подставляла мне губы и рот: ей было приятно со мной целоваться…

Во время того обворожительного поцелуя, затянувшегося на весь обед, я пытался несколько раз расстегнуть пуговицы на платье возлюбленной и добраться руками до её груди, набухшей от прикосновений. Но Нонка не давала мне этого сделать - закрывала руками грудь и шептала в самое ухо: «Не надо, не надо. Пожалуйста…» Она позволяла ласкать себя исключительно через платье, что было тоже не плохо на первых порах. Но потом её упорство мне стало надоедать, как легко догадаться; оно меня раззадоривало и заводило, делало чистым зверем от переизбытка похоти и страстью кипевших чувств.

Я всё больше и больше привыкал к пышному телу девушки, намереваясь разгадать тайну её привлекательности и притягательности. Неудивительно, что у нас с ней всякий раз во время прогулок происходила борьба в лесу, жаркая и упорная, когда я рвался добраться до её лифчика и залезть под него; сначала ладонями, а потом и губами… Но Нонка дамой крепкой была, молодой: надёжно оберегала свою маленькую грудь от меня и только томно шептала при этом:

- Что вы за народ, мужики? - прямо как дети маленькие. Почему вас всё время надо откуда-то доставать и выуживать, отбиваться от ваших шаловливых ручонок?

- Если бы мы такими не были, - вопросом на вопрос отвечал я, продолжая мять и тискать Орлову, - неужели же вам от этого было бы легче?

- Да, наверное, нет, согласна, - с улыбкой отвечала моя избранница тихо, жмурясь и постанывая от удовольствия, обеими руками плотно закрывая себя от моих назойливых рук, - и наша борьба за её сладкое и сочное тело продолжалась дальше с новой силой…

Сдалась изнемогшая от приставаний Орлова где-то через неделю борьбы, когда силы сопротивляться и защищаться окончательно её покинули. И тогда она безвольно опустила однажды руки с глубоким и покорным выдохом, ослабла и обмякла вся - и подставила наконец маленькие и тугие груди под мои горячие поцелуи, выгнув спину дугой, полностью отдалась мне. Бери, мол, пей и терзай меня, упрямец оголодавший: я теперь вся в твоей власти, вся твоя! Наложница и рабыня одновременно!

Ошалевший от счастья и от победы желанной, о которой долго мечталось, я начал на правах победителя грубо тискать и мять, и потом поочерёдно запихивать каждую грудь возлюбленной себе в рот почти целиком. После чего принялся пить их с такой жадной силой и страстью, покусывая соски, с какой оголодавший малец-грудничок сосёт грудь матушки, вероятно.

Долго тогда пришлось терпеть бедняжке-Орловой мои первые над ней сексуальные “издевательства”, остервенелые, смачные и чумовые - потому что я давно этого телесного пиршества ждал: целых два года! И наконец получил, что хотел, добрался до цели. Вот и отвёл душу, “оттянулся по полной”, как мы тогда говорили!

С той поры, уединившись в чаще, я целовал Нонку исключительно в грудь, минуя её тонкие губы, окрашенные помадой; целовал долго и жадно, и страстно, как правило, ничего и никого не замечая вокруг, отключая полностью сознание и мозги. Я будто бы живой водой впрок тогда запасался из волшебного источника - и никак не мог насытиться и напитаться, полностью утолить себя! Всё мне было мало тогда, всё мнилось и чудилось, что что-то оставалось на дне, - и этот остаток мне не давал покоя.

Нонка была не против тех моих затяжных грудных поцелуев - скорее наоборот. Ей это и самой нравилось, судя по её томному и счастливому виду и поведению, нравилось до того, что она была готова вот-вот кончить и разразиться громким оргазмом…

До одури сладкая и сочная грудь милой девушки - это, конечно, было прекрасно и восхитительно, это здорово подпитывало, возбуждало и воодушевляло меня всякий раз, делало необычайно счастливым и гордым парнем, получившим нежданно-негаданно власть над красивой сверстницей. Отчего мне многие в институте завидовали, хотя и скрывали зависть сию, холодно со мной общаясь в курилке. Но мне уже и девичьей груди становилось мало в июне-месяце, когда солнце буйствовало вовсю и к любви нас обоих упорно и властно подталкивало, к кульминации её, с завершающим актом совокупления напрямую связанной, с сексом. Летом мне страстно хотелось добраться до главного - до гениталий Орловой, до её набухшей кровью и влагой вагины, что ежедневно неотступно манила меня во время прогулок: руки мои сами собой Нонке под юбку лезли, или мечтали залезть.

Однако воли я своим рукам не давал - изо всех сил держал в себе кипятком бушевавшую похоть. Потому что совершить половой акт с любимой девушкой в тёмной лесной чаще было бы, по моему разумению, как-то совсем уж грубо и пошло, по-скотски даже: ну как с проституткой дешёвой, или же с “плечевой”. Поэтому, хочешь, не хочешь, - но надо было искать квартиру в Питере хотя бы на ночь. Но у кого и где?... У меня, мурманчанина, родственников в Ленинграде не было. Никаких! Да и у Орловой с жильём были большие проблемы, про которые я от неё же самой и узнал за разговорами тет-а-тет. Так что только и оставалось нам с ней, бедолагам бездомным, порожняк гонять в обеденный перерыв в виде затяжных поцелуев и ласк - и возбуждаться от них до чёртиков и головокружений, а часто - и до поллюций. А потом удовлетворяться самостоятельно по вечерам - в тайне от домочадцев, что мы оба регулярно тогда и делали.

Один раз, правда, когда мы сидели с Нонкой на лавке на берегу Невской губы и жадно целовались по обыкновению, я предпринял попытку забраться любимой под юбку, а потом и под трусики… и даже дотронулся, помнится, до лобка, волосы которого были изрядно мокрыми и липкими от возбуждения. Однако в тот наиважнейший момент я не выдержал накала страстей и - выпустил кипевшее семя наружу мощной, обильной струёй (эякуляцией этот момент называется у врачей), насквозь промочив плавки и брюки. После чего громко зарычал от удовольствия - и обмяк, отдёрнул назад руку, чем очень напряг и смутил Нонку.

- Ты чего? - прошептала она испуганно, руками поворачивая в свою сторону моё обессиленное лицо, мокрое от пота, и прямо и требовательно смотря мне в глаза, пытаясь угадать ответ, для неё безрадостный.

- Ничего, Нон, ничего. Всё нормально, не волнуйся, - тихо ответил я слипшимися губами, не открывая счастливых глаз от возлюбленной и благодарно и нежно поглаживая напрягшуюся спутницу ладонью по мягкому голенькому животу.

- А чего же тогда ты так испуганно отшатнулся от меня, не поняла, руку как чумовой отдёрнул, будто укололся или обжёгся обо что-то? - не унималась Орлова. - Почему дело не довёл до конца? Что тебе во мне не понравилось-то?

- Да не в этом дело, Нон, понимаешь - не в этом: “понравилось, не понравилось”. Просто я кончил, пойми, и дальше уже некуда доводить. Неужели ж это тебе не ясно, взрослой замужней девушке? - успокаивал я возлюбленную как мог, открывая секрет моего странного поведения. - Впервые со мной происходит такое, признаюсь, чтобы я кончил без полового акта и без проникновения внутрь, а только лишь посредством прикосновения. Да-а-а, дела! Выходит, что мне с тобой и трахаться не обязательно, а надо лишь прикоснуться к вагине - и всё. И я уже получу удовольствие - да такое, какое многие мужики и за целую ночь получить не могут, когда своих опостылевших баб до утра мурыжат и мурыжат в постели как заводные роботы…

Больше я к Нонке под юбку во время прогулок не пытался залезть, памятуя о том конфузе с самопроизвольным оргазмом и семяизвержением… И оставалось мне только ежедневно гулять с ней в обеденный перерыв, целовать грудь девичью без дальнейшего продолжения, ягодицы и бёдра гладить, да домой даму сердца по вечерам провожать, всю дорогу её красотой восхищаться. Ну и ждать, конечно же, с нетерпением при этом ждать того счастливого случая, когда можно будет слиться с ней, наконец, в любовном экстазе в нормальных человеческих условиях: в квартире и на кровати то есть, - а не в кустах и не под деревом стоя, согнув пополам её, как это делают хачики или животные…

«Хорошо устроился, малый, привольно и комфортно очень! - прочитав последнюю главку повести с ядовитой ухмылкой, может подумать про автора с неприязнью высоконравственный чистоплюй-читатель, никогда не грешивший за целую жизнь, не восстававший против целомудренной заповеди. - Больного ребёнка взвалил целиком и полностью на плечи бедной жены, которая ночами не спала, вероятно, отдавая несчастной дочке все свои силы и время, а сам в это время в институте грёбаном годами сидел и штаны протирал, отдыхал и в носу ковырялся от скуки. А потом ещё и любовницу себе завёл от переизбытка сил, здоровую и гладкую кобылицу, которая тоже не знала, чем и как время убить - и как обуздать свою похоть… Вот и не выдержали оба буйств и позывов плоти - очертя голову кинулись в блуд и разврат на глазах у всего коллектива. Та дура гладкая, озабоченная, лопуху-мужу рога наставляла - и не испытывала при этом стыда и угрызений совести. Шалава! И этот кобель нашёл себе подстилку дешёвую на работе - и тоже начал себя ублажать каждый день, дармовой “клубничкой” питаться. “Молодец”, парень, “мо-ло-дец”! Ходок настоящий, гулёна, кобель! И Нонка эта такая же! - сучка драная, стерва и пробл…душка! Аукнется им обоим ещё это их скотство и бл…дство, как пить дать аукнется!!!...»

Ну и что мне можно и должно ответить на подобный читательский приговор? как и чем защитить себя от подобного нелицеприятного мнения или суждения? И нужно ли вообще это делать - пробовать объяснить прошлый грех и перед людьми оправдываться и обеляться? Да и грех ли это был с моей и Нонкиной стороны? Разве ж бывает ЛЮБОВЬ постыдной и греховной?!

Честно признаюсь, как на духу, что у меня нет ответа на последний вселенского масштаба вопрос. Пусть нас когда-нибудь Сам Господь рассудит. И осудит, конечно же, - Воля Его! Я, во всяком случае, готов принять любое Его решение…

А по поводу жены и дочки, якобы брошенных мной на произвол Судьбы, скажу так без малейшего кривляния и лукавства: я бы оставил работу немедленно - и, не раздумывая ни секунды и с радостью превеликой, сменил бы Ленусю у постели больной Светланки. Клянусь! Если бы только нас было кому поить и кормить, если бы у нас троих куча денег была в загашнике, или богатые родственники… Но таковых не имелось ни у Лены моей, ни у меня самого. И чтобы не умереть с голодухи и от отсутствия лекарств, - надо было трудиться, ежедневно ездить на службу и оставлять дом. Либо ей это делать, либо мне: другие варианты в нашей семье отсутствовали, к сожалению.

Далее поясню в качестве самооправдания, пусть и сомнительного для многих, что на грошовые заработки моей лаборантки-супруги рассчитывать было смешно: на них бы мы и полмесяца не прожили... Поэтому работал я, выпускник ЛГУ и младший научный сотрудник, а Лена сидела дома, фактически работала на дому, да ещё как работала: весь дом безропотно на себе держала. И это решение было единственным, повторю, в условиях нашей молодой семьи, ибо моих мэнээсовских заработков, худо ли, бедно ли, - но хватало, помноженных на помощь родительскую…

Теперь по поводу моих гулянок с Нонкой, так называемых “шур и мур”. Да, я гулял с ней во время работы, точнее - в обеденный перерыв: каюсь, был такой грех со мною. Но в субботу и в воскресенье я ВСЕГДА, подчеркну - ВСЕГДА находился дома, чтобы дать возможность моей ненаглядной Ленусе выспаться и отдохнуть. И после работы я пулей мчался домой - по кабакам и пивнухам не шлялся, по злачным местам: тут моя совесть чиста, и упрекнуть мне себя не в чем.

Далее, когда я сблизился с Нонкой, я стал её после работы домой провожать, тратить время и силы. Было такое дело - отрицать не стану. И целый час, таким образом, я отнимал у семьи, на себя время тратил, на удовольствия. В этом я виноват, да! - и сильно. Каюсь и себя самого корю! И буду за то на Страшном Суде отвечать со всей строгостью.

Ну а за ЛЮБОВЬ мою к Нонке, скажу ещё раз, которая внезапно, как молния в ясный день, в сердце моём молодом заревом полыхнула, не стану ни перед кем каяться и оправдываться. Зачем? ЛЮБОВЬ - это целиком и полностью прерогатива Творца. Ему и решать в итоге: казнить нас обоих - или же миловать…

Первый раз я переспал с Орловой, сделав её своей второй женой фактически, попробовал её на вкус и сладостью и соком её сполна напитался, удовлетворив таким образом нас обоих, сняв с наших душ и тел накопившееся напряжение, - так вот, первый раз это знаменательное событие произошло в июле 1987-го года. Попробую поподробнее описать этот наиприятнейший и наисчастливейший для меня момент. Да и для неё, для Нонки, надеюсь, тоже.

В секторе Эрлиха рядом со мной сидел Илья Портнов - молодой специалист, как и я, и мой же одногодок, пришедший в наш институт осенью 84-го года после окончания питерского Политеха. И он сразу же вцепился в меня клещом с момента моего перехода к Семёну Шулимовичу, стал неотвязно таскаться со мной в курилку и в столовую, называть меня своим “самым лучшим другом”. Я его не отталкивал, на расстоянии не держал, - хотя Илья мне поначалу не сильно нравился. Был он маленьким, юрким евреем, трепливым и хвастливым до ужаса, умевшим без мыла влезать в любую щель и даже задницу: обычная еврейская манера и практика. И хотя он и имел за плечами высшее образование, - толку от него на работе мало было: только трёп один и безудержная самореклама. Он всё больше, помнится, про зарождавшийся бизнес думал, про без-пошлинную, умопомрачительную торговлю, при Горбачёве набиравшую обороты, входившую в моду в СССР… Но Эрлих его держал при себе, опекал и не ругал особенно, не третировал - потому как, по слухам, был ему Портнов каким-то дальним родственником.

Почему Илюха вцепился в меня, банным листом прилип, стало быстро понятно. У него, как выяснилось, была старшая сестра Руфина, выпускница пединститута, работавшая в какой-то ленинградской спецшколе учительницей физики и математики и не знавшая горя до середины 80-х годов, как сыр в масле катавшаяся... Ну а потом в Кремль пришёл Горбачёв и началась приснопамятная перестройка. Вторая половина 80-х в СССР было временем всеобщих глобальных реформ, когда всё советское, сталинское по сути, высмеивалось и оплёвывалось, и выбрасывалось на свалку Истории как отживший мусор-хлам. И быстренько заменялось другим - западноевропейским и американским, главным образом, как якобы архи-важным и передовым, качественным и первосортным. Касалось это и школьных образовательных программ, где повсеместно вводились новые учебники и задачники, от которых все советские преподаватели приходили в ужас, мало понимая их, не успевая свыкнуться с новой реальностью. Им надобно было либо уходить из профессии в торгаши, что половина учителей и делали, либо напрягать силы и подстраиваться под горбачёвские новины. И одновременно искать помощников на стороне, чтобы выжить и не пропасть, не остаться у разбитого корыта.

Сестра Портнова (при Горбачёве) выбрала для себя второй вариант (при Ельцине она всё-таки в банк работать ушла, положив с прибором на детей и школу) - стала активно искать себе консультанта. И лучшей кандидатуры, чем я, ей, по совету брата, найти было трудно, если вообще возможно. Недавний выпускник ЛГУ как-никак, под завязку напичканный передовыми знаниями и теориями, не пошедший учиться дальше лишь потому, что семейное и материальное положение ему не позволяли этого… Вот ушлый Илья и вцепился в меня пауком, почуяв выгоду, начал просить меня решать сестре задачки сначала по новым и малознакомым темам, которые та самостоятельно не могла решить, а потом и вовсе консультировать её по некоторым теоретическим вопросам. И я делал это - на правах “лучшего друга” Ильи, как он меня перед родственницей окрестил! - решал и консультировал, несколько раз встречаясь с Руфиной Марковной тет-а-тет у неё дома. Денег я с них не брал, разумеется: разве ж деньги берут с “друзей”? Да они и не предлагали мне денег. Илья мне другим отплатил - предоставлял хату для интимных с Орловой встреч. Причём, не свою даже, а старого своего приятеля, жившего с Ильёй в одном доме, но только в разных подъездах.

Там история была такая, если коротко. Илья родился и вырос на восточной окраине Ленинграда, недалеко от первой площадки нашего НИИ. В школе у него был приятель, тоже еврей, который горбачёвскую перестройку с радостью встретил, с головой окунулся сразу же в перестроечный бардак и разор. Он какое-то помещение в городе быстренько арендовал на пару с братом, устроил там магазин одним из первых (частную лавку по сути) и начал мотаться по разным местам России и Европы в поисках выгодного товара, на котором можно было бы хорошие бабки поднять и им самим подняться. В Питере он неделями не появлялся из-за командировок. И всё бы ничего, - если бы не кошка его, которую он любил, но оставить которую было элементарно не с кем. Парень этот был холостым, семьёй ещё не обзавёлся. Родители их умотали в Израиль при Брежневе, а брат в магазине дневал и ночевал: ему за кошкой ухаживать было некогда… Вот этот парень и оставлял корешу своему Илюхе от квартиры ключи - просил его кошку кормить регулярно и выносить вечерами её горшки. Даже платил ему за хлопоты деньги какие-то. Какие? - Бог весть. Мне не было про то ничего известно… Известно было только, что мой новый дружбан Портнов стал обладателем халявной квартиры, в которую он девок регулярно водил на дружеский перепих. Он тоже не был женатым, подходящей пары ещё не нашёл из молодых и богатых евреек. Жениться же на русских девушках было ему западло: религия и родители ему бы того не позволили. Там с этим делом строго...

Так вот, ушлый Илюха быстро прознал про наши с Орловой амурные отношения, как, впрочем, и многие в институте: мы не от кого не скрывались, не прятались как дети от посторонних глаз - гуляли под руку на глазах у всех, с работы уезжали вместе. Просто Портнов был первым, кто стал меня в курилке выспрашивать-пытать про то - про наши с Нонкою шуры-муры.

- А у тебя с ней серьёзно всё, или как? - шёпотом расспрашивал он меня в июне-месяце, по сторонам воровски озираясь.

- Серьёзно, Илья, серьёзно, - нехотя отвечал я, сам ещё до конца не осознавая случившегося, страшась его.

- Поня-я-ятно. Ну а вы с ней уже трахались, или нет, на вкус ты её пробовал? - не унимался Портнов, пытаясь докопаться до главного.

- Нет, не трахались, - хмуро отвечал я. - Негде нам с ней трахаться, понимаешь, негде. Не на улице же это делать, так ведь, как азиаты и кавказцы с рынков трахаются в кустах или в подворотне той же, поставив наших безмозглых дур раком? Но хачикам это простительно: им всё равно где и куда вставлять - лишь бы мокро и горячо было. Они и овец и баранов трахают за милую душу: скотоложство у них процветает… Но нам-то, гражданам Великой России, так нельзя - грешно до скотского состояния опускаться. В нормальных условиях хочется этот торжественный акт совершить - в квартире и на кровати. Нонка, она ж не шалава, пойми, не соска дешевая, не плечевая, - ей комфорт нужен, романтическая обстановка с удобствами… Но у меня лишнего жилья нет, увы, где бы можно было уединиться и чувства излить, да и родственников не имеется в Питере. Я же мурманчанин бывший, Илья, живу у жены примаком: я же тебе рассказывал. И у Нонки такая же ситуация: у неё тоже с жильём и родственниками проблема… Вот и маемся с ней целый месяц уже, до чёртиков истомившиеся и изголодавшиеся, “половой истекаем истомой” оба. Нацелуемся в обеденный перерыв, наобнимаемся до одури и головокружения - и всё, конец фильма. И потом ходим до вечера, как чумовые, - терпим и слушаем, как плоть внутри нас бурлит и наружу просится…

Илья внимательно слушал всегда те мои ему откровения, мотал на ус, запоминал и прикидывал. Весь июнь слушал, помнится, тот мой душевный стриптиз… а в июле сжалился и сказал однажды:

- Слушай, Ярик, хочешь Нонку свою отстрочить в нормальных условиях, доставить удовольствие себе и ей; скажи, хочешь?

- Хочу, - нерешительно ответил я.

- Вот и отлично. Договорились. Хочешь - значит трахнешь бабу, удовлетворишь по полной программе. Да так, что мало ей не покажется, надеюсь, и она этот ваш первый секс на всю жизнь запомнит. Помогу я тебе по нашей с тобою дружбе, предоставлю вам хату на целый день. И заметь - абсолютно без-платно! Чтобы помнил ты потом всегда мою добрую еврейскую душу. Ты же помогаешь моей сестре с физикой и математикой, и не плохо, судя по её рассказам; а я помогу тебе. Долг, Ярослав, - он платежом страшен…

Таким вот чудесным образом и появилась у меня возможность в июле 87-го года с Нонкою переспать - удовлетворить наконец бурлившую в нас обоих похоть. Только для этого надо было чуть подождать, пока квартира товарища Портнова освободится… Но и это было не единственным условием, хотя и главным, безусловно, в той непростой ситуации. Второе условие уже выдвинул я - Орловой, главным образом, ибо Илье было всё равно, когда мне ключи отдавать и сообщать адрес “хазы”. А условие моё было такое, что я соглашался на рандеву только лишь в рабочий день - не в выходные. Потому что оставлять и без того уже порядком издёрганную жену без помощи ещё и в выходные дни было бы с моей стороны крайне подло, жестоко и низко. Никакая любовь, даже самая умопомрачительная и запредельная, не пошла бы мне на ум и пользу в тот момент - абсолютно точно! Ибо я только о несчастной и вымотанной до предела Лене лежал бы и думал, не отходящей от постели дочери, - не о любовнице.

Нонке не понравилось это моё условие: что я о жене больше тревожусь, не о ней, - но спорить она не стала, боясь перегнуть палку, видимо, и отпугнуть меня, чего делать ей не хотелось. Поэтому она и согласилась на рабочий день, да ещё и на вторую его половину, когда мы с ней должны были уехать с работы во время обеденного перерыва, сославшись на проблемы в семье, и провести полдня вместе.

Случилось это важнейшее для нас обоих событие 21 июля: очень хорошо помню сию дату, крепко держу её в памяти как “первую брачную ночь”. В тот день мы с Нонкой отпросились с работы ровно в полдень: она - у Ефимова, я - у Эрлиха, - и поехали с западной окраины города на восточную по тому адресу, который мне написал Илья. По дороге я купил бутылку венгерского вермута и закуску в виде докторской колбасы с сыром, яблок; и в половине второго мы были с Орловой в указанной нам Портновым квартире, располагавшейся в панельной 9-этажке на первом этаже. Квартира была маленькая и сильно запущенная, захламлённая раскиданными вещами и полуразбитой мебелью. Холостяцкая, одним словом, куда приходят лишь спать, не думая о комфорте и о порядке. Но нас-то это не сильно расстроило: нам было важно обоим, что наконец-то мы остались одни, и можно было предаться любовным утехам по максимуму, не опасаясь свидетелей. Что мы и сделали с удовольствием, предварительно выпив и закусив, и только потом уж набросившись друг на друга с объятиями и поцелуями…

Я не стану описывать наши первые сексуальные опыты по понятным причинам, которые были бурными и затяжными, и до одури сладкими. Пусть это останется тайной, как и в любой нормальной семье, когда порядочный муж не делится с друзьями на стороне интимными постельными сценами. Скажу только одно, главное, что нет ничего сочнее, вкуснее и слаще, как я тогда твёрдо понял и для себя решил, гениталий любимой женщины, которые во время полового акта становятся будто жидким мёдом намазаны, только-только выкаченным из улья и самым дорогим по цене, самым восхитительным и деликатесным. Недаром вагину женскую называют Эдемом, раем земным писатели и поэты. И это сравнение и точно, и понятно, и без труда объяснимо любому влюблённому человеку. Откуда все люди выходят в мiр - туда и стремятся попасть со всей силой и страстью до самой смерти. Это и есть первейшая загадка ЛЮБОВИ - основы ЖИЗНИ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ!...

Мы с Нонкой забыли про пространство и время, крутясь без-прерывно в постели как чумовые, то постанывая в так движениям, то истошно вскрикивая (это Нонка), а то и вовсе рыча (это уже я). Моя партнёрша то и дело кончала, изгибаясь дугой грудью вверх и извиваясь змеёй из стороны в сторону от очередного оргазма. Что свидетельствовало о том: я это видел и чувствовал по её поведению, - что стосковалась и она по телесной любви, зачерствела и высохла вся как сохнет почва без влаги. И с мужем, чувствовал я, у неё были большие проблемы в постели: похоже, не удовлетворял её во время секса муж, и она меня не обманывала ни сколько… Я тоже не отставал от неё в этом плане - выпустил всё ей внутрь, до капли, что зрело и копилось во мне, начиная с мая 85-го.

Когда мы окончательно выбились из сил через пару-тройку часов и оба покрылись потом: наступают такие моменты в ЛЮБВИ, не может она длиться вечно, - мы широко раскинулись на кровати животами вверх… и закрыли глаза от усталости и изнеможения.

-…Никогда мне не было так хорошо, как с тобой, Ярослав, никогда, - первой, чуть успокоившись, нарушила молчание Нонка, прошептав сокровенное одними губами и не открывая при этом глаз. - Не думала, не гадала, что я могу так часто и быстро кончать, и такое получать удовольствие от секса. С Юриком-то я вообще не кончаю, прикинь, как он ни старается меня возбудить и довести до оргазма. Даже ласок его не терплю - потому что у него шершавые и грубые руки как у грузчика, а ладони - настоящий наждак. Не вру. И он меня этими наждаками своими всю уже изодрал, исцарапал и довёл до трясучки. Прямо не знаю, куда от него деваться, от его ласк ежедневных и нежностей... Да и пахнет он каким-то козлом постоянно, потеет сильно от регулярных своих пробежек, что меня рядом с ним тошнит. Хотя и моется вроде бы после спорта, ходит в душ. Но только толку от этого нет: через час, полтора снова псиной воняет. Не нравится мне его запах тела, короче, совсем не нравится. Хоть убей… Я как-то попробовала ему об этом сказать однажды: попросила дезодорантом пользоваться перед сексом, - так он на меня как волк ощетинился и едва-едва не избил. «Ты мужика своего, - заявил грозно, набычившись, - должна любого любить и ценить. Как бы он ни выглядел и ни пах в постели. Поняла?! Крепко запомни это». И неделю со мной не разговаривал потом, не общался - обиделся сильно… Вот так мы с ним и живём с осени 81-го года, общий хлеб жуём, сына растим сообща и даже спим по ночам рядом. Неужели ж это будет вечно длиться - такая для меня пытка?

- А вы часто с ним… ну-у-у, как бы это лучше сказать… занимаетесь любовью? - аккуратно подбирая слова, чтобы не обидеть ими отдавшуюся мне девушку, спросил я в свою очередь, поворачиваясь и пристально посмотрев на Орлову, покорно лежавшую рядом со мной, всю для меня открытую и доступную.

- Нет, не часто, - последовал тихий ответ. - Я его редко к себе подпускаю, держу на голодном пайке. В основном перед месячными позволяю ему интим, когда совсем уж становится невмоготу и мужика физиологически очень хочется; когда между ног всё чешется и зудит так, что сил никаких нет терпеть: рука сама собой туда лезет для мастурбации. По локоть хочется руку во влагалище запихнуть и там пошурудить основательно… Ну а куда деваться? - что есть, то есть. От природы не спрячешься, инстинкты не пересилишь: они, увы, побеждают нас, на грязь и глупости часто толкают, на извращения… И, тем не менее, половой акт с мужем для меня - настоящее испытание, пытка даже. Всякий раз перед этим мечтаю удовольствие получить, а получаю одни лишь муки душевные и телесные. Потому что Юрик - не мой половой партнёр, определённо не мой: не такой мне любовник нужен. Нельзя же лежать и ждать с нетерпением во время секса, когда всё это закончится наконец - и можно будет расслабиться и уснуть. Иногда даже плакать хочется от тоски: бывает со мной и такое…

- Поэтому я никогда не понимала подруг, - вздохнув протяжно и тяжело, продолжила Нонка через паузу, - которые хвастаются в курилке про какие-то там фантастические оргазмы с мужьями, про крики дикие и истошные при совокуплении - и мысленные полёты в окно. Думала - врут девки, передо мной хвастаются, цену себе и своим мужикам набивают, альфа-самцами выставляют их, африканскими мачо… А теперь понимаю, что нет, не врут и не хвастаются, оказывается. Можно испытать оргазмы при половом акте, можно: и много, и часто, и с удовольствием. Бывает такое счастье в жизни, бывает. Сегодня сама убедилась в этом, сама почувствовала душевный кайф и полёт. Да такой затяжной и прекрасный, что заканчивать его не хотелось!... Но только для этого надо очень любить и ценить мужчину, с которым спишь, чтобы возбуждаться от одного его вида, запаха, голоса. Тогда и секс будет не в тягость, а в радость…

- А тебе, Ярослав, было хорошо со мной, скажи, только честно? - вдруг спросила она неожиданно, открывая глаза и поворачиваясь лицом в мою сторону. - Ты получил от меня удовольствие, я удовлетворила тебя? Захочешь ещё раз повторить подобное?

- Хорошо, Нон, очень хорошо было, не волнуйся и о плохом не думай, - быстро ответил я, чтобы успокоить любимую. - Я тоже испытал сегодня такие чувства, какие ранее не испытывал никогда. Они для меня - открытие настоящее.

Я произнёс последнее - и сразу же осёкся на полуслове, вдруг вспомнив про свою жену Леночку, возившуюся с больной дочкой, пока я валялся в постели с любовницей - и балдел. Я вспомнил их обоих - одиноких, усталых, несчастных и мною брошенных! - и устыдился крайне и собственных слов, и собственного постыдного поведения. Весь кайф куда-то пропал, будто его и не было!

Хотя, если бы начать разбираться по совести, никакого вранья и лукавства в моих словах в тот момент не было ни грамма: так я тогда считал для собственного успокоения. Да, я не получал удовольствия от секса с Ленусей. Как и она от меня. Ну и что из того, где тут беда?! - так нас Господь создал. Значит, так Ему надо было обоих нас сотворить - обречь меня с ней на платоническую любовь, на абсолютную чистоту взаимоотношений, сравнимую со святостью.

Поэтому-то я, валяясь с чужой женой на кровати и занимаясь умопомрачительным сексом, всё равно знал и верил тогда, был твёрдо уверен в том, что лучше моей супруги - добрее, надёжнее и вернее - нет женщины на целом свете! Нет! Она для меня была и есть, и будет во веки вечные идеалом СВЯТОСТИ и ЧИСТОТЫ, КРАСОТЫ и ДУХОВНОСТИ как пушкинская Татьяна Ларина! Она и только она одна - была, есть и будет ЖИЗНЬ для меня и СУДЬБА, моё ЗЕМНОЕ и НЕБЕСНОЕ СЧАСТЬЕ!...

А Нонка… Нонка тоже красивая и желанная была девушка, спору нет: похоть из неё так и пёрла, так и сочилась изо всех щелей как из породистой самки - с ума меня сводила, делала чистым зверем... За это я и полюбил её - да, именно так, полюбил! - но… нижней половинкой сердца, отвечающей за половую функцию мужчины, за физиологию и размножение. А какая она была женщина как человек, как мать и жена, как друг, наконец, товарищ надёжный и верный? - я не знал в те жаркие летние месяцы и не хотел знать! Потому что не собирался менять гипер-сексуальную жар-птицу Орлову на свою “холодную” и степенную Лену. Богоподобную во всех смыслах ЖЕНЩИНУ - духовного ДОНОРА, ЦЕЛИТЕЛЯ и ВДОХНОВИТЕЛЯ, - которую я любил верхней половинкой сердца, если философа А.Ф.Лосева опять вспомнить! А это стократ сильней, ценней, важней и надёжней! Тут даже и спорить не о чем! Ибо ДУХ всегда победит ПЛОТЬ и ИНСТИНКТЫ, всегда и везде! - как и всё ВЕЧНОЕ и НЕТЛЕННОЕ побеждает ВРЕМЕННОЕ и ПРЕХОДЯЩЕЕ…

Сколько мы отдыхали и разговаривали, широко развалившись в постели? - уже не помню. Да это и неважно для вас, дорогие мои читатели. Тут важно было другое: когда мы захотели заняться сексом опять, когда отдохнули оба и сил набрались для нового любовного взрыва - услышали звук открывающейся входной двери и топот шагов по коридору и кухне. Поняли, что это заявился к нам в гости Илья за ключами; ну и попутно попить и поесть принесённую мною выпивку и еду: любят евреи подобные халявные вещи.

Я посмотрел на часы: они показывали начало седьмого вечера.

- Надо же, - сказал я вслух, поднимаясь с кровати, - как быстро время летит в такие моменты: со скоростью света прямо. Вот тебе и теория относительности в реальном своём воплощении… А чего это Илюха так скоро припёрся, не понял? Он же до шести должен ещё на работе сидеть?

Мы с Нонкой оделись быстро и пошли на кухню, где Портнов уже сидел за столом и за обе щеки мою колбасу в рот запихивал.

- Привет, - первым поздоровался он, хитро на нас обоих посматривая. - Нормально всё прошло, без проблем и осечек?

- Нормально, - сухо ответил я. - Спасибо тебе за хату. А чего ты так рано пришёл? Мы же работаем до шести. Отпросился что ли у Эрлиха?

- Да, отпросился, - с готовностью подтвердил Портнов, жадно колбасу заглатывая. - Решил с вами за столом посидеть чуть-чуть, попить-погулять вместе, побыть в хорошей компании. А то когда ещё соберёмся. Так ведь?

- Да некогда нам с тобою сидеть, Илья, некогда, извини, - ответил я, к столу даже и не присаживаясь. - Ноне надо в детсад за сыном ехать, да и мне тоже домой пора: менять жену. А то измучилась она, небось, за целый-то день с дочуркой возиться и нянчиться. С больным ребёнком хлопот много: сам, поди, понимаешь.

- А, может, давай посидим ещё? Немного? - обратилась ко мне Орлова жалостно, которой не хотелось ехать домой, погулять хотелось и ещё потрахаться.

- Нет, Нон, нет, - решительно ответил я, пресекая всякие попытки уговорить себя остаться и продолжить банкет. - Мне надо ехать…

И мы уехали оба через минуту, оставив Илюху допивать и доедать всё то, что я на столе ещё днём для себя приготовил, да не успел съесть из-за нехватки времени. Сначала я проводил Нонку до детского сада, который располагался недалеко, а потом со всех ног сам помчался домой, невероятно счастливый от случившегося…

Да, я был счастлив тогда - не стану юлить и хитрить, лицемерно и пошло оправдываться! - как бывают счастливы во все времена по уши влюблённые люди. И домой к себе приезжал вечером, будучи на Седьмом небе от счастья! Был со мной такой грех, был! Не спорю!... Но только скажу, для полноты картины как бы, что я возвращался в семью удалым молодцем, а не прокисшим от усталости и горя нытиком, не хроническим пессимистом, - и сразу же к дочке бежал, заметьте, а Лене давал отдохнуть, расслабиться и силёнок набраться. И весь вечер потом ублажал и успокаивал их обоих, выплёскивал на жену и дочь полной мерой полученные от ЛЮБВИ энергию, бодрость и позитив, которыми меня Нонка до краёв накачивала… Вот я на близких всё это полученное даром ДОБРО и выплёскивал без остатка, щедро делился им. Плохо это или хорошо?! Не знаю! Не могу определить до сих пор, хотя столько уж лет прошло! Но только лучше было бы разве, если бы я приезжал с работы уставший и злой как чёрт - и как барабан пустой вдобавок, службой и поездками в транспорте весь измочаленный, обез-кровленный и обез-силенный, одержимый одной лишь мыслью весь вечер: побыстрей добраться до кровати, плюхнуться на неё и уснуть? Было бы мне дело тогда до жены и дочки? оставались бы на них силёнки? Очень и очень сомнительно это, невозможно даже. Болезнь и усталость близких, их ежедневные слёзы и сопли окончательно добили б меня - только-то и всего! И я не знаю, по правде сказать, чем бы в нашей семье тогда дело кончилось.

А так я возвращался в семью весёлый, счастливый и энергичный - на позитиве и кураже! - и успевал за вечер и выходные дни произвести кучу дел, выполнить кучу самых разных обязанностей. А главное, давал супруге своей как следует выспаться и отдохнуть, поддерживал её физически и морально. И всё это благодаря ЛЮБВИ, которой одаривала меня каждый день Орлова Нонка…

Поэтому и каяться мне собственно не в чем, дорогие мои читатели и друзья, себя и Нонку корить и чернить, лишние грехи на обоих вешать. Потому как посетившая нас ЛЮБОВЬ была воистину Божьим Даром, или - Небесным Промыслом. Именно так! Иного нет у меня, по прошествии лет, оправдания и объяснения…

Ещё несколько раз за лето 1987-го года (точную цифру не помню, простите) мне прохиндей и жучила-Илюха давал ключи от квартиры товарища. Туда мы с Орловой и приезжали во второй половине рабочего дня, отпросившись со службы, и наслаждались там обоюдными ласками на изношенной и скрипучей кровати, наслаждались тем, одним словом, чего оба были лишены дома: то бишь сексом. Нонку муж её, Юрик, совершенно не интересовал как половой партнёр, как я понял, и она давно “голодала” и мучилась из-за этого, страдала в интимном смысле. И у меня похожая была картина с моей ненаглядной Ленусей: мы давно уже жили как брат и сестра, и даже спали после болезни Светланки порознь, о чём ранее говорилось. Мысли моей супруги в те годы исключительно дочерью были заняты и её душевным и физическим состоянием: секс её не интересовал совсем за неимением сил. А может и я в её понимании, как и Юрик для Нонки, был плохим половым партнёром. Не знаю, в общем, не берусь судить! Сложные это вопросы, и очень и очень тонкие!

Как бы то ни было, но любовные свидания на стороне, хорошо снимавшие раз за разом накапливавшееся сексуальное напряжение, были для нас с Орловой великим праздником изголодавшихся тел - и спасением от нервного срыва одновременно…

Однако праздник длился не долго: уже в сентябре-месяце Портнов перестал меня баловать дармовой хазой, или любовным углом, если оставить феню. Может потому, что товарищ его начал вести оседлый образ жизни - прекратил командировочные мотания по стране. А может потому ещё: и это было более вероятно, как мне думается, - что позавидовал нашему дармовому счастью Илюха - и решил остановить его, сволота. С вас, мол, и того, что было, вполне достаточно! Хватит! Хорошего понемножку! А то, чего доброго, лопните от любви и всю квартиру дерьмом зальёте: с вас станется! И за то, мол, спасибо скажите, что у вас было с моей подачи, ноги целуйте мне, на всех углах славьте за оказанную услугу! Люди в Питере за гостиницы сумасшедшие деньги отваливают, а я вас без-платно на хату пускал себе в убыток…

Так это было или не так, - теперь уже не узнаешь и не отыщешь правды: она вместе с Ильёй умрёт. Но только ключей мне он больше не предлагал, как раньше.

И сам я к нему не обращался ни разу - неловко и совестно было у Портнова милостыню просить. Кто я ему был, в самом деле: кум, сват, брат? - чтобы получать такие поистине царские подарки!...

Для нас с Нонкой это стало пренеприятным моментом в жизни: мы только-только вошли во вкус умопомрачительных любовных утех, важнее, целебнее и слаще которых ничего не бывает на свете. И прекращать их нам обоим, уже почувствовавшим гармонию тел и неописуемую и ни с чем несравнимую прелесть секса, было муторно и тоскливо ужасно. Как будто молодость кончалась тогда для нас, а взамен начиналась старость и увядание.

Это, к слову, беда всех влюблённых мiра, вышедших из нищеты, из низов социальных, - отсутствие собственного угла и любовного ложа для совокуплений. Без чего любовь, если только она замешана на эротике, на чувственных удовольствиях и наслаждениях, быстро сохнет, вянет и сходит на “нет”, оставляя после себя лишь нервозность одну, претензии и негатив к партнёру, тягостные воспоминания. Что у нас и случилось впоследствии. Но об этом - позже…

Я попробовал было самостоятельно решить возникший вопрос - найти выход из сложившегося положения. Отыскал глухой полутёмный чердак в нашем НИИ, где была оббитая жестью дверь, но замка не было. Осторожно зашёл внутрь однажды, по сторонам внимательно осмотрелся и прислушался, ища посторонних людей... Но посторонних не было мне на радость: ни единой души. На чердаке было пусто, мрачно и тихо как на заказ, лишь под кровлей летали взад и вперёд непоседы-голуби, воркуя между собой и густо покрывая пол своим белым помётом.

Не увидев внутри никого из сотрудников, я воспарил духом, помнится, и принялся таскать туда Нонку в обеденный перерыв, чтобы, задрав ей юбку и спустив до колен трусики, начать с ней совокупляться стоя - в темноте и антисанитарных условиях, да при воркующих голубях, сильно нам в те минуты завидовавших, вероятно. Несколько раз таким образом мы упражнялись в любви, и для меня это был неплохой вариант для сброса эротического напряжения… Но потом и туда мы перестали ходить: Нонка воспротивилась такому способу удовлетворять друг друга, заявив однажды, что она не получает на чердаке полного раскрепощения и радости. Да и не хотелось ей после скоропалительных любовных утех полдня ходить по институту в сперме и в смазке: некомфортно и неприятно это было для молодой девушки, согласен. А подмываться ей было негде: ни в туалете же это было делать перед подругами, которые и без того заподозрили нас в интимных делах в рабочее время. И всё пытались выведать у Орловой: где и как мы это умудряемся совершать, и часто ли? Это ж самое интересное из всего, что молодёжь волнует и интересует…

Итак, с сентября 1987 года мы полностью прекратили с Нонкой интимную половую жизнь, и без того короткую как заполярное лето. Оба ходили опять напряжёнными и голодными как и раньше, с сердцами потухшими и глазами, с умершими эмоциями. Наши отношения свелись после этого лишь к совместному гулянию в обеденный перерыв - с непременными обниманием и целованием в укромных местах, но уже не такими долгими и страстными, как раньше, - да к дружеским поездкам вечером с работы на автобусе. Всё. И этого, безусловно, нам было очень и очень мало, охочим и злым до любви…

Как бы то ни было, - но временной отрезок с мая 87-го по апрель 88-го года был самым безоблачным и счастливым для нас обоих, самым ярким и запоминающимся. Нам было очень хорошо и комфортно вместе, а порознь - тяжело. Расставшись вечером на её остановке, мы считали часы и минуты, чтобы встретиться на другой день на работе в обеденный перерыв и побыстрей уединиться в лесном массиве, дать волю чувствам.

Чем мне особенно запомнилась и полюбилась Нонка в этот период, помимо секса? Тем, прежде всего, что смотрела на меня “снизу вверх” - в переносном, разумеется, смысле: ростом-то она мне уступала совсем чуть-чуть, - и что ловила каждое моё слово при разговорах, старательно запоминала их. Мне это было чертовски приятно, разумеется, это тешило самолюбие: чувствовать неограниченную власть над ней. Тем паче, что была она изумительной по красоте девушкой, повторю, на которую похотливо пялился весь институт от мала и до велика, пялился - и пускал слюни. А молодые парни, что ежедневно видели нас на прогулках, радостных и счастливых, очень завидовали мне. И постоянно говорили про то: кто-то одобрительно, а некоторые и со злобой.

Во время прогулок, помимо поцелуев и ласк в укромных местах, я постоянно развлекал Нонку рассказами про науку - про любимую физику в частности, которую хорошо помнил и знал с университетских не таких уж и далёких времён. Да и после окончания ЛГУ, признаюсь, я не прерывал образования - продолжал следить за новыми теоретическими веяниями и достижениями по научным журналам, отечественным и зарубежным, держать, так сказать, руку на пульсе времени. В доступной форме я и рассказывал спутнице современные физические теории, какими одарили научный мiр западные и русские первопроходцы, просвещал её по мере сил и таланта. К чести её, Нонка всегда слушала меня, разинув рот, и под конец тихо так говорила, с восторгом на меня поглядывая:

- Откуда ты всё это знаешь, Ярослав?

- “Откуда”! - добродушно скалился я в ответ. - Я же Университет закончил, Нон. Забыла что ли?! У меня высшее образование.

- “Высшее образование”, - с горечью повторяла Орлова мои слова краями губ, чуть нахмурившись при этом. - И что из того? У моего мужа тоже высшее образование, а дурак дураком! Как был дурак до диплома - так дураком и остался, два на два не умеющий толком умножить. Так что образование тут ни при чём: всё зависит от человека, от его настроя внутреннего и способностей. И если настроя и способностей нет, нет мозгов в голове - никакое образование не поможет стать умным и знающим.

- А где он у тебя учился-то? - лукаво спрашивал я, хотя давно уже знал про то от товарищей.

- Да где он может учиться, балбес? Наш вечерний институт заканчивал после Армии, куда его без экзаменов взяли, и где даже я отучилась полгода - да потом бросила: я рассказывала тебе.

- А работает сейчас где? - опять шёл и дурачился я, и про это подробно зная.

- В нашем НИИ и работает, на 1-й площадке только. Сидит там попкой который год, штаны протирает на Стенде, никому не нужный и не интересный товарищ, хоть и инженер. Серьёзной, ответственной работы ему никто не доверяет - и не доверит, видимо: умом не вышел. Вычислительные машины утром включает, а вечером выключает каждый Божий день, да раз в месяц от пыли их чистит как простой уборщик. Вот и вся его работа фактически. Ума “много” надо, чтобы её выполнять, не правда ли? - грустно смеялась Орлова, вздыхая протяжно и глубоко. - Поэтому-то его никто не ценит и не уважает в отделе, как я понимаю из его же собственных слов и вечерних рассказов на кухне. Он там типа мальчика на побегушках, или трактирного полового: поди принеси - уйди не мешайся. Всё! Ты фильм «Зимний вечер в Гаграх» смотрел? - вдруг обратилась Нонка ко мне во время того памятного разговора.

- Смотрел, да. А что? - ответил я, удивлённо на возлюбленную свою глядя.

- Помнишь там разговор в гардеробе двух главных героев фильма, когда герой Евстигнеева спрашивает героя Панкратова-Чёрного про работу того в цирке: в чём-де она заключается, и какой там у него номер. На что Панкратов-Чёрный отвечает зло: “Ну уж прям сразу номер! - скажите тоже! То тиграм клетку подмету, то дрессировщикам за квасом сбегаю - вот и вся моя работа”. Смешно, да, было на это в фильме смотреть! И грустно одновременно… Вот и Юрик мой точно такой же холуй, и пустышка вдобавок. Поэтому его на целое лето в пионерский лагерь до сих пор и гоняют физруком: чтобы не мозолил глаза сотрудникам и начальству, не портил им всем настроение. И так до пенсии, наверное, гонять и будут, как пса шелудивого пихать и шпынять, дырки затыкать в отделе. Стыдоби-и-ища-а-а! Родители надо мной посмеиваются, когда я им про это рассказываю, - отец, главным образом зубоскалит и язвит. “Нашла себе м…дака безмозглого, - говорит. - Дура ты, Нонка, дура! Я всегда это знал. И мужик у тебя дурной! Таких и на помойке, поди, не скоро сыщешь”…

- Вот так я и живу, Ярослав, без какой-либо радужной перспективы, без надежды той же. Денег нет, будущего нет, ребёнка воспитать толком не на что. А мой муженёк-дурачок ни о чём, кроме грёбаных лыж, не думает, не печалится, голову не ломает. Зачем? - ему надо беречь здоровье и нервы: до ста лет мечтает прожить, идиот… Вот он каждый день кроссы и бегает летом, осенью и весной - сердце и лёгкие тренирует; а зимой на лыжах гоняет как чумовой, до мастера спорта дотянуться мечтает; спортивные передачи по телевизору регулярно смотрит и балдеет от них. И ничего его больше не волнует и не интересует в жизни, ни-че-го!!! Спорт, жратва, ну и обильный и регулярный секс в придачу. Всё! Это для него первостепенно и обязательно, для бычары безмозглого…

Тяжело жилось Нонке с мужем в этот период времени, одним словом, тяжко даже. Ругались они часто дома по вечерам, если судить по истерикам, которые Орлова на прогулках закатывала раз за разом, стараясь найти понимание и утешение в моём лице, излить и облегчить свою мятущуюся больную душу.

Я её душевную черноту и хмарь сразу же замечал по её безжизненному и осунувшемуся лицу и пустому и отрешённому взгляду, лишь только встречал её у проходной, готовясь к очередной обеденной прогулке.

- Чего ты сегодня такая, Нон: кислая и неживая? - участливо спрашивал я её, прижимая к себе плотней. - Опять с Юриком поцапались, да?

- Поцапались-поцапались, - нервно отвечала Орлова, становясь белой как полотно и всем телом трясясь как от холода. - Достал он меня уже, надоел хуже горькой редьки, дебил: разведусь я с ним к чёртовой матери! Сил уже никаких нет его видеть и слышать, кормить его, бездельника, и поить, обстирывать и обглаживать; да ещё и в постель с ним ложиться по вечерам и потом отбиваться всю ночь от его назойливых приставаний! Ты когда разводиться-то собираешься, Ярослав? - зло обращалась она ко мне, находясь на грани истерики. - Когда меня вытащишь из моего семейного концлагеря? Ты ведь уже в первый день знакомства моей руки просил, помнится, замуж звал. А теперь как рыба молчишь, как глухонемой истукан рядом ходишь. Что - передумал, да, поменял планы? Не пара я тебе, как-то быстро понял, не ровня, учёному физику?

- Не передумал, не передумал, Нон, не говори глупостей, - начинал оправдываться я, пытаясь прекратить неприятный для себя разговор и как-то успокоить Орлову. - Только я женат, как ты знаешь, и у меня дочка больная, парализованная. Бросить их обоих на произвол судьбы я не могу: они умрут без меня и моей помощи в страшных муках. И как я тогда буду жить с таким-то грузом на сердце и на душе? - не знаю, не представляю даже! Знаю только одно твёрдо, наверняка, что негодяем и подлецом я жить не смогу - следом загнусь от тоски и угрызений совести, и к себе самому лютой ненависти и презрения. Да ты и сама с таким жить не захочешь - прохвостом и негодяем. Согласись?

-…Значит, по отношению к своей жене ты прохвостом и подлецом быть не хочешь, - тихо, но твёрдо реагировала на мои слова Нонка, каменной становясь, волевой… и не очень красивой от этого. - А по отношению ко мне как? Прохвостом и подлецом быть можно, да? Задурил мне, доверчивой курице, голову, закружил-запудрил мозги любовью, обнадёжил женитьбой скорой… и даже трахнул несколько раз авансом, попользовался клубничкой на дармовщинку. А теперь, значит, всё - в кусты, или как медведь - в берлогу? Насытился и хватит, получив своё? Дальше тебе со мной не интересно, - так что ли? Ответь, Ярослав, так?

- Нет, не так, - твёрдо отвечал я, и делал это вполне искренне, без фальши. - Секс для меня вообще не главное в наших с тобой отношениях, не самое главное - точнее. Я - не самец, не бык тупорылый, похотью до краёв накаченный. Ты и сама, вероятно, это уже заметила.

- Ну-у-у, то есть у тебя со мной всё серьёзно, и ты не собираешься меня бросать в скором времени как подстилку дешёвую или привокзальную шлюшку? Не собираешься ведь?

- Нет, не собираюсь. Ты очень нравишься мне, поверь - очень! Последнее время только о тебе одной и думаю дома и на работе.

- Думаешь - а ничего не делаешь для сближения и создания нормальной семьи, чего я жду с нетерпением. Мало того, рядом с мужем меня столько времени уже держишь - и не волнуешься, ревностью не исходишь. Не понимаю, в толк не возьму - почему?! Тебя не смущает, не цепляет за душу и за сердце, что я с ним ежевечерне спать ложусь, например, и он ко мне целоваться и миловаться лезет, под ночную рубашку руку суёт и везде шарит? Потом силой стаскивает её, вопреки моей воле, всю меня лапает и слюнявит, тискает грубо грудь, без-церемонно и по-хозяйски, что синяки иногда остаются. Тебе не противно после него грудь мою целовать, ответь, слюни его прилипшие слизывать? Ревность и злоба тебя не гложет от этого, самолюбие не заедает, не болит душа за любимого человека?! За женщину, которую по ночам слюнявят и мусолят почём зря всякие там ничтожества; а потом - вдобавок - по целому часу трахают-наслаждаются, демонстрируют сексуальную силу свою, недюжинную потенцию?!

- Да, я отбиваюсь от Юрика как могу: плачу, на головную боль постоянно жалуюсь, на усталость, - стараюсь сохранить тебе верность этим и свою любовь. Но иногда и мои силы кончаются, когда он звереет и дуреет совсем от переизбытка похоти и насиловать меня начинает: зубами соски мои до боли грызёт, ломает и крутит меня по-всякому, что хрустят кости. Тебе приятно такое знать про любимую, как её мочалят и мучают каждый вечер как наложницу из борделя или как солдаты пленницу?!

Я надолго задумывался и даже зубами часто скрипел, слыша подобные откровения. Но… шёл и молчал во время прогулки, почерневший и осунувшийся как онко-больной, пытаясь переварить услышанное, которое мне неприятно и даже тягостно было знать, поверьте, - но которое я не в силах был остановить по вполне объективным причинам. Не из-за боязни Юрика, нет! - а из-за собственной жены и дочки…

-…А как он тебя крутит-то, расскажи, что с тобой ночью делает? - смущаясь, спросил я Орлову однажды во время прогулки, повинуясь безотчётному любопытству и одновременно чувствуя неприятный холодок внутри. - Мне интересно это узнать - так, чисто из любопытства. Сам-то я подобного не практикую.

- По-всякому крутит, по-всякому, Ярослав, - тихо отвечала Нонка, бледнея и хмурясь при этом, готовая разрыдаться даже, как мне со стороны казалось. - Насмотрится порнухи вечером, а потом на мне тренируется, пытается тренироваться, точнее сказать, повторить увиденное на экране в точности. Нравится ему тамошний звероподобный секс, заводит сильно и возбуждает, как дикие негры или кавказцы молоденьких белых девушек трахают втроём или же вчетвером, украденных у родителей. У меня слёзы от увиденного текут и кровь холодеет в жилах, а он лежит и балдеет, скотина. А потом ко мне пристаёт, меня в три погибели гнуть начинает как надувную куклу или гимнастку в цирке… А я лежу - и терплю, и жду, считаю минуты, когда это безобразие кончится. А он бесится всякий раз от моего к нему равнодушия и холодности - и всё пытается меня разогреть, ласками распалить до безумия, и потом довести до крика истошного и до оргазма. Ну как в кино! А когда этого не получается - а не получается это всегда! - бесится, душит меня, по ягодицам и бёдрам наотмашь хлещет; обзывает меня дурой фригидной и лесбиянкой: обычные его оскорбления… Я его и раньше-то с трудом выносила, редко подпускала к себе. А после знакомства с тобой его сексуальные оргии для меня вообще мукой стали, телесным и душевным испытанием: одну тошноту вызывают и неприязнь, боль по всему телу и слёзы. Боюсь, не выдержу когда-нибудь - и взорвусь. И скажу ему всё-всё в горячке, что я про него, козла дебильного и извращенца, думаю…

- Ну, Юрик ладно, Юрик хотя бы законный муж и пристаёт ко мне на законных основаниях как бы, не подкопаешься, - однажды услышал я от побагровевшей Орловой то, чего никак не ожидал услышать. - Но и его младший брат Олег сразу же стал ко мне клеиться и приставать с любовью и ласками, гадёныш несчастный и озабоченный, когда я жить в их семью переехала! Начал тискать и лапать меня всякий раз, под юбку в наглую лезть, кобель, когда Юрика не было рядом: а это часто случалось. Прохода мне не давал, короче, когда мы оставались одни, и дома никого не было из взрослых: специально такие моменты выгадывал, сволота, - и начинал чудить-куражиться. Всё норовил меня в постель затащить, беременную, телом моим на халяву попользоваться, соку моего попить всласть. Сильно возбуждала я его, видите ли, стоял у него на меня всю дорогу, и очень хотелось ему попробовать меня на вкус: его любимое выражение! Уговаривал меня даже брата бросить и его женою стать. Любить меня обещал до гроба, подарками завалить, деньгами - и сексом.

- А Юрик что же? - ошалело таращился я, слыша подобное. - Ты ему говорила об этом, просила помощи и защиты?

- Просила, просила, - брезгливо отмахивалась Нонка. - Да толку-то что?! Мой муженёк недоделанный и слюнявый только посмеивался надо мной и недоверчиво качал головой в ответ, глаза хитро щурил. - “Сама его, небось, провоцируешь, - отвечал, скаля зубы, - наговариваешь на брата. Знаю я вас, вертихвосток, в пионерлагере нагляделся”. Тем самым давал мне понять, что брат для него дороже жены, и портить с ним отношения из-за меня он не собирается. Про свекровь и свёкра не говорю: те меня вообще бы со свету сжили, скажи я им про Олега плохое. Они меня и так-то не сильно жаловали, а тут я стала бы их младшего сына порочить, гадости про него говорить. “Старшего соблазнила и на себе женила, шалава гулящая, - сказали бы они мне, свирепея. - А теперь под младшего залезть хочешь, его, как и Юру, охомутать. Проваливай на хрен отсюда, - заявили бы оба, - с наших глаз долой! Езжай и живи у родителей, стерва вертлявая!”

- Ужас, ужас, словом, что там у нас творилось до родов! - вспоминать тошно и муторно! - вздыхала тяжело и протяжно Нонка, вся трясясь и куксясь при этом. - Да и потом Олег не успокоился, после родов уже: сына нормально покормить не давал - всё за мною подсматривал, когда я грудь оголяла и соски массировала, - и возбуждался, скотина безрогая, балдел от моей набухшей груди и тела. А потом в туалет бежал - онанировать… Хорошо, что нам с мужем быстро отдельную квартиру дали, и мы втроём переселились на новое местожительство, покинули Юриков дом, который был для меня тюрьмой настоящей. А то даже и не знаю, страшно предположить, чем бы у нас дело кончилось в том поганом дому: я имею в виду Олега. До смертоубийства всё бы дошло, честное слово, до кровопролития! Я бы деверя своего прибила однажды, сковородкой разбила голову вдребезги, если бы он стал опять ко мне приставать. А всё к этому и шло, как я чувствовала, к такому кровавому исходу. Олег - он ведь ещё тот маньяк по природе и по характеру. Если что ему втемяшится в голову - не успокоится, гад, пока своего не добьётся. Упрямый и норовистый как бык по весне! И тоже помешан на бабах и порно-фильмах, совсем уже спятил от них, одичал; озверел, ополоумел вдобавок! Каждый вечер их перед сном просматривает - и возбуждается до трясучки. А потом дрочит всю ночь, наверное, до изнеможения… А жениться не хочет, не желает поить и кормить семью, брать за кого-то ответственность. На хрена! Любить всех подряд хочет даром, на дурнячка. Но даром ему мало кто даёт: разве что дуры последние, без-путные… Вот он и ходит постоянно “голодный” и злой - на любую готов наброситься и изнасиловать…

- Избавь меня от Юрика и его семьи, Ярослав, умоляю, избавь! Не доводи меня до греха, до крайности и душевного взрыва! Возьми меня в жёны быстрей - не выгадывай, не ловчи, не считай плюсы и минусы! Клянусь всеми святыми на свете, что лучшей жены для себя ты никогда и нигде не найдёшь, хоть весь мiр обшарь и оббегай! Буду любить тебя так по ночам, что ты с кровати утром встать не сможешь и не захочешь - захочешь продолжения праздника!...

Такие вот нервные, высокоградусные диалоги часто у нас с Орловой случались в тот первый после знакомства год, когда мне с трудом удавалось её успокаивать, в чувства нормальные приводить душеспасительными беседами. Я даже, помниться, несколько раз грозил возлюбленной, что перестану встречаться с ней, брошу её насовсем, если Нонка не прекратит истерить и мужа чернить и хаять. И попутно меня провоцировать, на крайние меры толкать своим гипотетическим разводом.

Орлова, страшась угрозы, замолкала на какое-то время, вела себя тихо и смирно со мной на прогулках и в транспорте. Но потом не выдерживала - и начинала голосить опять. Видно было, что сильно у неё на душе болело - так, что порой не хватало сил.

-…А чего же ты тогда замуж-то пошла, Нон, никак не возьму в толк, - срывался и я на крик, теряя выдержку и терпение, - если с первого дня уже, как я понимаю, не испытывала к Юрику своему особых симпатий и чувств?! Ты же сама мне об этом рассказывала, сама!... Ну и на кой ляд тогда надо было звонить ему домой, жениться требовать?! Даже и после того, как ты узнала, что беременна?! И что из того?! И пусть! Родила бы и воспитывала сына одна: сейчас так многие делают, как я слышал… И ничего - не пропадают девчонки, молодые мамаши, с голоду не пухнут: государство наше хорошо заботится о таких. И ты бы не пропала: ты не из бедной семьи. Отец с матерью помогли бы тебе поставить ребёнка на ноги.

- Не помогли бы, нет: никто бы мне не стал помогать. Отец - в особенности, - тихо отвечала мне Нонка сквозь слёзы. - Знаешь, какие у меня отношения с отцом, знаешь? Он ненавидит меня с малых лет, за малейшую провинность наказывает, раньше наказывал и грозился выгнать из дома.

- Почему?! - таращился я, слыша такое.

- А я откуда знаю - “почему”? У него спрашивать надо. Сестру Вику как грудничка облизывает до сих пор, души в ней не чает. А ко мне как к вражине лютой относится, как будто я ему чужая, как будто приёмная. Чуть что не так - хватается за ремень, раньше хватался, когда я с ними жила, и сёк меня со всей дури, повалив на пол. Попрекал меня за любую мелочь: всё ему во мне не нравилось, всё! Я поэтому хоть к чёрту рогатому готова была убежать с молодых лет - лишь бы только отца не видеть и не слышать.

- А уж когда он про мою беременность однажды узнал - готов был разорвать меня на куски, убить на месте. “Нагуляла, шалава! - заорал на весь дом, грозно кулак сжимая. - Я так и знал, что когда-нибудь дело этим кончится: твоей внеплановой беременностью. В мать вся пошла - дура гулящая и развратная, сучка! Та, помнится, такая же сучка была: всё манда у неё вечно чесалась, всё по сторонам глядела - искала себе кобеля хорошего для утех. Теперь вот и ты точная её копия по поведению…”

- Мне сильно тогда повезло, что Орловы упорствовать и судиться не стали, тест на ДНК проверять: быстро согласились на свадьбу и взяли меня к себе, уже беременную… Так вот я и выскочила замуж, очертя голову, как в омут бросалась с головой, - на минорной ноте заканчивала Нонка рассказывать свою драматическую семейную историю, которая сильно смахивала на трагедию со стороны. - Да, без любви и чувств к жениху, а исключительно по залёту: был со мной такой грех, чего уж теперь-то скрывать, овцу невинную из себя строить. Но у меня выхода другого не было, пойми, Ярослав. Меня, по сути, осенью 81-го насильно замуж выдали, выпихнув из родной семьи. Как это делают в Средней Азии и на Кавказе, где молодых девушек продают в сексуальное рабство…

А в декабре 87-го, перед самым Новым 1988-м годом, помнится, случилась с Орловой очередная истерика, но уже иного, так сказать, рода, с дикой ревностью связанная к моей жене. Мы с ней, Нонкой, ушли тогда подальше от института, чтобы не маячить перед глазами гулявших в обеденный перерыв сотрудников, которые с нас давно уже не сводили лукаво-любопытных глаз, хитро ухмылялись при встречах, мысленно осуждая нас и, одновременно, гадая, чем у нас дело кончится. Вот мы и ушли в дебри лесного массива, спрятались от толпы зевак в укромном и снежном месте, чтобы спокойно целоваться там, поддерживать этим любовь на должном уровне.

И во время тех затяжных поцелуев Орлова вдруг ни с того, ни с сего разревелась у меня на груди, пряча глаза в воротник моей куртки.

- Что случилось-то, Нон? - обомлел я, отрывая её лицо от себя и утирая губами слёзы с её порозовевших щёк. - С Юриком опять поругались, опять ночью приставал к тебе и потом насиловал?

-…Да нет, не с Юриком: Юрик здесь не причём, - не сразу ответила Орлова, чуть успокаиваясь и собираясь с мыслями. - Мне просто твоя жена покоя давно уже не даёт: ревную тебя к ней ужасно! Как представлю, как вы с ней в постель ложитесь вместе по вечерам и потом начинаете слюнявиться и миловаться голенькие, как она кричит и дёргается под тобой, раз за разом кончает, - так холодным пОтом покрываюсь сразу же и трясусь. И всю ночь потом уснуть не могу - поедом себя ем и, одновременно, проклятия шлю на голову твоей супружницы. Да, есть такое дело, честно тебе признаюсь, грешна. И чем дольше живу - тем чаще и больше меня от дикой злобы и ревности знобит и колбасит, наизнанку всю выворачивает как мешок. И что с этим делать: с мыслями своими чёрными и проклятиями ежевечерними в адрес твоей жены? - ума не приложу. Пока не разведёшься и не начнёшь жить со мной вместе, пока рядом не будет тебя на постоянной основе - не успокоюсь, наверное. Так и буду мучиться и изводиться, душу терзать свою… Ты часто трахаешься со своей Ленкой, скажи? - вдруг вцепилась Нонка в мой воротник, с силой прижала к себе мою голову и начала лизать и ласкать обветренными губами мочки моих ушей. - Она удовлетворяет тебя как женщина? Ты получаешь от неё сексуальное удовольствие, ответь? Только честно.

- Да не получаю, не получаю! Успокойся, Нон, - обхватывал я плачущую спутницу обоими руками и крепко прижимал к себе. - Мы с ней давно уже не живём как муж и жена, поверь, спим на разных кроватях. Она сейчас вообще полностью дочерью занята: все мысли жены о ней, о нашей больной Светланке. На секс уже ни сил, ни времени, ни желания не остаётся. Какой секс при таком-то траурном настроении, подумай?... Так что спи и живи спокойно, не трать нервы попусту: они тебе ещё пригодятся. И не шли проклятия на голову моей Ленуси, пожалуйста, не надо. У неё и без того проблем выше крыши. На десятерых хватит…

Услышав подобное, Орлова светлела лицом и душой, успокаивалась и прекращала плакать, веря мне. И больше мы с ней разговоров на эту тему не заводили…

Глава шестая

«Кто долго преследовал какую-нибудь цель, много для неё жертвовал, - тому трудно от неё отступиться; а если к этой цели примыкают последние надежды увядающей молодости, - то невозможно».

М.Ю. Лермонтов

«Тяжёлый мёд расплескан в лете,
И каждый дождь - как с неба весть.
Но хорошо, что горечь есть,
Что есть над чем рыдать на свете».

Павел Васильев

В апреле 1988-го года во время традиционной дневной прогулки по окрестностям института в обеденный перерыв Орлова с загадочным видом сообщила мне потрясающее известие, касавшееся её семьи. Выяснилось, что постылого мужа её, без-цветного, безголового и бездарного, пригласили работать в КГБ СССР вместе с братом Олегом. Семья Орловых, ясное дело: я родителей братьев имею в виду, - была на седьмом небе от гордости и от счастья. Ещё бы: так им всем тогда подфартило, как мало кому фартит! С чего, казалось бы?!

Переменилась вместе с ними внешне и внутренне и их сноха Нонка, которая раньше-то чморила и чернила бедного мужа чуть ли не каждый день, презирала его до глубины души как бездаря, попку и неудачника. А тут вдруг она прикусила язык и стала тише воды и ниже травы, ожидая, видимо, с нетерпением, чем всё дело в итоге кончится. Юрика-то взяли пока что вольнонаёмным в органы, с годовым испытательным сроком. Предупредили сразу же, что могут и забраковать, указать на дверь, если он не пройдёт проверку на качественное примерное поведение на работе и в быту, на годность к суровой чекистской службе. Так что Юрику надо было в течение года крутиться юлой и задницы до блеска лизать новым своим начальникам, что он и принялся делать усердно с братом на пару и наперегонки. Ибо стать сотрудниками Госбезопасности для обоих, выходцев из рабоче-крестьянской семьи, было и пределом мечтаний, и великой честью одновременно. Это всё равно что из грязи в князи попасть, из Иванушек-дурачков в Иваны-царевичи. Игра, одним словом, стоила свеч: братья с жаром принялись за работу на новом месте.

Затаилась тогда и паталогически-самолюбивая и амбициозная Нонка, помнится, в мечтательных мыслях которой вдруг вспыхнули и замелькали радужные голубые дали, молочные реки и кисельные берега. И даже “золотые горы” раз за разом начали сниться в виде умопомрачительных социальных благ: получек огромных, спец’поликлиник, пайков ежемесячных с сырокопчёной колбаской и красной икрой, путёвок в элитные санатории и пансионаты. Понять её было можно, если здраво на вещи взглянуть, без злобы и ревности. Стать женой КГБ-эшника для неё, дочери офицера, было то же самое приблизительно, что графский титул себе за здорово живёшь получить, то есть значительно приподнять, без каких-либо стараний и усилий с её стороны, свой социальный статус и уровень жизни всем на зависть.

И она, закусив удила и сжавшись стальной пружиной, с нетерпением стала ждать: выгорит ли у Юрика со спецслужбами дело, понравится ли он тамошнему начальству, возьмут ли его туда, оценят ли по достоинству. Истерики её прекратились сразу же как по волшебству или мановению палочки, как и разговоры про её и мой развод: это уже стало не актуально. Она затихла и замкнулась в себе, напряглась как пантера перед броском, ожидая в будущем больших перемен, положительно-позитивных, естественно, чего ранее была лишена. Совершенно! До этого-то она жила одним днём: будущее ей рисовалось в самом мрачном и тягостном виде…

И тут, чтобы повесть моя была максимально образной и доходчивой для читателей, необходимо совершить краткий исторический экскурс в прошлое и пояснить молодым людям, не заставшим крушение СССР в силу возраста, что тогда происходило-творилось в стране во второй половине 1980-х годов, в правление иудушки-Горбачёва. Потому как политика “команды Горби” была напрямую связана с тем прелюбопытным и, одновременно, трагическим фактом, почему такие ничтожества и пустышки как братья Орловы, пигмеи духовные и интеллектуальные, “всадники без головы”, попадали вдруг в Комитет перед самым развалом Великой Советской Державы. И потом они и ими подобные “дятлы” в форме равнодушно взирали на то, как рушат и режут по живому их несчастную Родину, не ударяя пальцем об палец при этом, бровью не шевеля. Хотя и служили в организации вроде бы, носящей крутое и гордое название Государственная безопасность.

Так вот, КГБ СССР ещё со времён Андропова-Либермана (вставшего во главе этой карательной организации 18 мая 1967 года в качестве смотрящего от Сиона за Леонидом Ильичом Брежневым) превратился в логовище и рассадник русофобских и антисоветских сил: теперь этот факт доказанный и очевидный. Они, комитетчики-душе-веды, душе-ловы коварные и душе-губы из 5-го идеологического управления, безжалостно и планомерно выискивали и подавляли-изничтожали всё живое, здоровое и разумное в государстве, сиречь великодержавно-патриотическое, национально-русское и самобытно-творческое; а безродных космополитов-нацменов, у которых барыши и слава были лишь на уме, вояжи по фестивалям, курортам и заграницам, наоборот, поддерживали и продвигали наверх - к Кормушке. И этим они готовили Первую страну Советов к развалу и последующему дележу и грабежу мiровой финансовой закулисой, что находится на службе всё того же Сиона, куда ж без него. Все известные деятели перестройки именно там, на Лубянке, и получили путёвку в жизнь, как и всестороннюю опеку и поддержку зомбированного андроповского окружения в золотых погонах, холуёв патентованных и перевёртышей-лизунов, верой и правдой служивших покойному Юрию Владимировичу и мiровому еврейству.

Так, андроповский КГБ “родил” и выпестовал таких видных перестроечников-реформаторов как А.Сахаров, А.Солженицын и В.Высоцкий, Д.Лихачёв, Д.Гранин и А.Рыбаков, Е.Примаков, Г.Арбатов и Т.Заславская, М.Горбачёв, А.Яковлев и Б.Ельцин, Г.Попов, А.Собчак и А.Козырев, Е.Гайдар, А.Чубайс и Г.Бурбулис, А.Шохин, С.Шахрай и А.Руцкой, Г.Старовойтова, Ю.Афанасьев и В.Новодворская, А.Кудрин, А.Силуанов и Г.Греф; как и всех российских олигархов-приватизаторов (а по-русски: ВОРЮГ), с Березовского, Гусинского, Ходорковского и Смоленского начиная, и кончая нынешними дельцами, долларовыми миллиардерами, перечислять которых не хочется, бумагу марать. Имя им - ЛЕГИОН! Все они до единого - “птенцы гнезда Андропова”! Все - кто живы - при Власти и при деньгах в современной России Ельцина-Путина; и все упорно и волево продолжают дело “генсека Кровавого” (так лаконично, метко и умно охарактеризовал Андропова-Либермана без-страшный и мужественный патриот России В.Легостаев, Царство ему Небесное) по дальнейшему закабалению и грабежу Святой Руси, Подножия ПРЕСТОЛА ГОСПОДНЯ.

Но для этого, чтобы сия либеральная публика смогла духовно и политически разложить сначала, расшатать и без-препятственно развалить Советский Союз в декабре 1991-го года, а потом опутать, поработить и безнаказанно грабить оставшуюся после развала “свободную и независимую Россию” - Россию Бориса Ельцина, самый большой и самый “жирный” и “сладкий” общесоюзный кусок, - перво-наперво надо было дезорганизовать и перетряхнуть советский КГБ. Организацию, априори призванную защищать страну от подобной жуликоватой шушеры. Комитетская элита - генералитет, горбачёвцев-перестроечников не интересовал: генералы-чекисты давно уже были проданы и куплены с потрохами - ещё при живом Андропове. Филипп Бобков, например, бывший начальник 5-го управления, дослужившийся до генерала армии и до первого заместителя Председателя КГБ СССР при Горбачёве, - при Ельцине перебежал на службу пучеглазого олигарха Гусинского - в январе 1992 года возглавил его службу безопасности. Понимай: всячески помогал этому оборотистому еврею разворовывать и расторговывать страну, переправлять на Запад её несметные богатства. И был несказанно счастлив от свалившегося на него бобла, которым он обеспечил счастливую и сытую жизнь детям своим и внукам на десятилетия!... {1}

С генералами, одним словом, проблем у перестроечников не было никаких. А вот с офицерами среднего и низшего звена могли бы возникнуть проблемы. И не потому, что все они были сугубыми державниками-патриотами, нет. В андроповском Комитете таких по определению не водилось: они вылетали из органов госбезопасности со скоростью пули… Но, однако ж, у полковников и майоров с Лубянки, “кастрированных”, запуганных и зомбированных, мог бы проснуться однажды инстинкт самосохранения, - справедливо просчитывали варианты закулисные деятели. И, будучи людьми неглупыми в целом, они, полковники и майоры, могли бы понять при начале ГКЧП, что стоят на пороге грандиозного шухера; что при развале СССР большинство из них, верой и правдой служивших старой Власти, останутся за бортом Истории - без работы и куска хлеба. Как и было уже однажды в России после Октября Семнадцатого. Точь-в-точь! И как бы тогда они себя повели, припёртые к стенке подобным печальным исходом, чью бы приняли сторону - Ельцина или ГКЧП-истов? - одному Богу было бы известно.

Поэтому-то мiровой финансовой закулисой, отвечавшей за перестройку в СССР, и было принято абсолютно правильное решение основательно перетряхнуть советский КГБ во второй половине 1980-х годов - для успеха дела. Среднее и низшее его звено главным образом перетряхнуть, указав большинству прежних матёрых и строптивых сотрудников дверь на выход. А вместо них, проверенных, знающих и авторитетных, набрать молодых парней из низов, с низкими морально-нравственными качествами и нулевым интеллектом, заметно улучшив им всем таким скоропалительным переводом в секретную службу страны материальное положение и подняв социальный статус на пару ступенек вверх. Разве ж это ни счастье наступит для них, новобранцев, разве ж ни праздник души?! За этот-то нежданный-негаданный статус и на плечах погоны, за красную книжку в кармане, - справедливо решили хозяева мiра, - эти дебильные и пустые парни мать родную с потрохами продадут, не то что Родину. Что, собственно, и случилось в августе 1991-го года в Москве, то есть полностью подтвердило мысли авторские - а не злобный его навет на Историю советских спецслужб последнего периода. Тогдашние горе-чекисты нового призыва во главе с генералом Крючковым (подлым предателем-перевёртышем в составе ГКЧП) даже пальцем не пошевелили, чтобы рушившееся на глазах государство спасти наведением жёсткого правопорядка в столице и восстановлением вертикали власти. Наоборот, они, трусливо запрятавшись по щелям - как мыши и крысы те же! - молча поддержали тогда сепаратиста и бузотёра-Ельцина. Не все, но - многие. А после декабря 91-го, после Беловежского сговора понимай, уже окончательно похоронившего СССР, - и в новую организацию влились под названием ФСБ: кого туда взяли, разумеется, кто “делом” доказал свою преданность запойному российскому президенту и его воровской команде. А лучше, а точнее сказать - августовским бездействием...

Кампания по реорганизации и чистке КГБ СССР от старых сотрудников началась ещё при В.М.Чебрикове, близком к Андропову человеке, возглавлявшем союзные органы госбезопасности с 17 декабря 1982 года по 1 октября 1988 года. Продолжил же тотальную чистку уже В.А.Крючков, пришедший на смену Чебрикову.

Как раз в период этой чистки, воспользовавшись пустующим пространством после неё, и оказались братья Орловы, Юрик и Олег, в органах. Оба были случайные в общем-то люди в той андроповской Системе, бездарные и никчёмные по природе своей, которым весной 1988 года, тем не менее, предложили перейти служить на освободившиеся места в “Большой дом” - на Литейный проспект 4. Пока что - вольнонаёмными, правда, с годовым испытательным сроком и небольшим окладом. Но оба, не раздумывая ни минуты, девочек из себя не строя, с радостью согласились, приняли приглашение, - и были несказанно счастливы от этого и горды. Как были счастливы и горды и родители их, повторю, простые жители Ленинграда.

Почему именно братьям Орловым, самым обыкновенным парням из рабочей семьи, выпала такая честь: ни с того, ни с сего стать вдруг чекистами? - объясняется довольно просто. Это свойство любой широкомасштабной кампании - грести всех подряд, без разбора, кто под руку попадётся и для кого служба в Органах будет большая честь. Сначала, воспользовавшись случаем, приходят в организацию родственники, то есть блатные. Это - общеизвестно, это - правило любой закрытой системы, опирающейся на “своих”. Они-то и тащат потом за собой длинный хвост из знакомых и знакомых своих знакомых. Главное в этом деле - чьё-либо поручительство. Всё! Ничего другого не требуется.

Орлова Юрика притащил в КГБ его друг по работе в НИИ, тоже спортсмен-бегунок, головой за него поручившийся. А Юрик уже похлопотал за брата Олега, чуть пособил родственничку из низов выбраться: понятное и объяснимое дело - родственникам помогать… Так оба Орловых и оказались в итоге в ленинградском управлении госбезопасности в апреле 88-го года - и начали там крутиться юлой, перед начальством усердно лебезить и кланяться, чтобы через год ровно стать уже кадровыми сотрудниками, не заштатными, не испытуемыми, не временными…

Про это мне по секрету и сообщила Нонка в общих чертах в апреле 88-го, внешне здорово переменившаяся с того момента, кардинально можно сказать. Но я, признаюсь, не связывал ту разительную перемену в настроении возлюбленной с судьбой её мужа, а связывал исключительно с психологической усталостью от неопределённости, которая понемногу окутывала и меня, изрядно портила мне настроение… По-другому, впрочем, и быть не могло у нас обоих, ведь уже почти год прошёл с момента нашего с Нонкой знакомства и начала любовных чувств. А воз, тем не менее, не двигался с места: совсем-совсем. И это было и непонятно, и неприятно, и тревожно! Ей - в первую очередь! Ведь Нонка с мая 87-го года страстно тянулась ко мне, ждала от меня чего-то решительного и крутого, что в одночасье поменяло бы её судьбу, сделало её спокойной и счастливой в новой семье, да под крылом и опекой любимого человека… А я не мычал, не телился в ответ, как говорят в таких случаях, - потому что сам как муха в паутине запутался или птица в силке. И обессилил от этого, душевно ослаб… или психологически, что не меняет сути.

Я ведь не соблазнял лукаво и пошло Нонку, чтобы попользоваться ей однажды, запретного плода вкусить - и потом, получив своё, её легко и безболезненно бросить, поставив жирную галочку в своём донжуанском списке. Подобных мыслей и настроений не было во мне изначально: в Донжуанах я, скажу ещё раз, никогда не ходил и не являлся коллекционером разбитых женских сердец. Это не мой образ жизни, совсем не мой: я “не из того теста сделан”. Я закрутил служебный роман потому, что по уши влюбился в эту “сладкую и сочную девушку”, в её красоту и стать, в её восхитительные телесные формы. Я, наконец, получал от полового контакта с Нонкой максимально-возможное физическое удовлетворение и был на седьмом небе от счастья, а может и на восьмом. А для молодого и “голодного”, физически-здорового парня это - главное качество в половой партнёрше - удовлетворение вспыхнувшей страсти, бурный и мощный оргазм! - из-за чего и такие беды немыслимые творятся на белом свете, и дело доходит, как я уже говорил, до мордобоя, поножовщины и смертоубийства.

Поэтому я всенепременно женился бы на Нонке уже летом 87-го года, не стал бы выгадывать и тянуть, плюсы и минусы взвешивать, “за” и “против”… если бы только сам не был женат… и если бы не имел на руках, плюс к этому, инвалида-дочку. Собственная семья, которую я любил и ценил, крепко удерживала меня от резких житейских шагов, от развода, ругани и расставания. И от этого я превращался в глазах Орловой, да и в своих собственных глазах тоже, в слизняка и мокрицу, в ничтожество, а то и вовсе в тряпку, которая ничего, кроме брезгливости и отвращения, не вызывает. Увы…

А как надо было этого унизительного и неопределённого положения избежать? - я не знал, не представлял даже. И посоветоваться было не с кем, и незачем, главное: нет, и не бывает в таких щекотливых делах советчиков и подсказчиков. Ни у кого и никогда! Такие судьбоносные вопросы бытия решаются каждым индивидуально.

Вот и я целый год ходил и решал. Решал, решал и решал! - и всё без толку. Всю голову сломал в итоге ежедневными жаркими мыслями: что делать дальше и как и с кем жить? Жену с дочуркой обижать - или красавицу Нонку?

Ленусю с Светланкой оставлять одних я бы не смог ни при каких обстоятельствах - даже и под угрозой смерти. Уже потому, хотя бы, что прекрасно знал, что без меня бы обе они в два счёта погибли, дорогие и близкие мне люди, люди без-помощные и беззащитные по природе своей. Настоящие ангелы во плоти, одуванчики Божии, пушистые зайчики!

И получалось, как ни крути, что единственный выход из той нашей патовой ситуации был всего-то один, единственный: разом оборвать с возлюбленной всякую связь и зажить после этого тихой и спокойной семейной жизнью…

Но и на это решиться я тоже тогда не мог, не имел на то сил. Потому что сделал бы несчастным тогда себя самого - и Нонку.

«Молодец, Ярослав, молодец! - скривившись в болезненной гримасе и почернев, сказала бы она мне при расставании то, что уже говорила однажды. - Я так и знала, что этим дело кончится! Задурил мне мозги женитьбой будущей, соблазнил обнимашками и поцелуями, переспал - и всё, значит, хватит амурничать, да? Теперь поминай тебя, как звали? Теперь ты другую дуру будешь искать на десерт - и с ней шуры-муры крутить, играться в любовные игры? Так что ли? А я для тебя уже прочитанная книга, букварь? Уже не люба стала тебе, не вкусна, не интересна? И ты вытираешь об меня ноги?...»

Нет, слушать подобное я бы не смог: не так, повторю, был устроен и воспитан родителями.

Да и самому мне было бы тяжело навсегда расставаться с Нонкой. Я ведь крепко привязался к ней, полюбил её всей душой - и телом, конечно же, непременно телом! - думал о ней с утра и до вечера ежедневно, переживал за неё и её внутреннее состояние. Оторвать её от себя одним махом - и забыть навсегда мне было бы очень и очень больно, невыносимо даже! Это как добровольно оторвать самому от себя кусок плоти, к примеру.

Ведь что бы я получил взамен, если начать разбираться трезво и здраво? Да ничего! - одну душевную пустоту и нестерпимую сердечную муку! Меню, как видите, меня ждало впереди небогатое. “На первое” там значилась бы постылая и тупая работа, к которой не лежала душа и которая день ото дня тяготила меня всё больше и больше. Работа, с которой я всё мечтал, всё намеревался уволиться после положенных по распределению 3-х лет, - да быстро не получалось это. А “на второе” я получил бы ещё и сплошной негатив в семье: постоянные слёзы, стенания и пессимизм жены и дочки. Получил бы то, одним словом, с чем с трудом удавалось справляться уже, выдерживать ежедневное душевное напряжение. Кончались силы мои терпеть, на глазах таяли…

Вот и выходило в итоге, что тупая и постылая работа и сплошной негатив дома по вечерам и было то единственное, во что бы я погрузился после расставания с Орловой как в тот же омут. Понимай: сплошной мрак, душевная чернота, пустота, нервотрёпка и боль ждали бы меня впереди, и тоска сердечная, глухая, надоедливая и не проходящая!

А красавица-Нонка своим ежедневным присутствием рядом вольно или невольно бодрила, подпитывала и поддерживала меня (начиная с весны 87-го - в особенности), заряжала-накачивала энергией и позитивом, покоем и счастьем внутренним, неописуемым и недоступным многим. И одновременно была ярким, искрящимся светом перед глазами, к которому я тянулся всем сердцем, всем существом своим, с которым, при всех наличествующих преградах и издержках, мысленно всё же связывал своё будущее…

Хотя, знаете, если уж быть до конца откровенным и честным, всенепременно надо сказать и про то ещё, что, помимо телесной красоты, позитива и интимной сладости, которую удалось вкусить, я довольно быстро стал узнавать свою прелестницу-чаровницу и как человека тоже. Сиречь индивида со сложившимся мiровоззрением и характером, с приобретёнными от родителей нормами поведения, моралью и воспитанием, а не только как энергетического донора и изумительного полового партнёра, идеально подходящего мне… И вот с этой-то как раз стороны - человеческой! - Орлова сильно меня озадачивала и напрягала, признаюсь, вводила в ступор порой, а то и в оторопь, в шок, из которого я долго потом выходил. И эта долгота выходов только всё увеличивалась и увеличивалась раз от разу…

Впервые я был потрясён и оконфужен ею уже летом 87-го года, через месяц, если не ошибаюсь, после нашего с ней знакомства и начала хождений на прогулку в обеденный перерыв… И вот во время одной из таких прогулок Нонка вдруг заявила мне, загадочно улыбаясь, следующее:

- А хочешь, скажу тебе, Ярослав, открою тайну, кто мне нравился до тебя в отделе?

-…Скажи, - не сразу ответил я, бледнея лицом и душой холодея.

-…Сосновский Борис мне нравился, я всё к нему пыталась клинья подбить после декретного отпуска, всё обхаживала его как могла - да только напрасными были хлопоты.

- Сосновский? - опешил я, поперхнувшись и думая, что ослышался, и сразу же вспоминая своего руководителя группы бывшего, под началом которого я когда-то работал полтора года почти. - И чем же это он тебе так понравился, расскажи?

Нонка задумалась, надолго ушла в себя, правильные слова подыскивая, вероятно.

-…Тем, например, что он умный, солидный, надёжный, - начала она рассказывать наконец неторопливо и тихо про своего непосредственного начальника. - Он далеко пойдёт, как все у нас говорят, большим человеком станет. Не то что мой Юрик, олух Царя Небесного.

- Да, Сосновский далеко пойдёт - это правда, - холодно подтвердил я, впервые с неприязнью на Орлову тогда взглянув, без прежнего восторга и восхищения. - Евреи - они люди пробивные и хваткие все как один, люди со связями. К тому же - диссертация у него имеется, на которой он не остановится, как думается: докторскую будет писать, как и ваш Ефимов. Так что столбовая дорога наверх ему обеспечена: тут ты права, верно всё рассчитала.

И потом, чуть подумав, спросил надтреснутым от волнения голосом:

- Ты, значит, со мной от безысходности решила амурные дела закрутить, да, Нон, когда у тебя с Борисом ничего не вышло?

- Да нет, Ярослав, ты не так всё понял, поверь, не так, - нехотя попробовала было оправдаться Орлова… Но потом вдруг затихла, бледная, остановившись на полуслове, - будто в рот воды набрала. И в течение всей прогулки ни разу не вернулась больше к тому своему душевному излиянию-проговору.

И как надобно было её понять и, главное, как отнестись к сказанному? - Нонка мне так и не объяснила. Оставила меня один на один с сомнениями и тревогами, с чёрными мыслями даже, роем роившимися в голове. Видимо, не нашла, не придумала быстро, чем оправдаться, подруга моя молодая и недалёкая: в чувствах и мыслях своих запуталась и заблудилась…

Погуляв с час по лесу без удовольствия, мы вернулись назад в НИИ, оба хмурые и расстроенные. Нонка жалела, наверное, что про Сосновского разговор завела; а я был чёрен и зол, что всё это от неё услышал.

После её откровения я долго в чувства прежние приходил - позитивные, светлые и безоблачные, - уговаривал сам себя не обращать на Нонкин глупый рассказ внимания.

«Ну-у-у, любила она когда-то Сосновского Борьку, - мысленно защищал я возлюбленную, - и что из того?! Молодые девушки постоянно кого-то любят: у них судьба или планида такая - стоящих мужиков ждать и любить… Зато теперь она любит меня: это же так прекрасно и не подлежит сомнению, я надеюсь. Ведь не шалава же она, в самом деле, которой всё равно с кем и когда блудить - лишь бы “кобели” были рядом, всегда ублажить и удовлетворить готовые?!... Так что успокойся, Ярик, успокойся, родной. Не губи свою душу и чувства сердечные противной ревностью. Не надо…»

Само-уговоры в итоге подействовали - хотя и не сразу, не в тот же день. С недельку я ещё помучился-потерзался сомнениями и тревогами, одну и ту же картину прокручивая в голове, очень меня тогда раздражавшую и утомлявшую как та же зубная боль, против Орловой сильно настраивавшую. С напряжением вспоминал на работе и дома, как Нонка моя ненаглядная, когда мы ещё рядом сидели, по полчаса простаивала у окна перед столом Сосновского и задницей перед ним сознательно и аппетитно крутила, как теперь с очевидностью выяснилось от неё же самой. Соблазняла и возбуждала этим его, хитрюга амбициозная и лукавая, подталкивала на любовь, на чувства взаимные, на интим. А потом и вовсе подсаживалась к его столу и начинала с ним мило беседовать - глазки строить Борису, авансы на будущее раздавать, а то и намёки. Тогда я этому особого значения не придавал, дурачок. А оказалось - напрасно!...

Да, сильно меня тогда расстроили и озадачили, признаюсь, идиотские и абсолютно ненужные душевные излияния моей возлюбленной, в жизни достаточно скупой на слова, неизменно державшей язык за зубами. Не надо, не стоило было бы этого ей говорить, со мной по дурости и неопытности молодой о таких вещах откровенничать…

Второй раз меня поразила Нонка своим поведением осенью 87-го года - во время проведения “дня здоровья” в нашем отделе, которые были регулярными в последние годы советской власти в большинстве НИИ и КБ страны. Вот и в моём НИИ они проводились довольно часто и заключались в следующем. У нас, молодых сотрудников предприятия, в течение года накапливалось много отгулов, как правило, за работу на овоще-базах города, за дежурства в ДНД (добровольная народная дружина) и в ДПД (добровольная пожарная дружина). Вот мы и тратили эти отгулы на увеселительные посиделки на берегу Финского залива в основном: здоровья у воды набирались и сил, шуры-муры крутили - обычное для молодых парней и девчат занятие. А перед этим мы писали заявление в отдел кадров, что в пятницу не придём на службу, потом собирали деньги вскладчину, накупали выпивки и еды - и ехали с утра пораньше на электричке всем коллективом в определённое место, которое выбирали стихийно, как правило, куда Бог пошлёт и укажет карта. Старики наши сидели и работали в это время, штаны протирали на предприятии и небо даром коптили, а мы, молодые гулёны, балдели и пьянствовали у воды. Хорошо, не правда ли?! Такая она была сердобольная в последние свои годы - родная и любимая Советская власть!!

Далее скажу, что осенью 87-го года мы решили чуть скорректировать план и место отдыха. И всё под воздействием Ильи Портнова, главного заводилы и массовика-затейника в секторе Эрлиха, где было больше всего молодых парней и девчат, готовых отправиться на природу. В двух других секторах отдела, куда я перешёл работать полтора года назад, их было гораздо меньше. Но и они всегда и с удовольствием поддерживали нас в плане балдежа, кутежа и отдыха. Набиралось в итоге человек десять народа: коллектив образовывался приличный… И вот этому-то праздному коллективу шустрый Илюха и предложил однажды поменять дикие места рядом с Финским заливом на добротную дачу в Комарово у его хорошего знакомого. Пообещал, что мы не пожалеем о выборе места отдыха. И мы, не долго думая, согласились.

Собрали и сдали деньги Илье на выпивку и закуску: он всегда у нас “банковал” в таких случаях, чтобы не платить самому и гулять на халяву. Мы это знали прекрасно - про его еврейские хитрости, - но не возражали ему, не спорили, счета предъявлять не просили, не пытались поменять организатора-казначея. Потому что не хотелось никому из нас впрягаться в это канительное дело: мотаться по магазинам и заниматься закупками после работы, перетаскивать продукты и выпивку туда-сюда. Утомительное это занятие, скажу ещё раз, колготное страшно. Да если ещё и на своих двоих, да на общественном транспорте закупаться и отовариваться! С ума сойдёшь от усталости! Одним евреям оно и под силу только: патологическая жадность к деньгам и халяве рождает в них колоссальную энергию.

К тому же, у Илюхи была машина - 1-я модель «Жигулей». Для него подвезти-отвезти сумки с харчами и пойлом было проще простого и легче лёгкого…

Итак, осенью 87-го года я с товарищами по работе поехал в одну из последних сентябрьских пятниц отдыхать на дачу к товарищу Портнова - Оганезову Мишке, которого ранее никогда не видел и даже не знал о его существовании, что было делом странным в общем-то. Илья, он ведь малым болтливым был и хвастливым ужасно: с утра и до вечера в курилках про своих крутых дружков и знакомцев трещал без умолку, как кутил с ними, молоденьких девок портил, проворачивал дела. А про Оганезова - молчок: не заикнулся прежде ни разу. Почему? - не знаю, не могу сказать…

Ну и Бог с ним, как говорится, потому как это не главное в моём рассказе. Главное было то, что с собой я взял тогда и Нонку, которая с радостью согласилась погулять-отдохнуть вместе с нами, чем на работе-то без толку сидеть. Она хорошо знала весь наш отдел, молодых парней и девчат главным образом, не единожды пересекалась с ними; и никакого стеснения поэтому не испытывала. Она тоже отпросилась с работы, встретилась с нами в условленном месте в пятницу утром, и мы поехали всей большой компанией в гости на электричке по указанному адресу. Его и расположение самой дачи нам Илюха заранее подробно описал и обрисовал: её мы нашли быстро после приезда на место. Когда добрались и зашли внутрь за кованную глухую ограду, увидели, что нас там давно дожидались хозяин с Портновым, готовившие на кирпичном мангале шашлыки…

Дача Оганезова поразила нас и меня, в частности, своими размерами и красотой фасада. Она и теперь не будет смотреться убогой, я думаю, даже и на фоне современных 3-х, 4-х и 5-этажных элитных построек-замков новой не-русской знати, представители которой, полоумные выкормыши Горбачёва и Ельцина, соревнуются между собой богатством и роскошью интерьера, чтобы скрыть внутреннюю никчёмность и пустоту. А тогда она нам, молодым ленинградцам, детям простых родителей в основном (крутые и богатые отпрыски уже и тогда нигде не работали, не утомляли себя трудом), показалась настоящим градостроительным чудом, дворцом, пристанищем питерского партийного или хозяйственного бонза; а может - ловкого торгаша, директора какого-нибудь городского универмага, плодоовощной базы или же рынка. Простые смертные, во всяком случае, в таких дворцах не жили и не живут, и никогда жить не будут. Это - непреложный закон любого социума, не меняющийся от времени и государственного устройства страны. И не обязательно России. Хищники всегда и везде будут кровавое мясо есть, травоядные - скудной травкой питаться. Из этого и вытекает ВСЁ СУЩЕЕ на Мидгард-земле - из неизменности природы САМОГО ЧЕЛОВЕКА…

Итак, дача была двухэтажная, деревянная в виде терема, добротно и со вкусом выстроенная на высоком цокольном этаже из белого камня, с купольной, как у большинства русских храмов, крышей, покрытой дорогой, кирпичного цвета жестью. Она являла собой со стороны настоящие хоромы барские, не дать, не взять, вожделенный предмет мечтаний большинства трудолюбивых, но бедных советских людей, к которым мы, приехавшие, и относились.

Вокруг дома был огромный участок земли в несколько гектаров по площади, на котором росли могучие старые сосны, защищавшие дом от шума и ветров. Рядом с домом располагалась шикарная беседка для отдыха и чаепития, возле которой был выстроен кирпичный мангал. Туда, в беседку, нас и позвал хозяин дачи - среднего роста толстый и шустрый армянин с колючими и хитрыми глазками. По виду - матёрый торгаш, как и большинство армян, впрочем. Таким он и являлся в действительности, как нам Илюха потом рассказал: заведовал каким-то кафе в центре Питера.

«Откуда у этого толстожопого м…дака такие хоромы, интересно знать, из каких волшебных источников и доходов? - было первое, что я тогда подумал, с неприязнью оглядываясь вокруг и дивясь увиденному. - Может, родительские?... Да-а-а, хорошо эти армяне у нас живут - и в ус не дуют, суки! В университетах их не увидишь, днём с огнём не найдёшь: наука - не их стезя, не их жизненный выбор и поприще. В науке ведь соображать надобно, головой постоянно работать, талант иметь, жар души. А какой талан, какой, к чёрту, жар у таких, с гор недавно спустившихся? Они экономические и торговые вузы забили собой до отказа, как пойманная рыба трал, магазины, рынки и базы, склады. И дерут с нас, добропорядочных русских граждан, три шкуры, наживаются на нехватке товаров и дефиците. Отсюда - и дачи такие вот сногсшибательные, и не менее пафосные и дорогие квартиры в центре Питера, набитые антикваром до потолков. Аферисты чёртовы, спекулянты! Как же устали мы, хозяева Русской Земли, от всех этих толстых нацменов-приживал - трутней, хамов, ничтожеств и паразитов! Сил уже никаких нет терпеть всю эту закавказскую торговую мафию в своём родном дому, на своей Родине! Чего они у себя-то жить не хотят, интересно знать, Оганезовы эти, в своей “милой” и “распрекрасной” Армении, колыбели дедов и отцов?! Чего к нам как тараканы прутся и прутся?!...»

На саму дачу, что характерно и показательно, хитрющий Мишка нас не пустил - рожей, видать, не вышли! - разрешил гулять лишь в беседке, на улице то есть, хотя было уже достаточно холодно… Делать было нечего: мы покорно расселись в указанном месте под крышей беседки за большим столом на заранее расставленных вокруг лавках, разложили продукты и выпивку, принялись пить и есть, хозяина славить, который сидел вместе с нами и уплетал за обе щёки принесённую нами еду: аппетит у него был зверский, как я заметил, как у голодного волка. Лишь изредка он поднимался из-за стола, чтобы жарившиеся шашлыки пойти и проверить: не подгорели ли.

Что касается меня и Нонки, - мы сели с ней рядом на лавку, а с другой стороны моей пассии сел Илья. Он начал ухаживать за Орловой как за самой привлекательной гостьей, наливать ей вина в рюмку, накладывать закуску в тарелку (тарелки, стаканы и рюмки были хозяйские). Для парней же Илья купил водку «Столичную», которую и стал разливать в стаканы, предварительно обслужив девчат. Одному парню налил до краёв, другому, третьему. Потом очередь дошла и до меня. Я попробовал было отказаться от водки, которую не любил и не пил давно, - хотел вина вместо этого выпить. Но Илюха мне запретил. «Вина, - сказал, - мало, и оно - для дам. Десертное, сладкое, дорогое - дамы такое любят, тащатся от него. Мужики же пусть водку лакают: её я много купил по дешёвке. Всем с запасом хватит». После чего он налил мне полный стакан водяры - грамм 200 на вид. И я сдуру и со злости внутренней (Оганезов мне чем-то не понравился сразу, расстроил и разозлил) всю водку в себя махом одним и влил, да на голодный желудок. Представляете?! После чего почувствовал, как мне стало дурно в ту же секунду и затошнило даже: захотелось пойти и сблевать. Так начался для меня тот злополучный “день отдыха”…

Но я всё же вытерпел - не сблевал. Однако самочувствие и настроение себе здорово с первых же минут гулянки испортил. После чего всё сидел и смотрел с тоскливым и неприкаянным видом на толстожопого хозяина дачи, оборотистого и лукавого армянина, сидевшего аккурат напротив меня и трескавшего нашу колбасу с помидорами и огурцами после питья водки. Смотрел - и со злобой при этом думал опять, сжимая кулаки и зубы:

«Хорошо, хорошо живут в России эти убогие и никчёмные сироты с Закавказья, за которых мы кровь проливали когда-то, спасая их от полного уничтожения, от турецкой и персидской резни. Расчувствовались и сжалились как всегда наши добропорядочные и сердобольные предки, впустили их в свой дом однажды - под защиту свою, от грязи и дерьма отмыли, очистили от блох и вшей, обули и одели в собственное бельё, обучили и окультурили, с собой вровень поставили по доброте душевной и природной щедрости своей. Живите, мол, у нас под крылом, товарищи дорогие, - не жалко, - коли поодиночке жить не можете, коли обижают и унижают вас мусульмане, во все дырки трахают!... А они, отмывшись и отъевшись как на убой на дармовых харчах, хозяевами жизни в нашей стране как-то быстро и незаметно стали, почти владыками. И когда успели только - и как?! А на нас уже как на рабов смотрят, или на мусор. Беседуют с нами через губу на шикарных дачах своих, непонятно на какие шиши построенных, презирают. Твари!...»

«Я ведь с отцом-моряком помотался по стране из конца в конец, знаю и видел, запомнил накрепко, как живут везде большинство моих соотечественников-великороссов в городах и сёлах, в сибирских и северных деревнях, на Дальнем Востоке том же. А это всё были великодушные и добродушные русские люди, люди-труженики и жертвенники, люди-строители, люди-творцы, люди чести и долга. Бедно и плохо они живут в основном, хотя и пашут с утра и до вечера на самых тяжёлых, опасных и вредных работах. Мой батюшка, например, бывший капитан-подводник и выпускник военно-морской академии, здоровье своё угробил на службе к 40-ка годам, никчёмным инвалидом сделался, седым стариком. Но дач таких не заработал, тем не менее: какой там!!! Тут миллионы нужны!! А откуда у него миллионы?!!!!… А эти армяшки поганые и ничтожные с двумя извилинами в башке и с левым торговым образованием, приживалы наши якобы “бедненькие”, а в действительности - иждивенцы и паразиты, патологические дармоеды и м…даки, хоромы себе в это время строят на нашей Святой Земле. Это пока мы в Космос летаем, укрощаем Атом за копейки, рубежи Родины охраняем в небе, на море и на земле! Как и этих вот упырей тоже! А они только посмеиваются над нами, считают всех нас за неудачников и за лохов, якобы жить не умеющих, из ничего делать деньги как они сами. Прямо сюрреализм какой-то, фантасмагория настоящая - или фильм ужасов, не одну сотню лет уже длящийся перед глазами русских людей!… И никто им, толстожопым нацменам, в России не указ, никого они не стесняются и не боятся. Ни хвалёное КГБ, ни ОБХСС, ни даже ЦК! Ни чёрта, ни дьявола! - ни-ко-го! Чего им чертей бояться, коли они сами черти рогатые, записные!...»

С такими мыслями тягостными и настроением траурным я и сидел тогда за столом, мрачнел и куксился, с тошнотой боролся, жалея, что приехал на эту сраную дачу вообще, поддавших Илюхиным уговорам, да ещё и Нонку с собой притащил. За каким хреном?!... Потом я ещё водяры целый стакан махнул - с отчаянья и досады. И мне совсем после этого плохо стало, ведь водку я пил без закуски почти: солёный огурец лишь съел да кусок хлеба. Всё! Вот водка в голову и шибанула словно молотом.

Зато Нонка с Илюхай, как я заметил, здорово уже хмельной, уплетали за обе щеки в это самое время, шутя и подначивая друг друга, шутками-прибаутками перекидываясь, безобидными колкостями. Мне было удивительно наблюдать, как они быстро сдружились и спелись на почве еды и даже негласное соревнование между собой устроили, кто чего больше съест, в себя запихнёт из привезённого нами харча. Сначала колбасу с сыром с тарелок наперегонки смели, потом за салат Оливье дружно принялись. Додумались до того даже, шутники и озорники, что поставили огромную чашку с салатом перед собой и, не стесняясь и погогатывая, начали по очереди ложки и головы туда засовывать, чтобы, мол, успеть его съесть и не оставлять другим. Это игра у них такая возникла - проверять объёмы желудков друг друга и аппетит… Так они весь салат и схарчили в итоге, наплевав на всех остальных. И всё вроде как ради шутки делали, повторю, ради забавы и удали.

Ну-у-у, то, что Илюха так по-хамски себя вёл за общим столом, оставляя нас без закуски, было делом известным и привычным: он всегда и везде, как про него за глаза рассказывали, держал себя подобным вызывающе-наглым образом. Еврей - он и в Африке еврей. Что с ним сделаешь! Но вот что моя чаровница-Нонка не отставала и поддерживала тогда его, - для меня было шоком, признаюсь, полной и неприятной неожиданностью. Потому что сам-то я, как ранее уже говорил, в гостях так себя никогда не вёл - стеснялся и стыдился объесть друзей и хозяев, боялся осуждения с их стороны, недоброго слова и памяти. Оттого и возвращался домой вечно голодным и злым, потому и не любил ездить в гости. Как, кстати, и супруга моя Леночка, с которой мы были похожи в этом плане как две капли воды. Та тоже вечно голодная от подруг приезжала - с пустым кошельком и желудком.

А Нонка нет, Нонка оказалось другой совершенно дамочкой к моему немалому удивлению - полярной по взглядам на жизнь и социальное поведение человека. Она жила по принципу, как выяснялось на даче: кто смел - тот и съел; своё брюхо родней и дороже чужого, как и своя задница. Поэтому его, брюхо, надобно побыстрее набить - не спать, не считать ворон и не тянуть резину, наплевав на этикет и приличия. А остальные пусть, мол, сидят и скромничают, краснеют, куксятся, сопли жуют - строят из себя незнамо кого: толи аристократов духа, толи эстетов, толи ангелов-небожителей.

«Ну и пусть остаются голодными, коли так, пусть! - было написано на её румяном лице. - Бог с ними со всеми, чистоплюями-праведниками и актёрами-ротозеями! Лично мне не жалко таких - ни капли! Они вызывают во мне одно лишь сплошное презрение...»

Поразительно, но ей в те минуты, когда она с Илюхой на пару общий салат уплетала, не жалко было даже и меня, её любимого человека вроде бы, пригласившего её в гости, к слову сказать, и сидевшего от неё по левую руку тогда с пустой по-сиротски тарелкой… Но она не замечала этого, ей было на это плевать. Она лишь о своей тарелке и желудке думала - и ни о ком и ни о чём больше…

«Да-а-а! Как всё же разительно отличается Нонка от супруги моей в этом плане, - подумалось тогда мне, пьяненькому, с тоской и грустью, когда я со стороны наблюдал с неприязнью за обжорой-Орловой, готовой всё в себя запихнуть, всю привезённую нами закуску. - Лена, когда мы приходили в гости ранее, ещё до болезни дочки, и садились за стол, первым делом мне еды накладывала - и побольше. И потом следила весь вечер за мной: уговаривала покушать получше, закусить сначала, желудок насытить, и только потом уж начинать пить - и лучше поменьше…»

Перед тем как начать есть шашлыки, мы решили, по совету всё того же Портнова, размяться и потанцевать на природе, разгрузить желудки при этом, головы проветрить, мозги. Оганезов сходил в дом и притащил магнитофон «Маяк», включил его на полную мощь, наполнил окрестности дачи музыкой… Мы поднялись из-за стола, покинули беседку дружно, после чего встали толпой на поляне рядом с мангалом и начали разбиваться на пары.

- Ну что, давай потанцуем, - вспомнив наконец про меня, что я существую на свете, обратилась ко мне счастливая и сытая Нонка и положила мне руки на плечи. - Танцуй, не стой столбом. Надо разогреться в танце, а то становится холодно.

Я нехотя прижал её к себе и попробовал было поймать такт песни, записанной на магнитофоне. Но получилось это у меня плохо, помнится: ноги совсем не слушались, кружилась голова от спиртного, сильно тошнило плюс ко всему. Не хотелось мне тогда танцевать, совсем не хотелось. Даже и с пышнотелой Орловой. Домой захотелось ужасно - к жене и дочке поближе, чтобы успокоиться с ними, душой отдохнуть. Не складывался у меня отдых в тот раз, определённо не складывался…

- У тебя что, плохое настроение сегодня? - спросила меня Нонка строго через минуту, останавливаясь и пристально смотря мне в глаза. Она-то ожидала от меня крепких объятий и поцелуев, по-видимому, африканских пылких страстей, к чему привыкла уже за последнее время и считала нормой. А потом и секса ждала, наверное, на шикарной даче Оганезова, внутренне приготовилась к этому, возбудилась.

Но мне не до секса было, не до любви. Мне было ужасно тоскливо и муторно в те минуты.

- Да, плохое, - тихо ответил я, глаза отворачивая от партнёрши.

- Из-за чего?

- Не знаю. Отстань. И без тебя тошно.

-…Ярослав, - вдруг услышал я твёрдый и холодный Нонкин голос у себя под ухом, которая прижалась ко мне как кошка. - Будешь киснуть и портить мне настроение - я брошу тебя и к Мишке лучше пойду, с ним начну танцевать и любезничать, веселиться. Он уже час как на меня пялится, между прочим, глазами меня раздевает всю и мысленно щупает, гладит. Аж мурашки по коже бегут от его сального, похотливого и “голодного” взгляда... И знаешь, мне это больше нравится, чем на тебя, хмельного и тоскующего, смотреть, еле на ногах стоящего… Ну что, идти? - полушутя, полусерьёзно спросила она меня, отстраняясь и пронзительно посмотрев мне в глаза опять, пытаясь меня припугнуть, наверное, чтобы сделать весёлым и ласковым как раньше.

- Иди, - неожиданно для неё ответил я всё также тихо и подчёркнуто-равнодушно, готовый уже расплакаться от обиды. После чего снял её руки со своих плеч, развернулся и пошёл от толпы танцующих прочь неровным пьяным шагом, легонько покачиваясь из стороны в сторону при этом, - пошёл искать калитку и выход…

Как доехал домой в том своём критическом состоянии, нашёл дорогу до города? - я не помнил. Ни тогда, ни теперь. А ведь я никогда в тех местах не был… Зато до сих пор хорошо помню обиду огромную и ядовито-жгучую, которая рвала мне сердце на части, рвала так, что в течение всего пути мне хотелось уединиться в каком-нибудь укромном углу - и разрыдаться по-бабьи, в голос, облегчить слезами душу.

Вернувшись домой осунувшимся и чуть протрезвевшим, я сразу же в ванную комнату пошёл, закрылся там изнутри, разделся, залез под душ и, включив на полную мощь воду, чтобы шумела побольше, дал, наконец, волю чувствам - заплакал навзрыд, заскулил, размазывая ладонями по щекам слёзы и сопли, чего с детских лет не делал: не было повода… А тогда он был: Нонка мне его неожиданно предоставила своим вызывающим поведением, которое преумножили и усугубили стократ её последние слова о желании уйти к Оганезову. Они раскалённым штырём засели в мозгу и не давали покоя…

В ванной я внутренне разрядился через потоки слёз, согнал холодной водой хмель оставшийся. А когда вышел, стал сразу же помогать жене, кормившей Светланку.

- Как погулял? - дежурно спросила меня Ленуся, с любовью глядя на дочь. - Быстро ты сегодня вернулся: так рано не ждали тебя.

- Да, быстро, - как можно спокойнее ответил я, гася на Нонку обиду. - Холодно и сыро на улице: какая гулянка в такую погоду, какой к лешему отдых! Только напрасно съездили: устали и продрогли все, измучились.

Больше я ничего не сказал, да Лена меня и не спрашивала. Её больше интересовала больная дочь, что было нормально, естественно и объяснимо…

Я же, вернувшись в семью после “дня здоровья”, очухавшись и разобравшись с делами домашними, колготными и утомительными как всегда, весь вечер потом про Орлову напряжённо думал: про её неподобающее поведение в гостях - и про желание к Мишке Оганезову перебежать, высказанное во время танца. Да, это было сказано в шутку вроде бы, чтобы раззадорить меня, разозлить, поиграть на нервах. Но ведь за каждой шуткой, как хорошо известно, скрывается немалая доля правды, для которой шутка лишь маскировкой служит или тем же демпфером, чтобы смягчить удар… И получалось, как ни крути, что в голове у моей возлюбленной такие черти сидели, что не приведи Господи, как говориться, с ними однажды встретиться на узком пути: разорвут на части - и не подавятся, не поперхнутся.

Вот я и думал про это всю пятницу как заведённый - про открытых внезапно “чертей”. И в субботу думал, и в воскресенье, не останавливая и не меняя пластинки. Думал-думал, плавил мозги до боли и головокружения, морщился и кривился с досады, грозно носом шмыгал, поражаясь тому пренеприятному факту в первую очередь, что не знал, оказывается, свою возлюбленную как человека. То есть совсем не знал, ни капельки и ни граммулечки! Как красивую девушку знал, фигуристую и породистую, сексапильную очень (модное выражение у молодёжи тех лет), доставлявшую мне своим телом и ласками колоссальное удовольствие во время гулянок по лесу и в постели. Но за этим шикарным, вкусным и сочным телом, как с очевидностью выяснялось, за этим “ульем живым, полным душистого и обалденно-сладкого мёда”, скрывалась достаточно расчётливая, циничная и хапучая дама, у которой на уме лишь богатая жизнь да деньги большие крутились, халява. Всё! И ради денег она, замужняя женщина с ребёнком, едва-едва выйдя из декретного отпуска, уже готова была под Сосновского Борьку залезть, своего пробивного начальника-еврея, которому предрекали головокружительную карьеру в нашем НИИ все, его знавшие. И, соответственно, - заработки немереные и несчитанные, власть и славу... Вот она и крутила задницей перед ним, соблазняя парня, долго крутила, настойчиво, по её же собственному признанию, - да всё без толку, всё были с её стороны напрасные хлопоты. Борька-то крепкий оказался орешек: не клюнул на Нонкину красоту, слюни не распустил и на неё не бросился очертя голову. Карьера ему была гораздо важней и дороже амурных дел, как можно предположить: это свойство, впрочем, многих евреев.

«Нонка тогда расстроилась, поди, - продолжал думать-терзаться я, - но не сильно, как представляется, не глубоко, не по-настоящему. Да и терзалась она не долго: я к ней со своей любовью пристал, от её красоты умом тронулся. И даже руку и сердце ей, очумев, предложил. Причём - совершенно искренне, на полном серьёзе!... И она, не задумываясь ни секунды, переменила планы: под меня “легла”. И лежала бы на постоянной основе в качестве законной супруги, нежные слова шептала бы на ухо, стонала и потела от чувств, будь я только свободен и со своим жильём в Питере…»

Но даже и сделавшись моей суррогатной гражданской женой, как становилось ясно после Нонкиной дачной выходки, в её отношении ко мне просматривался голый расчёт, к великому прискорбию и сожалению. Именно это я и начал вдруг тогда подозревать, хотя и противился этим чёрным мыслям и настроениям. И прозревать начал сквозь густое облако чувств, что взаимной любовью с её стороны мало пахло, если пахло вообще. Корыстью и выгодой, во всяком случае, пахло больше. Потому что я хоть и не был начальником в ту пору, - но у меня за плечами был диплом ЛГУ, которого даже и у Сосновского Борьки не было, кандидата наук. К тому же, наук технических, не физико-математических. А это - иное качество совсем и другой, низший уровень знаний: сведущим в образовании людям об этом хорошо известно. В нашем НИИ, к слову, я вообще не встречал выпускников Университета, тем более - со степенями и диссертациями. Потому как делать у нас учёным теоретикам было абсолютно нечего: не их это было место и профиль - оборонно-техническое производство.

Вот на Нонку мой престижный университетский диплом и подействовал пламенно-возбуждающе, вероятно, раскатал ей завистливые губёшки по максимуму. Ей было лестно и почётно стать женой молодого учёного-физика, у которого, как она верила и надеялась, было большое будущее впереди. Не меньшее, чем у Сосновского.

А уж когда она дачу Оганезова Мишки увидела на “дне здоровья”: не дачу - терем, дворец, особняк элитный для чопорной городской знати, - то вообще рехнулась от зависти и восторга, дурочка завистливая и самолюбивая! Забыла и про Сосновского, и про меня, и про мужа-олуха, покорно дожидавшегося её дома. «Вот бы в такой пожить, понежиться и порадоваться!» - было единственное, наверное, о чём она тогда думала напряжённо, что в кружившейся голове держала как портрет красавца-актёра с обложки журнала «Советский экран». И захоти её Мишка, к примеру, как женщину, возбудись от её красоты и скажи ей про то, намекни только, - она бы легла под него, не задумываясь ни секунды. Так мне уже начало казаться все выходные дни, я уже даже был уверен в том. Каюсь!

«…Да может и легла уже, когда я домой ушёл, и они с ним одни остались, - тараканами лезли в голову погано-мерзкие мысли. - А что такого? Почему нет, почему?! Остались вдвоём на даче, напились дармовой водки после отъезда гостей - и потом кувыркались-трахались до упаду, сколько душе угодно, выпускали эротический пар и дурь! Места там много, как я заметил: есть где устроить “забег в ширину”, предаться любовным утехам...»

«Молодец, Нонка, мо-ло-дец! Бой-баба! - итожил я свои воскресные переживания, изрядно устав от них, себя доведя до жутких головных болей и нервного истощения. - Под любого готова залезть: еврея, армянина, грузина или же русского чудака типа меня, - лишь бы к большим деньгам и сладкой жизни подобраться вплотную, а потом и оседлать её, взять под уздцы как хорошую ездовую лошадь. Далеко пойдёт девка с таким настроем и психологией, с такой моралью расчётливой и потребительской, хваткой… Ну и пусть идёт, пусть - без меня только. Счастья и успехов ей…»

Такие приблизительно мысли владели мной целых три дня - не духоподъёмные и не жизнерадостные, согласитесь; наоборот, тягостные и противные до невозможности, душу и сердце сжигавшие как лесной пожар, или кислота бумагу… А в воскресенье вечером, перед сном уже, я твёрдо решил, измаявшийся и издёргавшийся за выходные как после долгой и громкой ругани, даже зарок себе, помнится, дал, поклялся мысленно перед Всевышним, что прекращаю с Орловой всякие отношения, пока не поздно, пока супруг её про нас не узнал, или моя Ленуся, что ещё хуже и гаже. К чему, если вдуматься, мог привести нас обоих стихийно-возникший служебный роман? К хорошему - ни к чему. Абсолютно точно! Жениться на ней я не мог: был женат уже, и меня семья ждала с нетерпением дома как единственного кормильца и спасителя своего, жена ждала и больная дочка. Разве ж мог я их обмануть, предать или бросить?! Да и она, Нонка, была не свободна: мужа имела и сына растила Павлика.

«Ну и кому нужна, коли так, - нервно спрашивал я самого себя в сотый, в тысячный раз, допрос самому себе с пристрастием учиняя, - наша пустопорожняя, чрезвычайно утомительная и энерго-затратная любовная канитель?! Никому! Совершенно! Пойми это, Ярик, и сделай наконец выводы!...»

Выводы были сделаны с моей стороны - такие, какие и требовались. В институт в понедельник утром я ехал с твёрдым намерением с Орловой в обед больше гулять не ходить. «Пусть сама, - решил дома, - ходит теперь и гуляет, без меня дышит воздухом. И домой вечером одна пускай ездит тоже. Я ей не экскурсовод, не паж подневольный, не ухажёр слюнявый, тем паче. Я - выпускник ЛГУ и младший научный сотрудник по должности! И вести себя должен соответствующим образом: делом заниматься должен на службе, ДЕЛОМ, а не пошлые романы крутить, позориться перед сослуживцами…»

Но не успел я порог отдела переступить, как ко мне подскочил Портнов Илья, с нетерпением меня дожидавшийся.

- Ну, ты чего в пятницу убежал-то, не понял, Нонку бросил одну? - затараторил он характерной еврейской скороговоркой, направляясь со мной в курилку. - Что случилось-то, расскажи, из-за чего ты так психанул и взбеленился? Нонка после твоего ухода вся почернела аж, готова была расплакаться от обиды. Я её весь день потом утешал, до города провожал даже, расстроенную и неживую. Что означает, спрашиваю опять, тот твой пятничный нервный взбрык? - поведай мне по секрету, не томи душу.

- Да ничего не означает, - спокойно и подчёркнуто равнодушно ответил я, не желая вдаваться в подробности своей вспыхнувшей ревности и настежь “распахиваться” перед трепливым Илюхой, который разнесёт-растрезвонит мои откровения на весь институт. - Просто водки я перепил, которую на дух не переношу: не принимает мой организм водку. И мне стало плохо до рвоты и тошноты, блевать захотелось… Вот я незаметно и покинул вас, чтобы перед всеми не опозориться. И перед Нонкой - тоже…

Не знаю, поверил ли хитрющий Илья в мой произнесённый экспромтом бред, - но только больше он меня про пятничный внезапный уход не расспрашивал. В курилке мы потом с ним о чём угодно болтали - только не о прошедшем “дне отдыха”, неудачно сложившемся для меня по мысли Портнова…

В обеденный перерыв, сообразуясь с планом, я с Орловой гулять, тем не менее, не пошёл, даже и невзирая на услышанный рассказ Ильи о пятничном расстройстве возлюбленной. Вместо этого я пришёл в туалет, окна которого выходили на проходную, и стоял и смотрел там через стекло: пойдёт ли гулять моя Нонка после всего случившегося.

Она пошла. Ровно в 12-ть часов по времени она вышла из проходной и направилась быстрым шагом в лес, в наше с ней место встречи. Я постоял у окна, покурил, поглядел ей вослед недобрым колючим взглядом. После чего, тряхнув головой, направился к себе в отдел: с мужиками в домино резаться… Резался целый час, не вылезая из-за стола, а в 13.00 по времени я опять стоял у окна в курилке - возвращения Нонки ждал: пытался рассмотреть и оценить её душевное состояние.

Состояние же её было ужасным даже и на беглый взгляд с высоты 4-го этажа: с прогулки она возвращалась бледная и безжизненная, с опущенными плечами и поникшею головой, какими обычно возвращаются с траурных мероприятий… И мне стало жалко её, бедняжку, всё ещё дорогого и близкого мне человека, вторую после супруги женщину, рождавшую целое море чувств. Если и не духовных - так эротических: какая в сущности разница, если такие чувства есть, если существуют в природе человеческой?!... Я сорвался с места как чумовой и пулей помчался вниз: встречать Орлову у входных дверей корпуса.

- Здравствуй, Нон, - сказал я ей как можно нежнее и ласковее на площадке первого этажа, беря в свои руки её озябшие и посиневшие ладони. - Сегодня не смог с тобой погулять: с Эрлихом весь обед беседовал по работе. Прости, что не предупредил, не успел сделать это. Вечером буду тебя на автобусной остановке ждать: домой вместе поедем, как раньше. Договорились?!…

И наши тёплые, почти что семейные отношения продолжились после этого с новой силой на зависть всем. Ведь я любил Нонку несколько лет уже, искренне и самозабвенно любил; а с июля 87-го года вообще начал жить с ней как муж и жена, повторю. А это что-то да значит… Не каждый день это случалось, к великому сожалению, как это происходит обычно в нормальных семьях (я акт совокупления имею в виду), и даже не каждую неделю, увы. Так, от случая к случаю… И, тем не менее, это было на радость и пользу нам обоим: я был искренне в том убеждён, я не мог обмануться. Потому, хотя бы, что нам с Нонкой было хорошо валяться вместе в постели, как бывает хорошо и счастливо двум по уши влюблённым людям в первую брачную ночь. Количество бурных и громких оргазмов с обеих сторон во время половых актов - убедительное тому свидетельство.

Поэтому я и запретил себе строго-настрого истории с Сосновским и Оганезовым вспоминать - портить себе настроение. А попутно и свою прекрасную и любимую пассию мысленно ими чернить, снимать с неё обворожительное покрывало сладости…

Но как ни старался я всё простить и забыть во время регулярных дальнейших встреч и прогулок с Орловой, - те две обидные с её стороны выходки, будь они трижды неладны, навсегда отложились в памяти. Или - в подсознании лучше сказать, в кладовых её неизученных и непознанных. Да ещё и отпечатались невидимыми рубцами на сердце, которые не сглаживались, не заживали с годами - до смерти мучали меня своим негативом фантомным. Не давали спокойно жить, одним словом, свету белому на полную катушку радоваться.

На те первые любовные рубцы - пусть пока что только фантомные, слава Богу, не настоящие, не реальные, не кардиологические, требовавшие врачебного вмешательства, - со временем накладывались и другие, не менее для меня болезненные и неприятные, не прибавлявшие мне светлых и позитивных к Орловой чувств. Наоборот, и былые-то чувства старательно нивелировавшие и убивавшие.

Так, за первый, самый счастливый, праздничный и яркий год моего знакомства и дружбы с Нонкой я стал отчётливо видеть и понимать, что моя ненаглядная чаровница и обожательница на поверку оказывалась хитрой, мелочной и жадной девушкой! Из породы тех, кто за копейку удавится, или тебя удавит… Прескверное, я вам скажу, было для меня открытие - из тех, что известию об обнаруженном сифилисе сродни в крови дорогого и близкого тебе человека.

Вот супруга моя Елена (с которой я Орлову невольно то и дело сравнивал) была не такой совершенно, из другой породы и материала женщина. Была Нонкой с обратным знаком как бы, антиподом её или полной противоположностью! Она - и это было главным её достоинством с малых лет, неизменным признаком отличительным как тот же рост или цвет глаз и волос! - по-аристократически презирала деньги, о чём я ранее с гордостью сообщал, с превеликой гордостью! Тратила их на удивление без-печно и легко, спокойно и даже по-барски весело, хотя и выросла в бедной семье, казалось бы, где не было никогда лишней копейки, которую надо было в поте лица зарабатывать. Сначала матушке её, а потом - и ей самой, и достаточно рано… Но на природный аристократизм Ленуси это ни сколько не влияло - ни в малой степени! - не делало её мелочной и скупой! Удивительное свойство кристально-чистой и честной души, не правда ли, или качество человека самой высокой пробы, неказистого со стороны, да, согласен, неяркого и непримечательного для окружающих, однако внутренне похожего на ВЕЛИКАНА!

Нонка же, наоборот, была крупная по виду девушка, видная, солидная и степенная как матрона, аппетитная для мужиков. И при этом при всём изнутри напоминала пигмея или, простите, бяку-блоху при близком с нею знакомстве. Была жадной и мелочной до неприличия, с грустью скажу ещё раз, до полной неприязни и отвращения к ней, хотя и была дочерью полковника вроде бы с огромными в те советские годы заработками. Понимай: не бедствовала моя красота, не занимала, не жила впроголодь от получки и до получки отца, на паперти не стояла, тем паче… И одевалась она с иголочки: модно и богато, со вкусом, - и кушала всегда хорошо, если судить по её холёному и лощёному внешнему виду, и палец об палец до окончания школы не била, не подрабатывала по вечерам ради куска хлеба. Да и в нашем НИИ она не работала по сути - дурака валяла годами и наедала задницу, получая зарплату за здорово живёшь, за красивые глазки фактически... И, тем не менее, жадность к деньгам, мелочность и крохоборство её заедали-мучили ежедневно как те же глисты или поганцы-вши. Я это достаточно быстро заметил: это было главное её качество как человека - или характеристика для анкеты, если хотите, краеугольная и основополагающая.

Заметил я и то, между прочим, что она особенно-то и не скрывала своей мелкой, блошиной душонки, не боялась прослыть вздорной и скупой в глазах сослуживцев и даже близких (я в данном случае себя имею в виду). Странное, опять-таки, свойство у человека, согласитесь Читатель, - пороки напоказ выставлять, чего нормальные люди не делают, как правило, стесняются делать, стыдятся и совестятся! А она нет, не стыдилась ни сколько, не считала жадность за порок! Сиречь была в этом плане УНИКУМОМ!

Мне крайне-неприятно и тошно было это всё за ней подмечать. И ежедневно видеть рядом с собой было тяжко порой такую вот скрягу ярко-выраженную, патологическую, терпеть её пошлые выходки!...

Чтобы не быть голословным и озлобленным клеветником, попробую расшифровать поподробнее нелестную характеристику бывшей своей возлюбленной, которую я, скрепя сердце, озвучил… Так вот, за целый год достаточно тесного и близкого со мной общения, когда она уже мысленно представлялась, видимо, моей законной супругой взамен Ленуси, она, тем не менее, не потратила на меня ни копейки денег, ни полкопейки!!! Это на любимого-то человека, на жениха фактического!!! Хотя на неё саму я денег никогда не жалел, не будучи барыгой-миллионером.

Напомню читателям, что познакомились мы с Нонкой в конце мая 87-го года. А уже в июне-месяце у её сына Павлика был день рождения: ему исполнилось тогда 5-ть лет. Хитрюга-Нонка мне заранее об этом сказала - про рождение сына: с намёком на подарок, как я теперь понимаю, хорошо её, лукавицу, изучив… И я действительно подарил ей большой букет белых роз в тот день, заехав с нею на рынок. Отдал за тот букет 25-ть рублей торгашам-кавказцам: большие в советские годы деньги (люди из категории 50+ не дадут соврать), на которые много чего можно было б купить. А я их потратил на Нонку, обокрав при этом свою семью. Каюсь, грешен!

И к университетским товарищам-однокашникам я её несколько раз возил в тот наш первый год на дружеские вечеринки, набивая полную сумку едой и спиртным, тратя немалые деньги на это. С неё, естественно, не брал ни копейки, даже и мысли такой не имел. И она те мои траты финансовые воспринимала как нечто само собой разумеющееся, как закон, что было правильно и нормально, в общем-то, - для “невесты”. Хотя Ленуся моя ненаглядная, когда ещё до свадьбы и рождения дочки мы ездили с ней к кому-нибудь в гости, хоть к моим знакомым, хоть к её, всегда перед этим непременно шла в магазин и покупала с собой продукты. Категорически не могла она жить и гулять на халяву: совесть её бы замучила-задушила, лишила покоя и сна.

А вот Нонку нет, не душила: не в ладах была Нонка с совестью…

А ещё расскажу про её и свой день рождения: картинка тогда тоже прелюбопытная нарисовалась в плане всё той же скупости. Мы с Орловой родились оба в 1962-ом году в январе-месяце. Только она - 11-го января, я - 25-го. Она была козерогом по гороскопу, я - водолеем.

Про свой день рождения в начале 88-го года, как и про рождение сына Павлика до того, Нонка мне заранее сообщила с загадочным видом, желая получить от меня что-то в дар, как можно было легко догадаться по её хитрющему взгляду. И это было нормально и естественно, опять-таки, с её стороны: никаких претензий и нареканий у меня к ней не было и не могло быть. С чего?!

И я действительно подарил ей тогда шикарный букет белых голландских калл, зимой стоивших страшно дорого на рынке (а цветочных магазинов в советское время не было). Сколько стоили каллы? - точно уже не помню, да и не в этом суть. Суть была в том, что когда через пару недель я в секторе Эрлиха отмечал уже своё собственное рождение, и Нонка про это знала прекрасно: мы с ней в обед из-за этого гулять тогда не пошли, - она, тем не менее, даже и на словах не поздравила меня днём при встрече. И вечером не проронила ни слова в автобусе по дороге домой, будто в рот воды набрала. Про подарок и не говорю, даже и про самый пустяшный: авторучку какую-нибудь или блокнот дешёвый для записей. Посчитала голубушка это делом не обязательным для себя - поздравлять и тратиться на любимого человека, с которым она уже год почти крутила служебный роман, целовалась сладко, взасос, во время прогулок и даже, извините, трахалась как кошка. И могла бы и хотела трахаться гораздо больше, хоть каждый день и по многу часов кряду: богатырское здоровье её того допускало и даже требовало, частых половых актов, - если бы нам позволяли условия, если бы было место для любви…

Окончательно же добила она меня, сравняла с землёй своей жадностью и цинизмом через месяц ровно, а именно 23-го февраля 1988-го года, на День Советской Армии и Военно-морского флота, который считался тогда в стране мужским днём (он и сейчас таковым считается, уже в новой России). В этот день советские женщины традиционно поздравляли мужчин - мужей и коллег по работе, - дарили подарки им всем, устраивали праздничные застолья.

И вот где-то за неделю до праздника, во время обеденного променажа, Нонка мне заявила с ухмылкой, что сегодня утром, дескать, к ней подходила в курилке Соина Светка, сотрудница моего нового отдела, крутившая роман с Портновым, и спросила её шёпотом, что она собирается мне дарить 23-го. Хотела посоветоваться как бы, разделить с подругой сомнения насчёт подарков, услышать мнение её.

- Ничего не собираюсь, - дословно и с неким вызовом даже повторила мне Нонка то, что ответила утром Соиной. - Чего им дарить-то и чего поздравлять? - если они в Армии не служили…

Я, признаюсь, был поражён ответом Орловой, ошарашен и оконфужен им. Настолько, что даже не знал, что и сказать своей спутнице на её словестный пассаж, чем поддержать беседу. Шёл и молчал, нахмурившийся и посеревший, под ноги себе смотрел, будто что-то на тропинке выискивая. И при этом о словах любимой напряжённо думал, которые мне не понравились совершенно, сильно покоробили и царапнули душу.

Я тогда понял всё, к великому сожалению, что постеснялась открыто сказать мне Орлова, глядя в глаза. Понял, что ей элементарно жалко было тратиться на меня, жаба её, скрягу, душила какую-нибудь дешёвую зажигалку мне купить или одеколон копеечный. Столько было в те годы этого ширпотреба везде - на любой вкус и выбор, как говорится, на любой кошелёк: в пределах рубля вполне обойтись можно было бы… Но ей было жалко денег - любых, даже самых смешных и пустяшных!... Отсюда - и весь этот вздор и бред несусветный про не-службу в Армии якобы. У моей обожательницы элементарно не хватило тогда мозгов что-нибудь поумнее придумать и поприличнее в своё оправдание. Жалко - и за неё обидно!…

«Почему ты думаешь, интересно, что я не служил? - шёл и мысленно дискутировал я с Нонкой, опустив на грудь голову. - Я же не белобилетник, не инвалид, не дебил со справкой, подчистую списанный военкомами. Просто у нас в ЛГУ была военная кафедра во время учёбы, куда мы три года ходили в военной форме на спец-занятия, готовились стать офицерами ПВО, программные языки изучали для работы на ЭВМ, ту же навигацию и баллистику. Преподаватели наши были кадровыми военспецами, полковниками в основном; готовили нас серьёзно и грамотно, без дураков, к защите Родины и её границ. Как в военных училищах и академиях это делают… А по окончании 4-го курса мы сдавали гос’экзамены им же, и потом на месячные летние сборы ездили в одну из воинских частей Нижнего Новгорода. Присягу там на плацу принимали в торжественной обстановке в новенькой военной форме, отстиранной и отутюженной перед тем. После чего получили все звание лейтенантов запаса и офицерские книжки. Я, голубушка, - офицер, не дятел тоскливый со справкой… А то что в Армии не служил после школы в качестве солдата, как твой полудурок Юрик, не жил в казарме два года, не маршировал на плацу, “дедам” не подставлял задницу - так это потому, что в Университет поступил, что голова у меня на плечах имеется - и варит. И это не значит ни сколько, что я - не мужик, а незнамо кто! И поздравлять и уважать меня не обязательно на День Советской Армии!...»

«Служат люди по-разному, между прочим, разлюбезная моя Ноночка, по-разному долг стране отдают! Есть и такие офицеры в советских Вооружённых Силах, кто форму вообще не носил: в гражданском костюме скромно всю жизнь проходил, и числился в каком-нибудь институте на инженерной должности. И, тем не менее, дослужился товарищ в итоге до больших чинов и высот в ГРУ или СВР, пользу принёс огромную Родине, о которой мало кто знает даже и в его семье, не говоря про товарищей и соседей. И он что - не мужик после этого?! Он что - ЧМО?!...»

«Ты вот, красавица моя лукавая, хитро-мудрая, - продолжал я мысленный диспут с Орловой уже и на рабочем месте потом, возвратясь взведённым с прогулки и не в силах никак успокоиться, - ты своих мужиков из сектора скоро поздравлять будешь, Борьку Сосновского того же, своего начальника. А ведь он тоже в Армии не служил: в Политехе после школы учился. Он, как и я, - офицер запаса. И ты про это знаешь прекрасно, что в нашем НИИ половина таких запасников. А есть и вовсе белобилетники… Но столы, тем не менее, ты им всё равно накрывать будешь на 23-е февраля, чаем поить, кормить тортами. Потому что так заведено и так положено в СССР - мужчин в этот день честить и славить. Всех - до единого! Без исключения!... А уж кто там из нас МУЖИК, а кто - ничтожество, дерьмо и тряпка, про то одному лишь Богу известно…»

«Так что не надо темнить и юлить, дорогая, кривляться передо мной по-детски, пошло так изворачиваться. Не к лицу это тебе, поверь, - выдавать свою скупость за принцип какой-то, да ещё и теорию под неё подводить: что 23-е февраля - не мой якобы день, не мой праздник. Этим ты Троцкого Льва Давидовича напоминаешь в точности, революционера нашего перманентного, патентованного. Тот тоже патологически жадным и мелочным был до тошноты и омерзения. И тоже пытался эти свои еврейские родовые качества скрыть. Только, увы, напрасно: Божью ПРАВДУ скрыть невозможно, как и спрятать в воду концы… Из воспоминаний его современников доподлинно теперь известно, что после неудавшейся революции 1905-го года он в эмиграции жил в Европе несколько лет, а потом в Америку перебрался под крыло тамошних евреев-толстосумов с Уолл-стрит, содержавших его, упыря, дармоеда и словоблуда, до следующей революции в России. Жил там, в Нью-Йорке, в лучших домах с лифтами, холодильниками и прислугой, с личным шофёром даже, питался в дорогих ресторанах. Не бедствовал, одним словом, товарищ Лейба Бронштейн, не считал копейки… И, тем не менее, прославился в Штатах тем, главным образом, что никогда не давал чаевых официантам - жадничал, скупердяй без-совестный и без-честный. Но пытался ту свою жадность скрыть пошлой “теорией” про то, что не желает-де он оскорблять и унижать людей денежными подачками. За что его официанты и поливали соусом регулярно - в знак “благодарности” и “уважения”… Вот и ты, Нон, похоже такая же теоретически подкованная дама. Если это действительно так - то мне за тебя совестно и обидно!...»

«Ладно! Шут с тобой! Живи, как знаешь! - уже ближе к вечеру, к концу рабочего дня итожил я те свои безрадостные размышления, порядком устав от них. - Не хочешь поздравлять и подарок дарить - не надо. Переживу, не умру без подарка. Только скажи тогда прямо об этом - без дешёвых театральных сцен, без выдумок твоих детсадовских, пренеприятных. Скажи, что нет у тебя возможности меня поздравлять, потому как зарплата у тебя копеечная: на 110 рублей не разгуляешься, мол, не разбежишься, на любовников не потратишься… И я не обижусь ни сколько: клянусь! Пойму и не осужу тебя: я же не долдон алчный и упёртый!…»

Но как я ни ярился днём, какие б ни навешивал ярлыки и ни приводил сравнения и параллели, - вечером всё равно поехал провожать красавицу-Орлову домой, телок-сосунок слюнявый, до ужаса озабоченный. И в обед потом гулять ходил с Нонкою регулярно, наслаждаться её присутствием рядом, общением, ласками и поцелуями. А всё потому, что продолжал любить эту хитренькую и скупую девушку, прощать ей многие её выкрутасы и взбрыки, - невзирая на обиду даже, засевшую в мою душу в начале 1988-го года.

Той же своей выходкой пошлой и примитивной Орлова просто очередную “ложку дёгтя” плеснула в нашу с ней любовную “бочку с мёдом” (помимо историй с Сосновским и Оганезовым). “Дёготь” Нонкин не испортил “мёд”, которого ещё много было: только пить да пить. Но горьковатый привкус после него всё же остался, увы, снизивший накал и глубину моих чувств, эпицентр которых именно тогда и был нами пройден. Багровый любовный закат нас обоих ждал впереди и связанный с ним негатив, до которых, впрочем, много ещё произошло прелюбопытных и важных событий…

А Светка Соина, к слову, Илье Портнову рубашку подарила на 23-е февраля, не послушавшись совета подружки. Не пожадничала, девочка, не поскупилась, не стала выгадывать и ловчить, выставлять себя в чёрном свете! Молодец да и только! Честь и хвала таким искренним и честным душам! Этим подарком она показала парню, любимому человеку с некоторых пор, своё к нему отношение. Хотя тоже замужем давно было - дочку растила и воспитывала. И работала в нашем отделе техником, с окладом в 130 рублей, который не сильно отличался от Нонкиного… Но уж если она влюбилась в кого - всю себя готова была кавалеру отдать, а не только что-то купить на праздник. И это было нормальное состояние с её стороны, естественное и объяснимое. Светка вела себя с Портновым так, как и должна была вести влюблённая по уши дама! Жадине-говядине Орловой было до неё далеко. При условии, конечно же, если меня она вообще любила, в чём у меня возникают большие сомнения до сих пор, которые, увы и ах, нет возможности опровергнуть.

Дело ведь не в подарке было, поймите, Читатель, не в безделушке какой-нибудь, а исключительно во внимании к человеку. А подарок что? - подарок лишь символ или тот же знак, материальный эквивалент, короче, душевных чувств и симпатий людей друг к другу. Именно и только так к подаркам и надобно относиться на мой скромный взгляд: как к символам-знакам внимания - синонимам отношений.

Потому-то я и воспринял тогда так болезненно поведение Орловой на день своего рождения и мужской праздник в феврале: я сильно усомнился в её сердечных чувствах ко мне. Исключительно в этом и заключалась тогда моя на Нонку обида…

Заканчивая же с этой не сильно приятной и радостной темой, скажу напоследок, для полноты картины, что Илья потом в той подаренной ему рубашке на работу полгода ходил, перед нами форсил-козырился, паршивец. Хвастался с гордостью превеликой и с лукавым блеском в глазах, как его любят и ценят девчонки, какие знаки внимания оказывают в подтверждение той любви,

Слушая его похвальбу ежедневную, законную и оправданную, как ни крути, мне оставалось только согласно качать головой и грустить на рабочем месте; ну и в душе везунчику-Портнову завидовать. И такое было: чего уж?! Сожалеть, что меня самого подарками обнесли - не пожелали на меня тратиться-разоряться…

Но всё равно это были мелочи в сравнение с тем, что у нас происходило дальше; это были только цветочки - не ягодки, которые ждали меня впереди. Ибо в апреле 1988-го года, если помните, Орлова Юрика вместе с братом пригласили работать в КГБ СССР, в ленинградское отделение, с годовым испытательным сроком. И моя ненаглядная Нонка, о чём я тоже уже говорил, резко переменилась в поведении после этого: со стороны это было так заметно мне, близко знавшему и видевшему её ранее. Раньше-то она жила исключительно мной одним: для неё жизнь заканчивалась после нашего с ней расставания и начиналась мука душевная, плохо переносимая. Это если верить её клятвам-признаниям, безусловно, если мне она не лгала, не разыгрывала передо мной комедию, чтобы доказать безграничность своей любви, своего чувства пламенного, неземного. Гулять в обеденный перерыв, во всяком случае, она пулей выскакивала, не разбирая дороги и не видя никого вокруг. Чтобы быть поближе ко мне, чтобы на меня повнимательнее посмотреть и меня подольше послушать.

Теперь же, с апреля-месяца начиная, она уже не сильно спешила на встречу, а на прогулках была рассеянной и уставшей, целиком погружённой в себя - не в меня. Меня она продолжала слушать, да, - но уже без прежнего интереса и пиетета… И целоваться со мной она продолжала во время гуляний, груди свои поочерёдно мне в губы вкладывала, томно постанывая при этом: «Как хорошо-о-о, как сладко-о-о!!! Ещё-о-о-о, ещё-о-о-о!!!». Но и это она делала по инерции больше, без прежнего жара и страсти, без желания немедленно совокупиться и кончить, полное удовлетворение получить. Так мне стало казаться со стороны, по крайней мере, и интуиция меня не обманывала. Я с горечью чувствовал и понимал, что весь 1988-й год её уже куда больше наших любовных дел интересовал Комитет государственной безопасности. А если точнее - наипервейший и наиважнейший вопрос: возьмут туда её Юрика или нет, станет он офицером советских спецслужб - или же в грёбаный институт штаны протирать вернётся. По её напряжённо-болезненному лицу мне было отчётливо видно, что именно эта тема сделалась главной в её молодой жизни, как замужество для девицы или же для больного человека здоровье. Всё остальное её интересовало мало, если интересовало вообще. И я - в том числе. Даже и со своей любовью!...

Мне это было крайне неприятно всё наблюдать и терпеть, такие парадоксальные метаморфозы любимой. Особенно - после тех громких истерик, душещипательных порой, которые Орлова закатывала не так давно на прогулках в отношении ненавистного мужа… И хотя я не планировал на ней жениться, бросать из-за неё семью и строить новую, - её наступившее равнодушие ко мне больно било по самолюбию, по гордости мужской и достоинству…

Один раз, правда, она всё-таки закатила сцену. Да какую!!! Но касалось это уже не постылого муженька, до чёртиков ей надоевшего, а младшего брата его, которого забрали в милицию летом 88-го года за мелкое хулиганство, составили протокол…

Брата Юрика Олега я никогда не видел: не довелось. Слышал только от товарищей по отделу, ездивших с ним на картошку в прежние годы, что работал он на 1-й площадке нашего предприятия, как и старший Орлов, был хорошим, весёлым, покладистым малым, балагуром и сорвиголовой, душой любой компании. Любил пьянки и девушек, которых часто менял: всё никак не мог выбрать самую для себя подходящую, вероятно, с кем хотелось бы целую жизнь прожить… И это не плохо для молодого парня, замечу вскользь: дотошно и вдумчиво, с головой искать свою вторую половинку, а не тащить в ЗАГС первую попавшуюся, кто тебе по пьяному делу даст и потом забеременеет через месяц.

Как бы то ни было, одно можно сказать про Олега наверняка, если собрать всё то, что я про него на работе слышал: гормон внутри него “играл и пел” очумело - как в молодом бычке. Девчата таких заводных “бычков” больше всего ценят и любят, безотчётно тянутся к ним, мечтают замуж за таких побыстрее выскочить, нарожать детишек. Тухлые домоседы-очкарики, “бильярдисты” так называемые, не вынимающие руки из трусов, девушек мало интересуют - только по необходимости разве что, когда иных кандидатур рядом нет, а замуж когда очень хочется...

Так вот, в милицию, как мне рассказала вкратце взбешённая случившимся Нонка, Олег прежде ни разу не попадал. Везло! Хоть и был он дебоширом и драчуном отменным - не трусом и не паинькой. И это тоже не плохо для паренька: мужской характер иметь, уметь за себя постоять и дать обидчику сдачи. Это ни сколько НЕ характеризует Олега, во всяком случае, с отрицательной стороны. Я искренне так считал и до сих пор так считаю, что озорные, хулиганистые пареньки - не самые худшие люди на свете.

Однако ж со мной категорически не согласны были руководители питерского КГБ, куда Олега вместе с братом взяли на испытательный срок и где подобное без-шабашное и дерзкое поведение не приветствуется совсем - и не допускается ни в каком виде. Там исключительно скромных, тихих и послушно-угодливых “кастратов” ценят и держат, человекоподобных роботов или зомби, без-прекословных исполнителей любых приказов - причёсанных, прилизанных и припудренных как на панели, гладко-оструганных и отполированных до блеска. Ценят, любят и держат людей, понимай, которых не видно со стороны, которые, как приведения, легко затеряются в любой толпе, не оставив следа и памяти… Для таких же ершистых, самостоятельных и своенравных парней как Олег КГБ (а теперь ФСБ) - смерть настоящая, живая могила. Такие долго там не задерживаются, как правило, если даже случайно и попадают туда, если проходят кадровое чистилище.

Олегу повезло: он в КГБ и не попал в итоге. Судьба оградила его от подобной могильной кабалы самым простым и надёжным способом. Взяли вольнонаёмного Орлова-младшего менты за “хибос” однажды за какую-то уличную потасовку вечером и отвезли в отделение летом 88-го, всю ночь продержали в “обезьяннике”. Обычная для задиристого паренька история, каких по стране случаются тысячи… Утром его отпустили по добру, по здорову, составив протокол о мелком хулиганстве. Всё! Конец истории, казалось бы: живи дальше, парень, и не тужи… Однако ж про это задержание сразу же стало известно в Комитете: чиновники сработали оперативно, отрабатывая зарплату свою немаленькую.

Кончилось дело тем, что Олегу тут же позвонили домой кадровики с Литейного и сообщили сухо и строго, что он не прошёл проверку, и им он не нужен - такой. Пусть приезжает, мол, в кадры и забирает документы назад. А потом пусть едет на прежнее место работы и продолжает трудиться там: если в нём там ещё нуждаются.

«Всего Вам хорошего, товарищ Орлов, - напоследок дежурно промолвили в трубке. - Продолжайте гулять и дебоширить дальше…»

Ну не взяли и не взяли, казалось бы, - какая в этом беда?! Значит так Господу было угодно… Однако ж в семействе Орловых к подобному происшествию отнеслись совсем по-другому: раздули из этого плёвого в общем-то дела целую шекспировскую трагедию, от горя и обиды сгорбились и почернели все, утратили вкус к жизни. Родители-то Олега и Юрика, бывшие лапотники деревенские, питерская лимита, уже раструбили по белу свету про какие-то особые качества и исключительность своих сыновей. Простых питерских парней, выходцев из рабоче-крестьянской семьи как и папа с мамой, которых чекистами, тем не менее, решило сделать правительство, оказав им обоим великую честь - и почёт великий.

И вдруг не прошло и 3-х месяцев, как младшему сыну Орловых дают коленом под зад как недоделанному и непутёвому м…даку. Понимай: забраковывают и возвращают на прежнее место работы парня ввиду непригодности к серьёзной чекистской службе. Позор-то какой неописуемый, позорище целое вселенского масштаба, которое родителям скрыть и замять невозможно будет, ластиком как кляксу стереть! Можно представить, как тогда родственники и соседи порадуются, посмеются ехидно, поплюют папе с мамой в глаза!

А тут ещё и старшему сыну грозит увольнение из-за чудачеств брата. Потянет без-путный Олег и женатого Юрика за собой, как пить дать потянет! Вполне такое может случиться: в КГБ брат за брата в ответе, как и сын за отца. Там всё в учёт и расчёт берут, всю подноготную и родословную каждого новоявленного кандидата под увеличительным стеклом рассматривают. Вот уж разразится скандал так скандал! На весь Ленинград опозорятся тогда братья, и заодно несчастных родителей опозорят!...

Траурное настроение семейства Орловых передалось и Нонке, естественно, и даже может быть больше всех остальных. Честолюбием-то и самолюбием моя полюбовница обладала поистине дьявольскими, запредельными, как я потом уже к ужасу своему узнал, до которых плебеям-Орловым было как до звезды! Весной 88-го она уже размечталась втайне, дочь полковника, стать через год женой чекиста, то есть скакануть по социальной лестнице высоко вверх - со всеми вытекающими отсюда благами немыслимыми, почётом, статусом и привилегиями. Скакануть - и потом ходить гусыней и выпендриваться перед родственниками и подругами, козырять своим умопомрачительным положением, смотреть на всех снисходительно и сверху вниз как кинозвезда, разговаривать через губу, деньгами шерстить как туалетной бумагой.

И вдруг произошло непредвиденное и непоправимое: брат мужа Олег - “скотина безрогая и ничтожная, противное и тупое животное” (это её слова), - такую свинью ей будто назло подложил, зарубил молодую жизнь её на корню, радужную перспективу махом одним разрушил. Он ей как будто в душу плюнул тогда, или мокнул головой в дерьмо: именно так только и можно было тогдашнее её настроение и самочувствие передать. Иных эпитетов и сравнений мне тут подобрать и придумать трудно…

Бедная Нонка была вне себя от горя и ярости, почернела и скукожилась вся до такой степени, что не могла уже этого негодования своего скрыть от чужих людей. И однажды на прогулке не выдержала - проговорилась мне про эту свою трагедию….

- Представляешь, - нервно начала она мне рассказывать-жаловаться, едва успев со мной поздороваться и взять меня под руку как всегда, когда мы пошли с ней гулять по лесу во время обеденного перерыва, - что этот придурок вытворяет, какие выкидывает номера, сволота?!

- Какая сволота? Какой придурок? И что выкидывает и куда? - не понял я, внимательно рассматривая позеленевшую и трясущуюся от злобы Нонку, которую видел впервые в таком удручающем состоянии, что стало для меня полной неожиданностью, признаюсь, граничившей с шоком.

- Да брательник мужа моего, Олег! - затараторила Нонка как из пулемёта, не в силах унять возбуждение и трясучку. - В милицию на днях попал, тварь несчастная! И на него там составили протокол о мелком хулиганстве: драку он с кем-то на улице учинил, да ещё в пьяном виде. А тот протокол прямиком направили на работу, на Литейный проспект - для ознакомления и принятия мер. Там ознакомились, покачали головой - и сразу же меры приняли. Позвонили этому придурку домой и сказали холодно и сурово, что больше, мол, в услугах его не нуждаются: послали на хер его, короче (Нонка впервые в моём присутствии ругалась матом, что свидетельствовало о её максимальном нервном перевозбуждении). Теперь надо будет ему новое место работы искать, чтобы не умереть с голодухи. Вот же тварь, сука тупая, безмозглая! Послал же Бог родственничка! - век бы его не видеть и не знать! Хоть бы уж сдох побыстрей от пьянки, или кто его однажды в драке пришиб, чтоб без него поспокойнее было...

-…Ну, уволили и уволили, - не сразу ответил я, на ходу обдумывая услышанное и тщательно подбирая нужные в таких случаях слова, чтобы успокоить разбушевавшуюся не на шутку возлюбленную, находившуюся на грани нервного срыва. - Тебе-то чего, Нон, никак не возьму в толк? Найдёт себе парень новое место работы: с руками и ногами, чай, с головой. Чего волноваться-то? К нам в институт обратно вернётся, на худой конец, где он до того работал, и будет жить - не тужить.

- Ты чего идёшь и плетёшь-то?! - вдруг рявкнула по-собачьи Орлова, с ненавистью на меня посмотрев, от чего меня покоробило. - “Назад в институт вернётся, будет жить - не тужить”! Ты что и вправду не понимаешь, что происходит, и чем всё это дело может закончиться?!

- Не понимаю, - подчёркнуто спокойно и холодно ответил я, побледнев, пытаясь взглядом колючим, прищуренным чуть остудить спутницу и заодно снизить тот резкий, повышенный тон, которым она впервые со мной разговаривала.

- Юрика могут турнуть вместе с ним, понимаешь?! - почти уже кричала Нонка, зло выдёргивая свою руку из-под моей руки. - И мой муж останется без работы, а семья его - без куска хлеба. Ты этого тоже не понимаешь, да?! Ты что, и вправду такой тупой? Или прикидываешься, чтобы меня ещё больше позлить?!

Я был в шоке от услышанного, ясное дело, и в полной растерянности, каким давно уже не был: даже и не вспомню вот так вот сразу такой неприятный момент из прошлого. Ещё бы! Впервые в жизни меня - выпускника ЛГУ и молодого учёного-физика - обозвали “тупым”: раньше подобного со мной вообще не случалось. Никогда и нигде!... И кто обозвал? - неграмотная сопливая девчонка, ничего из себя не представлявшая ни в жизни, ни на работе, ни даже в семье! Бездельница и вертихвостка, крутящая романы на стороне и готовая их крутить и крутить без-конечно! С каждым, у кого денег много!...

-…Я не прикидываюсь, Нон, я говорю то, что думаю: что нет в вашей семье никакой трагедии, слышишь, нет, - собрав всю волю и душевные силы в кулак, ещё холоднее и суше ответил я, максимально грозно глаза сощурив. - Вернётся твой муж, если что, назад в институт вместе с братом, откуда они в КГБ уходили. Это - в худшем случае. Так что без хлеба не останешься, не бойся. Они оба - физически здоровые и разумные парни, не инвалиды безногие и безрукие, не дауны с рождения. Такие везде на вес золота ценятся, в любой организации: не переживай за них.

- Да ты и вправду дурак, как я погляжу! - пуще прежнего взорвалась тогда Нонка, пылая ко мне, как я успел заметить, лютой и безмерной ненавистью. - Да после отставки из КГБ их только дворниками и возьмут! Ты что, не знаешь про это, ты только вчера родился?!

- Не знаю, - натужно и недобро ухмыльнулся я, холодея нутром и лицом чернея, искренне не понимая и не принимая при этом жутких страхов-придумок Орловой, как и немыслимых и недопустимых оскорблений в свой адрес. - И я не уверен, по правде сказать, что так это всё и есть в действительности, как ты мне идёшь и рассказываешь и чего опасаешься. Про каких-то дворников говоришь: при чём здесь дворники?

- А если не уверен - то иди и молчи, не трепи языком понапрасну. Я вообще жалею, что затеяла этот разговор и тебя в проблемы свои посвятила, Тебе они, как я погляжу, до лампочки…

Мы надолго затихли оба: не о чем стало говорить после бурной такой перепалки, да и неохота вдобавок. Никакого желания не было ни у неё, ни у меня идти и ни о чём балаболить, затянувшуюся паузу пустой трескотнёй заполнять. Так и проходили весь обед молча по лесу безо всякого удовольствия, злые и бледные как покойники, вздрюченные, расстроенные до крайности, плечами и руками не притрагиваясь друг к другу, помнится, соприкосновений дружеских старательно избегая и сторонясь, чего прежде невозможно было представить. Так пионеры обычно ходят на переменах, держа руки на поясе или по швам, или бывшие супруги ещё, давно находящиеся в разводе. Нонка была сильно недовольна мной, что не разделил её тревог и опасений, словом не поддержал любимого человека. А я… я вообще был не в себе в тот момент - в каком-то полуобморочном сомнамбулическом состоянии. Мне как будто в очи плюнула дорогая подруга моя, вдруг сорвавшаяся с цепи, непонятно даже за что плюнула; а потом ещё и дураком обозвала - до кучи и вдогонку как бы. На, мол, сволота, получай! Это тебе за строптивое поведение! И это сделала любимая девушка, представляете, предмет восторженных мечтаний и дум несколько последних лет, упорно хотевшая выскочить за меня замуж ещё совсем недавно! Уже даже и спавшая со мной как жена пару-тройку раз, не стыдясь своей наготы телесной, рассказывавшая мне в постели во время отдыха пикантные про мужа подробности! Ужас, ужас, что творится на Белом свете, какие удивительные коленца выкидывает иногда Матушка-Жизнь; и какие метаморфозы происходят с людьми неописуемые и невообразимые!!!...

А ведь я бы женился на этой честолюбивой мигере и истеричке по молодости и глупости своей, всенепременно женился: к этому всё и шло… Если бы не моя семья: жена и дочка любимые - незримые ангелы-хранительницы мои, всегдашние избавительницы от несчастий. Или Божий спасательный круг, полученный в награду за что-то. Они вдвоём и укрывали тогда меня, греховодника, от Орловой надёжной духовной бронёй, удерживали от резких и судьбоносных поступков, которые бы мне потом никакими молитвами было не отмолить, не искупить никакими благостными делами... И удержали ведь от беды, что сулил бы мне гипотетический с Нонкой брак! Огромное человеческое спасибо им, двум самым близким и дорогим для меня женщинам…

Прогуляв молча и тяжело весь обеденный перерыв, мы, расстроенные и сердитые, предельно уставшие оба, чего ранее не случалось ни разу, вернулись назад в институт - и даже не попрощались при расставании, не условились вечером вместе домой поехать, как это делали прежде. Нонсенс, трещина в любовных делах! Да какая!

Позеленевшая от молчанки и недовольства Нонка поднялась тогда по лестнице к себе на этаж с озлобленно-озабоченным видом, а я - к себе. Пришёл в отдел, будто пыльным мешком трёхнутый, сел за рабочий стол, раскрыл тетради и книги для вида… но к работе до вечера не притронулся: не до того было. Всё сидел и смотрел в окно печально и отрешённо, об одном и том же всю дорогу напряжённо думая, а именно: что произошло сегодня в лесу? и отчего мне так тяжко и муторно на душе и сердце?...

«Нонка-то моя ненаглядная не простая оказалась девушка, совсем даже не простая, - сам с собой расстроенно сидел и беседовал я, как и после посещения дачи Оганезова Мишки. - Не знал я её, оказывается, совсем не знал, дурачок-простачок мурманский. Только одно хорошее и позитивное в ней раньше видел, только сногсшибательную красоту замечал - и ничего больше… А теперь, по прошествии нескольких лет, из неё негатив вылезает наружу как из ржавой трубы дерьмо. Куда только ангельский вид её во время прогулки делся и бархатный голосок, каким она меня дурманила и покоряла прежде?! Столько злобы было сегодня в ней и столько лютой ненависти одновременно, что мне аж страшно стало, честное слово! За одно только несогласие с её доводами готова была меня разорвать, глаза по-кошачьи выцарапать! Даёт она дома жару, как можно предположить, если что не так и что не по ней, - и мужику своему даёт на орехи, и сыну Павлику. Те по квартире на цыпочках ходят, небось, если она не в духе, рта боятся разинуть…»

«…Как захватил её сознание КГБ, как я погляжу! - как героин наркомана! Она про Комитет этот сраный стократ больше Юрика переживает: ведь так получается! Уж очень хочется ей женою чекиста стать: до трясучки прямо! Из “грязи” наконец хочется вылезти, из социальной ямы. Отсюда - и истерика её, и злоба великая на весь белый свет; и на меня - в частности. Тщеславная оказалась бестия, самолюбивая и заносчивая до безобразия!... Дураком меня обозвала, коза, чего прежде невозможно было представить. Прежде-то она вокруг меня как кошка весенняя, похотливая тёрлась: я для неё был кумир, ради любви которого она была готова на всё, мужика своего готова была немедленно бросить… И бросила бы - если бы я такую команду ей дал, если бы взял её в жёны, жильё совместное предоставил... А теперь, видите ли, - “дурак”! И злобы - целый вагон, яда и желчи утробной!…»

«Понятно, что в запале это произошло, на сильных эмоциях, на нервяке! И, тем не менее, это её не красит и не оправдывает ни сколько, не делает чести. Сложно представить в таком состоянии мою Ленусю, к примеру, невозможно даже, чтобы она из-за работы мужа вот так вот бесилась и пенилась как вулкан, желчью и дерьмом исходила. Ей всё равно, как мне кажется, где и кем я работаю: дворником или шофёром, слесарем или кладовщиком, инженером или научным сотрудником - какая в сущности разница! Все профессии хороши и полезны обществу: так нас в школе учили. И Лена хорошо усвоила тот урок, именно так и относится к людям. Для неё важно одно: чтобы человек был хороший сам по себе - и был всегда рядом, всегда под рукой; живой и здоровый был, счастливый, радостный и целеустремлённый. Да-да, именно так: чтобы цель перед собой имел - главное качество для мужчины в её понимании! - и продуктивно к ней бы денно и нощно стремился… А всё остальное - пустое для моей милой и чудной Леночки, не стоящее внимания, ругани, нервов тем паче. Разве ж можно из-за профессии, из-за погон на плечах истерить и паниковать, исходить желчью?! Глупо и дико это: силы на пустяки тратить, которых, сил душевных, и так не хватает на куда более важные и значимые дела! На детишек тех же, мужа или родителей… Они с дочкой так всегда радуются, когда я приезжаю с работы вечером и нахожусь с ними вместе, или когда выходной у меня субботний или воскресный, и можно весь день наслаждаться общением, разговорами и прогулками… А тут из-за какого-то КГБ такие страсти-мордасти кипят, истерики вселенского масштаба закатываются, как будто на этой мрачной организации свет клином сошёлся! Чудно-о-о-о! Неужто наш институт хуже, разрабатывающий системы навигации для боевых кораблей, для советского военно-морского флота?...»

«А всё потому подобное происходит, как представляется, - с грустью далее думал я, тупо смотря в документы пустыми, прищуренными глазами, прикрывшись ладонью от окружающих, - что хорошо понимает Нонка с первого дня замужества, что муж её - пустозвон, ноль без палочки, “кляча” костлявая, без-породная! Понимает, что на такой “кляче” далеко не уедешь, богатства не скопишь, в Рай Господень не попадёшь: тут и надеяться нечего!… КГБ СССР поэтому - единственное место, по её разумению, где он, дятел природный, сопля на двух лапках, может из низов наконец вылезти. Вылезет сам - и её, соответственно, вытащит на Свет Божий: к деньгам и Власти поближе… А турнут его из органов, допустим, это если проступок брата в расчёт возьмут, - куда он тогда пойдёт, балбес, без мозгов и приличного образования? Назад в институт вернётся - куда! - и будет до пенсии там сидеть - штаны протирать и в пионерлагерь физруком продолжать ездить, кретин безмозглый и без-таланный. Сиречь продолжать “клетки у тигров чистить и подметать, дрессировщикам за квасом бегать” по Нонкиному выражению… Так оно всё и будет, точно так: тут и к гадалке ходить не надо. Отсюда - и истерика Нонкина, и психоз...»

«…Отсюда же - и сказки её про дворника, из пальца высосанные или из других каких мест, фантазии несусветные, - устало тряс я головой ближе к вечеру. - Хотя… для неё, норовистой гордячки, возвращение Юрика в институт именно должности дворника сродни и станет! Ибо в её воспалённом сознании эти понятия равнозначные и равновеликие… Да-а-а, дела-а-а! До ужаса честолюбивая оказалась мадам моя Ноночка, эгоистичная и тщеславная без меры: не хочет жить как все, совсем не хочет. Мечтает-надеется на чужом горбу в Рай попасть, с шиком въехать в Царство Божие! - как та старуха из «Золотой рыбки» Пушкина… Нужна она мне такая - большой вопрос, - с подобными-то её мечтаниями и надеждами, и дьявольскими амбициями? Даже и в качестве любовницы?... Не-е-ет, Ярослав, тут сильно подумать стоит, пока не поздно ещё. Подумать, все плюсы и минусы взвесить - и решительно прекратить наконец нашу с ней любовную мутотень, утомительную и пустопорожнюю...»

До конца рабочего дня терзали-мучили меня сии мысли после той злополучной прогулки и перепалки с Орловой. Они давали мне ясный и чёткий сигнал заканчивать служебный роман - не доводить его до крайности и печальной развязки, коли уж дело приняло такой оборот, совсем даже не интеллигентный, не красочный, не душевный, когда любовью уже даже перестало пахнуть: выветрился запах любви из наших с ней отношений. Ну и чего тянуть в таком случае, зачем длить общение?! Нонка, если уж на то пошло, сама к тому сделала первый шаг - да какой! Дураком меня вслух нарекла - не испугалась моей реакции на оскорбление, моей обиды и взбрыка. Да ещё и презрительным ядом меня обдала вдогонку, сучка драная!

Мне сложно было даже представить тогда, раскрасневшемуся и раздувшемуся от раздумий, что бы могло случиться, если бы я, допустим, не сдержался днём - и ответил на её оскорбление такими, к примеру, словами: «да сама ты дура набитая вместе со своим идиотом-мужем! Чмошники неотёсанные и недалёкие, плебеи и хамы, быдло питерское, обитатели социального дна, отбросы человеческие, макаки! Вы поэтому и хватаетесь оба за КГБ так яростно и так отчаянно, как хватаются утопающие за соломинку. Хватаетесь за организацию, понимай, которая вас, м…даков безмозглых, из грязи вытащит и нищеты, от социальной коросты отмоет, от шелухи и навоза! Иных мест подняться и разбогатеть у вас, природных кретинов, неучей и бездельников, просто нет - и никогда не будет. По определению, что называется. Отсюда - и твоя истерика дикая и тошнотворная, уж извини, твои несправедливые оскорбления в мой адрес...»

Если бы Орлова такое услышала от меня, - она бы как бомба яростью взорвалась: я был абсолютно уверен в этом. Потом обозвала бы меня по матушке грязно и грубо - и убежала без оглядки прочь. У меня в этом не было уже никаких сомнений. И наша любовь тогда закончилась бы сразу и безвозвратно. “Потух бы в зале свет, оборвалась киноплёнка”!

Но я не ответил, не бросил в спутницу “грязи” шмоток, не дал воли эмоциям - сдержался, обиду горькую проглотив, как глотают больные пилюлю. И она осталась, не убежала, продолжила дальше путь. Но ходила злая и чёрная весь обед как ворона старая, общипанная, подчёркнуто-недовольная и отстранённая: про Юрика своего думала, вероятно, - не про меня. Потому что судьба мужа в тот момент была для неё стократ важней и дороже…

И, значит, надо было заканчивать с этим пакостно-блудливым делом, коли так, коли всё подошло к такому безрадостному финалу. Это поистине был очередной Божий знак мне, глупцу, губёшки раскатавшему на дармовую “клубничку”! Зачем, на кой ляд мне была нужна действительно та ежедневная изматывавшая свистопляска в виде прогулок по лесу, истерик Нонкиных и соплей, которые именно я, опять-таки, должен был старательно вытирать на правах ни то друга, ни то любовника - а не муж её, которому доставался ночной “медок” в виде ласк супруги. А мне, чудаку, дневной утомительный “холодок”. Бред получался какой-то, сюрреализм любовный, не правда ли?!

Бесилась гордячка-Нонка, испугавшаяся остаться у разбитого корыта, ну и пусть бы бесилась и сходила с ума, пусть. Без меня только! Это, в конце концов, было её личное дело и её проблемы - семейные. Мне-то они зачем, мне какая от них была польза?! У меня хватало своих проблем - за глаза! С ними бы разобраться... И зачем мне тогда надо было продолжать ходить с нею рядом каждый Божий день как телку подле своей кормилицы-коровы, продолжать и дальше резину тянуть - смешить сотрудников института своим идиотским видом и поведением? Итак, наверное, над нами весь трудовой коллектив потешался давным-давно, пальцем у висков крутил ехидно и ядовито… Ещё бы! Ходили с ней уже целый год под ручку на глазах у всех, как дети малые позорились. А чего хотели оба, какого рожна? - не понятно! Не женились - не разводились, не вперёд - не назад, не в лоб - не по лбу! Качели какие-то получались у нас несуразные и уморительные!

Ну-у-у, Нонка ладно - баба, с неё какой был спрос. Бабы во все времена и во всех племенах ждали и ждут от мужиком приказов и предложений. Такая судьба у них, такая планида. А я-то о чём в то время думал-мечтал, дурачок, чего морочил себе и ей голову и на глазах превращался, а может и превратился уже в тряпку, в слюнтяя, в ничтожество?! Своей женой видеть её уже не хотел, повторю, - даже и в перспективе: не нужна мне была такая жена-вертихвостка! Держать же её как любовницу не мог: не было у меня такой возможности, да и желания - тоже.

А чего, какого тогда рожна я себя и её мурыжил больше года уже? - неизвестно, необъяснимо, непостижимо! Абсолютно патовая ситуация сложилась в те дни у меня в голове и душе, поистине тупиковая...

«…Нет, Ярик, нет! Надо заканчивать эту любовную хрено-тень, это переливание из пустого в порожнее. Я - мужик! Я - лидер! Я - младший научный сотрудник, в конце-то концов! Значит, я и должен принимать решение и потом озвучивать его Нонке… Не поеду вечером её провожать. Точка! Зачем, смысл какой в этом утомительном провожании?... И завтра с ней гулять не пойду. Решено! Хватит пилить опилки!...»

Однако выполнить намеченное я так тогда и не смог, увы: опять не хватило воли и духа. Любовь моя к Нонке была ещё очень и очень сильна. Настолько, что её не могли погубить даже истерики и грубые оскорбления моей пассии. Не так-то просто оказалось мне, слабаку, сердечные путы махом одним разорвать. Для этого понадобилось время, и немалое, и новые Нонкины взбрыки, или “ложки дёгтя”, чтобы, допив приготовленную мне Создателем любовную чашу до дна, ощутить наконец на губах “дегтярную тошноту и горечь”…

После работы поэтому, утихнув мыслями и сердцем ноющим поостыв, я опять поехал Орлову домой на автобусе провожать, презренный слизняк и мокрица. А на другой день мы бродили с ней по лесу весь обед, как ни в чём не бывало, взявшись за руки по привычке и стараясь не вспоминать про вчерашнее недоразумение.

Но отношения наши, тем не менее, стали незримо меняться с того момента, мало-помалу сохнуть, чахнуть и холодать к неудовольствию обоих, вырождаться. “Пощёчина”, полученная от Нонки в виде слова ДУРАК, не прошла для меня без-следно, не могла пройти. Я опустился в собственных глазах после неё, пусть пока и не сильно и незаметно для окружающих, - и с той поры стал опускаться всё ниже и ниже: пошёл по наклонной, как в народе у нас говорят. Да ещё и принялся есть сам себя изо дня в день за свою нерешительность, за отсутствие цели и воли…

Это моё упадническое состояние и самоедство передавались и Нонке, естественно, не могли не передаваться по закону сообщающихся сосудов (ибо как ты относишься к себе самому - так к тебе относятся и окружающие). И если до того момента, напомню, Нонка взирала на меня как на Бога - восторженно и снизу вверх! - то теперь любовный пиетет её испарился как сладкий сон, и она уже на равных общалась и говорила со мной, без благоговения и почтения на меня смотрела. Сиречь внутренне мы с ней выровнялись как тот же штакетник в новом заборе, - и это было следствием всё того же пошлого и двусмысленного поведения с моей стороны, моего детского абсолютно-глупого желания одновременно усидеть на двух стульях.

Не надо, категорически не надо было, как это мне ясно видно задним числом, после той внезапно-случившейся перепалки амурные дела продолжать, ходить с опущенной головой под ручку с любимой и видом отрешённым, кислым - позориться! Однако сделать этого, повторю, я не смог; не смог, будучи “сильно голоден, отвернуться от сочного и свежего куска мяса”…

И, знаете, то была самая большая, можно даже сказать роковая в моей молодой жизни ошибка. Других похожих ошибок я в дальнейшем уже не совершал, сильно обжёгшись на Нонке…

Глава седьмая

«…Зачем и о чём говорить?

Всю душу, с любовью, с мечтами,

Всё сердце стараться раскрыть -

И чем же? - одними словами!

И хоть бы в словах-то людских

Не так уж всё было избито!

Значенья не сыщете в них,

Значение их позабыто!

Да и кому рассказать?

При искреннем даже желанье

Никто не сумеет понять

Всю силу чужого страданья!»

Иван Бунин

«То, чего не можешь заполучить, всегда кажется лучше того, что имеешь.

В этом состоит романтика и идиотизм человеческой жизни».

Эрих Мария Ремарк

«Нет в любви виноватых и правых.

Разве эта стихия - вина?

Как поток раскалённой лавы

Пролетает по судьбам она.

Нет в любви виноватых и правых,

Никого здесь нельзя винить.

Жаль безумца, который лаву

Попытался б остановить…»

Юлия Друнина

А Орлова-старшего всё-таки оставили в Комитете, закрыли глаза и не разорвали контракт после отчисления младшего брата: Нонка волновалась напрасно. Весной 1989-го года: в середине мая, если быть совсем точным, - Юрик, пройдя положенную аттестацию, стал полноправным сотрудником КГБ СССР, ленинградского его отделения, и получил, наконец, казённую серую форму с погонами лейтенанта и удостоверение на руки. Хотя на работу в форме и не ходил (по рассказам супруги) - ходил в обычной гражданской одежде. В Комитете это была обычная практика со дня основания ВЧК: не светится на людях, не привлекать внимание к себе, быть всегда за кулисами…

Гордость Нонки не знала границ; ни границ, ни пределов, ни измерений. Она не ходила - летала по земле, счастье из неё так и пёрло наружу как забродивший квас! Её как будто саму в Комитет приняли вместе с мужем: так это выглядело со стороны - с моей стороны, разумеется.

Манера её поведения тоже резко поменялась после этого - в худшую, надо сказать, сторону. До КГБ она была тише воды и ниже травы у нас в институте, со всеми была неизменно мила, приветлива и улыбчива, подчёркнуто вежлива и корректна, сообразуясь с должностью лаборантки - самой низкооплачиваемой на предприятии, самой пустяшной и презираемой.

И со мной она была вежлива, ласкова и дружелюбна в первый после знакомства год, слушала меня, разинув рот, ловила каждое моё слово, как я ранее уже рассказывал. И я очень любил и ценил ту, до-КГБ-эшную, Нонку; в том числе - и за её ангельское поведение, которое мне казалось искренним и естественным, без малейшего лукавства, расчёта и фальши. Я надеялся и верил, чудак-человек, был даже уверен в том, что и она искренне меня любит, поддерживает, понимает и ждёт, ко мне всей душою тянется и даже намерена выйти за меня замуж однажды, очень хочет того…

Но после мая 89-го всё катастрофически переменилось и перепуталось в наших с ней взаимоотношениях как по чьему-то тайному злобному умыслу, встало с ног на голову как у акробатов в цирке или у тех же клоунов. И если самой Нонке это не особенно было заметно, я думаю, - то меня почти ежедневно стали коробить, больно бить по самолюбию и по ушам её становившие дерзкими реплики, высказывания и сомнения в моей правоте, а порой и вовсе язвительные надо мной насмешки.

Ранее-то она, дурочка необразованная, недалёкая, все мои слова воспринимала как абсолютную и стопроцентную истину, повторю: сказывался мой университетский диплом, безусловно, который прежде её покорял и зомбировал как кобра мышь, рождал любовь и доверие полное, предельный, почти что детский восторг… Теперь же она, “верная жена” комитетчика, к моим рассказам и поучениям раз за разом начала относиться скептически, с некоторым сомнением даже, а порой и вовсе с усмешкой. Представляете?! Особенно это касалась вопросов Истории и культуры, литературы, театра, кино. Мало того, она даже начала добавлять в конце какого-нибудь моего рассказа, колюче нахмурив брови:

- Откуда у тебя такая информация? Я подобное впервые слышу...

- Я книги запоем читаю, Нон, фильмы регулярно смотрю, новостные программы по телевизору - и делаю выводы.

- Ну и что, - лениво ухмылялась Нонка, уже не доверяя как раньше мне. - Все читают и все смотрят; не ты один. А ты себя ведёшь со мной так, Ярослав, будто только ты у нас на предприятии самый грамотный и самый умный…

Я, слыша подобное, с ужасом понимал, что перестал быть для своей возлюбленной единственным светом в окошке: теперь у неё в голове и мыслях появился иной “свет”, не менее моего значимый и яркий. Комитет государственной безопасности встал между нами грозной Китайской стеной, и у меня не было сил, да и желания тоже, перешибать, ломать эту злополучную и злосчастную “стену”…

А ещё скажу, в качестве любопытного дополнения, что в течение 2-х лет нашего с ней знакомства и ежедневного общения Нонка в основном молчала во время прогулок, живя по принципу: «Сказанное слово - серебро, не сказанное - золото. Молчи больше - за умную сойдёшь, за умудрённую жизнью даму»... Вот она и молчала, не разевала рот, чушь несусветную не порола, как это обычно делают некоторые эгоцентричные вертихвостки в компаниях: для придания себе значимости, для поднятия престижа в глазах парней. Очень уж ей, Орловой, не хотелось ударить передо мной в грязь лицом, как я теперь понимаю, не показаться полной дурочкой и простушкой...

Но в мае 89-го ей надоело, видимо, сдерживать и укрощать своё бурлящее естество, обуздывать самолюбие и гордыню природную, прятать норов и спесь. И она, став женой офицера госбезопасности, то есть подняв свой социальный статус на пару ступенек вверх, решила наконец сбросить тяжкие оковы с души - и, заодно, с лица маску; решила во весь рост выпрямиться передо мной, вздохнуть глубоко и счастливо полной грудью, широко плечи расправить. Во всей красе, одним словом, решила себя показать моя молчунья прежняя, во всём блеске и стати!

И тогда передо мной предстала уже другая Нонка - распущенная и расслабленная гордячка, - какой её знали и видели все прошлые годы родственники и соседи, подруги близкие и бедолага-муж. Видели все, короче, кроме меня, дурачка, которому любовь глаза плотно застила и который кроме Нонкиной толстой и аппетитной задницы ничегошеньки больше не видел, к великому сожалению, не замечал в ней… И, знаете, та реальная Нонка - упрямая, своенравная, мелочная и жадная, как выяснялось в процессе знакомства и о чём я подробно уже говорил, а ещё склочная, самолюбивая и честолюбивая вдобавок! - мне совсем перестала нравиться, ну просто совсем!

Она, например, во время прогулок, начиная с мая 89-го, принялась раз за разом “умничать” передо мной; сиречь высказываться по разного рода вопросам, даже и политическим (а политика тогда была в моде в стране в правление Горбачёва). Я, мол, тоже не лыком шита: кумекаю кое в чём. И при этом несла такую околесицу несусветную, такой немыслимый бред и вздор, антисоветский и русофобский по преимуществу, что мне, сугубому патриоту России, сталинисту-велико-державнику, становилось страшно и тошно от её чепухи; а порой и вовсе криком кричать хотелось…

Понятно, что я пытался остановить и вразумить свою пассию, чтобы объяснить ей, простой русской девушке, реальное положение дел в нашей катящейся в пропасть стране, свернуть её на патриотические рельсы. Но эти мои остановки и вразумления уже реально бесили Нонку, гордячку природную и упрямицу, как и мои мысли и знания.

- Ты становишься невыносимым, Ярослав, - зло говорила она, закусив губу. - Постоянно давишь на меня, навязываешь мне свой взгляд и свою точку зрения. Забываешь при этом, что у меня есть своя позиция на вопрос и своё сугубо личное мнение. И не надо меня перевоспитывать-переубеждать - не получится! Жену свою переубеждай и гни под себя, свою распрекрасную Леночку, а меня не надо, не стоит. Я - не сопливая девочка и не дурочка малахольная. Запомни это…

Ну и что, скажите, мне надобно было отвечать на подобную злую отповедь, чем и как защищаться? Отвечать и защищаться мне было нечем… Поэтому я замолкал и уходил в себя на какое-то время. Шёл рядом с Нонкой по лесу в обеденный перерыв, бледный, расстроенный, злой, и думал молча при этом:

«Да нет у тебя, подруга моя недалёкая, собственных мыслей, нет! И быть не может! Откуда им взяться-то?! Из задницы, разве что?! Книг ты не читаешь совсем, как я из наших с тобой разговоров понял, кино не смотришь, в театры и музеи не ходишь - не интересно это тебе ни грамма, не твоё это дело: свет ИСТИНЫ познавать, свет ЗНАНИЯ и КУЛЬТУРЫ. Ты только ешь и пьёшь без-прерывно как та же корова колхозная, языком чешешь напропалую и ежедневно трахаешься до упаду, или хочешь трахаться, мечтаешь о том. Всё! Это и есть твои ежедневные занятия, пристрастия, предпочтения и интересы, весь твой “интеллектуальный” набор! Я это очень хорошо понял, к ужасу своему, за несколько лет нашего с тобой знакомства, общения… А все эти мысли твои так называемые - из курилки, где ты просиживаешь часами и слушаешь там херню всякую, что несут, что вкладывают тебе в мозги и уши выжившие из ума еврейки, ведущие инженера, которых в нашем НИИ без счёта водится, как муравьёв и термитов в лесу. Они ежедневно зомбируют тебя, дуру пустоголовую, настраивают против советской власти, против родной страны и народа нашего, мученика и страстотерпца, против ВЕЛИКОЙ РУССКОЙ ИСТОРИИ, наконец. А ты, вместо того, чтобы давать им отпор, становишься на их вражью сторону. И потом транслируешь на весь белый свет с умным видом всё то, что от них ежедневно слышишь. И даже заявляешь мне с укором и с обидою, что ты не дурочка, мол, не простушка безмозглая, не блондинка из анекдота, что сама якобы что-то там знаешь и соображаешь, что-то кумекаешь. Да не соображаешь ты ни хрена, Ноночка моя дорогая и похотливая, нечем тебе, извини, соображать: не выросла твоя соображалка! Задница выросла, да, и хорошо выросла, знатно! - не спорю! Есть на что посмотреть и отчего возбудиться. А соображалка - нет! Обидел тебя Господь с мозгами, увы, стороной обошёл при раздаче. Повторюшка ты пустая и дешёвая поэтому, комнатный попугай какаду… или та же ЛУНА, что светит отражённым светом за неимением собственного»…

В такие моменты тягостные и пренеприятные я супругу Лену всегда вспоминал в качестве живительной панацеи, тянулся к ней мысленно как к чистому горному воздуху, душой успокаивался и умиротворялся, в чувства светлые приходил, набежавшую хмарь с души как липкую паутину сбрасывая. Я отчётливо понимал тогда к моей вящей радости и гордости превеликой простую вещь: как же всё-таки сильно мне, греховоднику, повезло с женой - действительно знающей, самостоятельной и очень умной женщиной, патриоткой своей страны и своего народа. В отличие от гонористой и пошлой дуры - “артистки погорелого театра”, - какою в жизни была Орлова, моя “фронтовая жена”, если так можно выразиться, или “боевая подруга”, годная лишь для постели, для любовных утех - но уж никак не для семейной жизни.

Вот и выходило, что мне, глубокому провинциалу-мурманчанину, посчастливилось совершенно случайно встретить в Питере девушку - с Божьей помощью, разумеется! - которая, будучи не особенно яркой, броской и пышной на вид, внутри была настоящей КРАСАВИЦЕЙ-КОРОЛЕВОЙ, АНГЕЛОМ ВО ПЛОТИ; была моей второй половинкой сиречь, с которой и жить хорошо, и умирать не страшно.

Подобными пафосными характеристиками я не делаю рекламу жене, отнюдь. Моя Лена и впрямь была умная и даже мудрая от природы - не пустомеля, не краснобай, не калиф на час из породы тех, кто дурачил в курилках Нонку, делая из неё русофобку. Лена не заканчивала университетов и институтов из-за ранней смерти отца, не имела высшего образования и, соответственно, статуса итээра - это правда! Но всю жизнь, тем не менее, она, не ленясь и не пьянствуя, не шастая по мужикам регулярно, образовывалась сама через ежедневное чтение книг и просмотр кинофильмов, которые она критически всегда оценивала, разбирала и фильтровала, без обывательского восторга и фанатизма. Я про это уже говорил вначале - и с удовольствием повторю ещё: потому что приятно это. Так вот, будучи сама великой патриоткой России под влиянием своей матушки, она и меня через дружеские семейные беседы перевела на патриотические рельсы без-поворотно и окончательно. Навсегда! И хотя я и не был безродным космополитом из-за строгого семейного воспитания (космополитизм и военные семьи - вещи несовместимые по определению), не хаял открыто Родину, не издевался и не шутил над ней: её бедностью и простотой, доверчивостью и убогостью традиционными, - университетские товарищи-либералы, евреи по преимуществу, сильно на меня, неокрепшего и неоперившегося, влияли на первых порах, разрушительными интернациональными идеями как наркотой накачивали… Но даже и они, богатые и чопорные ленинградцы со связями и шикарными домашними библиотеками, не смогли справиться с могучим духовным влиянием моей жены. Необразованная Ленуся, выходец из низов, на поверку оказывалась умнее и мудрее их всех, духовитие и даровитие - и как педагог-агитатор талантливее…

А Нонка Орлова, наоборот, была глупенькой на удивление, пустой и никчёмной в плане образования и культуры, в плане саморазвития. Не любила она учиться, увы, не любила книги читать, которых в её доме и не было-то никогда, кроме учебников: ни в родительском, ни в своём, семейном. Упорный и ежедневный духовный труд, сравнимый с подвигом, ей был невыносим и тошен, именно так. “Слабой на передок” Нонке больше пьянки-гулянки нравились, были по сердцу и по душе, удалые разгульные компании, шуры-муры под музыку, танцы и игры “в бутылочку”.

И, тем не менее, будучи предельно честолюбивой и амбициозной дамой, дочерью, а потом и женой офицера, она очень хотела казаться умной и образованной перед людьми, казаться эрудитом-интеллектуалом... Потому и несла “пургу” c безапелляционным видом, услышанную в курилке. Жила по принципу, одним словом, озвученному в фильме Владимира Меньшова «Москва слезам не верит» одной из его героинь:

«Чушь, произнесённая твёрдым, уверенным тоном, уже и не чушь будет выглядеть со стороны, а точка зрения»…

Сильно повлиял на неё Комитет, очень сильно. Причём, в худшую сторону, как я уже говорил и дальше это повторять буду. Нонка день ото дня становилась всё более вздорной и невыносимой бабой - мегерой прямо-таки. К великому моему сожалению!

Из-за этого грёбаного Комитета, будь он трижды неладен, у нас с ней даже произошёл конфликт - второй по счёту. Первый раз она обозвала меня “дураком” меньше года назад, когда муж её был ещё вольнонаёмным. А в мае 89-го, когда Юрика приняли в штат, наконец, у нас случился новый мини-скандал - и новое оскорбление в мой адрес, возникшее на пустом месте опять-таки. Расскажу и про тот второй инцидент: он крайне важным и показательным был в наших с Нонкою взаимоотношениях.

Итак, в мае 89-го на Юрика одели форму и вручили в кадрах удостоверение в виде красной гербовой книжки, толстой и солидной на вид. Он, к неописуемой радости всех домочадцев, стал полноправным лейтенантов госбезопасности, действующим офицером спецслужб. Безумно счастливая и гордая Нонка сразу же сообщила про это мне во время обеденной прогулки. Но попросила при этом с загадочным видом пока никому про её супруга-чекиста не говорить: почему-то ей захотелось подержать сию новость в тайне.

Я дал слово молчать: мне-то чего, - и мы продолжили гулять дальше, наслаждаться красотой весеннего, активно покрывавшегося молодой душистой зеленью леса…

Погуляв положенное время, мы вернулись после этого в институт и разбредись по своим отделам. И не успел я зайти в комнату, как меня вызвал к себе Эрлих: что-то там обсудить-обмозговать по работе. И во время того получасового обсуждения выяснились некоторые вопросы, которые я должен был уточнить в своём бывшем отделе. То есть мне понадобилось подняться вверх на этаж и поговорить со своим бывшим начальником Ефимовым Марком Альбертовичем, проконсультироваться у него. Это был обычный рабочий момент, рутина так называемая, которая происходила у нас ежедневно - уточнения и согласования между разработчиками, корректировки формул и цифр, программ научно-исследовательских. Ведь наши отделы занимались смежными вопросами, как я ранее уже говорил, и удивительного в переговорах ничего не было.

Закончив беседу с Эрлихом, я, не мешкая и не откладывая в долгий ящик, поднялся по лестнице на следующий по счёту этаж с целой кипой бумаг, распахнул дверь длинного коридора своего бывшего отдела и там почти лоб в лоб столкнулся с Нонкой, направлявшейся с подругами курить. Завидев меня впереди, она ухмыльнулась ядовито и зло - и, поравнявшись, вдруг остановилась рядом со мной, перегораживая мне дорогу.

- А ты оказывается болтун, Ярик! - подождав, пока отойдут подруги, с чувством сказала она, обжигая меня презрением. - Не умеешь держать язык за зубами!

- Ты это о чём? - опешив, нахмурился я, бледнея.

- Да о том! - продолжила жечь меня презрительно-грозным взглядом Нонка, не переставая щуриться и кривиться. - Я же просила тебя никому пока не говорить про Юрика, что его в КГБ взяли, а ты!

- А что я?!

- А ты не успел с прогулки прийти - сразу же разболтал об этом Сосновскому. Ну и как это всё называется, скажи?!

- Какому Сосновскому?! - ты о чём?! Я вашего Сосновского уже неделю не видел!

- А откуда же тогда он узнал? - продолжала допытывать и унижать меня Нонка. - Возвращаюсь я с обеда, захожу в комнату, а он подходит и говорит с ухмылкой: «Поздравляю тебя, Орлова, с аттестацией мужа. Ты у нас жена чекиста теперь, большой человек; с тобой дружить надобно, не ссориться!» Откуда у него такие сведения?

- Я-то почём знаю, Нон?! У него иди и спрашивай, и выясняй! Носишься ты с этим КГБ как с писаной торбой. Достала уже, честное слово!

Произнеся это, я решительно отодвинул возлюбленную с прохода и пошёл в комнату Ефимова на разговор. Поговорил с Марком Альбертовичем какое-то время, всё что нужно - выяснил и уточнил, скорректировал цифры. И вернулся после этого к себе в отдел в самых расстроенных чувствах. Сидел с кислым видом в душной комнате, тупо в окно смотря осоловелым взглядом, - и про Нонкину выходку напряжённо думал, которая совсем не понравилась мне, которая сильно меня обидела.

«Склочная Орлова баба, как я погляжу, не терпящая непокорности и возражений, - сидел и с трудом переваривал я нанесённую мне обиду. - То дураком меня обозвала когда-то в сердцах. А сегодня - и вовсе болтуном нарекла. За что?! - непонятно даже!... Можно только представить, как Юрику живётся с ней - такой капризной и вздорной диктаторшей! И как унижает она его каждый день, небось, нервы парню треплет своими дерзкими выходками…»

Мои мучительные раздумья, впрочем, длились тогда не долго, слава Богу. Через полчаса, может чуть раньше даже Орлова прибежала ко мне в комнату вся взволнованная и шальная, чего ранее никогда не делала, не навещала меня, и позвала пойти в коридор поговорить.

- Не хочу, Нон, никуда идти: дел много, - зло и нервно ответил я, будучи не в силах подавить обиду.

- Ну, пожалуйста, Ярослав, пойдём! Пожалуйста! - начала униженно просить она меня, поражая всех находившихся в комнате своим без-стыдно-назойливым поведением. - Я долго тебя не задержу, поговорю с тобой быстро…

Делать было нечего - пришлось подниматься и выходить. Я и тогда не любил, и до сих пор не люблю унижать и обижать людей, ставить их в неловкое, зависимое от себя положение. И терпеть не могу ещё, с рождения, когда меня упрашивают и уговаривают: быстро сдаюсь и иду на попятную…

- Прости меня, Ярослав: я напрасно тебя обидела! - виновато смотря мне в глаза, нервно затараторила Нонка, как только мы вышли с ней из комнаты и оказались вдвоём в коридоре, где было в тот момент безлюдно и тихо: все сидели в комнатах и работали. - У Сосновского, как он мне только что рассказал, есть знакомые в Комитете. Они-то ему и сообщили про Юрика вчера вечером и его успешную аттестацию. Ты тут совсем не причём. Прости ещё раз! - я дура!

Вид Нонки был настолько бледен, унижен и жалок, что я не выдержал - проглотил обиду и простил её.

- Ладно, иди к себе, - как можно добрее и ласковей сказал я тогда. - Вечером увидимся и поговорим, когда домой поедем…

Но даже и тот прискорбный случай не стал уроком для Нонки, не приглушил её непомерных амбиций и проявлявшейся изо дня в день гордыни. Во время наших прогулок она, новоиспечённая жена кагэбэшника, раз за разом стала посмеиваться и потешаться над своими коллегами по институту. А значит - и надо мной: это же ясно. Она с презрением плохо-скрываемым уже называла нас всех бездельниками и дармоедами, без пользы якобы протиравшими на службе штаны и получавшими за то зарплату. Толи дело в КГБ, уверяла она меня, где люди работают, не покладая рук, обеспечивают нам всем жизнь спокойную, тихую и комфортную. Они, мол, там все - великие труженики и герои, все как один - мужики, а не дармоеды, слюнтяи и тряпки как некоторые…

- Да знаю я, какие они “герои” и как там работают, Нон, знаю, - нахмурившись, холодно пробовал отвечать-защищаться я, начитавшийся к тому моменту патриотической литературы, что массово продавалась во второй половине 80-х годов на книжных развалах города. - Доносы друг на друга строчат регулярно, говнюки ничтожные и зомбированные, да в щели за всеми подглядывают - вынюхивают и высматривают, чем народ занимается, о чём думает и что про Власть говорит, что крамольное вынашивает-затевает. Чтобы потом об этом наверх побыстрей доложить и первыми выслужиться перед начальством. Посоветовать генералам тамошним: кого на Соловки отправить, кого - в дурдом, кого и вовсе к стенке поставить от греха и беды подальше. Это чтобы в узде нас, россиян, держать, в покорности и смирении. Вот и вся их “героическая работа”, наших российских спецслужб, про которую ты стала мне ежедневно трындеть без умолку! Геройством там, извини, мало пахнет!... А ещё они там, в Комитете сраном, жён своих под начальников подкладывают, если тем, пердунам похотливым, алчным, понравятся чьи-то жёны, если их возбудят; а бывает - и молоденьких дочерей отдают на усладу гаремную, чтобы получить повышение и лишнюю звёздочку на погоны. Настоящие “геройские поступки”! - не правда ли?!

- Бред это всё, вражеские наговоры и клевета на госбезопасность и её сотрудников, - с негодованием чуть не кричала Нонка, багровея лицом. - Там, в Комитете, работают лучшие люди, которые не опускаются до такой грязи, подлости и низости, про которые ты говоришь, не зная тамошних порядков, не работая там никогда. Это всё, извини, - от зависти!

«Это Юрик-то твой лучший?! - хотелось мне ответить Орловой с ухмылкою злой, саркастической, и расхохотаться. - Не смеши меня, Нон, не гневи Бога! Ты поэтому рога ему наставляешь уже третий год, задницу им вытираешь?! Дерьмом его поливала после нашего с тобой знакомства чуть ли не каждый день, как паскуду последнего чернила и проклинала, и даже развестись хотела, послать на хер! Под Сосновского Борьку пыталась даже залезть, едва из декрета выйдя, потом - под Оганезова Мишку. Я же помню все твои выкрутасы, хорошо помню. И буду помнить всегда… А залезла под меня в итоге, и уже третий год со мной шуры-муры крутишь на глазах всего института, целуешься и даже трахаешься иногда! Как-то не вяжется это всё с твоей характеристикой “лучший”, совсем не вяжется. С “лучшими мужиками” бабы так себя не ведут: за “лучших” жёны обоими руками держатся как за спасательный круг и на людях им косточки не перемывают!...»

Но ничего такого я ей тогда не сказал, разумеется, - сдержался, обиду горькую проглотив, в который уж раз по счёту. Потому что после подобных слов мне надобно было бы тут же расставаться с Нонкой, и расставаться врагами, к чему я не был ещё готов - внутренне не созрел для этого. Я просто глубоко погрузился тогда в себя во время прогулки и перестал слушать и замечать находившуюся рядом спутницу. Ходил по лесу весь обед как в бреду - и мучительно размышлял на вопросом: а действительно ли в КГБ СССР работали и работают лучшие, так ли это?...

До перестройки, надо честно признать, я именно так и думал, как Нонка тогда сказала и в чём была абсолютно уверенна, как и в красоте своей. И виной тому была оголтелая советская пропаганда, вбивавшая нам, простым русским гражданам, в головы посредством литературы и кино, что в Комитете-де работают кристальной честности люди - “рыцари плаща и кинжала с чистыми руками, горячим сердцем и холодною головой!” И началась сия пропагандистская свистопляска с Ф.Э.Дзержинского, первого руководителя ЧК (прародительницы КГБ), которого историки-борзописцы нарекли этаким небожителем - “человеком без страха и упрёка” и, одновременно, “верным помощником и соратником Ленина в его многотрудных делах”.

В действительности же, как выяснилось в 80-е годы из патриотической литературы, этот сляпанный наспех “рыцарский образ” не имел к реальному “железному Феликсу” ни малейшего отношения: то был пошлый и вздорный миф, фальсификация, сказка, псевдо-исторический анекдот. Русский историк С.П.Мельгунов (1879-1956), бывший живым свидетелем тех эпохальных событий, последовавших после Октября Семнадцатого в нашей стране, знавший их не понаслышке, - так вот, Мельгунов в книге «Красный террор в России», вышедшей в Берлине в 1923 году, показал и доказал (пусть и с некоторым фактическим перебором), что пламенный чекист Дзержинский - “рыцарь революции” и “карающий её меч”, говоривший с чудовищным польским акцентом, - существовал исключительно в советской мифологии. Понимай: на бумаге - и только. На деле же “это был мрачный убийца, нередко садист и часто грабитель”. И подчинённые его были такие - упыри и грабители, маньяки и палачи! Все сплошь нацмены - евреи, поляки и латыши!

Однако в советской историографии этого уже невозможно было найти: вычеркнули и вымарали сии неприглядные факты лакействующие историки-бумагомараки. И осталось нам, обывателям, на потребу одно лишь кристально честное, выдержанное и чистое, возвышенное, светлое и прекрасное в образе каждого чекиста-ленинца! Именно и только так характеризовался и рисовался советский ПОЛИТИЧЕСКИЙ СЫСК в головах и душах людей. Другого портрета и мнения - мрачного, кровавого и ужасающего до мурашек - у народа не имелось в наличии: на инакомыслие существовал строжайший запрет.

Этот бутафорский, сказочно-показушный образ пламенного, духовитого и несгибаемого, без-страшного, идейно-выдержанного и неподкупного работника органов госбезопасности во времена Андропова-Либермана в точности подтверждали и экранные герои советского героического кино. Наиболее ярко это было продемонстрировано в фильмах «Адъютант его превосходительства» с молодым Юрием Соломиным в главной роли (капитан Павел Кольцов), «Семнадцать мгновений весны» с Вячеславом Тихоновым-Штирлицем, «Противостояние» с Олегом Басилашвили и «ТАСС уполномочен заявить» с теми же Ю.Соломиным и В.Тихоновым. Посмотришь их, бывало, сидя вечером у телевизора, - и аж дух захватывает у тебя, как и у каждого зрителя.

«Надо же, какие люди работают у нас в КГБ! - с восторгом думаешь после просмотра. - Герои настоящие, сделанные из железа, из которых подковы и гвозди б ковать! Правда-правда! И откуда только такие герои берутся, интересно знать, где таких красавцев выращивают и воспитывают, в каких инкубаторах?!...»

Так вот, гуляя с Нонкой по лесу после того её высокопарного заявления про якобы “лучших людей” и напряжённо, до боли в висках размышляя про сотрудников Комитета и их якобы немыслимые человеческие качества, я тогда невольно и своих университетских товарищей-однокашников вспоминал, которых после окончания физфака ЛГУ пригласили работать на Литейный проспект - 4. Пятерых тогда с нашего курса взяли в питерский Комитет, которых я хорошо знал, с каждым из которых поддерживал тёплые отношения в течение всех 5-ти лет учёбы. И я, вспоминая каждого из них по отдельности, шёл и думал, мучительно размышлял сам с собой: «А действительно ли они были на нашем курсе лучшие, как думает и говорит Нонка?»

Этот нелёгкий и непростой вопрос ставил меня в тупик, сил последних лишая.

«А что значит вообще - лучшие? В чём конкретно? - сам с собой беседовал я всю прогулку. - Они что, лучше всех учились?... Нет. Были средними по способностям и оценкам студентами. На курсе были ребята, и много, гораздо способнее и даровитее их, которые продолжили потом учёбу в аспирантуре, а сейчас готовят диссертации к защите или уже защитили.... Но их, тем не менее, в Комитет не позвали, не пригласили работать в органах. Спрашивается: почему?... Потому, наверное, что прекрасно знали вербовщики-кадровики, что не пойдут эти парни в КГБ служить, ни за что не наденут серую форму на плечи и не будут потом всю жизнь спину перед начальством гнуть, смотреть в замочные скважины: им наука, творчество и свобода дороже власти и денег…»

«…Ну, а чем же тогда отличились и выделились из толпы эти пятеро молодцов, спрашивается, чем привлекли внимание зазывал с Литейного?... Может, каким-то своим исключительным поведением - не таким, как у всех?... Да нет, не думаю, опять-таки. У нас не было на факультете откровенных хулиганов и бунтарей: все были тихие и спокойные в основном, дисциплинированные; ну или почти все, если исключить из списка бабников и любителей пенного пива с воблой… Но и они, гуляки-развратники и выпивашки заядлые, записные, старались, насколько я помню, дисциплину в Универе не нарушать и не лезть на рожон: не прогуливать лекции стремились, не грубить преподавателям, не заваливать сессии. Откровенно-недисциплинированных и неуспевающих у нас сразу же отчисляли на первых двух курсах, не держали долго. Зачем, на кой ляд деньги на таких похотливых гулён тратить?…»

«…Ну и за что же тогда цеплялись вербовщики, интересно знать, за какие свойства характера человека? Ведь была же какая-то веская причина, скорее всего, или качество, почему этих пятерых студентов пригласили работать в ЧК, а остальных не пригласили - проигнорировали? В чём тут дело?…»

Целый день потом я натужно ломал голову над подобным непростым вопросом, страшно измучился от собственных мыслей-дум, изнемог. И только к концу рабочего дня, к неописуемой радости и облегчению, обнаружил наконец тайный принцип отбора в органы госбезопасности, логически объяснимый и понятный мне. А я всегда был твёрдым приверженцем ЛОГИКИ, со школьных лет ещё. Потому и выделял для себя естественные дисциплины - не гуманитарные, с их вечным пустозвонством и говорильней, с пафосом напускным, фанфаронским, где побеждает тот, как правило, у кого язык длинней, где ЛОГИКОЙ и ПОРЯДКОМ и близко не пахнет.

Итак, первый критерий отбора, как я тогда для себя решил и на чём до сих пор стою и стоять буду, биографии своих однокашников вспоминая, принятых в КГБ СССР, - это их социальное дно, из которого, как хорошо известно, наверх никогда не выберешься без посторонней помощи и поддержки, не смотря ни на какой университетский диплом, диссертации и степени научные. Так и будешь дерьмо до старости разгребать за копейки в какой-нибудь захудалой конторе и кланяться перед всеми - без наличия “мохнатой лапы” и связей. Каждый может это вспомнить и подтвердить, кто долгую жизнь прожил и старательно за ней наблюдал, изучал её во всех видах и проявлениях, что главное в судьбе каждого из нас - БЛАТ, родительская или родственная поддержка. Без этого - никуда, без этого человек, даже самый волевой, темпераментный и даровитый, обречён быть вечным неудачником, нытиком и холопом. Факт! Я сотни примеров мог бы в доказательство привести - однако воздержусь и не стану перегружать текст не нужным никому мусором.

Вот такую-то голь-моль перекатную - без поддержки и связей в мiру, но с мозгами и со здоровьем, главное, - и берут на заметку кадровики-чекисты, долго за ними смотрят со стороны, психологический портрет каждого составляют и на бумаге потом скрупулёзно фиксируют. Парней же из высшего круга, из знати советской, чопорной и высокопарной, для кого КГБ сродни психбольнице или тюрьме, в тех тайных кадровых опусах и днём с огнём не найти: их там в принципе не бывает, априори что называется. Таких барчуков толстозадых и толстомордых, сибаритов законченных и гедонистов, чревоугодников и гуляк, кадровики-соглядатаи за версту обходят, за две версты. Не тратят на них силы и время попусту.

Ну и второй критерий отбора - характер самого кандидата, его психологический портрет, умело и дотошно составленный психологами, на который кадровики и опираются при зачислении, выискивая нужных “конторе” людей для ежедневной черновой работы, для пахоты каторжной, изнурительной, для тех же доносов и стукачества. Испытуемый кандидат, согласно их внутренним правилам, всенепременно должен быть безыдейным, безвольным и без-хребетным парнем, как амёба та же или инфузория-туфелька: чтобы его можно было в бараний рог легко и быстро согнуть, послушного робота сделать. И он не должен иметь - внимание! - никакой цели в жизни, стремления к чему-то большому и чистому, ВЕЧНОМУ понимай. Это - главное условие отбора и зачисления, на котором КГБ стоял, стоит и дальше стоять будет, меняя при этом название и аббревиатуру. Волевых, идейных и целеустремлённых там на дух не переносят - считают, что все социальные беды от них, все мятежи, революции и конфликты. Таких пассионариев-жертвенников, стремящихся переделать мiр в ущерб личной выгоде и комфорту, заносят в чёрные списки “конторские наблюдатели” - и потом уничтожают по мере надобности, или согласно политической обстановке в стране. Или сажают в тюрьмы и дурдома, в лучшем случае, от греха и бузы подальше. Это - обычная практика любых карательных органов - и социалистических, и демократических, и капиталистических, - золотое правило мiровых спецслужб: опираться на безвольную, безыдейную и без-хребетную серость из низов. И действует оно исправно не один десяток лет - осечек и оплошностей не даёт, если судить по московским событиям 1991-го и 93-го года…

Не все там бездари и м…даки, безусловно: работали и работают в госбезопасности и грамотные ребята, думающие. Но они - профессиональные потомственные чекисты, как правило, разведчики и контрразведчики, у кого за плечами высшие школы и академии КГБ-ФСБ, специальные секретные курсы и спец-подготовка. На них-то, полковниках и генералах, в основном и держится Комитет с момента образования, они выполняли и выполняют самую сложную и ответственную, самую высококвалифицированную работу. Им нет цены: кто спорит?! Они - Мастера профессии!… Но таких в “конторе” мало, как думается, - процентов 10-ть или 20-ть всего. А остальные 80-т - безмозглый рабочий скот, “подносчики снарядов и патронов”, холуи в погонах или обслуга, в которую попал и Нонкин Юрик по счастливой случайности и где он потом до пенсии прозябал, пока его из Комитета как паршивого котёнка не вышвырнули…

Мои рассуждения и догадки, интуитивные предположения и заключения хорошо доказываются судьбой всё тех же братьев Орловых, выходцев из рабоче-крестьянской семьи, если помните, каждый из которых ничего собою не представлял - абсолютно! Оба были серыми и невзрачными “мышками” фактически, каких миллионы в любой стране - существ, понимай, без мозгов, идей и без цели, живущих одними инстинктами... Потому-то и получили оба приглашение в КГБ СССР, в основном и состоявшее из таких вот безродных и безголовых “мышек”. Из кадровых сотрудников, извините, способных лишь подсматривать и подслушивать, доносы на коллег строчить, ну и пускать пули в затылки инакомыслящим по приказу начальства. Но не способных думать самостоятельно, увы, быть хозяевами своей Судьбы, а не куклами-марионетками, которых кто-то обязательно должен дёргать за нитки!...

В начале 1989-го года, когда Юрик Орлов всё ещё числился вольнонаёмным, над нашими с Нонкой взаимоотношениями нависла другая беда - торговля, в которую Нонка кинулась с головой, которая её целиком поглотила. И я только диву давался, помнится, наблюдая со стороны, какой оборотистой, хваткой и ушлой оказалась моя возлюбленная, как нравилась ей, была по сердцу торговая стезя…

В нашем корабельном НИИ, обрисую для читателей коротко ту приснопамятную историю, евреи-дельцы из профкома организовали коммерческий отдел, в который привозили поступавший в Ленинград бартер из Европы. Немецкие тряпки и обувь в основном, косметику, чем расплачивалась Германия с Россией за своё чудесное объединение и за всю ту огромную и фантастически-дорогущую инфраструктуру в виде военных качественных городков и баз, которые СССР обескураженным немцам оставил в дар по приказу безголового Горбачёва. Последнего советского генсека, напомню, и самого продажного и коррумпированного из всех, звание главного миротворца возжаждавшего получить от мiровой фининсовой закулисы. И деньги в виде Нобелевской премии мира, доллары США, валюту!

Так вот, каждый отдел и цех нашего предприятия по такому случаю должен был выделить представителей - молоденьких девушек в основном, не сильно обременённых службой, через которых профкомовские коммерсанты и распределяли товары по институту, обменивая их на рубли. И моей Нонке, сидевшей без дела уже несколько лет, её руководство как раз и поручило взяться за сию ответственную работу по обеспечению сотрудников отдела вещами. Дело-то, мол, хорошее, нужное. «Давай, Нон, - сказали ей весело, - старайся, не подведи. А уж мы тебя как-нибудь отметим - премией или ещё чем. Посмотрим…»

Поначалу таких представительниц в их отделе было две, по одной от каждого сектора: лаборантка-Орлова и Наташка Кирилова, инженер, насколько я помню. Но потом Наташка как-то быстро “ударила по тормозам” - отказалась от подобной чести бегать за тряпками чуть ли не каждый день и потом из-за них, из-за тряпок, с каждой старой дурой ещё и цапаться-ругаться: кому-то размеры не подходили, кому-то - фасон, у кого-то и вовсе брак попадался. Поднимался невообразимый шум. А бабы у нас работали склочные, нахрапистые и горластые, еврейки через одну: не дай Бог с такими сцепиться, чем-либо не угодить! Все волосы выдерут на голове, да ещё и лицо исцарапают под матюги и вопли истошные.

И, тем не менее, моя Нонка, по её собственному желанию исключительно, не по приказу, стала единственной представительницей своего отдела: помощницы просить не стала. Зачем? Она бегала в профком регулярно - одна! - и таскала оттуда тюками вещи и обувь по списку. После чего раздавала принесённое у себя в комнате за столом - ругалась, скандалила постоянно из-за размеров и качества. Иногда даже бегала менять товар, назад его возвращать, требовать назад деньги. Канительная, надо сказать, была у неё работа, и крайне-специфическая, как в целом и сама торговля. Не каждый там сможет ужиться и удержаться - кроме евреев, разве что, прирождённых аферистов, склочников и торгашей…

А Орлова смогла! Цепкой и волевой оказалась девушкой на удивление; брехучей, плюс ко всему, языкатой. Спуску никому не давала, как мне про неё рассказывали, - ни молодым, ни старым; ни техникам, ни инженерам, ни научным сотрудникам, даже и им, нашей научной элите, местной знати. В коммерческом отделе быстро освоилась, дружбу с тамошними дельцами свела, сблизилась-сроднилась душами. И ей там по блату продавали дефицитный товар в единственном экземпляре, не попадавший напрямую в цеха и отделы, предназначенный исключительно для своих. Обычная, надо сказать, история.

Словом, нашла моя “боевая подруга” себя и своё место в жизни после нескольких лет безделья! - как хорёк в курятник попала или как глист в задницу! Я когда поднимался к ним в отдел: а я это часто делал, напомню, из-за смежной работы, - видел, как моя красавица-Нонка носилась по коридору с горящими как у пантеры глазищами, мокрая от пота, вздрюченная, с высунутым языком, вся погружённая в дела, в коммерцию, в дебет-кредит. В такие торговые минуты жаркие она меня не замечала, представляете! Смотрела на меня как на пустое место - именно так, не вру! - и угорело проносилась мимо, не удосужившись даже кивнуть головой. Ощущение, я вам скажу, было пренеприятное.

Даже когда мы с ней в это время гуляли по лесу в обеденный перерыв, она была вся погружена в торговлю, как я подмечал, постоянно что-то считала в уме, шевеля губами, выгадывала для себя и прикидывала. А на мои вопросы или не отвечала совсем, не слыша их, не понимая, - или отвечала коротко и невпопад. Со стороны было видно, к великому моему огорчению, что ей уже было не до меня: купля-продажа, коммерция ей оказались важней и милей во сто крат, чем наши любовные отношения...

«…Да-а-а, девочка моя! - посматривал я на неё холодно и с неприязнью в такие моменты. - Поражаешь ты меня с каждым разом всё больше и больше. И не в лучшую, надо сказать, сторону. Такая красивая внешне, желанная для мужиков, - и такая пустая внутри, такая алчная и хапучая… А чего же ты тогда в наш институт-то работать пошла, интересно, с наукою связанный, с производством? Сидишь тут уже несколько лет, сложа руки, - дурака в отделе валяешь, наедаешь от безделья задницу, - если ты рождена торгашом?! Ну и шла бы тогда в торговлю после школы - проворачивала бы там дела. Глядишь, директором магазина стала бы - или завскладом тем же, товароведом каким-нибудь. Скопила бы миллион на левой торговле и тихой сапой превратилась в миллионера подпольного, как Корейко из «Золотого телёнка», - с твоею-то хваткой и жаром души!...»

Из-за этой коммерции грёбаной я один раз даже разругался с ней в пух и прах, сделал Нонке серьёзное предупреждение. А всё потому, что она не вышла со мною гулять в обеденный перерыв, не предупредив меня об этом заранее, не поставив в известность. Вместо традиционной прогулки, ни разу, к слову, не пропущенной и не отменённой с момента начала нашего с ней общения, она в очереди за тряпками весь обед простояла в профкоме вместе с другими дурочками-торгашками, забыв совсем про меня. Или же наплевав на то, скорее всего, что я её стою и жду в лесу в условленном месте, волнуюсь, на часы то и дело посматриваю...

Так и не дождавшись её тогда, я вернулся в институт, расстроенный и испуганный. Уверенный, главное, что с моей Нонкой что-то нехорошее произошло. Потому и терзаем был всю дорогу назад дурными мыслями и предчувствиями. Раньше-то она на прогулки никогда не опаздывала; наоборот - со всех ног в лес неслась, чтобы меня увидеть и услышать, побыстрей прижаться ко мне, тепло и любовь почувствовать. А тут вдруг облом - и пустота непредвиденная и необъяснимая. Странно и непонятно было это, тревожно даже!… Вот я и решил, что что-то нехорошее стряслось - и сразу же направился к ней в отдел из леса; а, зайдя на этаж, прямиком направился в её комнату. Зашёл туда внутрь осторожно, чего с момента перехода к Эрлиху не делал, поздоровался со всеми присутствовавшими - и тут же увидел живую и здоровую Нонку, сидевшую за своим столом рядом с дверью, взмокшую и раскрасневшуюся как после пробежки, раскладывавшую на столе принесённые только что вещи, целую гору вещей.

- Привет, - наклоняясь над её головой, тихо сказал я ей, бледнея. - Ты занята, я смотрю?

- Да, занята, - ответила Орлова устало и как-то безрадостно. - А что ты хотел?

- Поговорить с тобою. Сможешь выйти в коридор на пару слов? Долго я тебя не задержу, не бойся.

- Пойдём, если только быстро, - кивнула Нонка в ответ, неохотно поднимаясь со стула и выходя следом за мной из комнаты.

Я отвёл её на лестницу, соединявшую этажи, чтобы в отделе никто ничего не слышал, и сразу же зло спросил:

- Ты почему сегодня гулять не пошла? Я полчаса тебя ждал в лесу, измучился весь, исстрадался. Подумал даже, что с тобою что-то случилось, перепугался страшно. А ты с вещами возишься сидишь, целая и невредимая. Что происходит-то, Нон, поясни, что за номера ты выкидываешь?!

- Я не смогла прийти: в очереди целый час простояла, - спокойно ответила Нонка, не испытывая вины.

- А чего меня-то не предупредила об этом, что будешь в очереди в обед стоять, и что прогулка откладывается, соответственно. Я бы не пошёл сегодня гулять, поиграл бы в домино с мужиками. И не было бы никаких проблем и волнений.

- А почему я-то должна к тебе приходить и предупреждать? - последовал дерзкий ответ. - Почему сам ты не хочешь ко мне подняться и спросить, смогу ли я пойти в лес? У меня теперь дел по горло.

- Ты соображаешь, что говоришь, Нон?! - взорвался я, багровея. - Включи мозги-то! - и подумай: а не много ли ты на себя берёшь, не перегибаешь ли палку?! Я что теперь должен всякий раз подниматься к тебе в отдел перед обеденным перерывом, заходить в вашу комнату этаким бедным родственником и спрашивать тебя с подобострастием на глазах у всех: Нона Вячеславовна, уважаемая, а не соизволите ли сегодня пойти со мной погулять? не будете ли так любезны и не осчастливите ли меня, Ваше высочество, своим вниманием и присутствием, своей компанией?! Так что ли?! Ты к этому призываешь меня, на это настраиваешь?!... До сегодняшнего дня, напомню тебе, подобного в наших с тобой отношениях не было. Никогда! Мы поднимались оба без предупреждения в обеденный перерыв, одевались молча и шли в лес синхронно. Потому что очень хотели этого оба; подчёркиваю - оба! А теперь я что - должен ходить и тебя упрашивать всякий раз со мною рядом побыть, просить разрешения за тебя чуть-чуть подержаться?!...

Нонка молчала, ничего не говорила в ответ. Только стояла и без-страстно и тупо глядела себе под ноги…

-…Ладно, - теряя терпение, сказал я тогда достаточно сухо и грозно. - Иди и торгуй дальше: не буду тебя задерживать. Торговля - превыше всего, торговля - двигатель прогресса, как барыги на своих посиделках-сборищах говорят. Только предупреждаю: если ещё раз подобный номер выкинешь - будешь гулять по лесу одна. Или на пару со своим долбанным Юриком. Пусть приезжает сюда муженёк - и тебя выгуливает ежедневно, ласкает, нянчит и веселит. Вместо того, чтобы спину перед начальством гнуть - показывать свою рабскую преданность, покорность и услужливость…

Происходило подобное, напомню, ещё до аттестации Орлова, до официального зачисления его в штат ленинградского КГБ - все эти Нонкины выходки-взбрыки. А уж когда Юрик погоны на плечи надел и кадровым комитетчиком стал весной 1989-го года, - с супругой его расчётливой и норовистой и вовсе стали происходить вещи диковинные и плохо переносимые. Я себя в данном случае имею в виду, телка слюнявого, очарованного, ежедневно с Нонкой в ту пору общавшегося непонятно зачем. Просветлев лицом и душой, горделиво расправив плечи и нос задрав высоко, как цапля в момент взлёта, моя пассия обворожительная, сексопильная, силу денег и власти почувствовавшая наконец, как-то быстро стала вести себя со мной во время встреч и прогулок так, как только старшие сёстры себя ведут и разговаривают с братьями младшими, глупыми, малоопытными и недоразвитыми. И в этих моих словах нет натяжек и преувеличения, игры уязвлённого самолюбия… Мало того, она уже даже жизни учить меня принялась - представляете! - которая ей, видите ли, не сильно нравилась.

Вот как мне надобно было относиться к таким словестным пассажам Нонки, к примеру, которая заявила мне однажды во время летнего променажа:

- Для чего ты живёшь, Ярослав, никак не пойму, какая у тебя цель в жизни?

- Что значит: для чего живу? - спросил я тогда Орлову, краснея, недоумённо на неё взглянув. - Не понял вопроса, Нон…

-… Ну-у-у, чего ты хочешь вообще, к чему стремишься, никак не могу понять? - не сразу расшифровала мне свой каверзный вопрос светящаяся счастьем и довольством спутница. - Ты же Университет закончил пять лет назад - главный вуз города и страны. То есть ты специалист высшего уровня и квалификации, каких у нас в институте мало: по пальцам можно таких перечесть по моим прикидкам. А как залез под Эрлиха - так и сидишь как пень. Не пытаешься из-под него вылезти и самому стать начальником как тот же Борис Сосновский, который на ходу подмётки рвёт, чтобы наверх побыстрее забраться. А ты - нет: ни в аспирантуру не поступаешь, как я погляжу, ни в партию, без которой в нашей стране никуда. Почему, ответь? Ты что, не собираешься делать карьеру и становиться начальником? Странно это! Неужели ж тебе не интересно ничего, не важно? Чудно это - и скучно очень: жить без цели!

Я тогда опешил, честно признаюсь, от подобного вопроса всё ещё любимой женщины, который впервые слышал за много лет. И от неё самой, и вообще. Какая моя цель в жизни? «А тебе-то какое дело, Ноночка, дорогая? - хотелось мне ей ответить. - Ты про цель и планы на будущее у мужа интересуйся: станет ли он когда-нибудь генералом или нет? и будет ли деньги тебе мешками таскать, пока ты на работе сидишь и дурака валяешь годами. А про мои цели и планы я Ленусе своей расскажу: ей это больше надо…»

Но ничего такого я не сказал, разумеется, а, подумав чуть-чуть, ответил со смехом натужным:

- Цель в жизни - сама жизнь, которую надо прожить качественно и достойно, по Божьим заветам и правилам. Чтобы не паниковать перед Смертью в ожидании Страшного Суда, не клясть самого себя, ничтожного и слюнявого проходимца, за без-цельно и тупо прожитые годы… А для этого перво-наперво не надо кланяться и лебезить, прогибаться перед другими, перед начальством - в первую очередь; то есть не быть холуём и рабом, которых презирают и третируют все, задницы из раза в раз вытирают. Необходимо твёрдо помнить всегда и везде, что каждый из нас - Сын Божий, продолжатель Дела Отца! И везти себя надобно поэтому соответствующим образом: ПО-БОЖЬИ, не по-людски. Тем более - не по-скотски!… Вот я о чём больше всего думаю и чем озабочен со школы ещё. А всё остальное - муть голубая: тленное и преходящее.

-…В аспирантуру я поступать не хочу, - продолжил я далее через паузу душу свою открывать, тщательно подбирая и взвешивая при этом каждое слово. - Пока, во всяком случае. Потому что моего образования в нашей конторе за глаза хватит, и ещё останется на десятерых... В партию, как ты говоришь, тоже не собираюсь идти. Зачем? на кой ляд это делать? Чтобы на собраниях тупо потом сидеть каждый месяц и всяких мудаков там по многу часов кряду слушать?! Нет уж, увольте! - время и силы попусту тратить я не хочу. У меня больная дочь на руках: я уж лучше на неё всё что имею потрачу, ей лучше жизнь облегчу и продлю, чем делать кому-то статистику и процент посещаемости. Жене своей лучше буду помогать, чем секретарю парткома, - это тоже для меня крайне важно. Сто крат важнее аспирантур и партийных сборищ, во всяком случае… С тобой вот буду гулять и беседовать по душам, домой тебя провожать после службы. Это мне тоже важно, поверь, это гораздо ценнее и лучше, опять-таки, чем из пустого в порожнее переливать, чем занимаются современные тупоголовые коммунисты… А ты говоришь: какая цель у меня, для чего я живу? Вот для этого и живу - исключительно для любимых мною людей! - и прекрасно себя чувствую, между прочим. И дальше так жить собираюсь, если Господь силы даст. Других намерений, целей и планов у меня пока что нет в голове. А как дальше всё сложится? - не знаю. Поживём - увидим…

После этого я взглянул на шагавшую рядом Нонку мельком, которая скривилась от моих последних слов и даже чуть побледнела, как показалось. По сему было видно, что мой откровенный и предельно честный ответ её совсем не устроил, успокоения в душу её не внёс. Наоборот, один сплошной хаос оставил и недовольство полное…

Но и это были только “цветочки”, опять-таки, в наших отношениях с Орловой, про которые я ранее упоминал. Но за ними, за “цветочками”, быстро созревали и набирались сил и сами “ягодки”. Да какие!... И вот наконец настал, не мог не настать момент мне их на вкус попробовать - и от души “насладиться” их ядовитым качеством.

Первая такая “ягодка” прилетела ко мне в конце июня 89-го, во время очередной обеденной прогулки по окрестностям института. На календаре в тот день была пятница, конец рабочей недели.

- Сегодня мой Юрик из командировки домой возвращается после месячного отсутствия, - с ухмылкой лениво произнесла тогда Нонка, зевая и отмахиваясь рукой от назойливых мух, что стаями кружились над нами. - А я ему подарок готовлю. Узнает - обалдеет парень!

- Какой подарок? - не понял я.

- Месячные у меня уже второй день. И обильные как назло: как из ведра льются. А он приедет “голодный” как проснувшийся медведь по весне, и первым делом захочет меня в постель затащить и попользоваться мной, отвести душу. Это - всенепременно. А у меня - проблемы. Расстроится Юрик, бедный, раскиснет. Жалко будет его.

- А вы что, сексом не занимаетесь во время месячных?

- Нет, - мотнула головой Орлова из стороны в сторону. - Поначалу занимались, правда, пока молодыми были, любвеобильными, и кровь играла и бродила в обоих как карбид в воде. Его же было не удержать, быка похотливого, племенного, возбуждавшегося до крайности от моей наготы, до звериного блеска в глазах и зубовного скрежета. У меня от того его взгляда, помнится, холодела кровь и ноги от страха подкашивались. Думала: разорвёт, места живого на мне не оставит, кобель, насквозь проткнёт во время полового акта. Это и случалось в итоге: ходила после свадьбы вся в засосах и синяках, шаталась из стороны в сторону от недосыпа, ног под собой не чуяла... А потом перестали трахаться где и как попало - без перерыва фактически. Юрик к моему телу привык, к телу и сексу, и уже не кидался зверем, не гнул меня под себя. Мы с ним утихли-успокоились оба, остыли - и при менструациях делали перерыв после родов. Я доходчиво объяснила ему, что мне надоело простыни по полдня отмывать: кипятить и отбеливать, выводить пятна. Они плохо почему-то от крови отстирываются.

- Ну-у-у, и не давай ему, коли так, - сквозь зубы процедил я, за живое задетый и покоробленный подобными откровениями возлюбленной. - Пусть терпит.

- Не давай, - зло огрызнулась Нонка, недовольно на меня взглянув. - Советы какие-то странные и непотребные предлагаешь, Ярик, - тошно слушать. Как будто не знаешь, только вчера родился, что воздержание плохо влияет на психику мужиков. Я и то знаю, что вы, мужики, становитесь нервными и нежизнеспособными от неудовлетворённости, перерождаетесь и вырождаетесь даже, кисните и чахнете на корню, систематически занимаясь рукоблудием, онанизмом… А зачем мне такой психически нездоровый муж, смотрящий по вечерам порнуху и руку не вынимающий из трусов! Такой извращенец мне точно не нужен! Этак я самой себе свинью подложу в итоге, сама неудовлетворённая и вечно “голодная” ходить буду, когда Юрик совсем от меня отвыкнет, перестанет меня хотеть... Так что хочешь, не хочешь, - а давать сегодня придётся, целую ночь не спать… Хорошо, что завтра суббота, и на работу ехать не надо. До обеда можно будет с койки не вставать. А то бы весь день на рабочем месте сидела и носом клевала. В такую-то жару…

Сказавши всё это, Нонка затихла, чему-то улыбаясь себе под нос, меня, шагавшего рядом, не замечая. Зато я заметил по её лицу, что не сильно-то её и тревожит сегодняшняя без-сонная ночь и сексуальные оргии с мужем. Наоборот, радуют. Так мне показалось, во всяком случае, и интуиция не обманывала меня: она вообще, повторю, меня редко когда обманывала…

Можете себе представить, Читатель, что чувствовал я после подобного откровения Нонки, какие чёрные кошки на сердце моём скреблись, опуская до нуля моё настроение. Ещё бы! Мою возлюбленную будет всю ночь безостановочно шпарить муж “в хвост и в гриву”, а я в это время буду лежать в холодной и сырой постели дома - и представлять, как мокрая от пота и крови Нонка будет под Юриком стонать и крутиться ужом, а потом истошно кричать и дёргаться от оргазмов; как будет ноги перед ним широко расставлять и забрасывать себе за уши, а под конец, изнемогшая, начнёт ещё и минет ему делать со смаком, причмокивая и балдея, как со мной она это делала всякий раз. Ужас-ужас!!! Раньше подобных пыток не было в моём мозгу - и не болело, не ныло сердце. Раньше Нонка всё время успокаивала-лечила меня, заявляя твёрдо и недвусмысленно, что постылому мужу редко когда даёт; уверяла, что не нравится, мол, ей с ним трахаться, категорически неприятно.

А теперь всё поменялось с точностью до наоборот как в дурном анекдоте. Теперь она под него, кагэбэшника, похоже, сама ложится - и с радостью превеликой, если судить по её лицу! Теперь она Юрика полюбила, похотливая сучка!... В отличие от меня, с которым она совсем перестала заниматься сексом, как-то так незаметно переведя наши с ней отношения в дружеские, в служебные. Дела-а-а!...

Последний раз, шёл и вспоминал я во время прогулки с кислым и отрешённым видом, мы с Нонкой лежали в постели вместе полгода назад - в январе 89-го. Валя Соболева, добрая душа, нам ключи тогда отдала от квартиры - пожалела нас, бедолаг, без секса ссохшихся и изголодавшихся… Ах, как сладко нам было вдвоём в тот момент, до одури вкусно и сладко! Но только мало, увы, хотя мы часа три подряд не слезали друг с друга, не разжимали тел и рук - совокуплялись и совокуплялись без отдыха и остановки, ошалело навёрстывая упущенное... Однако ж в 6-ть часов вечера мне и Нонке надо было останавливаться с тоской в глазах и сердцах, собираться и возвращаться домой. Её дома ждали голодные сын и муж, а меня - больная дочка Светланка и жена Лена. Не имели мы с Нонкой возможности пожить и понежиться вдвоём хотя бы сутки - чтобы не трахаться нервно и угорело как на соревнованиях по сексу, не ждать со страхом прихода хозяев, не думать о семьях своих, а глубокое и максимальное удовольствие от интимной близости наконец получить, после которого и умереть не страшно. В противном случае невозможно до конца прочувствовать и удовлетворить друг друга, друг другом по полной насытиться и насладиться. Не получиться! Ведь для этого люди и женятся, по сути, создают семьи, общие гнёзда вьют - для получения максимального физиологического удовлетворения!...

Не удивительно, что мы были в те годы страшно “голодные” оба, вздрюченные и перевозбуждённые до крайности, до поллюций и течек даже - и регулярно удовлетворяли сами себя: обычная практика “голодающих” во все времена и у всех народов мiра - вынужденное самоудовлетворение, сброс энергии. И Нонка, похоже, привыкла к этому - к мастурбации. А от меня потихоньку начала отвыкать, что тоже естественно и понятно… По-другому, во всяком случае, нельзя объяснить пренеприятный момент, произошедший между ней и мной всего-то три дня назад - до наступления упомянутых месячных и возвращения из командировки Юрика.

Мы тогда с ней в обед купаться пошли на Невскую губу, чтобы спастись от жары, установившейся в наших рабочих комнатах. Пришли на пляж, разделись оба - и я обалдел, поехал умом от внешнего вида Нонки, полуголой стоявшей передо мной. Узкие плавки и лифчик плохо скрывали изумительной красоты телеса моей спутницы, которые я будто впервые увидел и которые меня возбудили словно таблетка Виагры, страстью и похотью в ту же секунду наполнили-накачали. Нонкина попа стала ещё аппетитнее и круглей, чем была, гораздо увеличившись в объёме. Заметно увеличились и располнели и бёдра её, и без того не маленькие, не худосочные. А между бёдер хорошо просматривался её крупный лобок, плотно обтянутый плавками, от которого я глаз не мог оторвать, который притянул к себе разом всё моё внимание и мысли, нервы тугой струной натянул. Я смотрел на лобок возлюбленной так страстно, жадно и так похотливо, наверное, что она не выдержала того взгляда - прикрыла плавки ладонью от греха и беды подальше. После чего сказала тихо дрожавшим от испуга голосом:

- Ярослав! Ты так жадно на меня смотришь, таким свирепым и хищным взглядом, - что мне, право слово, страшно становится. Никогда прежде ты так на меня не смотрел, никогда! Я всегда считала тебя спокойным и даже флегматичным парнем… А теперь так и кажется, что ты не выдержишь - и набросишься на меня. И станешь меня насиловать прямо тут, на пляже…

Потом мы купались с ней полчаса, и во время купания, когда я крепко прижимал Нонку к себе, зайдя с ней по грудь в воду, ласкал её животик упругий, грудь и бёдра, - в тот момент у меня возникало жгучее желание совокупиться с Орловой прямо там, в воде. Сиречь снять с неё плавки, забросить ноги возлюбленной на себя - и выпустить в её аппетитное чрево тугой струёй кипящее и бурлящее семя. Всё - без остатка. Я думаю, что она не стала бы противиться: она и сама тогда возбудилась от ласк, глаза её затуманились и прикрылись.

Но вода была очень холодной, почти ледяной на мою беду - не такой как в Чёрном или Азовском море, к примеру, где люди совокупляются во время купания без стеснения и без опаски летом: не страшатся, что холод остудит их пыл. Особенно это мужчин касается и их эрекции, для которой холод - не самый лучший друг, не самый верный помощник… Да и отдыхающих на пляже было полным-полно, в том числе - и из нашего института, которые внимательно за нами следили с берега и укоризненно причмокивали языками, брезгливо качали в знак осуждения головой: вот, мол, развратники и греховодники, чего вытворяют.

Поэтому и не стал я делать того, чего хотелось тогда нам обоим, - сдержал свой любовный порыв. Чтобы окончательно не чернить себя и Орлову в глазах сотрудников, не пускать мерзкие слухи по институту, что мы-де совсем потеряли совесть и стыд: прямо в воде и у всех на глазах любимся и милуемся…

Покупавшись и освежив себя, потом у воды постояв и передохнув, на солнце чуть-чуть погревшись, мы с Нонкой оделись и пошли назад на места рабочие: обеденный перерыв заканчивался. И по дороге я, озабоченный и возбуждённый красотой Орловой, которую обнажённой целых полгода не видел, - я вдруг неожиданно предложил ей, чего ранее давно уж не предлагал, сходить на чердак и заняться сексом.

- Мы с зимы с тобой не делали этого, Нон, я так по тебе соскучился. А сегодня увидел тебя на пляже голенькую - и поехал умом. Не вру! Иду, а меня аж трясёт всего от перевозбуждения. Боюсь не выдержу - и взорвусь: разорвёт меня похоть на части как тот же мячик резиновый.

- На чердак не пойду, - тихо, но твёрдо Орлова ответила. - Не хочу трахаться в антисанитарных условиях. А потом полдня мокрой и потной ходить, вонючей. В такую-то жару. От меня все шарахаться будут как от прокажённой.

- Ну, пожалуйста, Нон, давай сходим, - стал упрашивать-канючить я. - Мне правда невмоготу: всё внутри кипит и бурлит, и наружу отчаянно просится. Сделай мне одолжение, порадуй меня, позволь всё накопленное “добро” в тебя махом одним сбросить.

- Нет, Ярослав, нет. Не проси. Я не получу на чердаке удовольствия. Лучше бы в воде взял и трахнул меня: я уже была готова к этому, внутренне настроилась.

- Да там люди были вокруг, пойми. И они на нас смотрели во все глаза, следили за нами, переговаривались. Трахаться у всех на виду - настоящее скотство и свинство.

- А на чердаках трахаться - не скотство, по-твоему, грязь там спиной обтирать и собирать в трусы? Ты меня водил туда несколько раз: мне не понравилось.

- Ну что ты за человек, Нон, - не унимался я, ребёнка маленького и капризного напоминая этим. - Раз в год тебя прошу, подумай, раз в год! - и ты всё равно отказываешь, упираешься. Неужели ж не понимаешь, что у меня сперма скапливается в организме, и её регулярно надо спускать. Мне надоело это делать в кулак - надоело! Хочу, чтобы это было естественно, как положено. Понимаешь?!

- Понимаю! - со злой усмешкой ответила мне Орлова, чужой и холодною вдруг становясь. - Вот и найди себе безмозглую дурочку для этого, в неё и спускай. Я-то тут причём? Я тебе не без-платная спермо-выжималка!...

«А кто же ты, кто?! - захотелось прокричать мне вконец оборзевшей Орловой в самое ухо. - Как тебя ещё называть и для чего использовать, дурочку, если не по прямому назначению?! На кой ляд, подумай, ты мне будешь тогда нужна, для каких-таких целей? Да ежели я себе другую любовницу вдруг найду по твоему совету, другую кралю, - с тобой-то я валандаться перестану сразу же, в тот же самый день! Неужели же это не понятно тебе, гордячке пустоголовой, что нет между нами ничего общего, кроме секса, нет?! И быть не может! Или ты думаешь по недостатку умишка, что в тебе что-то такое особенное имеется помимо толстой и аппетитной попы, какие-то невероятные качества ума и души?! Так вот, хочу разуверить тебя, подруга, - не имеется! Даже и близко. Только из-за попы с тобой и хожу уже два года целых, от одного вида её возбуждаясь и наливаясь похотью. А так нужна бы ты мне была сто лет, чтобы время и силы на тебя тратить: овца тупая, но норовистая!!! Животное!!!...»

Но я опять Орловой ничего тогда не сказал - опять сдержался и утёрся соплями как пацан желторотый. Хотя сил для сдерживания оставалось всё меньше и меньше. Как и самой любви… Мы всю дорогу до проходной угрюмо молчали после той перепалки, обиженные и разозлённые друг на друга, не проронили по дороге назад ни слова... Так и дошли до работы с сомкнутыми губами и кислым видом. А потом расстались молча на лестнице возле дверей моего отдела: Нонка пошла наверх к себе в комнату, я - к себе…

А через три дня после той нашей памятной ссоры как раз и вернулся из служебной командировки Юрик, про долгое отсутствие которого я не знал ничего: Орлова мне про то не сказала, не заикнулась даже. Они с мужем, новоиспечённым чекистом, дружно начали в военные тайны играть, в конспирацию - как дети малые, ей-Богу.

Вот тогда-то я и услышал от возлюбленной то, что было мне слушать больно и неприятно до тошноты и дрожи: что она сегодня-де будет трахаться с муженьком ночь напролёт, старательно исполнять долг супружеский. Даже и во время месячных это делать станет, чего ранее старательно избегала: так она меня уверяла, во всяком случае. Потому что мужа ей, видите ли, было жалко: она не хотела злить и напрягать его психику. А меня, значит, хотела, меня ей было не жалко совсем. Это любовника-то, который с ней уже пару лет как с приёмной дочерью нянчился, забывая порой про свою, про родную…

Ну и какие, казалось бы, могли быть после этого у меня отношения к Нонке, какие чувства светлые и возвышенные пылать в душе? Мне и в тот раз, по-хорошему если, надо было бы всё немедленно прекращать - после такой обиды… Однако нити, что соединяли нас, были ещё достаточно крепкими. Бывает, оказывается, и так. И мой служебный роман продолжился, мне на горе…

Вторая по счёту “ягода” прилетела мне от Орловой в конце июля того же 1989-го года - воистину чёрного для меня. И была она покрупней и попротивнее первой: это надо признать.

Та “ягодка” имела предысторию, начавшуюся ещё весной 88-го во время дневного обеденного променажа по окрестностям предприятия, столь любимого и ценимого нами обоими достаточно долго, до болезненного расставания фактически. Так вот, до сих пор хорошо помню момент, когда рассеянная Нонка вдруг осторожно завела со мной разговор по поводу предстоящего летнего отдыха в августе-месяце, когда у неё был плановый отпуск:

- С сыном Павликом на море хочется съездить и отдохнуть, - сказала она тогда с грустью. - А куда? - не знаю. Ехать наобум не хочется. Это - дело опасное и рискованное: можно на большие неприятности нарваться, как говорят. Да с маленьким ребёнком к тому же. А знакомых на море у меня нет; ни знакомых, ни родственников. Увы. Вот я и ломаю с зимы голову, хожу и расспрашиваю всех в отделе - ищу того, кто может мне в этом помочь. Но пока что нет никаких вариантов, к великому сожалению, ни одного… У тебя-то, случаем, нет знакомых на Чёрном или Азовском море? Мне всё равно где, лишь бы рядом с водой. Павлика хочу порадовать: он так на море просится, прямо-таки рвётся туда, когда по телевизору воду морскую видит.

-…Да нет, Нон, нет у меня на море знакомых, к сожалению. Ни на Чёрном, ни на Азовском, - не сразу ответил я, напрягая память. - Были бы - помог... С отцом если только поговорить. Он ведь у меня - моряк бывший, капитан первого ранга в отставке, как я тебе уже сообщал однажды. И хотя он теперь живёт в Мурманске, корни там с матушкой моей пустил глубокие, прочные, - но у него много друзей-сослуживцев в разным местах страны проживает. Может, и на Чёрном море кто есть. Да наверняка есть, не может не быть. Надо просто написать ему письмо и рассказать про твои мытарства. А вдруг он поможет. Он у меня человек отзывчивый и добросердечный, насколько я знаю. Старается всем всегда помогать - если есть у него такая возможность, конечно же... Ну что, написать ему письмо, посоветоваться? - внимательно посмотрел я тогда на Нонку, пытаясь увидеть и оценить её реакцию на предмет того, стоит ли мне ввязываться в это канительное дело.

- Напиши, - сразу же, не задумываясь ни секунды, ответила мне Орлова, расцветая лицом и душой. - Окажешь мне этим услугу великую.

- Хорошо, напишу. Прямо сегодня же, - ответил я с улыбкой. - Глядишь, что-то и выгорит у тебя. Надеюсь, что выгорит, и батюшка не подведёт…

Вернувшись домой с работы, я сразу же, до ужина ещё, стал писать письмо отцу, потому как не хотел свою просьбу озвучивать по телефону: боялся лишних вопросов от жены и дочки. Родителю соврал, что есть у меня, мол, хороший друг в институте, который хочет отправить жену с ребёнком на отдых на море. Да только не знает - куда: нет у него на юге никаких знакомых. И попросил отца разузнать: проживает ли кто из бывших его сослуживцев поблизости с Чёрным или Азовским морями, кто мог бы молодую женщину с маленьким пацаном на пару недель приютить. Добавил для убедительности, что очень мне, дескать, другу помочь хочется.

Через три дня, получив и прочитав письмо, батюшка позвонил мне вечером по телефону в Питер и сообщил, что внимательно всё прочитал и понял - и попробует мне помочь. Сиречь попробует обзвонить своих бывших товарищей и разузнать про море: кто где из них теперь проживает и, соответственно, может приютить женщину с ребёнком на короткий срок. Только предупредил под конец, что это не быстро будет: несколько дней, мол, понадобится на разведку. Я поблагодарил отца за заботу и принялся ждать, чем у нас дело кончится.

Неделю приблизительно ждал я ответа из Мурманска - и, наконец, дождался, сбросил камень с души. Поздно вечером мне опять позвонил батюшка и сообщил приятную новость: что нашёл-де он жене моего товарища пристанище на море. Хотя оказалось это не просто сделать: человек десять пришлось ему обзвонить и потом дожидаться ответа… И в итоге нашёлся один бывший мичман-пенсионер, знакомый знакомых моего родителя, который проживал где-то под Севастополем с семьёй в собственном доме на берегу моря и готов был принять ленинградку с сыном.

- Записывай адрес, Ярик, и строчи мужику письмо, - услышал я весёлый отцовский бас на другом конце провода. - Телефона у него нет, как мне сказали. Глухомань там дикая, цивилизации никакой. Поэтому писать надо и договариваться через почту на конкретный месяц и число, чтобы он приготовился к встрече. Приедет эта девушка когда к нему - пусть скажет, что от меня. Мужик всё сделает в лучшем виде. Мы - моряки, не подводим и не обманываем друг друга: на службе были к тому хорошо приучены…

На другой день в обеденный перерыв я сообщил Орловой радостное известие, что нашлось, мол, для неё место отдыха на Чёрном море - рядом с Севастополем. Рассказал, что там проживает знакомый отца, после чего вручил ей точный адрес места в Крыму, где ей предстоит отдыхать летом.

- Пиши ему письмо сегодня же и сообщай, когда ты собираешься к нему приехать и на сколько. Он даже может тебя с сыном встретить на вокзале и отвезти на место, оказать тебе такую честь: у него, как мне сообщил отец, собственные «Жигули» имеются.

- А чего я-то буду писать? - капризно скривилась Нонка, даже и не протянув руку к листку бумаги с адресом. - Это твой знакомый, ты и пиши: у тебя это лучше получится. А я-то этому мужику кто? И как стану ему представляться? Твоей любовницей?

- Хорошо, напишу, - быстро согласился я. - Только давай с тобой уточним точный день, когда ты в Крым поедешь, когда ему тебя ждать. Ну, чтобы ты не сваливалась как снег на голову.

- Поеду в 10-х числах августа, когда у меня по плану отпуск. Точную дату и время назову перед отъездом, когда билеты на поезд куплю. Это же не так важно, я думаю?

- Не важно, не важно, - ответил я, и вечером, вернувшись с работы, накатал дома письмо в Крым, где всё описал подробно бывшему мичману: кто, когда и на сколько к нему приедет. Точную дату и время пообещал сообщить в начале августа.

Через неделю я получил от моряка-пенсионера ответ, что он всё понял - и будет ждать, как и обещал, гостей из Питера в августе…

Я, разумеется, сообщил об этом Нонке, как только получил известие, и заверил её твёрдым голосом, что всё будет нормально - пусть-де готовится к летнему отдыху и не волнуется сильно: пустое это. Крым, добавил для куража и форсу, себя удальцом-молодцом выставляя перед возлюбленной, - шикарное место ещё с дореволюционных времён для восстановления пошатнувшегося здоровья. Туда-де наши цари на всё лето отдыхать ездили, на морские и солнечные ванны, а уж они-то в этом знали толк. Да и генсеки от них не отстают: Горбачёв тот же, Форос для себя с супругой облюбовавший.

- Ну, я надеюсь, ты поедешь со мной? - вдруг спросила Орлова, останавливаясь и в упор пристально и требовательно смотря на меня.

Я оторопел от подобного вопроса, признаюсь, которого никак не ожидал. Потому, хотя бы, что совсем не планировал ехать отдыхать с Нонкой и её сыном, бросив при этом свою жену и дочь на произвол судьбы.

-…Да-а-а, наверное, нет, Нон, извини, - стал дипломатично отнекиваться я. - На кого я семью оставлю? Елена моя и так упахивается со Светланкой: извелась-издёргалась вся, бедняжка, в щепку превратилась, в живой труп. Кожа и кости одни у неё и остались только, как и у дочки, кстати! Это же такая мука физическая и душевная - ухаживать за немощным, больным ребёнком: ты даже представить себе не можешь этого. И слава Богу, как говорится, что Господь уберёг тебя от беды, что сынишка твой живой и здоровый растёт, в отличие от моей дочурки.

- Задрал ты меня уже, Ярослав, своей женой и ребёнком, до печёнки и почек достал, честное слово! Год целый уже только про них двоих от тебя и слышу. “Туда поехать не могу, сюда пойти не могу: домой быстрей надо, к семье”. А как же я?! Почему обо мне не думаешь? Мне-то, твоей любимой женщине, удели хотя бы пару недель в году. Это не так уж и много. Не многого я от тебя прошу, согласись? Даже развестись и бросить семью побыстрей уже перестала требовать, понимая, что без-полезно это, что напрасный труд… А на пару недель со мной отдохнуть мог бы и съездить, сделать милость, порадовать меня собой и своим присутствием. Знаешь, как это для каждой бабы важно: быть рядом с любимым, чувствовать его плечо и тепло. Не перетрудилась бы твоя жена, не переломилась бы за это время: чай не барыня. Тем паче, ехать-то надо будет к твоим знакомым - не к моим. Как я туда одна поеду? - боязно. А вдруг они передумают пускать меня к себе: мало ли что. Всяко в жизни бывает. Кто я такая действительно? Чужая незнакомая баба, свалившаяся им на голову! Да ещё и с ребёнком маленьким! Прогонят меня взашей через день или два - и всё! Отдыхай и развлекайся, где хочешь, Нона Вячеславовна, скажут, а нам ты не нужна - мешаешь, мол!... Или другая ситуация: что-то мне там самой категорически не понравится: условия отдыха, к примеру, или само жильё. И что мне тогда там делать одной, да с сыном, куда деваться?...

- Да всё у вас будет нормально, Нон, вот увидишь! Не нагнетай заранее страсти, не кликай на себя беду. Дурацкое это дело, убыточное и проигрышное - беду кликать. Точно тебе говорю!... Не расстраивайся зря, не паникуй - не надо. Встретят тебя там в лучшем виде: за это мой отец поручился, капитан первого ранга… А до августа ещё больше двух месяцев по времени: много воды утечёт. Может, что-то у меня и переменится. Не знаю…

Я это расстроенной Орловой просто так сказал - для утешения исключительно и отвязки, - открою Вам тайну, Читатель. Ехать же с ней отдыхать я на самом-то деле не планировал, не собирался, и минуты не держал в голове. Какой там! Неужто креста на мне не было, ёлки-моталки, или же я был мужик ничтожный и пропащий совсем, без разума, чести и совести, чтобы совершить подобное окаянство?! Сиречь умотать на юг с ветерком, наплевав на семью, и миловаться там с Нонкой сутками напролёт под жарким южным солнцем, слюнявить подругу и ублажать, доставлять ей полный букет удовольствий; ну и попутно развлекать её сына Павла, чтобы моя одуревшая от любви пассия отдохнула чуть-чуть и расслабилась… А в это же самое время, подумайте, пока я гулял-развратничал в Крыму, моя ссохшаяся и исстрадавшаяся от проблем и забот Ленуся убивалась бы в Питере одна со Светланкой, находясь на грани нервного срыва, или полного нервного истощения. А мне бы было на это плевать?! Так что ли?! Разве ж я зверь в человечьем обличье, разве ж упырь?!... Она её, несчастную дочку нашу, и так уже измучилась мыть и обстирывать ежедневно, поить и кормить с ложки, таскать с коляски на кровать и обратно. А Светланке тогда уже семь с лишним годиков было: таскать её с места на место уже даже и мне становилось тяжеловато. Честно скажу. Вес её прибавлялся изо дня в день, хоть и не так стремительно, как у других, полностью здоровых детишек. И, тем не менее… Поэтому я и оберегал жену, как мог, как позволяло время, таская дочь на руках по вечерам и в выходные дни, чтобы Ленуся моя чуть-чуть отдохнула и восстановила силы.

Но Нонке-то на это было плевать: я её понимаю. Ей до моей несчастной жены и дочери дела не было! Да и не должно было быть: чего уж её обвинять? Она только о себе исключительно думала ежедневно и ежеминутно, о своём комфорте, здоровье и счастье. И о своей - извините! - м…нде, которая у неё чесалась! И здорово, при её-то здоровье!... Вот и вознамерилась девка со мной на юг умотать - и трахаться там до упаду в воде и на суше, купаться в оргазмах и солнце. Другого-то там делать нечего, согласитесь. На то он и юг со своими пляжами - курортное и развратное место! Пожил бы я там с ней пару недель активной половой жизнью, глядишь - и она забеременела бы сдуру, как когда-то от Юрика понесла, - и захотела б рожать. Для неё, породистой “кобылицы”, новые роды - в радость, не в тягость. Здоровые бабы и должны рожать - и много. В этом и состоит их главное предназначение.

Ну, Нонка ладно: с ней всё понятно, какой с неё спрос. А мне-то что тогда надо было бы делать по возвращении, к какому берегу грести и как перед бедной женой и дочкой оправдываться? Не представляю этого ни в малой степени до сих пор - и не хочу представлять: голова даже и теперь раскалывается и гудит, по прошествии стольких-то лет, от тягостных мыслей о прошлом. Потому что становится страшно и стыдно до жути от подобных предположений о беременности Орловой! Проблем и скандалов столько бы тогда свалилось на мою бедную голову - что было б и не разгрести. Пришлось бы долго и нудно ловчить и крутиться ужом перед своей семьёй и роднёй; да и перед Нонкиным рогоносцем-мужем тоже.

Ужас-ужас, короче, душераздирающее реалити-шоу разверзлось бы передо мной после приезда в Питер!!! Удовольствия бы от той поездки я получил на грош, а хлопот и нервов потрёпанных - на целую жизнь с довеском…

В 10-х числах июля Нонка во время дневной прогулки заговорила со мной про отдых в Крыму, который я ей обещал.

- Ну что решил, Ярослав? Поедешь со мной в Крым, или как? А то ведь билеты на поезд уже брать пора: ровно месяц до отъезда остался. А железнодорожные билеты за месяц в кассах берут: я узнавала.

- Да нет, Нон, не поеду. Езжай одна, - твёрдо и сухо ответил я, чтобы не оставалось уже сомнений. - Не могу я семью бросить на произвол судьбы, понимаешь - не могу. Как хочешь про меня думай, - но только не по совести это будет, не по-людски - по-скотски… А вы отдохнёте с Павлушей вдвоём в тишине и покое: на кой ляд, подумай, я вам там буду нужен - чужой человек? Одним вам веселее и проще будет: я абсолютно уверен в том. Из моря не будете вылезать с рассвета и до заката, персики и виноград каждый день лопать, хурму. Красота!... А я в сентябре в отпуск пойду: больше всего люблю отдыхать осенью. Лучшее для меня время года всегда было, как и для поэта-Пушкина! Покатаю дочку на теплоходе почаще: она постоянно меня об этом просит. Нравится ей с воды на город смотреть. Говорит, что он у нас самый лучший, самый красивый…

Скривившаяся в болезненной гримасе Нонка выслушивала мои слова безо всякого удовольствия, как было заметно со стороны. И это мягко сказано. Много чего нехорошего и обидного ей хотелось тогда мне бросить в лицо: я это по её колючим и гневным глазам и щекам посеревшим понял, по плотно сжатым, посиневшим от злости губам и напряжённо-опущенной голове, как будто она боднуть меня собиралась с досады… Но она ничего не сказала - сдержалась, закрыла рот на замок. Ведь как ни крути, а её поездка будущая полностью от меня зависела.

-…Ладно, как хочешь, Ярик. Дело твоё, - наконец произнесла она через длинную паузу. - Поеду одна на юг, коли так. А там что будет - то и будет: Бог не выдаст, свинья не съест… Сегодня после работы я еду тогда на вокзал - покупать билеты на двоих: на себя и на Павлика. И завтра утром сообщу тебе точный день и время прибытия поезда в Симферополь; ну и номер вагона тоже. Это чтобы ты сообщил мужику, и он нас, как и обещал, встретил…

В итоге Орлова съездила в Крым одна в начале августа, и хорошо, по её рассказам, там отдохнула. Мужик, моряк-отставник, её встретил на жд вокзале в Симферополе - слово своё сдержал; после чего довёз Нонку с сыном на машине прямо до места, до поселения своего, которое располагалось в 20-ти км от Севастополя и являло собой крохотную деревушку из пяти частных одноэтажных домов, расположенных вдоль морского побережья. Место было совершенно дикое и безлюдное, по словам Нонки, но зато тихое и спокойное: отдыхающих там практически не было, и на пляже они одни с Павликом купались и загорали все дни. Погода стояла прекрасная, самая что ни наесть курортная, и море было погоде под стать - спокойное, тёплое и кристально-чистое… Хозяева отвели им для отдыха большую комнату с отдельным входом, возили гостям продукты из магазина; понимай: относились к ним как к родственникам. Словом, отдохнула Нонка на славу и осталась очень довольна поездкой. Чего же ещё?!…

После этого прошёл ровно год. Много воды утекло с тех пор и много произошло чрезвычайно важных событий и изменений существенных в жизни моей возлюбленной, о чём я подробно рассказывал-живописал, чему, собственно, и посвящена сия печальная повесть.

И вот в середине июля 89-го, когда Юрик Орлов стал наконец кадровым офицером госбезопасности, Нонка во время нашей дневной прогулки как бы между прочим сообщила мне, что в 10-х числах августа опять собирается на отдых в Крым, и опять к тому мужику, у которого она прошлый раз отдыхала.

- Поедем к нему за неимением лучшего, - сказала она мне без-печно и весело как о деле, давно решённом. - Хочется Павлика перед школой порадовать, здоровье его укрепить морской водой и воздухом, фруктами. Он у меня в сентябре в первый класс пойдёт. Впереди у него - длинная школьная жизнь, без-покойная и очень ответственная. Вот и хочется, чтобы у него силёнок на всю эту жизнь хватило.

- Ну что, - не совсем понял я тогда слова Нонки, - мне опять надо тому мужику писать, у которого вы отдыхали?

- Нет, не надо, - спокойно ответила мне Орлова. - Я сама ещё в мае написала ему, и он мне сразу же и ответил. Сказал, что будет нас ждать в августе и даже встретит нас на вокзале опять. Хороший мужик попался, спасибо тебе, Ярослав. И жена у него - чудная, милая женщина: мы быстро с ней подружились, характерами сошлись. Проблем у меня с ней не было… Правда, места там дикие, как я уже говорила, цивилизации нет никакой. Но зачем нам она нужна: цивилизации нам и в Ленинграде хватает.

- Теперь ты, смотрю, уже не боишься вдвоём с Павликом ехать. Хорошо, - сказал я тогда своей спутнице безо всякой задней мысли, а так, чтобы разговор поддержать. - А то в прошлом году вся тряслась от страха, помнится, всё меня уговаривала ехать с вами туда в качестве сопровождающего.

- Да, теперь не боюсь, - лукаво в ответ ухмыльнулась Нонка. - Теперь мы на море втроём поедем.

- С сестрой? - простодушно поинтересовался я, не чувствуя подвоха.

- Нет, не с сестрой. С Юриком…

Меня после этого заявления бросило в жар как в перегретой парилке, обильный холодный пот крупными каплями выступил на спине, и даже подкосились ноги. Сознание моё помутилось, слёзы из глаз сами собой потекли как у побитого пацана. Заявление моей возлюбленной меня убило своей неожиданностью и цинизмом: от накатившей слабости я еле-еле удержался тогда на ногах.

«Почему?!» - можете спросить меня Вы, Читатель, не понимая моего тогдашнего состояния, не испытывая его.

Да потому, отвечу, что красавица и тихоня-Нонка будто бы маску тогда невзначай передо мною сбросила, в какой я видел её все прошлые годы - и был несказанно счастлив от того видения милой и кроткой девушки - дамы моей мечты. Её я сразу же полюбил, не мог не полюбить - такую-то! - и автоматически наделил с момента первой с ней встречи самыми радужными и умопомрачительными качествами и чертами. Я даже в ангела её мысленно превратил, в “гения чистой красоты”, про что блистательно писал Пушкин.

Хотя, чего удивляться задним числом? Все влюблённые мiра поступают так - пока не сталкиваются с реальностью… Я исключением не был, увы. И я вдруг однажды увидел перед собой, к немалому ужасу, граничившему с помешательством, циничную, хитрую, расчётливую и без-совестную мадам, которой было на всё и на всех наср…ть - и на меня, и на Юрика - на всех! Кроме сытой, сладкой и вольной жизни на дурнячка, разве что, и собственной похоти. В прошлом году она, лицедейка и лицемера, меня уговаривала ехать с нею на отдых, это когда муж её ужом крутился перед кагэбэшным начальством и был ещё никто, фактически, сопля на двух лапках, испытуемый материал, и мог бы вполне с Комитетом и распрощаться. И он был не нужен ей - слабый, сопливый и никудышный! - она ноги об него вытирала, рога наставляла ветвистые раз за разом. Молодец!

Теперь же, когда на мужа погоны успешно надели и когда он важным человеком вдруг стал - по форме, не по сути, - она сражу же переиграла-перекрутила всё в чёрных мыслях своих, поменяла ориентиры и планы, и повернулась к мужу лицом - не задницей, как раньше. Мало того, она даже на юг его потащить решила - это постылого-то супруга, на которого она мне до этого постоянно жаловалась как на зубную боль или на ту же блоху надоедливую, прилипчивую. И вдруг - совместная поездка в Крым исключительно по её инициативе - и будущие ежедневные траханья там, целовашки и обнимашки в море. Как мне надобно было это всё понимать? И как объяснить загадку сию с точки зрения логики и здравого смысла?!...

Ответ вырисовывался простой и понятный до омерзения: Орлова решила с момента успешной аттестации держать уже Юрика при себе, чтобы был её мужик всегда рядом и под присмотром. Ушлая Нонка как-то быстро поняла своим куриным умишком, что много найдётся теперь желающих под офицера спецслужб залезть, “накормить его сладостью” до отвала и выскочить потом за него замуж, на шею парню сесть. И что если она, Нонка, и дальше продолжит наглеть и борзеть, откровенно презирать мужа и от себя отталкивать, - то может в итоге и одна с ребёнком остаться. Это как пить дать. И что тогда ей прикажите делать?!...

Вот она и начала перед супругом-чекистом усердно крутиться юлой: выказывать ему тем самым свою притворную любовь и преданность. Чего ранее не делала никогда: зная её, гонористую дочь полковника, можно в этом ни грамма не сомневаться… А тут её подменили будто - на радость Юрику и на горе мне. Теперь уже я был ей ни сколько не нужен, без-перспективный младший научный сотрудник питерского НИИ, каких сотни в городе, да ещё и с больной дочерью на руках, с алиментами то есть. Теперь она об меня уже откровенно вытирала ноги, не задумываясь о последствиях, - и совесть не мучала её, не заставляла вести себя со мной поскромнее и поделикатнее.

Она, без-толковая курица, и мысли не допускала, по-видимому, что я, обидевшись и вспылив, рассвирепев не на шутку, к примеру, от такой её неприкрытой наглости и цинизма, мог бы и написать тому мужику письмо, в котором объяснил бы ему реальную ситуацию с моими знакомыми. Какою она была в действительности, понимай, а не со слов друзей-моряков, которым он поверил безоговорочно. И там же в письме я попросил бы его не принимать больше Нонку в своём дому, не привечать вздорную бабу, расчётливую как сто чертей, которая нам, Елисеевым, никто, а слать её на три буквы с мужем вместе.

И он бы так и сделал, скорее всего, так и поступил: зачем ему лишние хлопоты и мытарства с чужой семьёй, от которой ему не было никакого прока… Это он из-за отца моего, славного офицера-подводника, уважаемого в военно-морских кругах капе-ранга, человека Чести и Долга, Орловых по-царски у себя принимал, колготился-маялся с ними - потому что мой сердобольный батюшка на карту свой авторитет поставил, своё доброе имя, поддавшись уговорам блудного сына… И ради кого, как с очевидностью выяснялось в те дни? - ради хитрющей Нонки, которая пользовалась его добротой на халяву по сути, ничего за то не платя. Ни в прямом, ни в переносном смысле…

Чтобы скрыть своё совершенно-критическое состояние в том момент, я отвернулся от шедшей рядом Орловой, спрятал почерневшее от ревности и обиды лицо. После чего принялся отчаянно тереть мокрые глаза ладонями - делать вид, что мне что-то попало внутрь, и надо соринку побыстрее вытащить, освободить белки глаз и веки…

Вытерев слёзы со щёк, я усилием воли заставил себя продолжить дальше прогулку, а не убежать прочь, не послать без-стыжую Нонку к лешему вместе с её семьёй, которая мне порядком уже опостылела, признаюсь, осточертела даже. Вот уж попал я в блудняк - так попал. И как из него было выбраться? - не знал, не представлял даже.

Всю дорогу я шёл и молчал как пришибленный - и на возлюбленную не смотрел: противно и тошно было. Больно было внутри и оттого ещё всю прогулку, что Нонка, видя моё состояние упадническое, пугающее, даже и не пыталась как-то успокоить-утешить меня - обнять, приласкать, приголубить; поцеловать наконец страстно и глубоко, чтобы снять с моей кровоточащей души возникшее напряжение. Нет, она спокойно и ровно рядом шла, скрестив на груди руки: ей, как было видно со стороны, было глубоко плевать на мои переживания и мучения, ибо сама для себя она давно уже всё решила. Твёрдо и без-поворотно…

Я же, даже и вернувшись в отдел после часового гуляния, не мог успокоиться, как хотел, привести себя в чувства быстро. Обида и ревность мои пределов и границ не знали.

«…С Юриком едет на этот раз моя Ноночка! Молодец! - сидел и переваривал я в раскалённом мозгу полученную в лесу информацию. - Я для того, наверное, прошлый год напрягал отца, а он, хлопотун сердобольный, всех друзей тормошил и обзванивал - чтобы моей любовнице с мужем хорошее место для отдыха отыскать? Чтобы они там как цари романовские отдыхали: купались и загорали в Крыму у добрых людей, не зная проблем и горя, - и сутками без перерыва трахались? Рассказать про это бл…дство отцу, - он бы меня, м…дака, обложил крутым матом! И правильно сделал бы…»

«Молодец, Нонка, молодец, повторю! Ох, и ловкая же оказалась на поверку баба! Как лихо умеет она порабощать мужиков и потом “доить”, заставлять их на себя ишачить безропотно и без устали. Муж ей деньги мешками таскает теперь, сутками пропадая на службе, а я как дурак без-пробудный выгуливаю её каждый Божий день, а потом ещё и домой еду и провожаю, чтобы ей, потаскушке, скучно не было в транспорте… Это вместо того, чтобы мчаться к своей семье со всех ног, которая куда больше нуждается в помощи и поддержке, в слове добром, приветливом… А теперь Нонка через меня ещё и место для отдыха себе и своему мужику отыскала. Вот же зараза ушлая, хитрожопая! Я с женой маюсь в Питере уже много лет подряд - потому что не могу съездить в тот же Крым из-за больной дочери, отдохнуть там чуток и расслабиться, силёнок набраться и попутно забыть про холодный и сырой Ленинград. А она может: у неё всё нормально дома, всё о’кей. И сама здоровая как лошадь, и сын, и муж бугаи. Чего им не мотаться-то, коли силы есть, коли здоровье богатырское позволяет?!...»

«В прошлом году одна ездила на разведку - отдыхала от семейной жизни по её словам, от колготы и маяты домашней, стирки, уборки, готовки, - а теперь дебильного Юрика за собой тянет. Юрика! которого она ещё год назад с грязью и дерьмом мешала, разводиться с которым хотела по малейшему поводу. Уверяла на голубом глазу, сучка драная, лицемерная, что трахаться с ним для неё - мука, пытка плохо-переносимая. Потому что не любит она его якобы, на дух не переносит как человека и мужика! Какой-де при таком отношении секс, какое совокупление?!... Так она мне весь позапрошлый год скулила-жаловалась, слёзно умоляла взять в жёны её, вытащить из-под постылого мужа! И я, дурачок-простачок, верил ей, мне было её, бедненькую, искренне жалко…»

«…А что происходит теперь - через год всего? Почему вдруг так круто изменилась Нонка в характере и поведении?... Потому что в мае кагэбэшную форму напялили на её супруга, и она ошалела от радости и от счастья? Для неё что, Юрик в форме, и Юрик без формы - это два совершенно разных человека получаются?! Как тот же китаец, к примеру, и негр, или чукча и русский хлопец?! ... Получается так! А как по-другому её понимать прикажите?! Юрика-инженера она на дух не переносила, помнится, спокойно видеть и слышать его не могла, терпеть его ежедневные приставания, - а Юрика-офицера полюбила безумно и страстно. До такой степени, что даже и летом не хочет от него отдохнуть, не хочет с ним на пару недель расстаться. Наоборот, сама его за собой тянет как собачонку комнатную, то есть и дня без него не может прожить, без его ласк и внимания. Дела-а-а! То она месяцами не подпускала его к себе якобы, - а теперь ей Юрика каждый день подавай! Чувственной любви от него хочет - и побольше!...»

«Чудно всё это, ох как всё это чудно!!! И, одновременно, мелко, пошло и гадко! Мужика без формы ни видеть, ни слышать, ни терпеть не могла моя красота, - а в форме сама готова под него залезть и потеть как в бане! И залезает наверняка каждую ночь теперь, пыхтит и стонет под ним, дёргается. Да ещё и лукаво приговаривает при этом для правдоподобия: “Милый, родной и единственный! Как мне с тобой хорошо, как томно и сладко до одури, до потери пульса! Трахай меня почаще, мой голубок, мой рыцарь, мой господин, до упаду трахай свою рабыню. Мне это так нравится, так возбуждает сильно и таким наполняет счастьем заоблачным - не передать!!!”…»

«Прямо фантасмагория какая-то разворачивается перед глазами, честное слово! - тряс я тогда головой очумело, ничего не понимая из происходящего, сил не имея понять. - Или фильм ужасов! Образцово-показательный пример преподносит мне Нонка, как может никчёмный и пустой человек “совсем без драки попасть в лихие забияки”, “пробиться из грязи да в князи”, всего лишь серую форму надев… Её никудышный Юрик, наверное, от подобной метаморфозы и сам ошалевает теперь. Лежит на Нонке, размякший и взмокший, и думает с удивлением: “Даже и представить себе не мог, что КГБ СССР с бабами делает! Они от голубых погон и петлиц, от красной гербовой книжицы буквально сходят с ума, соком обильно текут и кончают в два счёта, что никакой порнухи не надо для разогрева. Крутится теперь подо мной ошалевшая жёнушка веретеном - и стонет от любви и счастья, криком кричит. Любая поза теперь для неё не в тягость, а в радость”…»

Подобные мысли - убийственные и абсолютно чёрные, испепелявшие организм как огонь древесину, - терзали меня до начала августа 89-го года. Они не давали мне спокойно жить и работать как та же опухоль в голове, нещадно вытягивали силы, обезволивали и обез-кровливали меня даже больше, чем больная дочь. Представляете!

По-хорошему, Нонку надо было бросать после той её выходки - немедленно! - и разбегаться по разным углам. Сиречь начинать жить своими собственными, отдельными друг от друга жизнями; как и проблемами семейными и служебными: куда же без них. Ведь ничего хорошего, если вдуматься, если включить мозги, меня не ждало уже впереди при таких негативных раскладах и Нонкином вызывающем поведении. Это было и дураку ясно, школьнику даже - ученику старших классов. Но только не мне, по уши влюблённому человеку…

«А с чего это вдруг так завёлся автор, не очень понятно, и почему так озлобился и ощетинился на любовницу свою?! - может задаться резонным вопросом Читатель, кто ещё остался со мной и хочет узнать конец истории. - Орлова ведь вела себя с ним так, как ведут себя все любовницы мiра! Все! Исключений тут не бывает! И на юг она поехала в 89-м году не с очередным хахалем-рогомётом, каких тучи целые повсюду шастают, - а с законным супругом Юрием, с которым еженощно спала, между прочим, ноги перед ним раскидывала как перед врачом-гинекологом и стонала во время секса от удовольствия. Это автора не смущало тогда, не вызывало злобу и ярость лютую?! Если нет - почему?!...»

Первый год не смущало, честно отвечу на этот справедливый упрёк, когда я видел и чувствовал, что мысли и сердце Нонкины на моей стороне. А в этом обмануться сложно. Даже и с Юриком когда кувыркалась на кровати вынужденно, она МЕНЯ представляла во время секса, МЕНЯ - не его. Не сомневаюсь в этом ни сколько, не фантазирую, не само-обманываюсь! - именно так всё и было! Да она и сама мне про то однажды проговорилась в любовном чаду, до КГБ ещё, что в мыслях своих она подо МНОЙ во время секса с супругом лежит, МЕНЯ обнимает и целует взасос, а потом и кончает со стоном. И этого мне было вполне достаточно - такой духовной власти над любимой девушкой. Подобная власть дорогого стоит, поверьте!... Так что ночные семейные совокупления Нонки ни ревности, ни душевных терзаний в тот наш первый и самый счастливый год во мне не вызывали. Не лгу!

Ревность и злость начались в тот момент, когда Юрика в Комитет пригласили. Вот тогда-то Нонка и стала мне изменять - уже даже и мысленно, что было гораздо опаснее и страшней. Потому что я стал проигрывать Юрику как мужик - опора и защита женщины, земное её божество, неиссякаемый источник счастья и вдохновения… С той-то поры я и начал потихоньку чернеть душой - и беситься из-за любой ерунды и мелочи…

А по поводу поездки Орловой с мужем на юг я вам так скажу, дорогие мои читатели и друзья, отбросив старые обиды и эмоции! Пусть бы моя разлюбезная Нонка ехала куда угодно и с кем угодно. Хоть на юг, хоть на север; хоть на запад, хоть на восток. Пожалуйста! Я был бы не против, если уж сам не имел возможности её никуда свозить и провести с ней время на отдыхе, телом и соком её напитаться! Диктатором-монстром я не был, деспотом восточным, обладателем гаремов. Скорее - наоборот... И пусть брала бы с собой в ту поездку кого хотела: хоть мужа, хоть любовника очередного, хоть чёрта лысого и пузатого из возрастной категории 60+. Мне было бы всё равно! - кто я действительно был тогда ей?!

Меня поразило, взорвало и взбесило то, главным образом, что она везла своего Юрика к МОИМ ЗНАКОМЫМ - не К СВОИМ. То есть она откровенно пользовалась тогда мной, любовником, в угоду мужу! Пошло пользовалась, надо признать, подло и на халяву, чего бы я сам никогда не сделал. НИ-КОГ-ДА! Клянусь! Хотя бы потому уже, что это было бы неприятно и больно Нонке…

Вот захотела она в 89-м году с супругом поехать на юг, отдохнуть на море в тесном семейном кругу, на солнце погреться-понежиться. Пожалуйста, повторю, на здоровье! - езжайте. Кто против! Семья и для меня самого была, есть и будет свята! Но перед этим пусть бы потрудились оба, обзвонили вдвоём все тамошние санатории, пансионаты и дома отдыха, которых в Крыму и на Черноморском побережье Кавказа не счесть. И это - не считая частного сектора. При Горбачёве все пансионаты и гостиницы СССР перешли на хозрасчёт, на полную самоокупаемость: любого гостя готовы были у себя принять во всех уголках страны - только приезжай и плати денежки налом. Отошли в прошлое те смутные брежневские времена, когда все здравницы юга за полгода бронировались партийными и советскими чиновниками, и было туда не попасть. Там месяцами одна блатота отдыхала-барствовала.

Но Нонка не захотела этого - голову напрягать: ни свою, ни супруга. Она на меня и на моего ответственного и сердобольного батюшку свалила тогда все переговорные хлопоты - утомительные и энерго-затратные, надо признать! - и успокоилась, получив своё, умыла руки! Сохранила этим здоровье и нервы, хитрюга лукавая, время. И главное - никому и ни чем не была обязана в будущем: с неё и её семьи были взятки гладки.

Хорошо, да! Удобно и выгодно очень быть гордой и независимой ни от кого. Я согласен. Пусть, мол, у любовника и его отца голова болит, пусть они крутятся-вертятся ей на радость и потом возвращают своим знакомым долги. А она нами попользуется обоими - и потешится на досуге. Позиция самая что ни наесть паразитическая!!!…

Но я и в тот раз - телок слюнявый, безвольный, без-характерный и без-хребетный - не бросил пройдоху-Орлову в угоду криком кричавшему разуму, опустившись на самое дно в личностном плане, когда уже от личности не остаётся ничего, кроме зловонной лужи. Потому что всё ещё продолжал любить Нонку, не смотря ни на что! И очень её, извините за откровенность, хотеть как сочную и чертовски-аппетитную тёлку - до ночных самопроизвольных поллюций и до оргазмов. Да-да, именно так! Чего скрывать правду?! А дикая ревность к Юрику, новоиспечённому лейтенанту-чекисту, только усиливала то моё физиологическое хотение…

Поэтому-то до начала августа я, как мог, оправдывал свою циничную и вертлявую подругу, мысленно обелял и защищал её.

«А что ты хотел, Ярослав? - уговаривал сам себя дома и на работе, - какие к Нонке претензии? Она целый год упрашивала-умоляла тебя жениться на ней. И что? Каков итог тех её страстных молений и уговоров? Да никакой! Абсолютно! Ты отталкивал её грубо и твёрдо из раза в раз, не давая ей на будущее никаких надежд и шансов. И в прошлом году она ведь не Юрика, а именно тебя звала с собою на юг, чтобы хоть там ежедневным общением с тобой насытиться и насладиться. Вспомни... А ты опять её бортанул, не поехал - своей семьёй прикрылся. Было такое? Было… И она поняла, что на тебя делать ставку глупо и без-полезно - и перекинулась на Юрика, супруга своего. Тем паче, что он пошёл вверх по социальной лестнице. И круто… А бабы - они такие: подневольные, без-правные существа. Чего с них взять? Такими их Господь создал, наделив всех податливой, любвеобильной природой, полностью от мужиков зависимой… Не суди её строго, Ярик, не надо. Лучше возьми и отпусти с миром, коли сам не можешь ничего предпринять… У неё есть семья, как, кстати, и у тебя. Вот и живите в своих семьях тихо и счастливо. Вам обоим от этого только лучше будет…»

Само-уговариваясь таким образом - и само-уничтожаясь одновременно, я опять принялся с Орловой в обеденный перерыв гулять как ни в чём не бывало, а по вечерам домой её провожать, развлекать в автобусе. Делал всё, как и раньше, словом. Хотя и стал замечать, к собственному неудовольствию, что Нонка не сильно радовалась уже моему рядом с ней присутствию. Я перестал быть единственным светом в её окне, как мне с некоторых пор стало казаться. А может и хуже того: она меня вообще за свет уже не считала.

Об этом свидетельствовал такой, например, характерный момент в наших с ней взаимоотношениях. После работы я ежедневно в течение 2-х лет поджидал возлюбленную у дверей проходной, из которых она выходила с подружками: Валентиной Соболевой и Веркой Марковой. Я об этом ранее уже сообщал. И девушки, едва заметив меня, сразу же прощались с Нонкой и быстро уходили вперёд одни. А мы с Орловой шли следом вдвоём не спеша, взявшись за руки, вместе ждали и садились потом в автобус. Нам было хорошо вместе: другие люди рядом нам были не нужны, что было естественно и объяснимо.

Подобное происходило всегда, повторю, и к этому все привыкли. Даже сотрудники института, которые видели нас вместе изо дня в день, посмеивались про себя, головой качали - и только ждали развязки нашей любовной истории: чем у нас дело кончится…

Однако, начиная с лета 1989-го года, картина резко поменялась - в худшую для меня, повторю, сторону. Подружки Нонкины, выйдя из проходной и пробуравив меня недобрыми, холодными взглядами, уже не оставляли нас одних - шли с нами вместе до самой автобусной остановки. И даже там не покидали меня с Орловой - стояли рядом до тех пор, пока не подходил их автобус. И моя возлюбленная с НИМИ всю дорогу трепалась - не со МНОЙ. Я же, судя по всему, становился ей скучен, не важен, не интересен.

Похожее подчёркнуто-отстранённое и даже частенько холодное отношение мне пришлось испытывать и в обеденный перерыв летом всё того же чёрного для меня во всех смыслах года - во время наших совместных прогулок на воздухе. Нонка уже как-то нехотя и устало рядом шла, как я подмечал, неохотно меня слушала, а часто и вовсе пропускала мимо ушей мои надоедливые рассказы. Обидное для рассказчика дело, не правда ли, - полное равнодушие и невнимание?

А бывало, что она вообще нетерпеливо останавливала меня, обрывая на полуслове репликой: «Ты это мне уже говорил, Ярик. Я это сто раз уже от тебя слышала». Сиречь, мне нечего стало ей уже говорить, нечем привлечь её внимание: зажечь, заинтересовать и заинтриговать. Моя духовная власть над Орловой заканчивалась; а может и закончилась уже, как знать. У неё ведь об этом не спросишь… Хотя было видно и так по всему, что я, к своему глубокому сожалению и расстройству великому, неописуемому, превращался для неё в надоедливого пажа, или в холопа барского, в простолюдина, который ей порядком уже надоел, но и прогонять которого прочь ей пока не хотелось.

«Ходит рядом - и пусть себе ходит, - резонно решила однажды она, зевоту рукой прикрывая. - Мне его хождения не в убыток. Может, где-то ещё и пригодится парень, пользу мне принесёт, как с тем же Крымом…»

Понятно, что подобное положение дел не могло у нас длиться вечно, когда наше недовольство друг другом разрасталось как снежный ком, тяготя и нервируя нас обоих. Любую палку если долго и упорно гнуть, - она в итоге не выдержит и разлетится с треском.

Так у нас всё и случилось в точности: мы “стукнулись” друг о друга однажды как горшок об горшок - и разлетелись в разные стороны в виде осколков. Без всякой надежды и шансов примириться и воссоединиться вновь, “склеиться в единый и неделимый сосуд”, как было у нас с ней при начале романа…

Опишу и этот наиважнейший момент - “раскол” и “разлёт”, и любовные проводы, - произошедший за несколько дней до второго отъезда Орловой на юг - уже со своим семейством, включая сюда и супруга.

Итак, 5 августа 1989-го года, в понедельник, когда до отпуска моей возлюбленной оставалось ровно пять дней, у нас в институте была зарплата. Раздавали её сразу после обеда, как правило, специально назначенные для этого люди: секретарши начальников отделов по преимуществу.

- Получу её, - сказала мне во время прогулки Нонка, - и сразу же поеду в город, в «Гостиный двор»: Сосновский мне разрешил уйти пораньше. Надо к отдыху вещей себе накупить. А то на пляже ходить будет не в чем.

- Поедем вместе тогда, - подумав, сказал я ей. - Я тебя до универмага провожу, а сам потом на Марата заеду - погляжу комнату. А то я месяц там уже не был после того, как съехали квартиранты. Посмотрю, что там в нашей коммунальной квартире делается, с соседями пообщаюсь, потреплю языком, последние новости от них узнаю. Так что получишь деньги - жди меня на проходной. Или я тебя буду ждать, если первым выйду…

В половине третьего пополудни, как и договорились, мы встретились с Нонкой возле выходных дверей института и поехали с ней в центр города - в главный магазин Питера «Гостиный двор». Доехали туда минут за сорок на общественном транспорте, и я, вместо того, чтобы расстаться с Орловой, как того и хотел, и ехать по делам дальше, - я пошёл вместе с ней мотаться по универмагу, чего никогда не любил. Торговая толкотня и галдёж меня всегда угнетали и раздражали, - и я старательно избегал огромных торговых мест: отоваривался, как правило, в небольших магазинах. Но уж очень не хотелось мне в тот день, признаюсь, расставаться с возлюбленной, которая собиралась в отпуск на целый месяц. А потом и я сам отдыхать намеревался в сентябре. До начала октября, получается, не увиделись бы мы с ней. И меня эта мысль сильно тогда расстраивала и напрягала. Ведь я прикипел к Нонке, несмотря ни на что, сердцем основательно так прилип как к близкому себе человеку. Пусть и помимо воли это произошло и вопреки разуму, наперекор морали и нравственности узаконенных и безусловных. Да, согласен, что я тогда сильно и много грешил, что был 100-процентным развратником и пошляком-греховодником! Но что было делать и как себя обуздать, если я продолжал тосковать и мучиться без неё, когда Нонки моей на работе, к примеру, не было, когда она бюллетенила с сыном. Тосковал так, что уже и выходные дни превращались для меня в тягостную и плохо-переносимую пытку. Находясь дома в субботу и воскресенье, в праздники те же, я томился ужасно, места не находил. И то и дело украдкой смотрел на часы - ждал, когда рабочие дни наступят, чтобы снова с Орловой на работе встретиться и по лесу пойти погулять: поболтать ни о чём, пообщаться, духом её насытиться и насладиться - не телом. К телу-то она меня давно перестала уже подпускать, даже и грудь не позволяла в лесу целовать во время дневных прогулок, объяснив этот запрет тем, что, мол, муторно было ей, невыносимо даже раз за разом возбуждаться и остывать, возбуждаться и остывать от любовных ласк без последующего продолжения. А потом ещё мокрой ходить на работе полдня - и вечера с нетерпением ждать: чтобы самой удовлетворить себя дома в ванной комнате.

Я понял Нонку и не стал к ней больше с поцелуями приставать. Покорно и тихо ходил с ней рядом с тех пор, возбуждаясь от одного её вида и запаха. Было, было в Нонке что-то особенное для меня: эротическое и демоническое одновременно…

Итак, сначала Нонка в «Гостином дворе» бегала по отделам, где продавалось тряпьё: купальники, лифчики с плавками, летние платья. И накупила много себе чего, складывала обновы в пакет, который за ней таскал я как верный телохранитель.

Отоварившись платьями и купальниками под завязку, нижним бельём, Нонка после этого заглянула в отдел дамских сумок и долго крутилась там, примеривая и пристрастно рассматривая то одну, то другую, то третью. По её горящим глазам можно было заметить, что она купила бы тут половину ассортимента - если были бы деньги, если муж её был бы миллионер. Одну сумку она несколько раз брала в руки, прохаживалась с ней перед зеркалом взад и вперёд, потом возвращала назад с горьким видом, потом опять брала и перед зеркалом с ней ходила, щуря лукавые глазки и причмокивая язычком… В итоге, окончательно всё взвесив и просчитав в уме, сложив дебет с кредитом, положила её на прилавок тоскливо и отрешённо, отошла от неё с расстроенным видом, напряжённо о чем-то думая, - и только потом уж, заметив меня на выходе из отдела, вспомнила, наконец, что она не одна была в зале, оказывается, что её ждут.

Взглянув на меня пронзительно и с укором: так мне, во всяком случае, показалось, - она вздохнула тяжело и расстроенно - и тихо пошла на выход с опущенной головой.

В магазине она не проронила ни слова: было видно со стороны, что красивая сумка не выходила из её головы, что ей ни до чего остального не было дела. И до меня - в том числе…

Мы молча вышли на улицу и также молча направились к ближайшей станции метро, одноимённой с универмагом. Я намеревался проводить Орлову до входа в метрополитен, попрощаться с ней, а сам потом пойти пешком по Невскому до Марата, как и планировал изначально. Однако не успели мы дойти до подземного перехода, ведущего к вестибюлю станции, как Нонка вдруг резко встала и замерла как вкопанная посреди тротуара, мешая проходу людей. После чего она, побледнев, принялась что-то быстро-быстро демонстративно громко и напряжённо считать, чтобы я тот её хитрый счёт хорошо слышал: делить, умножать, складывать и вычитать принялась какие-то мифические цифры, механически крутившиеся в её воспалённом мозгу как шары «Спортлото» в барабане. И этим стихийным театральным действом, как было понятно и дураку, она вытягивала из меня деньги на сумку на глазах прохожих. И делала это так мелко, пошло и примитивно на удивление, что мне стало совестно, право-слово, стоять и выслушивать тот её самодеятельный спектакль-экспромт, смотреть на неё, подурневшую и посеревшую от тех натужных и хитрых подсчётов. Хотелось сказать с усмешкою: «Нон! а можешь про себя считать? Противно слушать, честное слово, противно на тебя смотреть! Тебе деньги на сумку нужны, я так понимаю? Ну, так и скажи об этом прямо, начистоту, попроси меня, а не разыгрывай передо мной клоунаду детскую, тошнотворную. Артистка-то из тебя хреновая: уж извини! Откровенно тебе о том заявляю! Да и не к лицу тебе это, поверь: лукавую цыганку изображать или хитрющую плутовку-еврейку - красивой русской девушке...»

Но и про это я только подумал, мысленно прокрутил в голове свой ядовитый спич, как это случалось со мной и Орловой уже много раз за последнее время. А вслух сказал иное, прямо-противоположное мыслям своим, злым, колючим и нелицеприятным:

- Ладно, пойдём, - сказал я Нонке, бледнея и разворачиваясь, направляясь обратно в универмаг. - Куплю тебе эту сумку, если ты так этого сильно хочешь.

- Да не надо, Ярик, не надо, - тихо и неуверенно запротестовала Орлова притворно, но при этом развернулась и быстро следом за мной пошла, меняясь лицом и настроением.

Мы вернулись назад, в отдел сумок, и я отвалил за Нонкин “ридикюль” 40 рублей - треть получки, что в кошельке лежала. Понятно, что большой финансовый ущерб я нанёс семье той своей скоропалительной выходкой, поддавшись на Нонкину провокацию. Но поступить по-другому я не мог: совесть бы не позволила мне послать вымогательницу на три буквы и после этого расстаться с ней на минорной ноте. Скорее всего - навсегда.

Зато радость порозовевшей Орловой не знала границ: она, вешая на плечо сумку, даже изловчилась, помнится, и на ходу легонько поцеловала меня в щёчку на выходе из отдела. Понимай: отблагодарила меня поцелуем. Хорошо, хоть так…

Потом мы вернулись назад к метро, и я, передав ей пакет с её новыми тряпками, холодно попрощался с возлюбленной, после чего направился пешим ходом в сторону улицы Марата, испытывая гадливые чувства в душе, как будто мне в душу нагадили.

«Непростая девка эта Нонка, ой и непростая! - шёл и с возмущением размышлял я, стараясь взять себя в руки и успокоиться. - Как же хитро и ловко она из меня только что вытянула 40 рубликов, что я даже глазом моргнуть не успел, не успел опомниться и остановиться! И как психологически точно и выверено это сделала, плутовка ушлая, хитро-мудрая, какой знатный спектакль-клоунаду передо мной разыграла на глазах у всех! И, главное, экспромтом сию финансовую карусель закрутила, за одну секунду почти! - любой аферист позавидовал бы её изворотливости и прыти!... Молодая девчонка совсем! - а ей уже пробы ставить негде, клейма! Хитрющая и лукавая как трижды разведёнка! Нет, не зря она так вцепилась в торговлю: будто родилась торгашом! Ей бы в магазин или на склад работать идти, повторю: цены бы ей там, аферистке прожжённой, не было!...»

«Не стала ведь напрямую меня просить: “Ярик, любимый, родной, купи мне сумку пожалуйста; она мне так понравилась, так понравилась!” - а решила целую комедию передо мной разыграть, целый спектакль. Это чтобы не быть от меня зависимой, вероятно, чтобы в любую минуту потом сказать: “А я тебя и не просила об этом! Вспомни! Это твоя была инициатива - не моя. Я тут вообще не при чём: не надо путать Божий дар с яичницей!”… Молодец! Молодец моя Ноночка! Ловкая оказалась бабёнка, циничная и алчная не по годам, что гадко и тошно становится! Теперь понятно, почему отец родной ненавидел её, и почему недалёкий Юрик от неё сбежал без оглядки в итоге, пожив вместе с ней в доме отдыха пару-тройку недель и там получше узнав сожительницу. Понял, наверное, под конец, губы утерев от любовной “патоки”, что не его это баба, категорически не его! Хотя и красивая, и сексуальная, и в постели сладкая до невозможности. Но… не потянет он её, финансово не осилит - с её-то амбициями и запросами. Потому что миллионер ей нужен, старый папик со связями и целым мешком денег, ибо содержать её только папикам и под силу…»

«Но только не удалось ему далеко убежать, спортсмену-лыжнику: Нонка оказалась и быстрее, и ловчее, и головастее. Она его, беглеца, достала в Питере и на себе женила; а потом и в дом к нему переехала жить на правах молодой хозяйки. А теперь всем ходит и трезвонит, байку рассказывает задним числом, что по ошибке, мол, залетела, по дурости молодой! А так-то он и даром был ей не нужен, этот придурковатый Орлов. Она бы себе, мол, кого-нибудь и получше нашла - с её-то красотой и статью…»

«Да враньё это всё, враньё, на дураков-простаков рассчитанное, на лохов! Не было там никакой ошибки, как это теперь мне понятно, по прошествии лет и знания характера Нонки, - а был исключительно голый расчёт: безголового и безвольного Юрика на себе женить. И расчёт увенчался успехом… И со мной сегодня она ловко всё рассчитала - профессионально, можно сказать! Знала, что зарплата у нас в институте была, и у меня - полный кошелёк денег. Вот и решила, моментально сообразив, пока мы с ней до метро шагали, меня тряхануть как папашу Дорсета из новеллы О’Генри! И тряханула ведь, тряханула знатно!...»

«И не отказать было ей: баба она упрямая и норовистая, властная и своенравная до жути! Я знаю её, изучил за время знакомства. Если что не по ней - зеленеет сразу и свирепеет, яростью закипает и злобой. А потом взрывается гневом как граната-лимонка - и тогда только держись народ честной, закрывай руками голову и затыкай поплотнее уши! Может в порыве бешенства много гадостей наговорить: я уже попадал, пусть и краем, под подобную её агрессию, похожую и впрямь на взрыв…»

«Можно представить, - с горечью усмехался я, неторопливо шагая по Невскому и его красотой машинально любуясь, - как она Юриком вертит и крутит, нищетой и рванью питерской, сыном сержанта милиции, - если она так лихо и ловко обходится со мной, чужим ей фактически человеком… Нет, как хочешь, дружок, - но это верный знак был сегодня мне, последнее китайское предупреждение, что с Нонкой надо заканчивать - пока ещё не поздно это, пока она, хищница прирождённая, всё до копейки из меня не вытянула своими театральными трюками…»

Находясь во власти подобных мыслей, я минут за 15-ть дошёл до улицы Марата, как и планировал, посмотрел там нашу комнату в коммуналке, с соседями полчаса поболтал безо всякого удовольствия… А потом поехал домой в расстроенных чувствах, не переставая про Нонку напряжённо думать, прижавшись жаром пылавшим лицом, как спелый помидор раздувшимся, к холодному троллейбусному окну.

Мне было предельно ясно после той пошлой выходки с сумкой, что моя плутовка-Нонка, сделавшая окончательную ставку на мужа, пошла ва-банк. Понимай, окончательно перевела меня в категорию любовников и решила напоследок меня потрясти-“подоить” - перед тем как совсем расстаться. Сама ли она так решила, или же подсказал кто? - не важно. Кто угодно мог про то надоумить-нашептать: мамаша её или подруги те же. “Доброжелателей”, как известно, много на свете - не сосчитать. Верка Маркова, например, мегера со стажем, с кем она сидела в комнате и регулярно ходила курить. Та вполне могла такое ей втолковать “по дружбе”: опыт-то у неё богатый имелся по части “дойки” нас, “кобелей”, если вспомнить рассказы Бабкевича.

Как бы то ни было, поведение Орловой летом 89-го года заметно контрастировало с образом милой и чудной девушки, создавшимся в голове, больно терзало душу мою - и было до слёз обидно. Не о том я мечтал, безусловно, и не на то настраивался, когда закручивал бурный служебный роман, так стремительно и красиво, возвышенно и ярко у нас начинавшийся… А в итоге мои мечты и надежды юношеские вторично, будто по воле злого рока, обращались в прах. И с НАУКОЙ подобное произошло, а потом и с ЛЮБОВЬЮ.

Но… как ни горько было это всё сознавать, прокручивать в памяти раз за разом, мучиться, переживать и терзаться, волосы на голове рвать, - щемящая сердечная история наша подошла к концу, к логическому, так сказать, завершению. Мне уже нечем, да и незачем было поддерживать слабеющий огонёк любви, нечем удержать подле себя любимую девушку. От нашего пылавшего некогда любовного костра, к великому сожалению, оставались одни лишь тлеющие головешки. И виновником того позорного и прискорбного финала - вне всякого сомнения - был я сам, доведший ситуацию до тупика, до катастрофы фактически. И чтобы я ни делал тогда, как бы ни крутился ужом перед Нонкой, какие б ни предлагал решения, - с моей стороны это были бы напрасные хлопоты.

Даже если бы предположить невозможное, только предположить, повторю, что я бы вдруг захотел развестись с женой и бросить семью, после чего просить руки Орловой, - она с гарантией ответила бы мне отказом, с гарантией.

«На хрена ты мне сдался теперь, Ярослав? - с гордым видом ответила бы она мне, презрительно усмехаясь. - Ты же по характеру - тряпка и неудачник, слюнявый телок! Я хорошо тебя уже изучила и поняла, что ты из себя представляешь! И ты мне, в свете узнанного и понятого, и даром не нужен! Карьеру делать ты не хочешь, категорически; деньги зарабатывать не умеешь, начальником не собираешься становиться. Ну и зачем мне такой недоделанный недотёпа-муж, на гнилую колоду больше похожий, на лежебоку-Обломова?! Подумай, пораскинь умишком! - ты же грамотный парень, не полный кретин и лопух!... Окончил Университет когда-то. Да, окончил. Но толку-то что от того?! Как засел под Эрлиха - так и сидишь под ним. И до пенсии сидеть будешь, как я понимаю. Мы же однажды уже беседовали с тобой про то, и ты мне популярно всё тогда рассказал, поведал про свои мысли-планы на будущее, вернее - про полное их отсутствие. Отчего я, признаюсь, в ужас пришла как от дурного сна, или от страшного врачебного диагноза!…»

«Ну и зачем ты мне, повторю ещё раз, такой? - продолжал модулировать я далее в горевшей огнём голове предположительный ответ Орловой. - Какая мне от тебя польза? Да ещё и с больным ребёнком на шее, с парализованной дочерью, к которой ты всё равно будешь постоянно бегать и переживать, деньги туда носить из месяца в месяц… Нет уж, извини, Ярослав, но я лучше с Юриком жить останусь: мне это во сто крат выгоднее и полезнее. Он хоть университетов и не кончал, - зато его в КГБ взяли, куда, скажу тебе ещё раз, берут лучших… Вот тебя туда не взяли, к примеру. И не возьмут никогда - слюнтяя, тряпку и неудачника! Ну и прикинь теперь сам, кто из вас двоих чего реально стоит!... Поэтому, извини, - но мне выгодно остаться с мужем. У нас с ним, как ни крути, общий сын и общее хозяйство с квартирою. Всё - общее. А с тобой у нас общего нет ничего. И уже не будет, увы, на что я когда-то надеялась и рассчитывала!...»

Прокрутив в голове по дороге домой подобный гипотетический диалог с Нонкой, имевший под собой почву, и достаточно твёрдую, я приходил к убеждению, горькому и пренеприятному для себя, даже и оскорбительному, что со служебным романом мне всё-таки надо заканчивать - время к тому пришло. Да и обстоятельства круто припёрли меня к стенке. Так что хочешь, не хочешь, - но прекращать мне надо блудить и развратничать на глазах у всех, давно женатому человеку, отцу-кормильцу единственной дочки: себе этим грехопадением карму портить, которая тяжело восстанавливается, если восстанавливается вообще. А уходить с ГРЕХОМ НЕОТМОЛЕННЫМ на Тот Свет мне было страшно до жути… Да и “дойной коровой” быть как-то совсем не хотелось, ясное дело; человеком, понимай, об которого, помимо прочего, ещё и принялась раз за разом вытирать ноги алчная и норовистая, полуграмотная и развратная вертихвостка. Не к лицу это было мне - выпускнику Ленинградского Университета…

«Тем паче, что скоро она уходит в отпуск и уезжает из Питера, - ехал и думал я, вокруг никого не видя дурными и пустыми глазищами. - Вот и пусть себе едет с Богом, а я тут без неё успокоюсь и отдохну, восстановлю подпорченную энергетику и здоровье. А то сил уже никаких нет терпеть и выносить эту любовную муку… А потом и сам в сентябре в отпуск уйду: пару месяцев с Нонкой не увидимся в итоге. Хорошо! Божий подарок мне, страстотерпцу-греховоднику! А она пусть едет на юг с семьёй, отдыхает там на природе, в тёплом море плескается, милуется с Юриком сутками напролёт и прямо в воде трахается. Чёрное море - это не Финский залив, где от холода ноги сводит. Трахаться в море одно удовольствие, как говорят: не обязательно ночи ждать и терпеть, исходить похотью… Вот и пусть милуется-любится там со своим кагэбэшником, “самым лучшим” на свете. На здоровье обоим! Она любит богатых и удачливых мужиков: я это прекрасно понял…»

Часам к четырём я приехал домой после поездки в центр. Планировал тихо зайти и незаметно положить деньги в шкатулку, где они у нас всегда лежали, чтобы Ленуся моя не заметила недостачи. Но она, жена, уже стояла и ждала меня в дверях квартиры с сумкой в руках: собралась идти в магазин за продуктами, а денег дома, как на грех, не было ни копейки. Вот она меня и ждала в прихожей: я ей предварительно позвонил с Марата, что скоро дома буду.

- Давай деньги, - устало обратилась она ко мне, протягивая руку. - Пойду схожу в магазин, а то в холодильнике совсем пусто: ни яиц, ни колбасы, ни сыра. Обнищали мы с тобой, Ярик, без сдачи квартиры. Хоть бы побыстрее кого найти и впустить, а то так и ноги протянуть недолго.

Делать было нечего: пришлось мне лезть за кошельком в карман и протягивать его супруге. Она взяла мой кошель, открыла его и, вытащив оттуда пачку денег, принялась машинально их пересчитывать, чего прежде не делала никогда. У нас с Ленусей с первого дня всё было на полном и взаимном доверии. А тут непонятно с чего она принялась мою получку считать - словно недоброе что-то почувствовала.

-…А чего так мало принёс? - спросила она меня с грустным видом, заканчивая пересчёт купюр. - У тебя же зарплата, насколько я знаю, на 40 рублей больше всегда была. Ты что, 40 рублей куда-то потратил?

Она стояла и смотрела на меня с укоризной, ответа ждала, объяснений: худая, согбенная как старуха, вся высохшая от забот и хлопот, почерневшая и постаревшая от усталости, - а я готов был провалиться сквозь землю тогда от стыда и ненависти на себя. И на вымогательницу-Нонку, естественно, даже более всего на неё, не зная, что и ответить жене и чем перед ней оправдаться. Так и стоял истуканом с минуту перед своей Ленусей, красный и мокрый как рак, которого будто бы только что из кипящей кастрюли вытащили. Стоял - и молчал: потел и краснел только. Потому что не находил от волнения подходящей правдоподобной причины по утрате денег. Не мог же я жене всю правду про любовницу рассказать и про злосчастную Нонкину сумку…

-…Ладно, не хочешь объяснять - не надо, - наконец произнесла расстроенная недостачей Лена, обречённо вытаскивая из пачки денег 10 рублей, а остальное возвращая мне. - Гуляй и развлекайся дальше, коли тебе так хочется, а я пойду в магазин: мне гулять некогда и не на что. Вернусь, буду вас со Светланкой кормить. А ты раздевайся и побудь пока с ней: поиграй, расскажи что-нибудь дочке. Она сильно по тебе скучает и постоянно спрашивает: “когда придёт папа, когда придёт папа?! мне плохо без него”.

Сказав это, Лена пошла на улицу, с шумом захлопнув за собой входную дверь, что свидетельствовало о её плохом настроении. А я стоял как оплёванный в коридоре - и готов был от стыда провалиться сквозь землю, честное слово, или руки на себя наложить: так мне тогда плохо и тоскливо было, так невыносимо гнусно и муторно на душе. Никогда прежде я не испытывал подобных душевных и сердечных мук, никогда!!! - которые многократно усиливали и острили чувства жалости, вины и стыда перед своей семьёй: любимой женой и дочкой. Большую свинью я подложил им обеим в тот злополучный день, вытащив из семейного бюджета не по своей воле аж 40 рублей. Немаленькие, скажу ещё раз, в советские годы деньги - целая студенческая стипендия, на которую парни и девушки из того же ЛГУ месяц жили и не тужили, не знали горя.

На эти денежки и я бы мог в те годы знатный банкет закатить, столько в семью накупить вкуснятины разной! Целую пол-литровую банку красной икры мог бы вполне в «Океане» приобрести, при желании, мяса парного с рынка килограммов восемь, колбасы сырокопчёной несколько палок, головку твёрдого сыра. Головку!… А я сороковник на блудницу-Нонку спустил, м…дак, будь она трижды неладна! Не стоила она таких потрат и мук душевных, и моих и Ленуси моей, категорически не стоила!...

Через полчаса вернулась домой жена с полной сумкой еды, и мы втроём сели на кухне трапезничать. Беседовали о чём угодно за столом - только не о пропавших деньгах, пущенных мной налево. Успокоившаяся на улице Лена постаралась быстро забыть про них - не мотать себе и мне нервы попусту, не травмировать нашу психику, и без того перегруженную семейными невзгодами и проблемами.

Она у меня, напомню читателям, страшно гордой была как та же столбовая дворянка. Перед кем-нибудь унижаться и вилять хвостом, даже и передо мной, супругом, её и палкой не заставить было. Тем паче - допрос учинять, обижать меня недоверием. Не удивлюсь, если выяснится на Том Свете, что в прошлой жизни она именно дворянкой и была - и полностью сохранила эти свои родовые благородные качества при реинкарнации, перенесла их в нашу с ней семейную жизнь, осмысленную, счастливую и спокойную всем на зависть. Это если вынести за скобки нашу больную дочь, которая только усиливала и оттачивала душевно-нравственные качества моей дорогой и любимой супруги. Я в этом убеждался каждый Божий день много лет - и очень гордился и восхищался Леной!

В отличие от пышнотелой красавицы-Нонки, которая была крупной и породистой внешне дамой: я много раз уже о том говорил, - но ужасно мелкой внутри, злой и жадной, завистливой и хитрющей плебейкой. И раньше была такой, и потом со мной. И в будущих своих воплощениях, похоже, такой же точно останется, если не хуже, не приведи Господь. Останется существом, одним словом, выставляющим жадность и мелочность напоказ, не считающим их пороком…

И можно только представить, или же догадаться, включив фантазию, что стало бы с её бедным Юриком, утаи он из зарплаты 40 рублей, спусти их на любовницу, допустим. Она бы ему, вскипев дикой злобой и яростью, всю морду в кровь исцарапала в порыве бешенства, а потом сковородой бы по башке огрела и не поморщилась, - даже если б муж её замертво рухнул на пол, обливаясь кровью. Я мог бы с кем угодно заключить пари по этому поводу - и не ошибся бы, не проиграл деньги, хорошо изучив Нонку, её вздорный и склочный характер, как и властную манеру поведения, не терпевшую непокорности и неподчинения, измены, тем паче…

После обеда мы всей семьёй покинули кухню. Я со Светланкой стал заниматься в “зале” - учить её математике и русскому языку по причине того, что она не могла ходить в школу. А Лена пошла в “спальню” чуть-чуть подремать. Очень она уставала за целый день возиться с дочерью без перерыва и отдыха. Потому-то мои возвращения домой были для неё праздником и наградой одновременно.

Потом мы поужинали втроём, кино посмотрели по телеку все вместе, а в 10 часов вечера легли спать. Жена с дочкой в большой комнате улеглись (мы “залом” её называли между собой), я - в маленькой (в “спальне”)…

Но я так и не смог уснуть до утра почти, как ни пытался. Тихо лежал на кровати животом вверх, закинув ладони за голову, рассматривал ночной потолок стеклянными, красными от усталости и напряженья глазами - и всё про своё дальнейшее поведение думал, касавшееся меня и Нонки; усиленно считал варианты нашего с ней расставания и выбирал из них лучшие.

Первый вариант был самым простым из всех и самым лёгким по исполнению - но и самым противным сердцу. И состоял он в том, чтобы послать Орлову ко всем чертям уже с завтрашнего дня и окончательно забыть про неё. Не ходить с ней больше в обед гулять, не провожать её до дома вечером. Вычеркнуть её навсегда из жизни и памяти, короче, и больше не вспоминать, не дразнить нервы и душу её телесами сочными и аппетитными, что были сродни наркоте для меня… или ежедневному просмотру порнухи. Зачем и кому нужна была, в самом деле, наша с ней утомительная любовная мутота? - если у нас никакой перспективы не было впереди; ни перспективы, ни шансов на будущее…

Но этот абсолютно правильный и логически-безупречный с точки зрения РАЗУМА вариант категорически отметало СЕРДЦЕ.

«Что значит послать ко всем чертям любимого человека, безумно красивую девушку, тем паче, на которую было потрачено два года жизни - целых два года!!! - которая столько счастья и радости тебе, дурачку, принесла, наполняла твою серую и скучную жизнь смыслом?! - отчаянно кричало оно мне всю ночь, сопротивляясь логике и рассудку. - Не жалко и не обидно будет тебе, не тоскливо и не одиноко без неё жить?! - подумай… И как ты будешь после этого Нонке в глаза смотреть, подумай тоже, когда встретишь её в институте, допустим, столкнёшься с ней в коридоре лоб в лоб? Что, наконец, скажешь при встрече и как себя поведёшь? Глаза отвернёшь на сторону и сделаешь вид, что не знаешь её, не помнишь, не ценишь, не любишь?! Совести-то хватит так пошло и низко себя вести, той же чести? Ты же хороший и воспитанный парень, Ярик! Не скот, не похабный развратник, не совратитель-ловелас - пошлый любитель клубнички! Ну, так и веди себя по-хорошему - не по-скотски!...»

«Неужели же не хочется тебе расстаться с ней по-доброму - как мужику? Отвести её куда-нибудь в укромное место и провести с ней какое-то время один на один как двум любящим душам? Конфетами и фруктами её накормить, напоить вином, в постель потом, хмельным, завалиться и подержать её, голенькую и сладенькую, в объятьях? Грудь её на прощание поласкать, живот и лобок, бёдра пухлые изнутри с жаром погладить, что её так всегда возбуждало и заводило на раз, доводило до трепета, стона и дрожи? В вагину влажную и горячую уткнуться ртом, наконец, и выпить-вылезать всё там до капли разве ж тебе не хочется, паря?!... А потом сверху залезть, от чувств изнемогшему и озверевшему, и послушать в хмельном угаре, как она будет под тобой, извиваясь змеёй, кричать: “Ещё, любимый, ещё!!!”, - как будет вся трястись при оргазмах, истошно визжать и истекать соском?! У неё ведь такой сладкий, терпкий и питательный сок, вспомни, гораздо вкуснее и слаще мёда как представляется!... Самому, наконец, глубокий и бурный оргазм испытать напоследок разве ж тебе не хочется?! Разве ж не праздник для тела всё это будет, скажи, которого у тебя с января-месяца не было, фактически, с последней встречи на квартире Соболевой? Ведь до чёртиков надоел уже один сплошной суррогат и пошлое вечернее самоудовлетворение. Так ведь?!…»

«А тут рядом такая красавица вертится - похотливая, страстная и озабоченная! - которую любить и любить - и всё ей мало будет, всё не до конца! Которая по-прежнему нравится тебе, признайся честно, которой, самое-то главное, и ты всё ещё нравишься тоже, не смотря на мужа. Муж - это так, для семьи и статуса, для безбедного житья-бытья, а любовник - для услады сердца…. Вот и не заканчивай свою щемящую любовную песню как простой деревенский мужлан, Ярослав, не руби по-хамски с плеча и не говори со злобой и ненавистью: “Да пошла ты на х…р, дура! Пусть тебя Юрик теперь мочалит и трахает, а меня уволь”! Разве ж можно так поступать с любимой девушкой?! Не противно ли это, не дико ли, не безобразно?! Подумай... Расставаться с ней хочешь? - ладно, пусть будет так. Может, это и правильно: подошло время. Но устрой напоследок себе и Нонке праздник души, который будете потом всю жизнь помнить оба, даже когда расстанетесь и заживёте розно…»

И тоскующий голос СЕРДЦА, знаете, под утро победил голос РАЗУМА - приказал мне встретиться на прощание с Нонкой и переспать с ней, подержать-потискать её в своих объятиях напоследок. Сиречь доставить себе и ей последнее и ни с чем несравнимое удовольствие в виде секса. Только мне надо было решить, перед тем как вставать и ехать на службу: где и как это лучше сделать. Не простой, скажу я вам, был вопрос в свете того, что у нас с Орловой оставалось всего-то четыре дня до её отпуска!...

Решение, впрочем, пришло быстро, если учесть, что у меня на улице Марата была пустующая комната в коммунальной квартире, которую мы всё никак не могли сдать внаём. Да, это был плохой вариант, согласен, везти любовницу к себе домой фактически, - но, увы, единственный. Другого, лучшего варианта у меня тогда не имелось в наличие к великому сожалению. А насладиться Нонкой хотелось, по максимуму напитаться ей перед окончательным расставанием-разрывом.

В чём заключалась опасность, - осведомлённому читателю рассказывать не надо, кто знает из опыта, что собой представляет коммунальная квартира как ячейка общества и какие отношения существуют там между соседями. А кто этого не знает, не испытал на практике, поясню - и напомню одновременно, что наша коммуналка состояла из трёх изолированных комнат и большой кухни, и проживало в ней, помимо нас, ещё две семьи. В первой комнате обитала семья из трёх человек: глава семьи, дядя Миша Симонов, 45-летний грузчик магазина со стажем, когда-то устраивавший меня к себе на временную подработку, его ровесница-супруга, счетовод по профессии Маргарита Александровна, которую все почему-то звали Марго, и их сын Сергей, ученик старших классов школы. С ними у нас были ровные и в целом терпимые отношения, что для коммуналки редкость. Больших склок и ругани из-за туалета и кухни, во всяком случае, из-за тех же наёмных жильцов с ними не возникало… С хозяйкой второй комнаты, блокадницей бабкой Машей, мы тоже старались дружить и помогать ей: такое женщина пережила в войну, не приведи каждому! А моя тёща, Клавдия Николаевна, будучи провизором в аптеке, часто доставала и привозила ей лекарства редкие, дефицитные, за что сердобольная бабка была очень благодарна нашей семье, пирогами нас иногда угощала.

Неудивительно, что с обеими женщинами мы перезванивались регулярно, когда с Марата уехали, узнавали новости про жильцов и вообще старались поддерживать связи. Короче, оставались в добрососедских отношениях и с семьёй дяди Миши, и с бабкой-блокадницей. Поэтому-то я и не рисковал привозить туда Нонку в течение двух прошлых лет, когда комната пустовала, - не хотел светить перед соседями свою любовную связь, порочную и греховную во все времена, не поддающуюся оправданию и объяснению...

Но вот, однако ж, настал момент, когда иного выбора у меня не осталось в запасе, когда меня, что называется, припёрло. И крепко! И я, хочешь, не хочешь, а стал под утро усиленно варианты считать: как и когда лучше нам надо будет приехать на Марата с Нонкой и провести там часок-другой вдвоём, чтобы не засветиться перед соседями и не нарваться потом на крупный скандал в семье.

Внезапного приезда жены и тёщи я не боялся. Ленусе моей до комнаты дела не было вообще: не её это была забота. Она туда не ездила никогда - другим была занята, более для неё важным: больным ребёнком. А тёща работала каждый день и навещала бывших соседей по коммуналке только по выходным. Да и то не часто.

А вот что касалось самих жильцов, - тут всё обстояло сложнее, и надо было думать-соображать, как им на глаза не попасться - и не попасть в проссак.

Дядю Мишу Симонова я не страшился: он дома редко бывал в светлое время суток, а в основном пропадал в магазине до темноты. Или работал там сменным грузчиком, или же просто так в подсобках болтался, с работягами-мужиками лясы точил и одновременно думал, как бы схалтурить и потом напиться. Его супруга Марго работала по восемь часов каждый день, домой возвращалась ближе к семи часам вечера, так что день у меня был свободен. Их сына Серёжку днём дома тоже маловероятно было застать. Он до обеда в школе учился, а после обеда занимался в хоккейной секции: мечтал большим хоккеистом стать и в НХЛ уехать… Оставалась бабка Маша, Марья Алексеевна, - самое слабое звено в цепи моих рассуждений и самое из всех опасное. Она давно не работала, дома почти всегда находилась - за исключением хождений в поликлинику и поездкам к дочери. В поликлинику, правда, она шастала регулярно: любила время там проводить, пациентам и врачам морочить голову своими болячками и проблемами. И к дочери она довольно часто ездила, даже иной раз ночевала там. Но спрогнозировать и просчитать её походы и поездки не представлялось возможным…

«Ну и хрен с ней, в конце концов, с этой бабкой, - лежал и думал я. - Даже если она будет дома - и что из того? Не обязательно же, что она будет на кухне болтаться, когда мы с Нонкой придём. Может и в комнате у себя лежать на диване и смотреть телевизор после обеда. Надо нам именно после обеда прийти: часа в два или три пополудни. Аккуратно и тихо зайдём в квартиру сначала, потом - в комнату, и закроемся изнутри. И бабка нас не увидит и не услышит, даже если станет по коридору ходить, туда и сюда от скуки слоняться. Надо только Нонку незаметно в туалет сводить, и тогда всё будет нормально… А вечером постараться до 7 уйти, когда Марго приходит с работы и на кухне начинает возиться, ужин готовить семье. Тогда и бабка туда выползает, и дядь Миша там иногда отирается с ними вместе: треплется, байки плетёт, курит. Уйти незаметно будет сложно, если возможно вообще».

«…Хотя, - напряжённо морщился я, нервно переворачиваясь с боку на бок уже перед самым рассветом, - им можно будет представить Нонку как сослуживицу, якобы пришедшую посмотреть комнату для своих знакомых на предмет аренды. А что? а почему нет? Вариант самый правдоподобный, по-моему, и без-проигрышный. Мы же с ней одетыми выйдем, не голенькими. Кто заподозрит чего и кто потом рот разинет?… Ладно, как-нибудь выкрутимся: это ж первый раз будет, в конце-то концов. А в первый раз если меня даже и увидят с посторонней бабой, - подозрений это особых не вызовет. Мало ли кто она действительно: может, и впрямь сослуживица, заскочила на пять минут. А второго раза не будет. Точно! Это будет наш последний с Нонкой загул, прощальный как бы, итоговый! Надо только в рабочие дни с ней на Марата приехать - не в выходные. В выходные категорически нельзя: бабка Маша с Марго с кухни часам не вылезают по субботам и воскресеньям, и мимо них незамеченными не пройдёшь. Да и тёща может нагрянуть внезапно: вполне возможно такое. Зайдёт в комнату, - а там мы с Нонкой на кровати в обнимку лежим - и как два голубка милуемся. Водевильный сюжет нарисуется. И, как ни крути, скандальный! И что тогда скажешь, как ситуацию объяснишь жене и тёще?! Да никак!... Нет, выходные дни исключаются полностью…»

С таким скороспелым и рискованным для себя планом я и поднялся с кровати во вторник утром. Помылся, позавтракал быстро яичницей с помидорами и потом поехал в институт как с похмелья чумной, сгорая от нетерпения. Приехал в положенное время в отдел, посидел до обеда за рабочим столом с красными, слезящимися от без-сонницы глазами, ничего не понимая из происходящего и плохо кого различая вокруг; только про предстоящий разговор с Нонкой напряжённо и с волнением думая. И про её ответную реакцию, разумеется, положительную для себя. Этого мне очень тогда хотелось, признаюсь, до головокружения и боли в висках: сгорали сердце и тело моё от любви, от жажды ласок любимой женщины, которых давно не было, которых я был лишён.

В полдень ровно я вскочил со стула как по команде, оделся, спустился по лестнице вниз, вышел за институтскую проходную и направился нервным и быстрым шагом в лес, где должен был с Орловой встретиться.

Она пришла без задержки, и мы направились с ней гулять по знакомым местам и аллеям. Во время прогулки я и намеревался сообщить свой план - в надежде, что Нонка с радостью примет его и охотно согласится провести со мной вместе половину рабочего дня перед отъездом в Крым. А вот когда конкретно? - об этом нам предстояло договориться.

Вообще-то, я собирался пригласить Нонку на Марата в первые минуты встречи, не тянуть с этим, не усиливать нервную дрожь внутри. Но почему-то, не знаю, шёл и молчал всю часовую прогулку по лесу: о пустяках говорил, не о главном. А о главном заговорить боялся, будто уже зная печальный для себя итог, или его предчувствуя… И только на обратном пути уже, когда за деревьями замелькали стены нашего предприятия, я, собравшись с духом, наконец предложил спутнице то, о чём всю прошедшую ночь, не смыкая глаз, думал-мучился.

- Нон, - сказал я ей надтреснутым от волнения голосом. - А давай с тобой уйдём с работы после обеда и проведём половину дня вместе, вдвоём. Я накормлю тебя фруктами, вином напою. Ну и в руках тебя подержу, наконец, зацелую допьяна, чего мы давно уже с тобой не делали: не целовались, не миловались, не занимались сексом. Скоро и вовсе забудем про это: как нам хорошо и сладко вдвоём, как чертовски волнительно.

-…А куда ты хочешь меня отвезти? - не сразу спросила Орлова, наморщив лоб.

- На улицу Марата в центр города. Там у меня комната в коммуналке: я тебе про неё много раз говорил.

- Так вы же её сдаёте.

- Да нет, не сдаём пока. Она всё лето пустует. Прежние жильцы съехали, а новых никак не найдём. Мы ведь не сдаём комнату случайным людям - только по рекомендации. А таких жильцов найти не просто: это не быстро делается. Так что комната пока пустует. Давай с тобой поедем туда: отдохнём, развлечёмся, расслабимся.

-…А когда ты хочешь поехать, в какой конкретно день? - через длинную паузу, не сулившую ничего хорошего, поинтересовалась Нонка, ещё больше наморщившись и даже чуть порозовев. Из чего мне стало понятно, опять-таки, что моё предложение не сильно её радует и вдохновляет.

- Да когда хочешь, - подчёркнуто-бодрым голосом ответил я, стараясь не выдавать своей растерянности, подпитываемой тревогой. - Хочешь - сегодня, хочешь - завтра, хочешь - послезавтра. На худой конец можем туда поехать и в пятницу. Я думаю и надеюсь, что комната к тому моменту будет ещё свободна, что не вселятся в неё новые жильцы.

-…Ты всё на рабочих днях упорно настаиваешь, - процедила сквозь зубы Орлова. - А как в выходные дни? Я, например, в субботу могу к тебе на целый день вырваться. Юрик будет на службе целые сутки, и ко мне матушка собирается приехать с сестрой - меня в Крым проводить, поболтать перед отъездом и расставанием. Они посидят с Павлушей, поиграют с ним, а я уеду к тебе и буду в полном твоём распоряжении целый день. Нагуляемся и налюбимся от души. В субботу как, согласен?

-…Нет, Нон, в субботу никак нельзя, извини, - с тяжёлым протяжным вздохом ответил я, покрываясь волнительным потом. - В субботу и воскресенье у нас в коммуналке соседи на кухне часами сидят и лясы точат. Мимо них и муха не пролетит, не то что красивая девушка, с которой я амурные дела крутить приеду у них на глазах. Тут же позвонят супруге или тёще и сообщат обо всём. И что потом мне прикажешь делать? Давай поедем туда в рабочий день, когда все соседи тамошние на работе. Пожалуйста. Это - самый подходящий вариант, самый для меня безопасный.

- В рабочий день если ехать, - устало и недовольно ответила Нонка, скривившись лицом, - значит надо отпрашиваться у Сосновского. А он на меня и так уже волком смотрит в последнее время, что меня в комнате практически не бывает, на месте меня застать тяжело. Вчера ведь отпрашивалась с обеда: с тобой в «Гостиный двор» ездили, вспомни, - и теперь опять идти кланяться и просить. Да ещё и торговля эта, когда я за товаром в профкоме по нескольку часов простаиваю, в комнате не сижу. Сосновский точно взбесится и меня из группы попрёт. И что мне тогда прикажешь делать? К другому начальнику переходить? Кому я буду нужна со своими 10-ю классами.

- Скажи Борьке, что сын у тебя заболел, и надо срочно быть дома, - не унимался я, настаивая на своём варианте. - Больной сын - святое дело: любой начальник отпустит, пойдёт навстречу.

- Да не хочу я на сына клеветать! - мгновенный ответ последовал. - Ещё чего не хватало! Начну клеветать и наговаривать на ребёнка, - он и впрямь заболеет в наказание мне за враньё. И что тогда делать прикажешь?!... А потом Юрик может мне на работу позвонить по закону подлости, попросить позвать меня к телефону. А ему скажут, что она домой умчалась - к больному сыну. И он ошалеет от услышанного, весь на дерьмо изойдёт - будет меня потом весь вечер и ночь пытать расспросами и подозрениями. Всю душу из меня вытащит перед отъездом, все мозги промоет и прочистит как своё грёбаное ЭВМ. Он здорово изменился после того, как офицером госбезопасности стал: гонор из него так и прёт с борзотою вместе. Раньше-то он гораздо скромнее был - и проще, когда на 1-ой площадке работал. Хотя давно уже подозревал меня в неверности, что у меня любовник имеется, хахаль. Подозревал - но молчал, даже заикнуться об этом боялся, страшась меня потерять. Только говорил мне на кухне, потея и сопли жуя, что когда, мол, у жены есть другой мужик на стороне - это сильно заметно по её поведению… А теперь он, видишь ли, хвост распушил, как погоны на плечи надел: хозяином жизни себя вдруг почувствовал, человеком. Уже нотации читает мне всякий раз, уму-разуму, жизни учит, пуританской морали и нравственности, нормам поведения. Контролировать стал меня, в отдел звонить - проверять: работаю ли я или где-то с кем-то болтаюсь, наставляю ему рога… И в постели сильно изменился тоже: уже не просит, как раньше, жалобно, а требует от меня любви африканской, жаркой, и цыганских диких страстей; говорит приказным тоном, что я его ублажать-удовлетворять обязана. Именно так! А иначе, мол, зачем я ему нужна - без-страстная и холодная как лягушка… Поэтому, Ярослав, в рабочий день я никуда поехать с тобой не могу: извини. Не хочу скандала и неприятностей дома и на работе. Хочешь, давай в субботу встретимся и побудем вдвоём. В субботу я согласна. А нет - так и не надо встречаться вообще, бередить этим душу…

-…Так тебя что, не понял, вообще не надо больше никуда приглашать? - внимательно выслушав всё до конца, спросил я, в момент наливаясь кровью и багровея как от удара хлыста по спине.

- Не надо, - последовал тихий ответ как о чём-то уже давно и твёрдо решённом.

-…Даже так, - зло ухмыльнулся я, заскрипев зубами. - Ну, не надо, так не надо: как знаешь. Хозяин - барин, как говорится. Только тогда у нас с тобой ничего не получится, Нон, извини. Тогда гулять и душевно общаться со своим Юриком будешь, а меня уволь. Я к тебе в пажи и душеприказчики не нанимался.

Наверное у меня в тот момент был очень страшный вид - как у затравленного волка, к примеру, с которым, как известно, не шутят, потому что ему терять нечего… И Нонка, почувствовав это, а потом ещё и увидев моё раздувшееся от свирепой ярости лицо, испугалась и поняла, что перегнула палку, которая у неё на глазах треснула и разлетелась.

- Зачем ты спрашиваешь такие вещи, Ярослав? - начала виновато лепетать она, пытаясь отыграть назад драматическую ситуацию. - Ты же знаешь прекрасно, что я отвечу “нет”. Я же женщина - не шалава.

- Не знаю, Нон, не знаю. Год назад ты буквально упрашивала меня куда-нибудь тебя отвезти. А теперь честную и верную жену строишь, добропорядочную мадам. Ну и строй дальше - пожалуйста. Только уже без меня…

Ничего не ответила на это Орлова: нечего было ей отвечать, да уже и незачем. Нам обоим всё стало понятно и ясно как никогда, что дело наше любовное, долгоиграющее подошло к концу. Как и наши прежние задушевные встречи и чувства.

Мы молча подошли к проходной, не смотря друг на друга и не держась за руки, как прежде; потом прошли за проходную, получив пропуска, бледные и расстроенные как на похоронах подошли к входным дверям корпуса, в котором сидели оба… Зайдя на первый этаж, я не стал подниматься по лестнице вместе с Орловой - тошно было, - а соврал ей, что мне якобы надо в архив - и неохотно простился с ней. Простился - и побрёл гулять по первому этажу здания просто так, безо всякой надобности и цели, уже зная, решив для себя окончательно, что это было последнее моё с Нонкой свидание, и другого уже не будет. НИ-КОГ-ДА!!!

Вечером после работы я не поехал любимую провожать, не видя в этом уже никакого смысла. Вернулся домой на час раньше прежнего к вящей радости Ленуси и Светланки, сохранив время для семьи, которое с пользой потратил... То же повторилось в среду, четверг и пятницу: я ни гулять не ходил с Орловой, ни до дома её не сопровождал. Хотя видел в окно в обеденный перерыв, что она все три дня выходила в лес по нашему с ней маршруту, и потом возвращалась назад одна понурая и расстроенная… Но мне уже не было жалко её, как прежде: очерствело сердце моё, да ещё и озлобилось. Парадокс, да?! А всё потому подобное происходило, скажу в своё оправдание, что я был страшно зол на Нонку, страшно, за последнее время сильно разочаровавшись в ней. Как в человеке - уточню, не как в половом партнёре. С этим-то как раз было всё в порядке по-прежнему...

- Ты чего так рано стал с работы домой возвращаться? - удивлённо спросила меня однажды супруга, открывая мне вечером дверь. - Ничего у тебя на службе не случилось?

- Нет, ничего. Всё нормально, Лен, не волнуйся, - ответил я бодрым голосом. - В институте у нас бардак начался крутой из-за этой горбачёвской перестройки. Дисциплина на глазах падает, как и желание работать: никому ни до чего уже дела нет. Чувствуется, что всё идёт к концу - к развалу и краху государства. Эта наша нынешняя демократия - коварная и опасная вещь, как давно уже умные люди предупреждают. До добра она ещё никого не доводила. И нас, похоже, не доведёт…

Пятница была последним днём первой декады августа 1989-го года, когда я видел Орлову в окно, одиноко возвращавшуюся с прогулки. С понедельника она ушла в отпуск до середины сентября. А до её возвращения на работу я сам очередной плановый отпуск себе оформил, и вернулся в институт лишь в начале октября того же 89-го года. Сиречь не видел Нонку целых два месяца.

Расставание определённо пошло мне на пользу: так мне казалось тогда. Я отдохнул физически, сберегая время - и силы, главное, силы, духовные и телесные, которые более двух лет без-плодно и безвозвратно, что многократно важней, уходили на любовницу. А теперь эти силы я тратил исключительно на дочь и жену, что было мне во всех смыслах выгодней и полезней…

Хотя, если быть до конца откровенным и абсолютно-честным перед читателями, я и Нонку в отпуске не забывал - ежедневно про неё мучительно думал, когда оставался один. Представлял себе раз за разом с маниакальным упорством, как она отдыхает на море с семьёй, купается и загорает, голенькая и аппетитная. И главное, как занимается сексом с мужем ночью и днём: кричит и дёргается под ним, потная и счастливая, исходит истомой и соком. Отчего меня то и дело бросало то в жар, то в холод, то в дрожь; а то и тихий ужас меня с головой окутывал. Расставшись, я всё ещё продолжал ревновать красавицу-Нонку к Юрику, мучить этим себя, расстраивать и изводить. Моя любовь к ней, изумительной половой партнёрше, не проходила, к великому сожалению, и полного душевного облегчения и раскрепощения не наступало, увы, желанного покоя сердцу. Я продолжал жить и терзаться воспоминаниями, дурачок, даже и твёрдо для себя решив, зарок дав мысленный, первую свою СВЯТУЮ КЛЯТВУ, что к прошлому возврата нет. Почему? - понятно: вся моя чистосердечная исповедь посвящена тому.

Ну а кто до сих пор не понял, скажу, что за два с небольшим года нашего с Нонкой знакомства и греховной воровской любви я узнал её не только как соблазнительную и чертовски-притягательную “невесту” (весь первый год это длилось по сути), по-детски смотревшую мне в рот при встречах и ловившую каждое моё слово, с готовностью и радостью превеликой подставлявшую под мои страстные поцелуи губы и тело своё, - но и как гипотетическую “жену” тоже (второй по счёту год). А вот как жена, сиречь как верная спутница, надёжа и опора мужа, Нонка совершенно меня не устраивала. Категорически! КАЧЕСТВАМИ своими душевными она проигрывала моей Ленусе по всем статьям - за исключением секса…

Это было отлично известно и Господу на Небесах, как мне теперь с очевидностью представляется, и Он, Премудрый и Всеблагой Творец-Промыслитель Вселенной, делал ВСЁ, чтобы уберечь меня и мою семью от свалившейся любовной напасти… И это и случилось в итоге: наши семьи, моя и Нонкина, остались в целости и сохранности с Его животворной помощью - и Его же благими препятствиями на пути. Хвала и слава Ему до последнего вздоха и до последнего момента памяти!!!

Во время отпуска осенью 89-го я, например, с удивлением вспоминал во время ночной бессонницы, что у меня с Орловой даже и начиналась наша затяжная любовная канитель с проблем - и не маленьких, не пустяшных, не проходных. Как будто Всевышний и вправду сознательно ставил препятствия нам, развратникам-христопродавцам, делая всё для прекращения наших блудливых и мерзопакостных взаимоотношений.

До сих пор хорошо помню момент, и всю жизнь помнить буду, как я подошёл и предложил Нонке дружбу в мае; а уже в конце июня того же 87-го я повёз её на вечер встречи с однокашниками в ЛГУ, где наш курс праздновал годовщину выпуская в актовом зале. Происходило это в рабочий день, уточню, - сразу после окончания дневных занятий студентов.

Потрепавшись и попьянствовав какое-то время, повспоминав молодость и годы студенческие, ослепительно-яркие как фейерверк и запоминающиеся как ласки матери, побалагурив чуть-чуть напоследок, все мои бывшие однокурсники разъехались около 9-ти вечера по домам. Поехали в Питер и мы с Нонкой на электричке до Витебского вокзала. Но, не доехав до города несколько станций, мы, находясь в сильнейшем любовном угаре, не вытерпели - решили выйти из вагона в Купчине и спрятаться там в укромном месте в сиреневых кустах, чтобы нацеловаться-намиловаться всласть: естественная потребность всех влюблённых мiра. Ни мне, ни Нонке до жути не хотелось тогда расставаться и возвращаться в семьи свои. Мы оба были до крайности возбуждены первыми неделями знакомства и жаждали друг друга до головокружения и дурноты, до обильных горячих потоков-поллюций в плавках. Наши телесные возбуждения от ласк и затяжных поцелуев достигали такой величины в те дни и такого накала крайнего, что даже и совокуплений не требовалось для получения качественной разрядки и сброса накопленной похоти. Половое удовлетворение у обоих наступало само собой, и часто даже одновременно, что и при нормальном-то половом акте в постели не всегда и не у всех происходит. А у нас это происходило. И часто, повторю! Молодые организмы наши самопроизвольно сбрасывали сексуальное напряжение, доставляя нам обоим неописуемое блаженство и счастье…

Стоя тогда в кустах в обнимку, предельно радостные и дурные, будто волшебным клеем накрепко приклеенные друг к другу, оба взмокшие и взлохмаченные, полураздетые, мы совсем забыли про время. А когда наконец опомнились от дурноты и взглянули на часы мутными от чувств глазами, - они показывали без двадцати минут полночь. А у нас вся дорога была впереди, мы ещё даже не доехали до города.

Спохватившись и стряхнув угар, сбившуюся одежду поправив, волосы на головах, мы оба помчались назад на платформу, забрались на неё со смехом и стали электричку ждать, крепко-крепко обнявшись при этом, согревая друг друга теплом: на улице-то было сыро и холодно, была ночь. Потом доехали до вокзала уже за полночь, быстро спустились в метро, благо, что оно не было ещё закрыто, и там разъехались по домам.

В своей квартире на Васильевском острове я оказался в итоге, когда мои наручные часы показывали пятнадцать минут второго. Я ужаснулся и понял, что совсем сдурел и совесть свою потерял в Купчине вместе с честью…

Тихо открыв ключом входную дверь и осторожно переступив порог квартиры, чтобы не разбудить жену с дочкой, которым обещал пораньше вернуться, я зашёл в прихожую с виноватым видом и включил свет, чтобы снять ботинки и надеть тапочки. И как только загорелась лампочка над головой, я увидел на тумбочке перед зеркалом большой лист бумаги, весь исписанный нервным почерком супруги. Схватив этот лист с недобрым предчувствием, с болью в сердце, я быстро принялся его читать - и ужасаться прочитанному.

«Ярик! - стоял и читал я письмо Ленуси, ощущая, как по телу волнами пробегает дрожь, а лицо и спина покрываются холодным потом. - Пока ты там гулял с друзьями и развлекался, у нас случилась беда. У Светланки ни с того ни с сего подскочила вечером температура до 40-ка, и её залихорадило и зазнобило. Я перепугалась до смерти и вызвала «Скорую помощь». Врачи приехали быстро, осмотрели дочку - и развели руками. Заявили, что не знают, что с ней: надо-де везти в больницу, дело серьёзное. Я как услышала это - чуть не упала на пол от страха и горя: подкосились ноги и закружилась голова, затошнило сильно. Врачи сказали, что это у меня нервный шок и дали таблетку успокоительную. Но успокаиваться некогда было - надо было спешно дочку в больницу собирать и везти, и самой вместе с ней собираться. А тебя нет, как на грех, помочь некому. Ты всё где-то гуляешь. А у меня тут голова кругом шла, и всё из рук валилось… Ладно, прости, не буду брюзжать: сейчас не до этого. В общем, собрала я кое-как вещи свои и дочкины, врачи помогли мне Светланку к машине спустить: спасибо им за это. И теперь мы едем в Первую детскую гор’больницу на Авангардной. Там нас теперь ищи… Да, я все самые необходимые вещи собрала, кажется. А чего забыла - скажу завтра, когда ты к нам, надеюсь, приедешь… Ладно, всё, заканчиваю. Врачи ждут, надо ехать, неудобно их в дверях держать. Еда в холодильнике, жареная картошка на плите. Кушай тут, не голодай. Целую, твоя Лена…»

У меня у самого едва не подкосились ноги, когда я всё дочитал до конца, обильный пот по всему телу крупными каплями выступил, насквозь промочив рубашку, стали влажными руки, которые задёргались-затряслись как при Паркинсоне. Дочитал письмо - и почувствовал себя таким сволочным мерзавцем и такой свиньёй, такой скотиной безрогой в ту же секунду! - что гадко и мерзко стало внутри, совестно и тошно до рвоты. «Сволочь всё-таки я, гадина настоящий, тварь! - сам про себя подумал. - В семье такое творится, а я в это время с Нонкой роман кручу, сучонок грязный, развратный; сосусь с ней, замужней бабой, в кустах как пацан, похотью истекая, наслаждаюсь телом её и теплом, позабыв про всё, про жену и дочку свою, главным образом, похабник и греховодник! И её, Нонку, из семьи вытащил, и свою семью позабыл. Молодец! Ну и как это всё называется, скажи, если не бл…дство и не скотство!,,,»

Всю ночь я тогда не спал: про жену с дочкой лежал и думал, мысленно жалел их и ласкал, желал здоровья и удачи обеим, снов хороших, а себя самого корил и чернил, обзывал последними словами. Утром поднялся с кровати как чумовой, когда семи ещё не было, умылся, оделся, позавтракал наспех - и сразу помчался в больницу чуть свет: искать там своих родненьких бедолаг, виниться и каяться перед ними.

Приехал в больницу без пяти минут восемь по времени. Отделение нашёл быстро. Потом разыскал и саму палату по указке бабки-вахтёрши, пулей влетел в неё. И сразу же увидел Ленусу свою и Светланку, сидевших на кроватях, спустив ноги вниз. Они уже проснулись, как выяснилось, оделись и ждали лечащего врача, который уже заходил к ним знакомиться и обещал через полчаса зайти опять с необходимыми приборами для полного осмотра и анализов.

Я крепко обнял и расцеловал по очереди супругу и дочку, извинился перед ними обоими за своё вчерашнее отсутствие, потом узнал у них про здоровье с дрожью в голосе. Очень обрадовался, когда услышал от Лены, что температура спала и вошла в норму, слава Богу, и кризис, похоже, миновал. Но полежать и обследоваться всё же придётся, чтобы знать на будущее, как в такой ситуации себя вести, не доводить дело до крайности.

Поговорив ещё минут десять со своими дорогими женщинами, я, сердцем и душой успокоившись, лицом просветлев, попрощался с ними обеими и поехал после этого в институт, пообещав после работы заехать опять в больницу - узнать результаты обследования. И ездил я к ним регулярно всю неделю потом, пока они в больнице лежали; а после выписки повёз их домой на такси, счастливый и радостный необычайно.

А у Светланки моей врачи так ничего и не нашли тогда, не определили причину внезапного кризиса. Бывает и такое у наших врачей, всезнаек высоколобых якобы, посланцев-последователей Гиппократа!... Эту причину я сам потом определил, никому не сказав об этом, естественно. Я просто понял, возвращаясь однажды с работы, что это мне Сам Господь подал знак с небес через болезнь дочери, которая будто бы телепатически говорила мне: «Папка, милый, родной, любимый! - уймись! Перестань изменять маме, пожалуйста: грех это! Я и заболела-то из-за того, что ты роман на стороне крутишь. Хотя никто и не догадывается о том, даже врачи: всё какие-то болезни у меня ищут - и найти не могут…»

Стыдно произносить и писать, открыто признаваться читателям в грехопадении, - но та из ряда вон выходящая история так и не пошла мне впрок и мой служебный роман с Орловой не остановила. Каюсь и себя до сих пор в том виню, кляну даже! Но переиграть-переиначить прошлое не могу, увы, пустить его по другому руслу... Могу только лишь констатировать прискорбный для себя факт, что я целиком и полностью находился тогда во власти ЛЮБОВНЫХ ЧУВСТВ - или ЧАР, или - во власти похоти, что будет гораздо правильнее и точнее. Видел обалденно-породистую и манящую красавицу-Нонку перед собой - настоящую секс-машину, секс-бомбу, вожделенный ОБЪЕКТ ЛЮБВИ - и ВСЁ! И больше ничего и никого не видел, не знал - и видеть и знать не хотел. Дурачок! Согласен! И лишь с одной, исключительно-положительной стороны её видел, глупец: в лучезарном и чертовски-привлекательном образе сладкой, спелой и сочной “невесты”, пусть только и гипотетической, пусть только такой… Про наличие отрицательных качеств в характере моей чаровницы я даже и не думал, не помышлял; не хотел помышлять и думать. Для меня, красотой ослеплённого и одурманенного, их просто не существовало…

Ну и второй недвусмысленный знак от Отца-Вседержителя о греховности моей любви, ещё и крайне для меня, нищеты, расточительной, я получил весной 1989-го года - за месяц до аттестации Юрика и вручения ему погон. И произошло тогда следующее.

Моя супруга в апреле 89-го вынуждена была лечь в больницу - но уже по своим делам, не по делам дочки. Физическое состояние и нервы её в связи с болезнью Светланы не выдержали и засбоили из-за постоянного переутомления и без-сонницы, “подняли лапки вверх”. Ленуся перестала спать и есть, на глазах худела и таяла, превращалась в щепку - чахла, короче, с жизнью прощалась. Положение принимало характер критический и необратимый. Там уже не до дочки было: ей самой бы выжить и не пропасть. Вот она и легла в больницу скрепя сердце по совету врачей, чтобы полежать в стационаре какое-то время, успокоиться и подлечиться, восстановить силёнки при помощи нужных уколов и разных восстановительных процедур, включая сюда глубокий искусственный сон и помощь психологов.

Положили Лену в Александровскую гор’больницу на проспекте Солидарности, лучшую в Питере клинику по отзывам горожан. И я ездил к ней ежедневно после работы - привозил продукты разные и вкуснятину, морально поддерживал и подбадривал её, гулял с ней по территории клиники долго, чтобы дышать свежим воздухом вместе, радоваться, наслаждаться весной. Светланку же мы на семейном совете решили в этот период отдать тёще, потому как переселяться ко мне на проспект КИМА, да с гражданским мужем, Клавдии Николаевне совсем не хотелось. Мы и согласились дочку к ней перевести, пока Лена будет лечиться и восстанавливаться в стационаре.

Тёща дала добро и сразу же взяла отпуск под это дело за свой счёт, так что со Светланой у нас, слава Богу, не возникло тогда проблем: на чьи плечи её перекладывать. Это было крайне важно для нашей семьи: чтобы Лена спокойно лежала в палате - не волновалась и о плохом не думала…

Итак, я регулярно ездил к жене в это время и возвращался домой поздно, когда на улице уже было темно и фонари на столбах горели. Возвращался, ужинал на скорую руку яичницей с колбасой - традиционной едой мужчин-одиночек - и сразу же ложился спать, чтобы успеть отдохнуть и отоспаться, восстановиться перед работой. Всё было спокойно и тихо, словом, пять моих первых “холостяцких” дней, безоблачно и без-проблемно. А в четверг мне на службе ударил бес в ребро: до боли в паху захотелось Нонку попользовать после нашей с ней прогулки в обед, когда я её затащил в кусты после долгого воздержания и помял-потискал изрядно... Вот и захотелось мне, перевозбуждённому и дурному, ещё и соком её после этого насытиться-напитаться очередной наступившей весной, известной проказницей-совратительницей, в неё свой собственный сок спустить, давно не дававший сна и покоя. Весна - распутное время года, как ни крути, когда гормоны очумело и удало играют в людях, а молодым парням баб до безумства хочется, чтобы кипящее семя слить. Природа! Против неё не попрёшь: она любого из нас скрутит и пересилит, и под себя подомнёт, поставит себе на службу!

Словом, захотелось мне Орлову до ужаса, ведь я был страшно “голодный” тогда паренёк: в сотый, в тысячный раз повторю этот наиглавнейший и наиважнейший факт в своей молодой жизни, - озабоченный как бородатый кавказец-жених перед свадьбой, которому невеста голенькая везде мерещится и не даёт покоя. И он считает до свадьбы дни и часы, бычится и рычит по-звериному, не в силах унять эмоции, чувства… Вот и мне мерещилась красавица-Нонка везде, семя моё бередила, зараза, безумцем-дикарём делала. И чего удивляться, что хронический сексуальный голод, похоть неудовлетворённая, кипучая и могучая, толкали меня тогда на совершенно немыслимые и омерзительные поступки: каюсь и вечно каяться в этом буду, - которых теперь я ужасно стыжусь, но вычеркнуть которые из жизни и памяти уже никак невозможно.

«…Когда ещё выпадет такой момент, чтобы в моём полном распоряжении была пустая 2-комнатная квартира? - лежал и думал я в четверг вечером перед сном, возвратясь из больницы. - Может, привезти сюда завтра Орлову, после того как от Лены вернусь, и провести с ней весь вечер и ночь, никуда не торопясь и ни перед кем не кланяясь, не унижаясь? А то надоело до чёртиков перед Портновым спину гнуть и по-собачьи вертеть хвостом, перед той же Соболевой Валюшкой: ключи у них от пустующих хат просить, чтобы полежать-понежиться с Нонкой какое-то время… А потом приехать туда к ним как вору - и постоянно смотреть на часы, лёжа в постели: не о сексе думать и удовольствии обоюдном, не о ласках и поцелуях, а о том, главным образом, когда хозяева возвратятся и попросят на выход нас с ухмылками пошлыми и скабрезными, с подколами-прибаутками. Так это всё тошно и унизительно, так противно и муторно мне! Да и Нонке тоже!... А тут приедет она завтра вечером, допустим, мы с ней спокойно поужинаем и спать завалимся не спеша. Красотища! И будем трахаться до утра, не смыкая глаз, упражняться в любви и сексе, не думая ни о чём, о часах и минутах - в первую очередь. Покажу ей, наконец, и свои способности сексуальные, что и я кое-что в этом деле могу, и с эротикой и потенцией у меня всё в порядке. Пропадает только это без пользы и нужного применения. Жалко!...»

«…Мысль хорошая, Ярик, правильная - и вовремя, главное, мне пришла, - лежал и думал я далее, заражаясь и заряжаясь всё больше и больше крамольной идеей своей. - Привезу её к себе завтра вечером, напою, накормлю на правах хозяина, не гостя, и потом в свою же постель уложу - не в чужую, грязную и противную, с чужим запахом и потом. И дам после этого жару, отведу душу на ней, залюблю-затрахаю девку до смерти! И пусть Нонка посмотрит и сама для себя решит, кто из нас двоих в любви желанней и круче: я или муж её, спортсмен-лыжник. Чтобы не было у неё сомнений в силе моей и мужской состоятельности: мужик я на деле или не мужик, или так - телёнок слюнявый, ни на что не годный. А то всё мне на Юрика жалуется притворно, раньше жаловалась, что он, мол, её по-всякому крутит-вертит ночью, насмотревшись перед сном порнухи, что он у неё - бык настоящий, гигант половой. И ей это вроде как не нравится - такая постельная взбучка, больше на пытку похожая, на извращение. Так она говорит: говорила раньше, до КГБ ещё. И не поймёшь, не разберёшь теперь: жаловалась она, или же хвасталась передо мной, в пример мужа ставила как изощрённого полового партнёра. А я ей в ответ не мог ничего предъявить: негде было!... И вот теперь наконец появилась такая возможность: глупо ей не воспользоваться! Привезу завтра вечером Нонку к себе домой и покручу-поверчу её на славу, доставлю ей и себе удовольствие. Покручу так, что мало не покажется! Ещё взвоет подо мной под утро, моя красота, соком вся изойдёт и пощады попросит! Но я не дам ей всю ночь уснуть: пусть не надеется даже!...»

«…А что, а почему нет, почему?! Хоть раз попробовать испытать подобное земное счастье: провести в обнимку с любимой целую ночь в кровати, целую ночь! Чтобы память об этой страстной и жаркой ночи на всю жизнь потом сохранить ей и мне. Это же так важно и так волнительно, так остро и ярко в плане чувств! А то ведь и вспомнить под старость нечего будет. Только тоскливые серые будни одни: утомительную рутину служебную и домашнюю бытовуху. Всё! Но кого и когда они осчастливливали и возбуждали?!…»

«Ни жена, ни тёща, ни дочь про то ж никогда и ничего не узнают: это всё во мне и со мной останется, на моей, так сказать, совести. Один раз всего и попробую согрешить по-настоящему, по-взрослому что называется, как в порнофильмах мужики баб “любят”: с болью и кровью, с криками дикими и истошными, со звериным огнём в глазах, кручением рук и ног и спермою по всему телу. А уж потом на жену и дочку полностью переключусь: безропотно и усердно буду свой греховный разврат замаливать…»

Утром в пятницу я поднялся с кровати бодрый и радостный, как никогда, и уже с готовым решением в голове пригласить сегодня вечером к себе домой Нонку с ночёвкой. Ехал на работу в переполненном городском транспорте, как апрельское солнце светясь, всю дорогу о любовнице думая, о красавице-Нонке, жаркие мысли о теле которой уже сводили меня с ума, когда я мысленно представлял всю дорогу, как она, обнажённая, перевозбуждённая и счастливая, истекает в кровати соком, изгибаясь дугой, как трепыхается подо мной чумово и исступлённо стонет-просит на ухо: «Милый! Любимый! Родной! Как хорошо! как сладко! как остро! Ещё давай, ещё! Не останавливайся ни на секунду! Пожалуйста!,,,».

В обеденный перерыв, едва Орлова подошла ко мне в условленном месте и взяла меня под руку, чтобы по лесу идти гулять, я сразу же торопливо начал рассказывать ей про намерение пригласить её в гости.

- Жена лежит в больнице, дочка - у тёщи, а я остался один, совсем один в пустой и холодной квартире, - шёл и объяснял я ей ситуацию. - Приезжай ко мне, Нон, вечером, очень прошу - приезжай. Не пожалеешь ни сколько! Проведём целую ночь вместе, никто нам не будет мешать, просить освободить помещение - ни Илюха Портнов, ни Валюшка Соболева, никто! Красотища, не правда ли! Не надо будет никуда спешить и на часы смотреть, ждать конца, - а ночи в нашем городе пока ещё длинные и тёмные. Нацелуемся и налюбимся с тобой на сто лет вперёд: губы потрескаются от поцелуев и последние силы кончатся!...

Нонка надолго задумалась, переваривая и осмысливая в голове моё предложение, которое ей понравилось, по сердцу пришлось: со стороны это было так заметно. Но… только вот одна большая проблема удерживала её от немедленного согласия - сын Павлуша, которого надо было с кем-то оставить. С кем?…

-…Да я согласна к тебе приехать, Ярик, - наконец, медленно начала говорить она задумчивым и неуверенным голосом, напряжённо глядя себе под ноги при этом и хмуря лоб. - Сама этого очень хочу, думаю о тебе постоянно, тоскую… И мужа моего нет мне на радость: его в недельную командировку на стрелковый полигон услали, а может и дольше того. Так что не перед кем будет отчитываться и некому будет врать… Только… с сыном вот надо что-то решить: не брать же его с собой к тебе в гости. Так ведь?… Ладно, когда вернёмся назад, я позвоню матери и попрошу её посидеть с Павликом до завтра: пусть бабка с дедом с внуком понянчатся, не забывают его. Вечером, если договорюсь, возьму его из детского сада и сразу же отвезу к ним. А оттуда уже поеду к тебе. Мы же с тобой не слишком рано встретимся?

- Да нет, не слишком, - ответил я. - Рано я и сам не могу: мне после работы надо в больницу к жене непременно ехать. Буду у неё до семи ровно, до закрытия посещений, и только потом поеду домой. Дома буду часам к восьми, не раньше. Вот тогда и можешь приезжать ко мне, предварительно позвонив. Адрес и телефон я тебе передам на работе, когда в институт вернёмся…

Вот так мы с Нонкой достаточно быстро и договорились о вечернем рандеву в моей одинокой квартире. На работе, поднявшись к ним на этаж, я отдал ей бумажку с моим адресом и домашним телефоном и сказал напоследок, что буду ждать её вечером у выхода из метро «Приморская». От него до моего дома на проспекте КИМА минут десять идти.

- Ты же на метро ко мне приедешь? - уточнил я в конце разговора.

- Да, на метро, - уверенно Нонка ответила.

- Ну и хорошо, ну и славненько. Вот на выходе из метро я и буду тебя ждать, когда уточним по телефону время встречи. Не разойдёмся, надеюсь, не потеряемся: там выход всего один…

Отпросившись пораньше с работы, я в пятницу вечером поехал в больницу к жене, предварительно заскочив в магазин за продуктами. Пробыл с Ленусей, как и планировал, до 19-ти часов, когда больница закрывалась для посещений, и у лежащих в ней пациентов начинался плановый ужин. Попрощавшись с женой, я пулей помчался домой после этого и переступил порог своей квартиры без пятнадцати минут восемь. Обрадовался, что успел, потому что ждал звонка Орловой именно в это время согласно нашей договорённости.

Она, однако, не позвонила в восемь. И в половине девятого не позвонила, и в девять вечера. Почему? - не понятно… Я, помнится, начал уже волноваться, думая, что она передумала ехать… или случилось что… И только десять минут десятого наконец-то раздался телефонный звонок.

- Ярик! Это я, Нона! - услышал я в трубке взволнованный голос Орловой. - Ты ещё ждёшь меня, не ушёл никуда?

- Никуда не ушёл, жду, - ответил я. - А что у тебя случилось-то, почему звонишь так поздно?

- Да у меня тут небольшое ЧП произошло, прости! Я с работы пораньше сегодня ушла: решила сначала домой заскочить, чтобы быстро помыться и переодеться, принять перед свиданием Божеский вид. А заодно и сумку другую взяла, когда на улицу выходила, - поновее и покрасивее той, с которой хожу на работу. И забыла совсем, дура, что в старой сумке бумажка с твоим телефоном и адресом лежит. Представляешь?! Короче, побежала в детский сад с новой сумкой, взяла там Павлика и поехала с ним к родителям, с которыми договорилась днём. Приехала к ним, отдала сына - и хотела к тебе уже звонить. И только тогда вспомнила, что твой телефон в старой сумке остался, которая на другом конце города… Я чуть было не заревела от горя и себя принялась чихвостить и материть, что уродилась такая пустоголовая! Да что толку-то?!... Делать было нечего, в общем: пришлось брать такси и возвращаться от родителей к себе домой за старой сумкой и номером твоего телефона. Сейчас вот звоню из дома и хочу у тебя узнать перво-наперво: у нас с тобой на сегодня ничего не поменялось, мне ехать к тебе или как?

- Приезжай, конечно, - быстро ответил я. - Давно тебя жду: чего спрашивать-то?

- Хорошо, - послышался на другом конце обрадованный голос. - Тогда я сейчас выезжаю к тебе: меня такси на улице ждёт, на котором я домой вернулась. Буду у тебя через час где-то: мне с окраины города долго ехать. Так что жди меня возле метро, как и договорились. Хорошо?

- Хорошо. Выезжай. Жду, - твёрдо и уверенно ответил я и положил трубку, а сам при этом подумал с ухмылкой:

«Вот же коза без-толковая! Часа два у нас отняла драгоценного времени, которое бы мы могли с большой пользой потратить. Беда с этими бабами: совсем не дружат они с головой, а только со “сладким местом” дружат…»

Я вышел встречать Нонку минут за 30-ть до предполагаемого приезда её к метро, оставив 10 минут на дорогу. Ходил по вечерней площади, восторженный и возбуждённый, ждал, вертел по сторонам головой, предвкушая торжественную минуту, когда увижу, наконец, возлюбленную свою, прижму её к сердцу крепко-крепко и потом поведу к себе. Накормлю её ужином, который успел приготовить заранее, напою вином. Потом подниму на руки и отнесу в свою комнату на кровать - горячую, томную и хмельную. И буду её, желанную и аппетитную, сладкую и сочную как апельсин, любить и ласкать всю ночь - без остановок и перерывов на отдых, без пауз даже. Я уже настроился на это, на такой умопомрачительный секс-марафон, мысленно даже любовные позы тогда придумал и заготовил, много-много разных диковинных поз. И всё для того, исключительно, чтобы продемонстрировать Нонке в кои-то веки свои чувства дикие, африканские, которых она никогда не испытывала прежде с мужем, не представляла даже, что такие в природе есть, существуют в ком-то, теплятся. Я ведь так стосковался по сексу с любимой девушкой, столько скопилось внутри нерастраченной молодой энергии, похоти, семени наконец! Вот я и планировал выпустить это всё в Нонкино пышущее жаром чрево до последней капли, - чтобы она эту нашу совместную с нею ночь всю жизнь потом как ПРАЗДНИЧНУЮ УМОПОМРАЧИТЕЛЬНУЮ СКАЗКУ помнила. Именно и только так! Должен же я был хоть раз продемонстрировать наконец Орловой наличествующую внутри меня СТРАСТЬ. И одновременно - свою мужскую потенцию и силу...

К метро поздним вечером подъезжало много машин с людьми: и таксисты, и частники. Я издёргался их все встречать взглядом острым, заинтересованным. Сначала я честно подходил к каждой, надеясь увидеть и встретить Нонку, помочь ей вылезти, руку подать… А потом мне надоело это без-плодное мотание среди толпящихся и гуляющих горожан, молодых и старых, и я отошёл от проезжей части и одиноко остановился возле одной из колонн на краю площади, где было побезлюднее и потише, достал сигарету из пачки и начал нервно курить, постоянно на большие электронные часы поглядывая, что на столбе возле входных дверей метрополитеновского вестибюля висели… Двенадцать минут одиннадцатого, как я заметил, к метро подъехало очередное такси, остановилось метрах в 20-ти от меня (ближе было нельзя, ближе всё было машинами плотно забито) и начало мигать фарами.

«Нонка что ли?» - подумал я, покрываясь мурашками от волнения. Но срываться с места и подходить к машине уже не стал, боясь опять ошибиться. Да и зачем подходить, действительно, какой смысл? - как-то само собой подумалось. Платить за неё я не собирался: и денег не было совсем, и не ездил я с ней в тот вечер, не мотался по городу из конца в конец этаким русским барином. «Она ведь сама была виновата, что мой телефон забыла, - нашёптывал разум мне, - вот пусть сама за себя и платит. Я-то тут при чём?...»

Дверь подъехавшей жёлтой «Волги» и впрямь распахнулась через пару-тройку секунд, и из неё вышла Орлова в новом модном плаще и с новой же сумкой в руках, которую я не видел прежде. Вышла и направилась прямиком ко мне неторопливым шагом.

«И вправду Нонка!» - радостно промолвил я про себя - и бросился ей навстречу.

- Здравствуй Нон, - обнял и поцеловал я её аккурат под большими электронными часами на площади, с которых, наверное, минут сорок уже не сводил жадных глаз, ожидая возлюбленную. - Ну, наконец-то ты добралась до меня! Долго ты, красавица моя, ехала: я уже весь измучился, тебя ожидая.

- А уж я-то как измучилась и издёргалась, - ответила Орлова устало. - Весь город пришлось объехать из конца в конец, чтобы до тебя добраться. Столько денег на такси потратила.

- Сколько же, если не секрет? - машинально спросил я без всякой задней мысли.

- Десять рублей.

- Шикуешь ты, Нон, барствуешь! - ответил я, тряхнув головой удивлённо, когда услышал названную сумму. - За десять рублей, я думаю, можно б было и до Москвы на поезде в общем вагоне добраться. А то и дешевле. Чего в общественном транспорте-то не поехала? Он в Питере без сбоев и задержек ходит. И без-платный почти.

- К тебе спешила как чумовая, а ты меня даже не встретил, не подошёл, - расстроенно ответила Нонка. - Почему ты не подошёл-то? Мы тебя ждали с таксистом, сигналили.

- Потому что я не знал, что это ты, - простодушно ответил я, уже почувствовав тогда, к чему дело клонится. - Тут постоянно машины подъезжают и отъезжают, каждую секунду. Я что, ко всем подбегать должен был как швейцар в гостинице?

Нонка на это ничего не ответила, лишь тяжело вздохнула и опустила на грудь голову, ожидая дальнейших действий, указаний с моей стороны.

- Ну что, пойдём ко мне, - сказал я, беря её под руку и направляясь с ней в сторону проспекта КИМА, где находилась моё жильё.

И мы пошли по тротуару между домов, держась за руки, не говоря друг другу ни слова, думая каждый о своём. Оба очень устали от ожиданий, оба были на нервах весь вечер, обоим надо было успокоиться и в себя прийти. Так я тогда оценивал наше обоюдное гробовое молчание с Нонкой - и не тревожил её пустой болтовнёй, и сам не тратил попусту силы на разговоры…

По ходу движения я искоса посматривал на Орлову и подмечал, что её настроение и внешний вид с каждой минутой портились и мрачнели как медузы на солнце.

- Почему ты меня не встретил? - вдруг спросила она сухим, надтреснутым голосом, когда мы отошли от метро метров сто. И этот её упрямый повторный вопрос очень мне тогда не понравился, напряг меня.

- Потому что я не был уверен, как я уже говорил, что это подъехала именно ты, - вторично ответил я, нахмурившись, остро почувствовав в те минуты, к чему клонит спутница. - Когда ты вышла из машины, и я увидел тебя - тогда и подошёл. Какие проблемы-то, не пойму, и какие вопросы?

От этих моих слов Нонка вся аж побелела вначале, а потом и вовсе позеленела, став похожей на жабу в болоте. На улице было темно, но я даже и сквозь темноту видел эту её телесную зелень и плесень. Мало того, что она стремительно изменилась лицом, - она ещё и в размерах заметно уменьшилась, как показалось: ссутулилась, сгорбилась, голову глубоко вобрала в плечи, и стала похожа от этого на злую старую бабку, выжившую из ума, которыми в детских садах воспитатели детишек пугают…

-…Ну почему ты меня не встретил, скажи: почему? - услышал я от неё знакомый и пошлый вопрос уже в третий по счёту раз - в третий! - когда мы подходили к моему дому.

Я посмотрел на неё, чуть живую - маленькую, жалкую, “зелёную” и скукошенную, некрасивую и неприятную даму! - и понял, наконец, чего она от меня так упорно и жадно хочет - потраченных на такси денег. Понял и почувствовал одновременно, что если я не заплачу ей этот проклятый червонец, - она мне сегодня просто не даст. Или будет бревном лежать на кровати, холодная и мокрая как судак, - и про деньги без-престанно бубнить мне на ухо, точь-в-точь как помешанная в дурдоме или заевший патефон… И мне уже не до секса будет, не до африканских страстей, не до поз диковинных и причудливых как в Камасутре. Какие страсти и позы при таком-то траурном настроении партнёрши?! Тут в пору на “ручник” опять переходить, спрятавшись от потерявшей от жадности красоту и разум Орловой в другой комнате…

- У меня нет сейчас денег, Нон, - сухо и через силу произнёс я внезапно упавшим и охрипшим голосом, когда до подъезда было уже рукой подать и, соответственно, до квартиры. - Всё на больницу потратил, на лекарства и фрукты жене с дочкой. И завтра надо будет тратиться на подарки Светлане и Лене. Всенепременно! А у меня всего-то 12 рублей в кошельке и осталось. Как хочешь - так и живи, так и выкручивайся… Ладно, это - мои дела и мои проблемы, в конце-то концов, которые тебя не касаются. В понедельник у нас будет зарплата в отделе - тогда я тебе твой червонец потраченный и отдам. Хорошо? Договорились?

- Договорились, - тут же послышалось в ответ радостно-облегчённое.

Я взглянул в тот момент на Орлову опять - и увидел, наморщившись и посерев, как она словно по взмаху волшебной палочки начала стремительно выпрямляться и розоветь, сиречь принимать прежний здоровый и бодрый вид, - и опять становиться высокой и статной, цветущей, красивой и до одури сексуальной девушкой. Становиться той гарной кралечкой, одним словом, той чаровницей, на которую всегда так жадно “клевали’ все мужики, на которую и я сразу же “клюнул”…

Она стройнела и хорошела, обрадованная и расслабленная, пухла как на дрожжах, на глазах наливалась живительным соком и силой от обещанного ей червонца, она, повторю, становилась собой, - а я… я же, наоборот, внутренне сжимался, мрачнел и кис, всё внутри меня холодело, морщилось и кровоточило под действием того негатива, что я перенимал на себя от Нонки. Настроение моё стремительно портилось из-за этого, как и внешний вид. Я как будто пощёчину только что получил, или мне в рожу плюнули возле метро “добрые” люди… Сто раз я уже пожалел, помнится, когда заходил в подъезд, что затеял весь тот греховный загул и разврат с приглашением к себе Орловой в гости. Потому что мне, обескураженному и расстроенному, обессиленному как никогда, как-то совсем уже расхотелось её камасутрить ночь напролёт. Она, будто-то по команде свыше, вдруг перестала волновать своей красотой моё обессиленное естество и потухшее как свечка воображение…

Мы зашли с ней в мою квартиру на проспекте КИМА, когда часы уже показывали половину 11-го вечера. Припозднились мы, убили попусту время. И это было следствием всё той же забывчивости Орловой, её природной пустоты, без-толковости и безголовости. В противном случае ГЛАВНОЕ, из-за чего и был мной затеян весь тот греховный сыр-бор, произошло бы гораздо раньше и лучше, без 2-часовой задержки, нервотрёпки и проблем. Уже давно бы лежали мы с ней в постели голенькие и миловались как голубки, истекали страстью и похотью. А так всё как-то незримо и незаметно встало с ног на голову у нас. И вместе с этим пропала куда-то любовь: моя, во всяком случае...

Мы зашли, разделись и разулись в прихожей, и я сразу же дал ей халат жены и отвёл в ванную комнату, чтобы она умылась там, переоделась в домашнее. А сам в этот момент пошёл на кухню - накрывать на стол и разогревать еду.

Когда Нонка вышла из ванной, мы сели с ней за заставленный тарелками стол и молча принялись ужинать. Я накормил её жареными котлетами с картошкой, купленными в кулинарии, напоил «Кагором», который сам больше всех остальных вин любил. Лучше «Кагора», во всяком случае, я ничего за свою короткую жизнь не пробовал и пробовать не собирался. Потому, напомню читателям, что пить вообще не любил: ни в молодости, ни потом. Никогда! Но пригласить на рандеву любовницу - и не напоить её было бы с моей стороны свинством.

После ужина я отвёл разрумянившуюся от вина и еды гостью в свою комнату, показал кровать и предложил ей на неё укладываться и ждать меня, а сам пошёл мыться в ванную, готовиться ко сну. Когда подмывался - почувствовал опять с невыразимой тоской и грустью, что испортила мне Нонка весь сегодняшний вечер. Пропали потенция и кураж, и семя как будто бы само собой незаметно вытекло. Так что трахать её, удовлетворять мне почему-то уже совсем не хотелось: ушёл, ушёл любовный запал вместе с чувствами…

Подмывшись, я пошёл в свою комнату в траурном настроении, где меня Орлова уже ждала, развалившаяся на кровати голая. Накрываться одеялом она не стала - хотела удивить и возбудить меня своими телесными прелестями и красотой. Но я равнодушно взирал на неё: никакого восторга прежнего она во мне в тот вечер, увы, не вызвала.

Я лёг рядом с ней на спину, одеялом нас обоих прикрыл - и закрыл глаза, пытаясь прийти в себя и чуть-чуть успокоиться, собраться с силами. Крайне-удивлённая моим поведением Нонка приподнялась на локтях, на меня посмотрела внимательно, после чего быстро на меня запрыгнула и принялась меня целовать в шею, щёки и губы… и тихо шептать при этом:

- Ты чего, Ярик? Почему не целуешь меня, не ласкаешь, не набрасываешься как зверь? Что случилось-то? Ты уже с кем-то передо мной переспал? Ты уже “сытый”?

- Да ни с кем я не переспал, и ничего не случилось, Нон, всё нормально, - холодно и сухо ответил я, неохотно отвечая на её страстные поцелуи. - Устал я страшно из-за дочки и из-за жены, к ним ежедневно мотаясь. Нервы уже не выдерживают нагрузок. А тут ещё и с тобой перенервничал сегодня. Сейчас полежу, отдохну чуть-чуть, накоплю силёнок - и всё будет нормально…

Минут через пять я, наконец, сбросил с себя Нонку и сам на неё залез. После чего принялся делать то, что делал с ней раньше и что должен был делать теперь по правилам хорошего тона, сиречь физиологически удовлетворять подругу, хотя, повторю, не сильно уже хотелось этого. Потискав с грехом пополам её грудь и живот, я спустился ниже и начал механически массировать языком лобок, вульву и клитор Нонки. И если раньше она разражалась бурным оргазмом и криком от одного моего прикосновения к интимной зоне, - теперь же она никак не могла кончить, хотя и старалась очень: извивалась, дёргалась и подмахивала в такт. Но… никак….

-…Что случилось-то, Нон? - спросил уже я её через минуту-другую нервно, когда силы кончились на массаж и язык отсох без-плодно лизать её гениталии. - Почему ты никак не можешь оргазм получить? Я уже устал тебя ласкать и массировать.

- Не знаю, Ярик, не знаю, - в ответ послышалось жалобно-извинительное. - Я, как и ты, вся перенервничала сегодня и кончить, наверное, не смогу. Пока, во всяком случае. Ты давай залезай на меня и кончай сам, а я полежу под тобой, отдохнут. А там видно будет.

Исполняя пожелание Орловой, я залез на неё верхом и начал нехотя известные телодвижения производить, в народе называемые совокуплением. Наездником прыгал на Нонке с минуту, наверное, в тот раз, может - чуть больше; хотя прежде быстро кончал первый раз, после чего разражался бурной эякуляцией и грозным рычанием. А тогда нет - долго пришлось упражняться в сексе, мышцы спины и живота качать, пока удовлетворение не наступило. Да и то какое-то половинчатое, не настоящее.

После этого я молча слез с неё и на спину устало лёг, плотно закрывая глаза и давая этим понять Орловой, что намерен спать; а миловаться-совокупляться с ней более не намерен. Удивлённая, она пристроилась рядом сначала, потом завалилась мне на грудь, потом приподнялась на локтях и начала целовать мне губы, щёки, ресницы, желая этим сказать, что ей хочется продолжение “банкета”.

- Давай спать, Нон, хватит, - грубо отстранил я её от себя и даже придавил рукой её голову, чтобы не приставала ко мне с глупостями. - Выспаться хочу: завтра тяжёлый день. Мне с утра предстоит в разные концы города мотаться…

Нонка всё поняла, что никакого продолжения не ожидается: кончилось наше любовное пиршество, - и не приставала больше, лежала рядом тихо. И я быстро и глубоко уснул, хотя и просыпался несколько раз среди ночи от неудобств, что были связаны с объятиями партнёрши. Не привык я с женщинами ночь коротать - привык один с детства спать, широко и привольно раскинувшись на кровати. Нонка же постоянно лезла ко мне: всё меня крепко обхватить и прижаться всем телом пыталась. Видимо, муж её приучил так спать - в обнимку…

Утром я тоже не притронулся к лежавшей рядом Орловой, даже и не поцеловал. Не хотелось! Проснулся, вскочил с кровати - и сразу же в ванную побежал, бросив на бегу полусонной Нонке, чтобы и она поднималась и собиралась: некогда, мол, резину тянуть, валяться и нежиться в мягкой постели - дел много.

После ванной я на кухню пошёл, чтобы чайник на плиту поставить. Потом напоил одевшуюся гостью чаем, когда она на кухню пришла, - и сразу же отправил её домой, не став даже выходить на улицу и провожать до метро, сославшись на кучу дел и отсутствие времени… Вообще-то это было свинством с моей стороны - так обращаться с любимой девушкой, которую я планировал всю ночь любить изо всех сил и в разных позах, как это в порнофильмах самцы-развратники делают, а утром едой накормить до отвала - и ещё разок трахнуть “на посошок”… Но после случившегося накануне у меня пропал интерес и к сексу, и к совместной еде. Пропало желание вообще общаться и миловаться с Нонкой, её перед собою видеть…

Она уехала - недоумённая и встревоженная, - а я позавтракал на скорую руку один, собрался и поехал к тёще, чтобы там повидаться с дочкой перво-наперво, крепко-крепко обнять и расцеловать её, по-настоящему дорогого, близкого и желанного мне человека. По дороге гостинцев ей на шесть рублей накупил, фруктов, которые - вот беда! - не спасали меня от чувства стыда, гадливости и вины перед моей дорогой Светланкой, которые я всё время испытывал.

Те же болезненные и разрывавшие душу чувства я пережил тогда и при общении с женой в больнице, которую обнимал и целовал без-престанно, по головке как ребёночка гладил, апельсинами и конфетами угощал, купленными на последние деньги. И этим очень её удивил - и чуть насторожил даже.

- Ты чего сегодня такой, Ярослав? - помнится, спросила меня Ленуся, уклоняясь от очередного сладкого и жаркого “безе” с моей стороны и внимательно на меня взглянув.

- Какой? - не понял я.

- Заботливый и любвеобильный сверх меры, каким давно не был! - послышалось в ответ. - Уж не натворил ли чего в моё отсутствие, признавайся?

- Не натворил, Лен, не натворил, - поспешно затараторил я как можно нежнее и убедительнее. - Будь спокойна, моя дорогая, любимая, единственная моя радость на свете! Просто плохо мне без тебя и без дочки, понимаешь - плохо! Ужасно тоскливо, одиноко и муторно! Выздоравливайте, родные, хорошие, побыстрей - и возвращайтесь домой обе целыми и невредимыми! А то я умру без вас, от тоски окочурюсь…

Уже под вечер в ту злополучную субботу я вернулся, наконец, домой, предельно измотанный и усталый. Зашёл в пустую квартиру тихо и без прежней радости, разделся, в ванной помылся холодной водой, накопленную грязь тщательно с себя смывая. Потом на кухню пошёл и поужинал без аппетита тем, что осталось ещё в холодильнике, который был почти пуст. И не на что было его наполнить из-за отсутствия денег…

Потом я ушёл в свою комнату и плюхнулся там на диван тяжело, по привычке закинув руки за голову. И до полуночи так пролежал, недвижимый, уставившись в потолок немигающими глазами, излучавшими целое море горечи и тоски. Лежал - и всё про прошедший день напряжённо думал… и про загул с Орловой, естественно, от которого мне было тошно до дурноты. Ведь я хотел позитивом душу свою наполнить как тем же допингом, маленький праздник устроить душе, - а получил один сплошной негатив, один яд для сердца. Да ещё и финансовую потрату, совсем мне тогда не нужную в том-то моём положении; как и в бедственном положении моей семьи.

«Что ты творишь, Ярик, что творишь, паскудина и сволота?!!! - мысленно корил-бичевал я сам себя, не зная пощады и удержу. - У тебя в семье Бог знает что творится: дочка парализованная, жена на последнем издыхании от нервного переутомления и истощения! Обе в больнице лежат под капельницами - горе горькое мыкают, слёзы ежедневно льют, помощи просят! Им забота твоя нужна и внимание, дорогие лекарства и фрукты. А ты в это время - мерзавец, подлец! - любовницу толстожопую домой водишь, деньги спускаешь на неё - и какие деньги! - которых и так в семье кот наплакал! На тот червонец, что ты Нонке пообещал, что она на такси прокатала, строя из себя барыню, ты бы мог пять кило мандаринов купить на рынке и накормить ими жену и дочь: им так обеим нужны теперь витамины. А ты на Орлову, замужнюю здоровую бабу, что с жиру и от скуки бесится, деньги тратишь, а семье своей - шиш! Как это всё называется, скажи, если не скотство и бл…дство?! Чтобы любовниц иметь, дружок, надо миллионером быть, директором-распорядителем какого-нибудь питерского кабака или рынка. Это на них там, нацменов пузатых без головы, без чести и совести, денежки ежедневно льются золотым дождём. Им и по десять любовниц можно иметь: они и десять потянут - не поперхнутся. Ты же, м…дила грешный, на голом окладе сидишь, на 220-ти рублях, половина из которых уходит в нашей семье на лекарства, которых требуется всё больше и больше раз за разом. Светланку таблетками и уколами пичкаем уже много лет; а теперь ещё и Лена на таблетки плотно садится. Какие любовницы тут, какие лишние траты, подумай?! С твоими заработками впору будет скоро на паперти с протянутой рукой стоять всей семьёй - и крутить шарманку рядом с городскими нищими и бездомными…»

С деньгами у нас и впрямь были большие проблемы: категорически не хватало их в последнее перед развалом страны время, хоть плачь. Когда я только пришёл в институт и начал работать в 1984-м году, до Горбачёва то есть, нам было как-то полегче в этом плане. И лекарств дочке требовалось ещё не так много: не сильно она ещё ослабла в те годы, - и стоили они недорого. Да и премии нам регулярно платили за прошлые правительственные заказы, на которые я с Нонкой и шиковал фактически, амурные дела крутил незаметно от Лены.

А в 89-м году картина резко поменялась, причём - в худшую сторону. Премиями нас министерство перестало баловать-награждать, полностью рассчитавшись с нашим НИИ за старые заслуги. Новых же заказов - и, соответственно, заслуг - не было, и не предвиделось в обозримом будущем. Продажному и послушному Горбачёву оборонная мощь государства была не нужна, находившемуся на службе Сиона. Перед ним была поставлена иная цель кураторами-кукловодами - низвести до нуля Советскую Россию, до состояния банановой республики. Что он и делал, иуда меченый, до самого ГКЧП, до августа 1991-го года.

Премии прекратились, - и заработки мои упали, как и у остальных коллег. Я сел ввиду этого на голый оклад, на который и семью кормил, одевал, обувал нас троих, и покупал лекарства вдобавок. А их, повторю, нам много требовалось тогда из-за прогрессировавшей болезни дочери, а потом и на лечение некстати захандрившей жены. И стоимость их ужасающе возрастала к моменту краха Союза. Собственных-то хороших лекарств СССР не производил - в Европе их закупал в основном, в Индии той же. А тамошние дельцы-барыги деньги умели ценить и считать, тонко чувствовали обстановку и конъюнктуру рынка - драли с ослабшей советской страны безбожно за собственную качественную фармацевтику… Хорошо ещё, что родители нам тогда помогали финансово - и мои, и тёща Клавдия Николаевна. Слава им, дорогим и любимым людям, и вечная память от нас! А так бы и впрямь загнулись мы трое от хронической нищеты, зачахли бы с голодухи, пошли с сумой по мiру...

Читателям покажется странным и удивительным, вероятно, тот факт, что нашу горемычную семью даже и лишняя комната в центре Питера не спасала, не помогала деньгами как всем остальным хозяевам свободной жилплощади во втором по значению российском мегаполисе, где лишние метры традиционно не залёживаются - на “ура” идут: только предложи. А у нас с этим были проблемы: мы не часто сдавали жильё внаём. Пару раз в год - и то не всегда, и только через знакомых или родственников это делали как правило. Напрямую же с городскими маклерами мы не связывались никогда, напуганные слухами о том, что можно нарваться на аферистов или же бандюков - и вообще без жилья остаться. Нас, разумеется, категорически не устраивал подобный вариант: за нас некому было бы заступиться.

Рекомендованные же жильцы жили у нас на Марата не долго, увы, хотя при заезде обещали обратное: и долгое проживание, и чистоту и оплату честную, и даже без-платный ремонт. И такое было… Но потом, покрутившись месяца два, изучив обстановку в городе и осмотревшись, съезжали, наплевав на обещания и на нас: не нравилась им коммуналка с соседями, которые стесняли и мешали им. Обычная история, как нам потом рассказывали опытные арендаторы. В отдельных квартирах гости города на Неве хотят жить, как и сами хозяева, но платить при этом как за коммуналку. Хотят, короче говоря, “за три рубля жить у Кремля”. Эта точная поговорка, родившаяся в Москве и бывшая у москвичей в ходу и почёте, перекочевала потом и в Питер… В общем, жильцы съезжали от нас довольно быстро, и мы опять оставались на бобах: не зарабатывали на аренде жилья, а только тратили ежемесячно деньги за коммунальные услуги да на ремонт поломанной мебели. Вот и весь наш арендный дебет и кредит, приход и расход безрадостный! Комната вроде была, - но толку от неё не было никакого по сути, а только одни убытки...

Нонка про это знала - про бедственное финансовое положение в моей семье. Хотя я ей и не жаловался никогда, утешения и помощи не просил, разумеется: я не был нытиком по натуре, тем же плакальщиком. Я просто шёл и рассказывал ей иногда во время гуляний состояние дел, когда она у меня скуки ради спрашивала про дочку и про жену, про их самочувствие из любопытства… Знала - и тем не менее червонец выцыганила у меня, не постеснялась и не пожалела любимого человека. Потому что ей было глубоко плевать на мою жену и дочь, да и на меня самого тоже, получается…

«Телефон мой, видите ли, она забыла, дурочка пустоголовая, - лежал и до полуночи материл я Нонку, перекладывая на неё свою вину за случившееся. - Забыла - и ладно, пусть так! Ну, тогда и расплачивалась бы сама за свою забывчивость, а меня не трогала, крест не снимала последний. Я в её забывчивости не виноват! - меня вообще рядом не было! И я, между прочим, на такси никогда не езжу - экономлю деньги, которые трудно нашей семье достаются; куда трудней, чем семейству Орловых, если уж на то пошло, где два человека работают, два, а в нашей семье - один. И у Нонки все здоровые как быки, а у меня - больные вусмерть, нуждающиеся в постоянном лечении и заботе, в тех же проклятых деньгах... А ей на это насрать - на беды мои и проблемы. Хоть пухни от голода, Ярослав, хоть вообще возьми и умри - а ей червонец отдай, найди его где хочешь! Аж вся позеленела и сгорбилась, как я заметил, испугавшись, что не оплачу проезд. Вот ведь до какой степени жаба бабу душит, что тошно и муторно со стороны смотреть, до глубины души противно! Ни копейки не хочет на меня тратить Ноночка, ни полкопейки с момента нашего с ней знакомства и дружбы. Дни рожденья мои, дни Советской Армии - всё по боку, на всё ей чихать! Ведёт себя со мной с первого дня как любовница, как содержанка та же, подарок Судьбы. Как только молодые “пираньи”-хищницы со старыми пердунами-папиками себя ведут, от которых смертью и тленом за версту воняет и вставные челюсти изо рта выскакивают при разговорах и поцелуях. А с ними, плешивыми и вонючими маразматиками, надо через силу спать и исполнять их капризы в постели, нос и рот от них воротить, чтобы сдержать блевоту. Вот за эти мучения постельные, трупные запахи и тошноту молодые шлюшки их и доят-трясут безбожно, выкачивают из них бабло за минуты счастья и последние жизненные удовольствия. И судить их, шлюшек. не стоит за это: каждый зарабатывает, как может. Хлеб их унизителен и тяжёл…»

«Но я-то не папик, не старый вонючий козёл, и Нонку от меня не тошнит, надеюсь, во время полового акта и поцелуев. Думаю, уверен даже, что наоборот, что и она получает удовольствие во время секса, если судить по оргазмам и истошным крикам, когда её, трясущуюся как при эпилепсии, крепко держать приходится, когда из неё сок горячим фонтаном брызжет и обливает меня... Но ведёт она себя со мной, тем не менее, почему-то именно как содержанка, как женщина по вызову или проститутка, если уж вещи своими именами назвать. Как Верка Маркова себя вела с Валеркой Бабкевичем когда-то… Но Верка ладно - Верка еврейка по национальности: ей положено нас, гоев, презирать и “доить”. А Нонка-то - русская девушка, как я понимаю. А от еврейки не отличить. Та же мелочность и жадность патологическая, те же зверино-хищнические повадки, когда ничего уже не интересует и не волнует, кроме собственного желудка и зудящей м...нды».

«И ведь не бедная она девушка, совсем даже не бедная, если по одеждам её судить, замашкам и образу жизни. Не студентка провинциальная, нищая, и не казанская сирота, обитательница детдома. Наоборот, коренная ленинградка, дочь и внучка полковников! На такси мотается часто по городу, о чём мне на прогулках хвастается, что, мол, любит она такси, а общественный транспорт не любит. Да и дорогие вещи, не раздумывая, покупает, продукты с рынка. То есть на себя-то она денег не жалеет, любит и холит себя. А на меня, любимого человека якобы, ей и копейку жалко потратить. Чудно! Живёт по принципу девушка: женись сперва, а потом и будут тебе подарки. “Сначала деньги, мол, а потом стулья”…»

«Объехала вчера на такси весь город из конца в конец, коза, по причине своей безголовости: это если там действительно элементарная забывчивость присутствовала, а не был сознательный и холодный расчёт на такси на деньги любовника покататься, - объехала - и потребовала потом, чтобы я за неё платил, за эту её авто-экскурсию развлекательно-увлекательную. Как будто у меня деньги в мешках повсюду валяются, и девать их некуда, будто я - миллионер… Нет, надо было бы её послать, как только она червонец начала клянчить по дороге, и было ясно уже, что без этого она мне не даст: так и будет весь вечер бубнить как помешанная… Вот и стоило, коли так, развернуться и отвести её назад к метро - и там расстаться. Пусть бы назад к себе ехала, моя красота, а я - к себе бы ушёл. Мне от этого пользы больше бы было: и нервы бы сохранил, и деньги, и чистоту душевную… Но я её к себе потащил, м…дак, быстро не сообразив, не оценив ситуацию, и всё у нас прошло через задницу в итоге. Никакого удовольствия от секса не получили - ни я, ни она сама. Она даже кончить не смогла подо мной, как ни пыталась, чего раньше не было... Ну и на хрена она мне была нужна вообще - такая?! Как и связанная с ней канитель и траты?!…»

«Нет, видно и впрямь в это грязное дело Небесный Отец вмешался - и мне всю мою задумку развратную испортил и притушил взмахом Десницы Своей. И попутно глаза на Нонку в очередной раз широко открыл, пелену любовную окончательно сбросив, - чтобы я, наконец, увидел, воочию убедился, что она собой представляет как человек. А то я только задницу её аппетитную ежедневно вижу, широкие бёдра и грудь. И похоть чувствую за версту “голодным” нутром своим, что из неё как из брандспойта хлещет… А в душу к ней не заглядывал: случай не выпадал. Не ездил с ней, как когда-то её супруг, в дом отдыха, и близко там её не рассматривал, не изучал, не составлял мнение… И вот теперь рассмотрел и составил, с Божьей помощью. И ужаснулся увиденному, право-слово, будто об добела раскалённый камень обжёгся… Нет, не стоит её м…нда потраченного червонца. Она и рубля не стоит. Правда-правда!…»

Для чего я так долго и так подробно (выставляясь при этом мелочным скупердяем в глазах читателей, а то и вовсе жлобом) смакую-описываю ту стародавнюю историю с приглашением Орловой в гости и свои последующие переживания за потраченные на неё 10 рублей? Да потому, отвечу, что именно в тот момент я впервые отчётливо осознал, что люблю свою жену и дочь, очень обеих их ценю и люблю. БЕЗУМНО! БЕЗГРАНИЧНО! БЕЗМЕРНО! И, тратя деньги, время и силы на Нонку уже два года подряд, я этим сильно обижаю и унижаю их, я этим их обеих элементарно обделяю-обкрадываю. Потому что “кормлю” ещё и здоровую, крепкую, сытую бабу со скудного своего стола, вампиршу настоящую, хищницу, а им оставляю сущие крохи… Им же обеим не надо крох - им надо ВСЁ от меня получать в максимально-полном объёме - от их МУЖА законного и ОТЦА, КОРМИЛЬЦА, ЗАСТУПНИКА и ЗАЩИТНИКА. Они обе этого ВПОЛНЕ ЗАСЛУЖИЛИ - ВСЕГО!!!

А похотливую пройдоху-Нонку пусть кормит и поит, развлекает и любит муж. Это будет во всех отношениях справедливо, честно и правильно…

«Не смей убивать ВЕРУ в близких людях своих, слышишь, не смей! - уже перед сном грозно напутствовал меня тогда Господь посредством криком кричавшей СОВЕСТИ. - Не смей разбрасываться-торговать ЛЮБОВЬЮ, ВЕРНОСТЬЮ, ДОЛГОМ и ЧЕСТЬЮ! Эти святые понятия не торгуются: не покупаются и не продаются, не делятся пополам! Духовно-нравственные законы бытия - это тебе не конфеты к празднику, не апельсины!... И прекращай развратничать побыстрей, включи, наконец, разум и возьми себя в руки, парень! Прелюбодеяние - самый страшный, самый тяжкий и самый несмываемый грех после убийства и предательства, которому нет оправдания и прощения, слышишь - нет! И никогда не будет! Понимаешь: ни-ког-да!!! Запомни, поганец, это!...»

Абсолютно правильные напутствия мне слал в тот момент Господь, к которым не подкопаешься ни с какой стороны, в которых не найдёшь прорехи или изъяна при всём, так сказать, желании! Жалко и обидно только с высоты прожитых лет, тоскливо до боли в груди, что мне, похотливому и голодному пареньку, ещё несколько “оплеух” от Нонки понадобились - да каких! - чтобы воплотить наконец те Божьи НАКАЗЫ в практику и дела, в суровые и решительные мужские поступки. Потому что до нас, дурачков влюблённых, женской красотой и похотью одурманенных, женской силой и статью, ПРАВДА-ПОДСКАЗКА БОЖИЯ не быстро доходит…

Через день после той поистине драматической, постыдной и провальной встречи, в понедельник по календарю у нас на работе была зарплата. Я получил её в два часа пополудни у секретарши начальника нашего отдела как обычно, как это было у нас заведено. Пришёл после этого с деньгами в комнату, сел за рабочий стол и начал убирать толстую пачку денег в кошелёк, отложив и спрятав в карман пиджака червонец, который планировал отдать Нонке после работы, когда домой её пойду провожать… Но не успел я убрать кошелёк в портфель, с которым ходил на службу, как распахнулась в комнату дверь с шумом и на пороге показалась, кто бы вы думали… Орлова Нонка собственной персоной, которую раньше я в своём новом отделе не видел ни разу: не заходила она к нам. Зачем?... А тут взяла и припёрлась с какого-то перепугу. И прямиком ко мне в комнату, именно ко мне, хотя комнат в отделе было много, и в каждой сидел народ.

Но она зашла именно к нам, поздоровалась со всеми вежливо, осмотрелась в незнакомом месте, пересеклась глазами со мной и при этом скривилась лукаво; после чего направилась к первому столу у окна машинально, где сидела и скучала Соина Светка - зазноба Портного Илюхи, если помните. Орлова подошла к ней, товарке своей по курилке, о чём-то пошепталась быстро и даже чуть похихикала; после чего развернулась и пошла на выход, при этом пронзительно смотря на меня, будто гипнотизируя.

«Деньги-то собираешься мне возвращать? - говорили её недобро сощуренные глаза. - Или забыл уже, передумал?»

«Собираюсь, собираюсь, - ответил я ей мысленно, бледнея и хмурясь при этом. - Не волнуйся, Нон, не переживай. И не суди всех по себе: я за свои слова отвечаю».

После этого я быстро достал из кармана приготовленные десять рублей и протянул сию купюру гостье, когда она с моим столом поравнялась. И Нонка, не долго думая и не говоря ни слова, проворно схватила протянутый ей червонец словно уличный грязный бомж. Схватила, зажала его в кулак как самую дорогую вещицу, ухмыльнулась притворно и пошло - и пошла на выход, счастливая, крайне-довольная произошедшим, с победным видом покинула нашу комнату с желанной денежкой в руке, лицом и душой как начищенный самовар сияя.

Ещё бы! Она получила то, за чем и пришла, она осуществила задуманное. Причём заметьте, припёрлась ко мне за деньгами сразу же после получки, через минуту всего - потому что очень боялась, видимо, что вечером я забуду и деньги ей не отдам. Или спущу на что-то сразу после обеда, или вообще дурочка включу: не помню, мол, ничего, не знаю, какие деньги! А она про этот несчастный, потраченный на меня червонец два дня только и думала, не переставая, как это мне до сих пор представляется. Гадала-переживала, видимо, мучилась мыслью противной: верну я ей его, не верну, сдержу, не сдержу слово. Муторно было ей, до без-сонницы тяжко ждать итогового результата, патологической скряге и крохоборке, жадине-говядине!… Вот и примчалась к нам в комнату сразу после зарплаты, испуганная и напряжённая, - не постеснялась меня и людей, что выставляет себя напоказ в самом невыгодном, пошлом и примитивном свете. Так это её сильно жгло изнутри, вероятно, - мой гипотетический долг, покоя все выходные дни не давал, бедняге.

Поэтому она решила действовать тогда по пословице: «куй железо, пока горячо», пока мои чувства к ней ещё не остыли, не выветрились из души, и меня как корову можно было доить, сосать как материнскую сиську…

И получается, при ретроспективном взгляде, что Орлову Нонку, сущего пигмея внутри, недоноска-карлика, мне про-мыслительно и подсунул на службе Господь именно для поучительного сравнения с матерью, супругой и тёщей - и морально-нравственного испытанья одновременно на крепость и прочность ДУХА. Чтобы я, обжёгшись на ней, на толстозадой любовнице, не смел в дальнейшем развратничать и грешить, искать услады на стороне, райской, развесёлой жизни. И этим обижать, унижать и разрушать семью, - даже подумать об этом стыдился бы. Чтобы матушку свою, жену, дочку и тёщу как себя самого почитал, ценил и любил - единственно-дорогих, по-настоящему родных и близких мне женщин. Им отдавал все силы, время и деньги, им, как и крепость тела и тепло души, - а не хищным пираньям наподобие Нонок.

И вообще, знаете, после завершения 2-летнего служебного блуда я крепко зарубил на своём курносом носу ЗОЛОТОЕ ПРАВИЛО БЫТИЯ, или НРАВСТВЕННЫЙ ЗАКОН КОСМОСА, что «в семейной жизни главное не любовь, а терпение и труд, терпение и труд». Тут абсолютно прав был глубокоуважаемый Антон Павлович Чехов…

Глава восьмая

«Я не люблю тебя; страстей

И мук умчался прежний сон;

Но образ твой в душе моей

Всё жив, хотя бессилен он;

Другим предавшися мечтам,

Я всё забыть его не мог;

Так храм оставленный - всё храм,

Кумир поверженный всё бог!...»

М.Ю. Лермонтов

«Я к состоянью этому привык,

Но ясно выразить его б не мог

Ни ангельский, ни демонский язык:

Они таких не ведают тревог,

В одном всё чисто, а в другом всё зло.

Лишь в человеке встретиться могло

Священное с порочным. Все его

Мученья происходят оттого…»

М.Ю. Лермонтов

«Ответа на любовь мою

Напрасно жаждал я душою,

И если о любви пою -

Она была моей мечтою.

Как метеор в вечерней мгле,

Она очам моим блеснула

И, бывши всё мне на земле,

Как всё земное, обманула…»

М.Ю. Лермонтов

Орлова вернулась в институт после крымского отдыха в первой декаде сентября, когда меня уже не было на работе. Напомню читателям, что я в тот момент сам находился в очередном отпуске, который закончился у меня в начале октября 89-го года.

В отдел я возвращался с твёрдым и окончательным намерением с Нонкой больше не продолжать амурные дела крутить и по лесу без пользы шляться. Зачем? Кому это было нужно: те наши ежедневные встречи и утомительные прогулки на глазах у всех, сплетни и пересуды в спину со стороны сослуживцев, ядовитые словестные уколы и шипения-выговоры? Мы с ней всё выяснили, как думалось мне, расставили последние точки на “i” в августе-месяце. Ленинградский КГБ сильно тому поспособствовал - большое спасибо ему. И теперь надо было начинать вести честную и праведную жизнь нам обоим - без грязи и пошлости, лицемерия и разврата, без ханжества и вранья друг другу и близким своим.

«Она пусть живёт своей семьёй исключительно, - резонно думал-планировал я во время отпуска, - любит супруга Юрика и сына Павла. Ну, как и жила до меня и что было и есть, и будет всегда абсолютно правильным и законным. Успехов ей и многие лета! И я стану опять верным, заботливым и любящим мужем и отцом - и посвящу всего себя любимой жене и дочке, которым моё внимание и забота гораздо нужнее и полезнее будут, чем жалкие объедки того, что оставалось от норовистой Нонки. Нонка-то мою любовь и внимание перестала беречь и ценить - избаловалась и заелась девка, здорово переоценила себя, силу своей красоты и телесных прелестей… Ну и ладно, и пусть, и славненько! Нет - так нет! Пусть тогда это всё Ленусе моей достаётся и Светочке ненаглядной. Они-то мои душевные теплоту, заботу и ласки достойно оценят обе, с радостью превеликой примут и отблагодарят. Они у меня молодцы - предельно-совестливые и благодарные барышни…»

Так я решил-наметил за время отпуска, повторю, с такими твёрдыми мыслями и настроениями возвращался на работу в октябре-месяце - забыть навсегда про Орлову, не морочить далее голову ни себе, ни ей по причине полной без-смысленности и без-полезности этого мероприятия. Прошёл проходную с лёгким волнением, поднялся к себе в отдел, повесил в шкаф куртку, на стол поставил портфель и сразу же пошёл в курилку - узнавать у парней-сослуживцев последние новости, что произошли без меня на службе. Простоял там около часа, наверное, протрепался, после чего прямиком направился на беседу к Эрлиху за планом работы на ближайшее время, у него просидел ещё час. И только после этого вернулся в свою комнату, сел за стол с неохотою, как и все отпускники, и стал лениво доставать из ящиков стола папки с бумагами и документами, старые конспекты и книги, чтобы приступить наконец к работе - той, которую получил от Семёна Шулимовича.

И не успел я ещё как следует разобраться, всё на своём столе разложить и привести в надлежащий рабочий вид, как с шумом распахнулась входная дверь и на пороге комнаты появилась… Орлова Нонка, которая прожгла меня огненным взглядом насквозь, что меня аж всего передёрнуло и мурашки побежали по телу. Она зашла в комнату, пышнотелая и красивая как всегда, до краёв налитая здоровьем и соком, нервно поздоровалась со всеми и скорым шагом направилась к первому столу у окна, за которым, напомню, у нас сидела Соина Светка - её ровесница и подружка. Подошла к ней вплотную, нагнулась низко и что-то прошептала на ухо. После чего развернулась резко, чего ранее за ней не водилось: нервности и резкости, я имею в виду, - и скорым шагом пошла на выход, не сводя с меня страстью наполненных глаз, глаз пантеры. На меня она долго смотрела и жадно: я сидел рядом с дверью, далеко от окна, у неё было на это время, - так смотрела, что мне опять стало не по себе. Внутри мгновенно и с новой силой закипела дурная кровь и похоть…

Пока она шла мне навстречу и одновременно на выход, я сознательно опустил голову, чтобы душу не бередить любовными переглядками, не травить прежним счастьем сердце, - в конспекты свои тупо тогда уставился, машинально листая их, изображая из себя человека, соскучившегося по работе. И мы не встретились с ней больше глазами: она напрасно приходила к нам, напрасно взглядом меня жгла и буравила - умоляла выйти и поговорить, выяснить отношения. Но я, зарок себе давший, не ответил на её призыв и в коридор следом не вышел, мысленную просьбу Орловой не удовлетворил постоять где-нибудь в тишине и тет-а-тет пообщаться, не желая всё начинать сначала, сиречь крутить утомительную любовно-чувственную карусель, от которой не ждал уже ничего хорошего и плодотворного… И Нонка ушла от нас в самых расстроенных чувствах, не получив своего - того, понимай, за чем она, собственно, и приходила…

Досидев кое-как до обеда: первый рабочий день после отпуска всегда давался мне тяжело, - я в 12-ть часов пошёл с парнями в курилку и увидел в окно, которое выходило на проходную, Нонку, направлявшуюся гулять по нашему с ней маршруту. Она надеялась, видимо, что и я следом выйду, была уверена в том… Но я не вышел - сдержал себя и свою взбудораженную сочным видом любовницы похоть. И вечером я Орлову провожать не пошёл, хотя она, специально видимо, одна выходила с работы.

Так продолжалось несколько дней, когда Нонка в одиночестве по лесу в обеденный перерыв гуляла. Потом она перестала гулять, поняв, что меня в лесу она уже не дождётся. Ну и зачем тогда надо было ноги напрасно топтать, справедливо решила она, давать повод позлорадствовать и похихикать завистникам-злопыхателям?...

Первая рабочая неделя так и завершилась у нас ничем: я ни разу не встретился и не пообщался с бывшей возлюбленной…

Вторая моя рабочая неделя началась с того, что Орлова решила в столовой меня отловить, когда я стоял там с Илюхой Портновым в очереди за обедом, ну и попутно болтал ни о чём. Очередь была длинной, стоять приходилось долго: институт у нас был большой. И вот на середине очереди вертлявый Илья, первым всё подмечавший, вдруг толкнул меня локтем в бок и шёпотом попросил повернуть направо голову. Я повернул и увидел проходившую мимо нас Нонку, которая прошла почти рядом со мной - так, чтобы я её непременно заметил. Прошла не спеша, подошла к раздаточной стойке, посмотрела нехотя, что там давали на обед, чем кормили сотрудников… Но покупать ничего не стала: свой обед она всегда приносила с собой, готовя его предварительно дома, - после чего развернулась, нервно закусив губу, и пошла на выход медленным шагом, при этом не сводя с меня жадных, просяще-пылающих глаз.

Но я опять не встретился с ней глазами, чтобы не бередить себе душу: сделал вид, что не заметил её, что разговором с Портновым увлёкся.

-…А ты что, с Нонкой решил окончательно завязать? - прошептал мне на ухо Илья, когда Орлова покинула столовку, так и не добившись желаемого. - Даже не поздоровался с ней, я смотрю, не поговорил. У вас с ней всё, да?

- Да-а-а, всё, - устало ответил я. - Баловство это, пустая трата времени…

В столовую Орлова приходила ещё пару раз: всё пыталась меня соблазнить и на душевный разговор вытащить. Но я упорно не выходил за ней, не покидал очередь, - и она и эту уловку свою прекратила из-за полной её без-полезности.

Потом я не видел её около двух недель, если мне не изменяет память, - до конца октября фактически. Думал, что она от меня отстала - и успокоилась…

И вдруг, когда мой первый рабочий месяц подходил к концу, в нашей комнате часов в десять утра раздался телефонный звонок по внутреннему коммутатору.

- Ярик, тебя, - отрывая трубку от уха и оборачиваясь, позвала меня Светка Соина, на столе которой аппарат и стоял всегда, которая у нас была негласной телефонисткой. - Орлова Нона.

Удивлённый от неожиданности, шокированный даже, я встал и подошёл к Соиной, взял трубку трясущимися руками, сказал хрипло:

- Алло, - и услышал на другом конце провода испуганный Нонкин голос:

- Ярослав, здравствуй. Это Нона Орлова говорит. Не отвлекаю?

- Здравствуй, Нон. Не отвлекаешь, не отвлекаешь. Чего ты хочешь: случилось что-нибудь?

- Да нет, не случилось. Мне просто помощь твоя нужна, - начала объяснять мне Нонка нервным и подобострастным голосом. - Я на первую площадку сегодня поеду: за вещами. Вещей будет много, и одна я не справлюсь: тяжело таскать и грузить. Можешь мне помочь, не сильно занят работой?

-…Могу, - не сразу ответил я, перебарывая волнение. - А во сколько это будет по времени, уточни?

- В два часа мне дадут «Рафик», после обеда сразу, и тебе надо будет спуститься к проходной. На нём мы с тобой и поедем. За пару часов управимся, я надеюсь, к концу работы вернёмся назад, так что я тебя не задержу: уйдёшь с работы вовремя.

- Хорошо, договорились. В два часа буду, - ответил я и возвратил Соиной трубку.

Возвратил, а сам вернулся к столу с задумчивым и напряжённым видом, сел за стол не спеша, наморщил затрещавший от нахлынувших мыслей лоб, в окно прищуренными глазами уставился. И одновременно почувствовал, что огнём весь горю от внутреннего без-покойства и перевозбуждения… Звонок Орловой, признаюсь, сильно меня напряг, рождая внутри самые острые и противоречивые чувства. Мне было понятно как дважды два, что Нонка пошла ва-банк, решившись на подобное унижение. А вот что мне надо было делать в ответ и как вести себя с ней при нашей совместной поездке? - я не знал, не представлял даже. И потому здорово пугался этого: а вдруг опять не выдержу - и сорвусь, опять победит похоть.

Разум приказывал, прямо криком кричал: «Не смей начинать, дурила! Не смей! - Господом Богом тебя заклинаю! Добром это для тебя не кончится, пойми! Нонка - дрянь-баба, не твоего поля ягодка! Завистливая, хищная и продажная, любящая исключительно саму себя, славу и деньги! Она ж под любого готова залезть - лишь бы за это платили! Ну и зачем тебе такая алчная потаскуха, подумай, - при законной-то жене?! Да твоей Ленусе она и в подмётки не годится, мизинца её не стоит, волоса на голове! Точно тебе говорю, с гарантией! Мы же это с тобой уже обсуждали сто раз! - и ты со мной в конце концов согласился!»

А сердце, нижняя её половинка, твердила обратное в противовес: «Зато сладкая-то она какая и сочная как спелый виноград на ветке: мускат или аркадия! Где и когда ты ещё такую аппетитную лапушку встретишь?! И встретишь ли вообще?! Такие красавицы сногсшибательные - штучный товар и достаточно редкий: на дороге они не валяются. За такими, как Нонка, мужики всю жизнь очумело гоняются, - и мало кому везёт, мало кто из них, бегунков-ловеласов, таким свалившимся счастьем может похвастаться-погордиться… Она же снится тебе по ночам, признайся честно, Ярик, не упорствуй и не храбрись, не строй из себя гордеца холодного и неприступного. И ты стонешь и трясёшься весь от перевозбуждения, когда её голенькую представляешь, семенем как пацан желторотый исходишь, руками всю ночь блудишь. Может перевести этот само-удовлетворительный процесс в нормальное, естественное русло, подумай?... Тем паче, что любимая женщина сама отчаянно просится к тебе в руки, сама мечтает под тебя залезть для получения обоюдного удовольствия...»

Читатель поймёт после этого, я надеюсь, что до обеда во мне происходила нешуточная борьба между бешено рвущимся от нахлынувших чувств сердцем и холодным и твёрдым упорством разума, который железно, как свая, стоял на своём - на поношении и очернении Орловой. И разум победил в итоге - ЧЕСТЬ и ХВАЛА ЕМУ! - приказав самым решительным образом с Нонкой не начинать крутить по второму кругу пустопорожнюю любовную мутотень - смешить этим честной народ в институте. И у себя самого не начинать, как раньше, красть время опять, нервы, деньги и силы. У себя - и у семьи своей: вот что самое-то главное! Что гораздо пошлей, стыдней и противнее, согласитесь.

Но для этого в предполагаемую поездку, по подсказке всё того же разума, мне надо было всенепременно взять с собой Илюху Портнова в качестве надёжной страховки - для обуздания похоти, защиты от наваждения.

«Пусть, - подумалось мне, - едет, сидит рядом и языком трепет и балагурит: с ним, балаболом, мне будет вернее и легче от Нонкиных чар спастись. А чары у неё мощные, колдовские: один я не справлюсь с ними, сломаюсь как стебелёк».

Я правильно тогда почувствовал, интуиции благодаря, что если останусь с Нонкой один на один в пустом салоне микроавтобуса - не выдержу - сорвусь с катушек и дам полную волю страсти, гормонам играющим, похоти. Диким, голодным зверем наброшусь опять на неё, как в первые дни знакомства, и … “зацелую допьяна, изомну как цвет”, доведу её и себя до криков и до оргазма. Упорства и силы РАЗУМА моего элементарно не хватит, чтобы перебороть СЕРДЦА могучий зов, чтобы рвущееся от любви СЕРДЦЕ не слышать... И, соответственно, кончится у нас та наша совместная поездка по городу диким, безумным и безудержным чувственным взрывом, про который прекрасно живописал когда-то Сергей Есенин в одном из своих блистательных стихотворений: “не в ладу с холодной волей кипяток сердечных струй”…

Так я и сделал в итоге - позвал Портнова с собой в качестве сопровождающего, и он охотно согласился поездить по Питеру в рабочее время и в служебном микроавтобусе: он не был большим любителем в институте сиднем сидеть, переливать из пустого в порожнее. Когда мы спустились вниз к проходной в два часа пополудни и вдвоём подошли к поджидавшему нас «Рафику», уже сидевшая в нём Нонка вся аж почернела от горя, поняв, что её хитрый план нашего с ней воссоединиться на глазах рушится… Но… делать было нечего: пришлось нам ехать на 1-ю площадку за барахлом втроём, а не вдвоём, как планировалось изначально.

И туда и обратно Орлова сидела на первом сиденье за спиной водителя, а мы с Илюхой расположились позади неё. Мне было хорошо видно её критическое, крайне-подавленное состояние. Казалось ещё чуть-чуть, и она разрыдается прямо в салоне… Однако садиться рядом и утешать её я не стал: Портнов оказался хорошим громоотводом для моих чувств, или демпфером, если по инженерному. Не знаю, как здесь лучше сказать, чтобы адекватно передать смысл моего тогдашнего состояния.

Назад мы вернулись в начале шестого вечера, быстро разгрузили и перетащили коробки с обувью и мешки с импортными тряпками в профком, отряхнулись от пыли, пот с лиц смахнули, выпили минеральной воды напоследок, жажду ей утолив. После чего подурневшая и осунувшаяся за время поездки Нонка, решившая остаться в профкоме на расфасовку вещей, лаконично и сухо поблагодарила нас обоих за помощь, стараясь при этом не смотреть на меня, не встречаться со мной глазами. Понимай - душами. Настроение у неё было самое что ни наесть упадническое, если трагическое не сказать: так мне со стороны казалось, во всяком случае.

Но мне и тогда было не жалко её, или - не сильно жалко, не так, как раньше. Много она навалила дёгтя за последнее время в нашу любовную бочку с мёдом, который (дёготь) у меня уже не было сил переваривать внутри себя. Да и желания - тоже….

Сделав дело, мы с Илюхой вышли на улицу с чистой совестью, потом поднялись к себе в отдел, чтобы взять сумки, попрощаться со всеми и домой поехать. Я был очень доволен, признаюсь, садясь в маршрутный автобус один, что так всё удачно сложилось в итоге в тот день, и не надо Нонку ехать опять провожать, драгоценный досуг на неё тратить, душевную теплоту и заботу. Смысла я уже не видел в этом - и перспективы…

Больше Орлова не пыталась, не пробовала былую “любовную сказку” вернуть. Она не ходила в столовую напоказ, чтобы там меня своей красотой зацепить, не просила за вещами на 1-ю площадку съездить, - поняв, видимо, воспалённым своим умишком, что без-полезно это и что разбитый горшок не склеишь, а поруганные чувства не воскресишь, как ни пытайся. Таков Природы закон, или Космоса: не войти в одну речку дважды, хоть природную, хоть любовную. Так что до конца во всех смыслах памятного и знакового для нас обоих 1989-го года я потерял её из вида, как и она меня.

Несколько раз, правда, когда я поднимался к ним в отдел по работе, я встречал там Нонку в коридоре, угорело носившуюся с вещами по этажу. Мы оба вздрагивали в тот момент, напрягались душами, лицами, неотступно смотрели друг другу в глаза, сближаясь и сокращая дистанцию. Нонка ждала и надеялась, что я первым поздороваюсь с ней на правах мужчины, а я ждал приветствия от неё. Почему? - понятно. Как-то негоже мне было, младшему научному сотруднику и выпускнику ЛГУ, первому здороваться с необразованной лаборанткой. Со стороны это выглядело бы моветоном, как ни крути.

Так мы и проходили мимо по коридору с плотно закрытыми ртами, оба бледные и дрожащие как сурикаты, и молчаливые, главное, даже и не кивнув головой один другому в знак приветствия и бывшей дружбы, не улыбнувшись краями губ. Сближались - и расходились прочь по своим делам, предельно расстроенные и обозлённые, чтобы долго потом не встречаться, души ревностью не теребить…

Ну и ещё тут надо сказать в заключение, чтобы сделать максимально рельефным рассказ, что в моей квартире на проспекте КИМА несколько раз за эти оставшиеся пару месяцев до нового 1990-го года раздавались телефонные звонки по выходным дням. К телефону, как правило, подходил я, когда находился дома, потому как именно мне чаще всего звонили: и родители из Мурманска, и брат-моряк из Кронштадта, и товарищи по ЛГУ, и сотрудники институтские. Всех и не перечислишь, короче, кто или просто так хотел со мной поболтать, отвести душу, или что-то сказать и уточнить по работе. К жене же звонили только родственники, да и то не часто. Кому она была нужна - домохозяйка со стажем?!

Итак, в квартире раздавались звонки по выходным дням: обычное для каждой семьи дело. Я не спеша подходил к телефону и говорил: «Алло, слушаю Вас». Но в трубке была тишина, кто-то упорно молчал на другом конце провода, не дышал даже… «Алло! Говорите, слушаю», - повторял я стандартную реплику с нетерпением, - но звонившие, или звонивший, продолжал упорно молчать, лишь раздавался лёгкий треск в наушнике.

Тогда я клал трубку на аппарат, ощущая, как начинало учащённо биться в груди моё чуткое сердце; и тут же кровь подступала обильно к вискам, щекам и глазам, которые начинали краснеть и слезиться. Трепетавшее сердечко подсказывало мне, что это звонила Нонка, точно она: другие б не стали молчать. Но что я мог сделать в такие минуты? чем сердце своё и её утешить, обрадовать и приласкать? Успокоить и поддержать, любовью насытить “пламенные моторы” обоих мне уже было нечем. Пусто и холодно было внутри, мрачно и неприглядно как в сгоревшем доме…

Нет, как хотите, дорогие мои читатели и друзья, что угодно думайте, судите меня или рядите, - но возвращаться после всего случившегося к Орловой этаким бравым ухарем и начинать с ней старый роман по второму кругу крутить как пластинку заезженную было элементарно глупо. Тут разум мой был абсолютно прав: с ним не поспоришь. Особенно после того, как её рогоносца-мужа зачислили в КГБ СССР на постоянной основе, и он стал кадровым офицером-чекистом в карательном нашем ведомстве: шпионов якобы начал ловить, блюдя государственные интересы, отправлять на нары “врагов народа” и всякую иную шушеру. Разве же можно было патологически-самолюбивой супруге его такого-то “рыцаря плаща и кинжала” не полюбить, таким “красавцем” и “героем” не восхищаться?! Мне, во всяком случае, было уже далеко-далеко до работника советских спецслужб, скромному младшему научному сотруднику.

Комитет, к радости моей или горю, сильно повлиял на мiровоззрение и настроение Нонки: Юрика приподнял на пару-тройку вершков, важным и грозным сделав, а меня наоборот опустил. И здорово! Я это быстро почувствовал, что Юрик как по команде стал этаким Штирлицем в её воспалённом сознании и МУЖИКОМ, кормильцем и работягой, а я - карликом и мерзавцем, рогомётом дешёвым, подлым, сбивавшим с панталыку бедную девушку, с честного, праведного пути любящей, верной супруги… Ну и как и, главное, чем я мог бы симпатии Нонки вернуть - при таком-то сплошном для себя негативе? Самому, разве что, надо было б тогда пойти на Литейный-4 и в Комитет попроситься слёзно. Но ведь не взяли бы меня туда: не пролез бы я в чекистское игольное ушко...

И получалось, к радости моей или горю опять-таки, что я безнадежно проигрывал комитетчику-Юрику в глазах Орловой, проигрывал по всем статьям. Ведь Юрик “пахал” от зори до зори, надев на себя погоны, большие деньги начал таскать домой, чтобы кормить и поить семью, ту же вечно-голодную тряпичницу-Нонку, обеспечивать своей семье надёжное, сытое будущее. А я в это время - “бездельник”, “ничтожество” и “дармоед” (именно такими Нонка уже считала нас, своих коллег-сослуживцев) - рога ему наставлял, жену его доверчивую охмурял и трахал. Со стороны это выглядело очень и очень скверно, гадко даже - не правда ли?! Как ни объясняй и ни оправдывай задним числом мои стихийные сердечные чувства к Орловой - и, одновременно, моё абсолютно-подлое и недостойное поведение. Со стороны получалось, что Юрик и впрямь был святой человек и труженик превеликий, а я - мерзавец законченный и сволота, ничтожество, мразь и собачье дерьмо, рогомёт-соблазнитель без-совестный и без-честный!

Хорошую я выбрал для себя после Университета роль! - нечего сказать! Самую что ни наесть отвратную и мерзопакостную…

1989-й год ещё и тем мне запомнился, тавром отпечатавшись в памяти, что в декабре того года я в последний раз видел и говорил с Орловой. Потом - только лишь про неё слышал.

28 декабря, как сейчас помню, я пошёл с Портновым на утренний перекур после прихода на работу, и там в курилке он мне и сообщил потрясшее меня известие - про увольнение Нонки.

- Слышал, что Орлова сегодня даёт отходняк в отделе, потому что работает последний день и потом увольняется с предприятия? - сказал мне лениво Илья, густой табачный дым из себя выпуская.

- Нет, не слышал, - оторопел и одновременно остолбенел я, меняясь лицом и тараща глаза на Илюху. - Откуда у тебя такие сведения?

- От Светки Соиной. Она же с ней, с Нонкой, в близких. Курят каждый день по часу, как и мы с тобой, языками треплют, новостями обмениваются. Вот Светка мне и сказала вчера вечером после работы, что Нонка ещё пару недель назад, оказывается, написала заявление на расчёт и сегодня последний день у нас отрабатывает. А потом всё, потом у неё - дембель.

-…А куда работать пойдёт, не знаешь? - с трудом переборов волнение, как можно спокойнее спросил я товарища.

- Да никуда не пойдёт, по словам Соиной. Дома будет теперь сидеть - сына растить и воспитывать. Зарплата мужа-чекиста это ей позволяет…

От сообщённой новости у меня всё оборвалось внутри, и даже подкосились ноги от внезапной слабости, а по телу обильный выступил пот - так, что насквозь промокла рубашка и майка под джемпером. От меня тогда будто отрезали тела кусок - плохой ли, хороший, не важно! - который уже никогда не вырастет вновь, не восстановит былое счастливое единство моего организма, и, соответственно, я уже не буду прежним.

До обеда я был сам не свой: ничего не соображал, никого не видел и не слышал. Об одном думал только мучительно и без-прерывно: как расстаться с Нонкой. Послать её тихо и незаметно, как будто и не был с ней никогда знаком, любовь не крутил два года… или всё-таки встретиться и пару тёплых слов напоследок сказать? Чтобы добрую память по себе оставить. Ведь никогда ж не увидимся больше: всё - сказке нашей конец! Ну и зачем расставаться врагами, ненавистными друг другу людьми??!

В обед решил твёрдо, что расставаться с любимой девушкой, хоть и бывшей, по-хорошему надобно - не по-плохому, не по-скотски, не по-звериному. Ведь было же у нас с Нонкой в прошлом много-много счастливых минут. За них и надо поблагодарить, сказать девчонке спасибо большое, отвесить низкий поклон на прощание. А иначе никак нельзя, поступить по-другому будет определённо не по-человечески…

Придя к такому решению, я в обеденный перерыв сорвался с работы и поехал на ближайший рынок за цветами. Купил там огромный букет белых душистых роз, который я Орловой подарил когда-то на день рождения сына, с которого, собственно, всё у нас с ней и началось пару лет назад. Им же, букетом похожим, я и решил тогда завершить нашу щемящую любовную песню, не прекращавшуюся внутри, болью отдававшуюся в сердце.

Купил, приехал с розами в институт к двум часам пополудни, поднялся в свой бывший отдел, зашёл в 6-ю комнату, вызвал в коридор Нонку, готовившую прощальный стол для сотрудников.

Она, не мешкая и не раздумывая ни секунды, выскочила в коридор, и там я и вручил ей этот букет прощальный трясущимися руками.

- Это тебе, Нон, - сказал дрожащим от волнения голосом. - Прости за всё - и помни: я не желал тебе зла. Счастья тебе и твоей семье. Всего тебе доброго. Не поминай лихом.

Вручив Орловой цветы, которых она, если судить по выражению её глаз, никак не ожидала, я хотел уже было разворачиваться и уходить к себе, как вдруг Нонка бросилась мне на шею и крепко-крепко поцеловала в губы, что было для меня неожиданно и чудно. Давно уже мы с ней так страстно и жарко не целовались.

После этого она быстро скрылась за дверью комнаты, громко хлопнув дверью при этом, а я развернулся и поплёлся назад в свой отдел, не жив и не мёртв, не замечая дороги. Пришёл к себе на ватных ногах, подошёл к окну и постоял у окна минуту-другую, тяжело дыша и жадно глотая холодный декабрьский воздух. Потом вернулся назад, ни на кого не глядя, постоял у стола с минуту - но садиться не стал. Вместо этого подошёл к гардеробу, машинально оделся, портфель взял в руки, вышел наружу и вызвал Портного из соседней комнаты в коридор.

- Илья, - сказал ему устало и обречённо. - Я сейчас поеду домой: сил сидеть на работе никаких нет, кончились силы. А ты, если что, если Эрлих вдруг спрашивать будет, скажи, что я заболел: поднялась температура, мол, и всё такое. Ладно?

- Ладно, - охотно согласился Портнов, видя моё критическое состояние. - Скажу. Езжай, не волнуйся.

И я поехал домой после этого с тяжёлым сердцем и ноющей болью в груди, со слабостью, потом по всему телу и тошнотой в желудке. И целую неделю потом в себя приходил, восстанавливался после случившегося: так сильно на меня увольнение Орловой подействовало. Не думал я, не гадал, что расставание наше будет таким болезненным - и таким угнетающе-муторным одновременно…

Всё-таки страшная штука - ЛЮБОВЬ! - как её ни оправдывай и ни защищай, ни обожествляй, ни приукрашивай и ни возвеличивай; или как ни пытайся от неё спрятаться-укрыться в некой волшебной капсуле - пустое это! И зачем, непонятно, люди ищут её до самой смерти - маются, тоскуют, томятся, пустую земную жизнь проклинают свою, любви не испытав, не пережив ни разу? Или же наоборот: пускаются во все тяжкие - в драки, дуэли и поножовщину, в смертоубийство или членовредительство даже за одну лишь иллюзию большого сердечного чувства, за прикосновение к любимому человеку, за одно лишь дыхание его! Подумайте: за одну лишь иллюзию, за мираж, за дыхание рядом, за один лишь намёк на счастье! А иначе считают, глупые, уверены почему-то, что живут-прозябают напрасно без любимого или любимой рядом, попусту прожигают-проматывают отпущенные Творцом-Создателем дни. Сентенции придумывают высокопарные вроде той, какую выдавил из себя Виктор Пелевин в «Священной книге оборотня»:

«В любви начисто отсутствовал смысл. Но зато она придавала смысл всему остальному»…

Ну, не знаю, не знаю, верно ли это: я последнее предложение имею в виду в данном пелевинском нравоучении. Михаил Юрьевич Лермонтов, например, непревзойдённый знаток человеческих душ, кому Пелевин не годится в подмётки, про любовь писал совсем по-другому, а именно:

Пусть я кого-нибудь люблю:

Любовь не красит жизнь мою.

Она как чумное пятно

На сердце жжёт, хотя темно.

Нет, как хотите, но тут я с Лермонтовым больше согласен, на сто процентов можно сказать. После истории с Нонкой я понял, на собственном опыте убедился, что любовь в её плотском виде сродни без-пробудному пьянству или наркоте: воздействие на людей, во всяком случае, у них схожее. Поначалу адреналина всплеск в организме, кураж и дикий восторг в душе, вселенского масштаба праздник, иллюзия всемогущества и без-смертия, собственной ценности, значимости и важности. Происходит подобное, согласен: когда-то сам на себе испытал, на собственной шкуре что называется… Но потом вдруг однажды лопается счастья пузырь, тухнет пожар в груди, уходит куда-то кураж - и наступают жуткая чернота, маята и усталость от этого, опустошение, депрессия и тоска, полный упадок сил, апатия и безволие. И ты к ужасу своему понимаешь, что любовь - болезнь: невероятно тяжёлая и изматывающая… Ну и где тут “смысл всему остальному”? В чём он? И где тут хоть какая-то польза простому смертному человеку?...

Нет, скажу ещё раз, нет, нет и нет! Кляните меня и черните, дорогие мои читатели и друзья, но я никому не желаю и не советую повторять печальные судьбы влюблённых, пьяниц и наркоманов. Уж извините за откровенность и прямоту, и за подобное сравнение. Гибельное это дело для человека - адреналин в крови; и на поверку горькое как тот же дёготь…

Дни 1990-го года, как и первой половины 91-го стали для Нонки Орловой поистине сказочными, почти-что райскими днями. Ещё бы! - сбылась её давнишняя мечта: она стала женой офицера. Понимай: обрела тот статус и положение, о чём тосковала и к чему стремилась с детства, с молодых лет.

Современные молодые люди не знают, наверное, не заставшие СССР, что был такой тип женщин в славное советское время - патентованных захребетниц, природных бездельниц и дур, - которые ещё со школы мечтали выскочить замуж именно за военного человека, женой военного стать. Сиречь мечтали забраться с ногами служилому мужику на шею и поехать на нём прямиком в рай. Пусть даже и мотаться по гарнизонам при этом все годы службы, по медвежьим и волчьим углам, каких в России - превеликое множество. Главное, чтобы всю жизнь потом не работать и не учиться, палец об палец не бить. И при этом при всём сытно и сладко есть, много и крепко спать: “без труда ловить из пруда рыбку” то есть. А мужик в погонах, её благоверный супруг, её благодетель, чтобы всем необходимым её обеспечивал за любовь, за секс умопомрачительный.

Советские мужья-офицеры, любые, обладатели больших получек и пенсий, были идеальным вариантом для таких тунеядок пустоголовых. Целыми днями их не было дома, им обувь и одежда не требовались (они до пенсии ходили в казённом обмундировании: шинели, гимнастёрке и кирзачах), и их даже не надо было кормить (питались они в солдатских столовых, как правило). Для любой ушлой и праздной бабы такие мужья - сущий клад, безотказная ломовая лошадь, вол двужильный, тягловый, кузнец счастья. Утром такую “лошадку” она отправляла на службу, в щёчку поцеловав, с которой мужик возвращался под вечер, как правило, уставший как чёрт. А баба весь день свободна была: что хочешь - то и делай, чем хочешь - тем и занимайся. Красотища и благодать Божья! Можно было периодически вызывать солдат из казарм, якобы для помощи по хозяйству, и втихаря миловаться с ними от скуки, похоть бушующую удовлетворять, чем многие жёны и занимались в частях. Это - общеизвестно, это был у военных почти негласный закон: разврат крутой, повсеместный… Ну а вечером она, “верная жена” офицера, мужа встречала со службы, счастливая и удовлетворённая, любовником-рогомётом затраханная, водкой супруга поила, потом ложилась в кровать и раздвигала ноги. И всё, и вся её работа по сути. И за эту работу необременительную мужик-солдафон её содержал всю жизнь, деньги в семью мешками таскал ежемесячно, которыми она полностью распоряжалась по своему усмотрению, на саму себя их в основном и тратя. А советским офицерам, для справки, хорошо платили всегда, и пользовались они уважением в обществе вплоть до развала Союза.

Ну и чем, скажите, не жизнь для тупой и ленивой “тёлки”, чем не рай земной, в который многие ушлые дамы в СССР, повторю, очумело стремились?! Попала в этот жёно-офицерский рай Нонкина матушка сначала, показав дочерям пример, как надо в жизни устраиваться, чтобы палец об палец не бить и жрать от пуза. Потом об этом же рае возмечтали и дочки её: Нонка и Вика…

Про Вику ничего не скажу - ни разу её не видел; и какой она была - не знаю. А все проблемы Нонки, старшей дочери семьи Петрушкиных, после выхода замуж были из-за того, как мне теперь представляется, что муж Юрик не был военным и, соответственно, не мог её полностью обеспечивать, как обеспечивал когда-то отец её мать - и дочек. Даже и став инженером после окончания вечернего отделения института он получал “копейки”, на которые он лишь себя одного и мог прокормить: семье его оставалось мало. Поэтому Нонка и вынуждена была работать, чтобы своими грошовыми заработками пополнять семейный бюджет. Она даже в институт учиться скрепя сердце пошла - от хронического безденежья. Да только вот не выдержала нагрузок - бросила быстро учёбу. Но вынуждена была, тем не менее, после декрета болтаться в нашем НИИ несколько лет на самой низкой и малооплачиваемой должности лаборантки, что было страшно обидно и унизительно для неё - болезненно-самолюбивой дамы.

Отсюда - и её истерики постоянные после замужества, и хроническое недовольство супругом, которого она презирала и третировала именно и только за то, скажу ещё раз, что он не был похож и близко на её кормильца и поильца-отца, полковника в отставке с пенсией, вдвое превышающей институтские заработки Орлова Юрика. Полуграмотного муженька её - “тварь дрожащую”, плебея, мальчика на побегушках все первые годы работы с нулевой перспективой на будущее хоть как-то выбраться из низов и стать большим человеком на службе, начальником…

«Ну а как же матушка самого автора? - вероятно, может подумать с ядовитой ухмылкой памятливый читатель, кто внимательно держит в голове весь сюжет и его главных героев. - У него самого-то матушка тоже ведь замужем за офицером была - за капитаном 1-го ранга, если судить по рассказу, что равносильно званию полковника в переводе на армейский язык. Значит и она - офицерская жена? Так ведь?! Понимай: захребетница-паразитка?... Ну и откуда тогда такая откровенная неприязнь к офицерским жёнам?! Непонятно и нелогично как-то…»

Да ничего подобного, - сразу, не раздумывая ни секунды, отвечу я. - Моя матушка закончила Ленинградский пед’институт, если помните, и выходила замуж в молодые годы не для того, чтобы залезть мужику на шею и жить потом за его счёт всю жизнь. Избави боже! Она была личностью сама по себе, не безмозглой и хищной самкой, умеющей лишь мужиков соблазнять всякими штучками-дрючками и широко раздвигать перед ними ноги, по максимуму удовлетворять, чтобы потом “доить” их, кобелей, без-совестно и безбожно. Всю свою жизнь она, мать моя, проработала учителем химии в школе, и вышла на пенсию в 63 года, когда уже сил не стало работать, когда сердце её изорванное учениками износилось совсем - наградило матушку стенокардией и аритмией под старость, из-за чего она и умерла в итоге. И за мужа, отца моего, она никогда не держалась особенно, в рот ему не смотрела: у них были равные, взаимно-уважительные отношения. Потому что финансово и материально она была не зависима от него, или почти не зависима, и детей своих, меня с братом, она могла бы и одна поднять на ноги, если бы, не приведи Господи, с батюшкой моим что-нибудь случилось на службе.

Так что моя матушка глубокоуважаемая и любимая (как и жена Ленуся) из другой совершенно породы была сотворена Небесным Отцом, уважаемые читатели и друзья. Из той, представители которой жили и живут по принципу: хочешь чего-то добиться в жизни, что-то себе получить - засучи рукава и… вперёд. Ни на кого не надейся и ни от кого ничего не жди: пустое это, греховное и богопротивное…

Ну а теперь, возвращаясь к Нонке, скажу, испытывая при этом грусть великую со стыдом вперемешку за бывшую свою возлюбленную, вполне бы могшую стать и женой при определённых условиях, - так вот скажу, что Комитет государственной безопасности, куда вольнонаёмным пригласили работать Юрика в 1988-м году, стал для его самолюбивой и алчной супруги настоящему ЧУДУ сродни. А может подарком Божьим или Манной Небесной. Какое сравнение тут больше подходит? - не знаю, не могу решить. Зато хорошо знаю и помню, воочию наблюдал за тем, как Нонка сделалась не жива, не мертва от такого ошеломительного известия. И лишь об одном потом целый год думала-горевала: только бы не сорвалось предприятие, только бы приняли в штат её полоумного и полуграмотного муженька, сделали его, наконец, ЧЕЛОВЕКОМ…

И это случилось в мае 89-го: Юрика аттестовали, вручили погоны и удостоверение на руки сотрудника КГБ СССР в должности лейтенанта. Безумно счастливая Нонка готова была петь и плясать тогда, прыгать-скакать от радости: такая она в те майские дни была возбуждённая и светящаяся, такая гордая за мужа и… за себя! Ещё бы, сбылась её давнишняя мечта, повторю: она, как и её матушка, стала женой офицера.

Все родственники и соседи, подруги и просто знакомые принялись скрежетать зубами и Нонке сильно завидовать. Даже и те завидовали, кто до этого и за человека её не считал, кто её презирал открыто - пустую и никчёмную лаборантку с двумя извилинами в башке… И вдруг эта безмозглая курица превратилась в жар-птицу - в жену лейтенанта госбезопасности. Это ж с ума можно было сойти, истечь желчью и злобой.

А Нонка, словно бы чувствуя это, злобу и желчь окружающих, всё поддавала и поддавала жару при разговорах - расхваливала мужа на все лады: какой, мол, он у неё оказался смышлёный и героический малый! А умница-то какой! Не зря его в Комитет взяли, определённо не зря - не прогадали с ним, не промахнулись. Как не прогадала с мужем и сама Нонка, которая стала его таскать за собой везде - и к подружкам, и к родственникам, и на концерты и в театры даже, когда выпадал случай.

Раньше было не так, раньше она стеснялась тупого супруга, сильно переживала за него, который в гостях вечно сидел и молчал, как филин глазами хлопал и хлопал, сопел, пыхтел и глупо улыбался при этом. Настоящее чучело напоминал, которым впору было ворон пугать на огородах! Ни одного разговора застольного парень не мог поддержать, ни одной пустяшной беседы из-за отсутствия образования и интеллекта… Да и откуда было взяться образованию и уму? - если книг он вообще не читал, никаких, не интересовался наукой, литературой, искусством. Только одни лыжи были у него на уме, только беготня и соревнования… Поэтому и поговорить он мог только и исключительно про качество лыжной смазки и про качество самих лыж. Но кому в музейно-театральном Питере это было интересно и важно?!

- Ты получше-то себе никого не могла найти, Нон? Красивая же девка! - в сердцах сказал ей однажды дед, старый пенсионер-полковник, к которому она Юрика привезла для знакомства. - Много видел “баранов” за свою жизнь! Но такого вижу впервые!

И не только родственники ей подобные гадости говорили, но и подруги и соседи те же, брезгливо смотревшие на Юрика сверху вниз как на жука навозного… или на таракана. Очень расстраивалась Нонка из-за качества своего жениха, а потом и мужа. Но терпела: куда было ей деваться-то, к кому уходить?… А когда терпение заканчивалось, - у неё начинались истерики и громкие скандалы дома, выяснения отношений между собой, после которых они по неделям не разговаривали друг с другом, и даже спали порознь…

Зато как переменил ситуацию и положение Комитет, куда Юрик перешёл работать. Питерский Иванушка-дурачок в одночасье превратился в сказочного принца, в Ивана-царевича настоящего. Не дать, не взять! Кто после этого посмел бы посмеяться над ним, обладателем красной книжки, кто на то отважился бы?!

Традиционное его молчание в гостях уже перестало восприниматься людьми как тупость и серость. Какой там! Человек сидел и весь вечер молчал потому, со страхом уже думали про него знакомые, ухмылялся важно и многозначительно, что не хотел выдавать государственные секреты в народ, к которым он якобы стал причастен… Хотя какие секреты он знал, голь-моль перекатная, какие гос’тайны? Разве что имена, фамилии и звания своих непосредственных начальников. Всё! А так он занимался тем же на службе, чем занимался и в нашем НИИ: включал и выключал вычислительные машины и раз в месяц их разбирал и от пыли чистил. Работал механиком ЭВМ, одним словом. Вот и все его гос’секреты.

Секреты-то в Комитете безусловно были, кто спорит. Но знали и ведали их, ими владели исключительно профессиональные чекисты со стажем - полковники и генералы - выпускники высшей школы КГБ СССР и профильной академии. А такие недалёкие дурни и неучи, как Юрик Орлов, были и там на побегушках всю жизнь, были презренной обслугой: кладовщиками, охранниками, двориками и уборщиками, монтёрами, лифтёрами и сантехниками, механиками ЭВМ на худой конец, а потом - компьютеров.

Но только Юрик-то про то не рассказывал никому: зачем? Зачем ему было смешить людей и себя самого позорить? Выйдя за ворота Конторы, он принимал самый суровый и важный вид - и как клоун старательно раздувал щёки. Так он солидности себе добавлял - и кагэбэшной грозности…

Как бы то ни было и как ни ёрничай задним числом над новоиспечённым чекистом Орловым, - но зарплата его стала такой, что позволила Нонке уволиться из НИИ в конце 89-го и сидеть дома - воспитывать ребёнка, сына Павлушу, не отправлять его в детский сад, где он был никому не нужен.

Далее, если раньше она “давала” мужу раз в месяц - по праздникам, по её словам, - то теперь сама стала ужом подлезать под него по ночам - просить ласки, любви и крутого секса. Стала бояться Нонка, чего уж скрывать, что голодному мужику надоест удовлетворять самого себя в туалете и в ванной, и он уйдёт от неё к другой, кто помоложе, посочней и послаще. И кто не будет, главное, морду на сторону от него воротить - королеву красоты из себя строить, столбовую дворянку.

Следствием ежедневных любовных утех и ласк ночных, страстных и жарких, стало рождение ею дочки в конце 1990-го года. Нонка родила от человека - подумайте, люди, и подивитесь извилинам и гримасам Судьбы! - которого ещё пару лет назад прямо-таки на дух не переносила, когда он простым инженером числился с нулевой перспективой на будущее. Мало того, от которого её тошнило в постели по её признаниям частым и истеричным, которого она поносила от души и чуть ли ни ежемесячно бросать хотела.

Вот и получается, что мои предположения насчёт низких человеческих качеств возлюбленной оказались абсолютно верными, к моему великому сожалению. Время полностью подтвердило их! Рождение дочери от некогда постылого мужика (“полового маньяка и извращенца с ладонями как наждак, - по уверениям его супруги, - от которого, к тому же, псиной вечно воняло”) как нельзя лучше характеризовало Нонку как даму абсолютно безнравственную, без-совестную и циничную. Увы, но это именно так! Как самку-крольчиху или проститутку ту же, простите за откровенность, за моветон, которую было легко купить и продать, и которой, главное-то, было всё равно с кем жить и под кем лежать и балдеть от удовольствия - лишь бы её от пуза поили и кормили потом, и не заставляли работать.

Типичная офицерская жена, одним словом, в худшем значении этого слова, которая и после рождения дочки вряд ли успокоилась и остепенилась - в плане поиска счастья, я имею в виду, славы, денег, власти и удовольствий. После этого, как легко можно было предположить, зная её характер, её натуру стервозную, она уже в недрах Комитета принялась себе любовников-ухажёров искать, майоров, подполковников и полковником, а то и холостых генералов. Юрик-то её всего лишь лейтенантом был - плебеем на службе, рабочим волом, полным ничтожеством, как уже говорилось. И поменять его на генерала-вдовца Нонка вряд ли бы отказалась. Это было сутью её, нутром - везде и всегда искать выгоду, пользуясь своей красотой и статью. А девушкой она и впрямь красивой была - и в постели сочной и сладкой. Могу это доподлинно подтвердить, исходя из личного опыта…

Но это так, размышления вслух, к делу не относящиеся. Хороша ли, плоха была Нонка как человек и жена, - мне до этого дела нет и никогда, по правде сказать, не было. Мы с ней давно разошлись к вящей радости: в августе 89-го, напомню, а окончательно - в декабре, в день её увольнения из института, - и больше никогда не виделись после этого, не пересекались нигде. Всё, что я знал про неё далее, я слышал от Ильи Портнова. А он - от своей сожительницы Светки Соиной, которая продолжала общаться с Орловой все 90-е годы, встречаться и перезваниваться; которая была в курсе всех её дел. И передавала это в подробностях любознательному и дотошному Илюхе.

Так вот, из его рассказов я узнавал, что уволившаяся от нас Нонка была на седьмом небе от счастья весь 1990-й год и первую половину 91-го года, вплоть до ГКЧП, который, если помните, произошёл в стране в 20-х числах августа. ГКЧП стал для молодого семейства Орловых, для Нонки в первую очередь, той злокачественной чертой, перейдя которую, жизнь и счастье её и её семьи стремительно под откос покатились.

После ареста потешных и недалёких гэкачепистов, если далее Историю продолжать вспоминать, в Москве снесли памятник Феликсу Дзержинскому на Лубянской площади, первому председателю ВЧК. А на КГБ СССР и её сотрудников рвавшиеся к власти в России ельцинисты спустили таких собак, столько зловонного дерьма вылили, зачастую правильного и справедливого, по правде сказать, что многие работники Комитета не выдерживали психологического и морального прессинга - писали рапорта и увольнялись со службы, к чёртовой матери всё послав. Потому что быть офицером госбезопасности уже стало после этого “западло”, если использовать крылатую народную лексику того революционного во всех смыслах времени… Мои товарищи по Университету, к примеру, отработавшие на «Литейном проспекте - 4» ровно семь лет, тоже все уволились поголовно - ушли работать в коммерческие структуры программистами или в службу собственной безопасности. И ни сколько не жалели о том, сохранив в чистоте честь и совесть, а значит - душу. Андроповское КГБ ведь и вправду было местом достаточно гиблым и скверно-пахнущим. И нравы там процветали ужасные, из ряда вон выходящие, о чём я ранее уже писал.

Юрик Орлов остался, из КГБ не ушёл после 21-го августа - продолжил чекистскую лямку тянуть, исправно ходить на службу и выполнять возложенные на него обязанности. Почему он это делал, почему не поддался всеобщей панике и суете? - хорошо понятно и объяснимо. Идти ему, бездарю полуграмотному, было элементарно некуда. Вот и всё, и все, так сказать, объяснения…

Окончательно же добил КГБ СССР сепаратист и бузотёр Б.Н.Ельцин в декабре 91-го года. Это когда, напомню молодым читателям, после распития и подписания “на троих” (Ельцин, Кравчук и Шушкевич) преступного Беловежского сговора в Вискулях, похоронившего Советский Союз уже окончательно и без-поворотно, он, наш Боря Ельцин, вернувшись в Москву радостный и возбуждённый, нажравшись до поросячьего визга на даче - и протрезвев, огуречного рассола напившись утром, маринованных грибов полведра проглотив, своим президентским указом распустил старый и на корню сгнивший союзный Комитет, всё ещё продолжавший служить облапошенному Горбачёву. После чего спешно начал формировать новый карательный орган власти, или новую политическую полицию под названием ФСБ - Федеральная служба безопасности “свободной России”. Туда брали, если вещи своими именами называть, исключительно бездарей и м…даков никчёмных и без-породных. Брали людей без мозгов, понимай, без чести и совести, без инициативы, кто на гражданке не мог никуда устроиться по причине природной тупости, необразованности и лени, и кто поэтому хоть чёрту, хоть Дьяволу готов был прислуживать и сапоги лизать вместе с задницей - лишь бы не оставаться без куска хлеба, без будущего в наступавшем в стране Лихолетье…

Плебею Орлову Юрику повезло: он с успехом прошёл ту ельцинскую кадровую чистку - попал в штат формировавшейся ФСБ России. Ельцину и его нукерам во главе с Гайдаром и Чубайсом нужны были подобные русские холуи из низов, готовые за понюх табаку мать родную продать, не то что Родину. Россию, напомню читателям, в лихие 90-е годы и распродавали, и растаскивали при них, недоделанных и недоразвитых чекистах ельцинского призыва, по-чёрному расторговывали. А они, прошедшие либеральное сито додики и нравственные калеки, только глазами без-помощно хлопали, тупо сидели на рабочих местах и молчали в тряпочку. «Лишь бы нас не трогали, не выгоняли, - трусливо думали про себя, обливаясь холодным потом. - А там пусть что хотят, то и делают новые власти. Им с кремлёвских башен виднее…»

Итак, Юрика оставили в органах госбезопасности, коленом под зад не дали, не выкинули за забор... Но радости ему, бедолаге, от этого везения мало было, как, впрочем, и его семье, детишкам и жене Нонке. Все 90-е годы ФСБ влачило жалкое существование в “новой” и “свободной” стране: я в данном случае рядовых сотрудников имею в виду, младший офицерский состав, к которому и принадлежал Юрик, а не коррумпированных полковников и генералов этой новой карательной организации, дружно и массово лёгших под олигархов, начавших крышевать и “доить” их. Само же ФСБ в целом пинали и клевали со всех сторон политики и журналисты, дерьмом мазали, политической грязью, а денег платили мало лейтенантам и капитанам: лишь бы тем хватало на жизнь. Это было время, ещё сообщу читателям, особенно - молодым, когда носить погоны на плечах и казённую грубую форму: армейскую, милицейскую или фээсбэшную, не важно какую, - было элементарно стыдно, муторно даже как то же клеймо на лбу или бомжовое одеяние. На служилых людей обыватели уже смотрели исключительно как на ЧМО, на полных кретинов и неудачников, не вписавшихся в новую жизнь по причине природной тупости.

Ситуация поменялась к лучшему лишь в начале 2000-х годов, с приходом в Кремль В.В.Путина, сменившего на посту главы государства окончательно деградировавшего и выдохшегося, физически сильно сдавшего от без-пробудного пьянства, помноженного на всенародную злобу и ненависть “царя Бориса”. Путин, будучи выходцем из КГБ СССР, стал поднимать престиж Службы госбезопасности, зарплату сотрудникам начал хорошую опять платить, восстановил утраченные привилегии… Но только Орлова Юрика это уже не касалось, увы, ни в малой степени. В начале 2000-х его отправили на пенсию в звании майора, даже не поблагодарив за службу, даже руки не пожав… И после этого он, 45-летний детина, полный сил и энергии, чтобы не сидеть без дела и не голодать, начал питерским богатеям-барыгам шлагбаумы на их загородных виллах поднимать в качестве охранника - и низко кланяться при этом, как кланялись когда-то наши лакеи перед своими барами до Октября Семнадцатого. Помните?!... Незавидная доля, словом, сложилась у паренька, печальная даже. Но что делать?! - Судьба! А она - вещь упрямая!

Не удивительно, что после подобной социальной трансформации, метаморфозы ужасной и унизительной амбициозная и неугомонная Нонка опять начала истерить и метаться. И одновременно презирать и ненавидеть супруга, который на глазах сдулся и превратился в “Иванушку-дурачка” - каким и был раньше, до красной книжки в кармане: её ему пришлось возвратить в кадры, сию волшебную ксиву-вездеход, на короткое время сделавшую его Человеком… В общем, всё вернулось на круги своя в семействе Орловых, и кончилось так, как и должно было кончиться по логике вещей: «слуги превратились в мышей, а карета - в тыкву». Это из сказки «Золушка» Шарля Перро… А если старый советский анекдот вспомнить, - то там про подобные социальные катаклизмы ещё лучше сказано, ещё образнее и умней: «Три дня и три ночи скакал Иван-царевич - пока скакалку не отобрали и по заднице не нахлопали»…

И тут самое время и место будет сказать, в качестве поучительного добавления, что я много по жизни встречал бывших чекистов, чекистов-пенсионеров: и в институте своём кораблестроительном, и далее, когда уволился и перешёл на работу в банк. Так вот, тягостное они производят впечатление на окружающих, а то и вовсе пренеприятное; на меня - в том числе. Всё чего-то пыжатся и хорохорятся при разговорах товарищи-кагэбэшники, всё прошлыми воспоминаниями продолжают жить, прошлыми сладкими грёзами. Это когда у них была власть и кирпично-красное удостоверение за пазухой с теснённым на обложке гербом, благодаря которому, удостоверению, они куда угодно могли зайти, куда остальных не пускали, показав которое, наводили страх и ужас на обывателя. Хорошо они себя чувствовали тогда, чего говорить, сильно они себя в те годы любили и уважали, собой чрезмерно гордились.

А потом чудо-книжку забрали у них - павлинов напыщенных, пустопорожних! - и сила и красота, кураж и напускная удаль сразу же вместе с ней испарились, иссякли как миражи. Лопнул, лопнул мыльный пузырь к их скорби великой и сожалению, ежедневно Комитетом подпитываемый. И превратились некогда грозные и важные дяди в ничто, в ГОЛЫХ КОРОЛЕЙ из другой поучительной сказки...

В начале 90-х годов, перед самым увольнением уже, я, помнится, близко сошёлся с начальником 1-го отдела нашего НИИ Яковлевым Владимиром Александровичем, подполковником КГБ в отставке. А 1-й отдел на каждом оборонном предприятии в СССР, поясню, ведал охраной тайн и секретов и напрямую подчинялся заместителю директора по кадрам и безопасности. Должность важная была, как ни крути, и значимая в те годы.

Так вот, мне несколько раз приходилось пьянствовать с Яковлевым после работы и по душам беседовать: он хорошо ко мне относился, уважал меня за мой университетский диплом и знания не маленькие, каковых у него самого не было. Он лишь какие-то годовые курсы прошёл после армии от Комитета - и всё. На том его образование и закончилось. Дальше началась практика и чекистские суровые будни без отдыха и выходных. Жизнь, короче, и тонкости охранной службы он “учил не по учебникам”.

Но в данном случае не в этом суть, а в том, что он на каждой пьянке-гулянке, не имея памяти, с жаром и гордостью превеликой рассказывал мне один и тот же эпизод из прошлого, который считал самым ярким и значимым для себя: ярче, видать, не было. Он мне рассказывал, что, будучи уроженцем Челябинска, несколько лет по окончании курсов служил в Москве: охранял цековские дачи партийных бонз. И вот однажды на Новый год он сидел в кустах на даче Анастаса Ивановича Микояна, долголетнего члена Политбюро, смотрел с завистью, как семья того главный праздник страны встречает. И вот уже далеко за полночь, когда все в доме устали и улеглись, опившись и обожравшись, Анастас Иванович вышел на крыльцо покурить. Вышел - и увидел в кустах стоявшего на посту уставшего и продрогшего солдата-чекиста… И каково же было удивление молодого охранника Яковлева, когда один из партийных вождей государства вдруг подозвал его, поздравил с праздником, а потом повёл в дом и налил там целый стакан водки. И даже бутербродом потом угостил. Ешь, мол, солдат - не жалко. Только, мол, охраняй меня хорошо, исправно неси службу… Яковлев был так поражён-шокирован этим случаем, так глубоко он врезался в память ему и потряс, - что он потом про это всю свою жизнь по многу раз всем рассказывал-пересказывал: какую великую честь Микоян ему, дескать, тогда оказал этим приглашением в гости, стаканом водки и бутербродом… Этот эпизод, во всяком случае, стал самым ярким и запоминающимся событием в его серой, пустой и тоскливой жизни, как я понимаю. Чего-то другого, поярче и покрасивей, у него потом похоже уже не случалось…

А меня, знаете, всегда, когда я слушал от постаревшего и погрузневшего чекиста-охранника про этот постыдный случай, начинало внутренне передёргивать и тошнить.

«Это ж надо, - думал я с лёгкой грустью, замешанной на брезгливости, - человека как сторожевую собаку держали в кустах много лет - на охране партийных дач и их обожранных и норовистых хозяев. Стыдоба для любого смертного, стыдобища даже! - работать сторожевым псом! Не правда ли, дорогие читатели?!... И вот однажды хозяин, смилостивившись от перепитого, позвал эту продрогшую “двуногую собаку” в дом и кинул ей “кость” со стола. На, мол, жри, псина, и меня охраняй получше. Бросил косточку - и прогнал прочь: пошёл, пошёл, сказал, знай своё место собачье...»

Ну и разве ж можно, скажите, разве ж прилично подобное унижение на всеобщее обозрение выставлять, по-детски гордиться этим?! Да такое скрывать надобно, втайне от всех держать! И от чужих, и от родных - от всяких!

А вот и нет, оказывается! - не угадал я! Выжившие из ума чекисты из управления Охраны не понимают этого, не чувствуют мерзости собственного положения, собственной холуйской жизни. И потому выставляют с гордостью это позорище - посещение дачи и брошенную хозяйскую “кость” - на показ. Да ещё и радуются при этом, дурни никчёмные, пустоголовые…

Возвращаясь теперь назад, к оставленному семейству Орловых, скажу напоследок, чтобы дорисовать-дополнить портрет бывшей возлюбленной последними оставшимися у меня красками-фактами - и потом навсегда уже расстаться с ней, самому и читателям, - так вот скажу, что хвастаться и гордиться патологически-самолюбивой Нонке опять стало нечем после отставки Юрика. Новая жизнь стремительно уносилась вперёд, в которой ей уже не находилось места в первых рядах: в партере или на социальном Олимпе. Она всё больше и больше скатывалась на обочину: в безвестность, без-цельность и нищету в 2000-е лихие годы, - и становилась от этого нервной и раздражительной, ужасно капризной и злой, вечно всем и всеми недовольной бабой, которая все житейские проблемы и беды свои, и даже проявлявшиеся раз за разом болезни принялась связывать опять с тупым и никчёмным мужем. А с кем же ещё?! Он был один у неё козёл отпущения!

В наказание она ему опять перестала “давать”, стала лишать по ночам сладенького и вкусненького: перевела, понимай, постылого супруга-пенсионера на самообслуживание, на ручник. А сама принялась по сторонам усиленно вертеть головой, по гостям и театрам в одиночку очумело мотаться, по домам отдыха - активно никудышному Юрику замену искать, себя продавать другому кормильцу и поильцу - половчее и побогаче первого, пооборотистее… Нет, не зря, оказывается, она закатывала истерики ежемесячные первые несколько лет после свадьбы, мужем полностью недовольная и неудовлетворённая, замену уже и тогда искавшая ему, пусть и напрасно. Интуиция верно подсказывала ей, сопливой ещё девчонке, что на тупом, бездарном и безмозглом лыжнике далеко не уедешь и в рай Господень не попадёшь: хреновый он жеребец, хреновый кормилец, хреновый добытчик - безвольный, безынициативный и без-породный!

И так оно всё и вышло в итоге - точь-в-точь как в сказке Пушкина про «Рыбака и золотую рыбку». У разбитого корыта осталась Нонка в 40-к лет, когда Юрика на пенсию выпроводили. Без всяких шансов уже и надежды пусть даже крохотной выбраться наверх - к большим деньгам и славе поближе, о чём она с молодых лет так упорно загадывала, так мечтала.

Под старость она и вовсе превратилась в беззубую и горбатую, предельно-злобную и склочную бабку со сморщенным лицом, сутками сидящую у подъезда и перемывающую косточки молодым и удачливым людям, живущим лучше и богаче её. А таких было много в новой России, России Бориса Ельцина, и становилось всё больше и больше с годами - на горе завистнице-Орловой-Петрушкиной, птицу счастья когда-то выпустившей из рук, а может только взглядом её проводившей. От её, Нонкиной, прежней красоты и стати, от сладости и сочности природной не осталось в 2000-е и следа. Всю девичью телесную прелесть и спелость злоба и зависть съели, тоска по красивой и беззаботной жизни, на которую теперь ей приходилось разве что издалека смотреть - через латино-американские сериалы… А душевной красоты у Нонки и не было никогда: не наградил её Господь оной…

Ну и не могу удержаться в самом конце, чтобы не сказать пару слов про Олега Орлова, младшего брата Юрика. Его, если помните, Нонка считала за полного м…дака всегда, презирала до глубины души, нещадно поносила и чернила по молодости.

Так вот Олег этот, после того как его выкинули из КГБ, где он не прошёл проверку, - Олег не вернулся к нам в институт, а решил, воспользовавшись перестройкой, открыть палатку в центре города и торговать в ней сигаретами импортными, баночным пивом и жвачкой. Дефицитным товаром, словом, завозимым из Европы и США питерскими челноками… На него, как легко догадаться, зная тогдашнюю криминогенную обстановку в стране (которая и по сию пору не изменилась), сразу же наехали бандюки-рэкетиры с требованием платить дань, или процент с торговли: обычная в те годы практика. Но он не испугался их, не прогнулся, сопли и нюни не распустил: отчаянным и рисковым был парнем, волевым и решительным на загляденье (потому и не попал в Комитет). Он как-то быстро и ловко с питерской братвой общий язык нашёл, а потом и вовсе сдружился, к ним на службу перебежал, завидным личным авторитетом в их криминальной среде обзавёлся. Короче, они приняли его как родного в свой бандитски-мафиозный круг: их оказался Олег поля ягодка, разговаривал на их языке, правила и законы их принял без-прекословно и безоговорочно, как и образ жизни. Потому и поднялся быстро в лихие 90-е годы, и даже в ближайшее окружение Барсукова-Кумарина попал - главного питерского авторитета тех лет, теневого хозяина города и порта. А когда под Кумарина лёг - большими делами начал ворочать, большими финансами.

Денег у него стало немерено и не считано, как у того же Креза, царя Лидии, на которые Олег, помимо элитной квартиры рядом со “Спасом на крови”, шикарный особняк себе в Комарово купил, дорогих «Мерседесов» полон гараж, «Роллс-ройсов» и «Бентли». И охранял его круглосуточно целый штат до зубов вооружённых бойцов, не меньший по численности, чем у Собчака или Ельцина... Оборотистый и без-страшный Олег - воин по натуре, не мямля, не трус, не дебил и не нытик - ни сколько не прогадал, одним словом, что не взяли его в КГБ вместе с братом Юриком. Не его это была организация и не его система, рассчитанная на тупых кастрированных холуёв, живущих по принципу: «чего изволите?». А он безропотным холуём точно не был, скажу ещё раз, ни холуём, ни лакеем, ни подкаблучником. В отличие от тихони-брата он был отчугой-сорвиголовой, горячим и дерзким до безрассудства, ходившим по краю пропасти долгие годы с высоко поднятой головой, с боевым пистолетом наизготовку. Потому и семьи не имел: не желал под бабу ложиться, слушать ежедневное нытьё, терпеть капризы дурацкие, претензии, нравоучения и попрёки. Хотя длинноногих красоток крутилось много возле него, и он их менял часто: импотентом и пидаром не был.

Поднявшись на головокружительную высоту в 90-е годы, он начал над старшим братом-чекистом подтрунивать и посмеиваться, что тот всё в серой шинели продолжал ходить - служивую лямку тянуть за копейки. К себе Юрика звал - в помощники. Но тот под крыло младшего не пошёл - взъерепенился…

Но больше и чаще всего Олег доставал Нонку, когда та в гости с мужем приезжала к нему в Комарово на праздники иной раз, на дни рождения.

- Дура ты, Нон, - смеясь, говорил ей младший красавец-Орлов где-нибудь в тёмном углу, находясь в сильном подпитии. - Легла бы по молодости под меня, не кочевряжилась, норов свой не выказывала, - сейчас бы хозяйкой этой усадьбы была, по Питеру ездила как королева на «Мерседесах». Как жена Собчака теперь ездит на пару с дочкой своей в окружении сотрудников ФСО, и перед ней все горожане кланяются в три погибели, когда увидят, рты широко разевают в подобострастной ухмылке. Власть!… Вот и ты бы у меня так ездила, если б поумнее была, посообразительнее. Ты мне сильно нравилась в молодые годы: не вру. Спать спокойно не мог по ночам: всё тебя голенькую представлял, как ты с Юриком кувыркаешься. Представлял - и бесился от злобы и ревности. Стояк был такой на тебя, помнится, что молнии на ширинках рвались каждый Божий день - не выдерживали напряжения. Да что там молнии! - бетонную стену любую мог бы запросто своим концом прошибить: перфоратор не потребовался бы. Представляешь, как трахал бы я тебя?! До полного изнеможения и потери пульса!..

- А теперь всё: пропал запал, и любовь навсегда ушла! Старая ты уже стала, Нон, извини, Юриком вся до капли выжатая и измочаленная, и уже, прости ещё раз, для меня не вкусная, не привлекательная. Так что лапу теперь соси вместе с мужем и завидуй мне, считай копейки ржавые и слёзы горькие лей в своей убогой хрущёвке. Брательник-то мой хоть и носит нашу фамилию по праву родства, но совсем не орлом оказался по жизни, а так, общипанной курицей. Пусть он даже и офицер ФСБ, - но это всё, как ты понимаешь, пшик, этикетка красочная для дебилов. И, главное, всё временно... И ты такой же точно курицей стала, Нон, извини в третий раз за правду и откровенность: высохшей и невзрачной, неинтересной совсем, не вкусной. Ты мне и даром теперь не нужна, поверь. Вокруг меня 15-летних сосок и шлюх табуны целые крутятся, драки устраивают, чтобы со мной переспать! Ты им и в подмётки уже не годишься как баба...

Нонка горбилась и бледнела, губы сжимала крепко, слушая подобное, готова была разреветься от горя и волосы на голове рвать, интуитивно чувствуя правду в словах Олега. Но сделать уже ничего не могла, чтобы поменять ситуацию, не могла даже наговорить по старой привычке гадостей хозяину дома, где она была в гостях, дерьмом и ничтожеством его обозвать, ублюдком даже, что раньше с удовольствием делала. Хозяин-то в те годы был уж больно дерзок, властен и крут: его свирепые парни-охранники всё что угодно могли бы с ней после этого сотворить по его приказу. До полусмерти могли избить, а то и вовсе пустить по кругу, “на хор поставить”. И Юрик бы уже не помог - слабый, убогий, пустой и никчёмный малый, которого чуть-чуть приподнял над землёй Комитет, а потом, посмеявшись, назад в дерьмо бросил… И вместе с ним в том социальном дерьме в “новой и свободной России” вынуждена была барахтаться и она, полковничья дочь и красавица-Нонка. Ужас! ужас, что творилось тогда в стране в горбачёвско-ельцинскую перестройку! Не жизнь, а сюрреализм наступил какой-то, издевательство над действительностью, над здравым смыслом и логикой вещей, над прежними правилами и порядками, которые Нонка знала и принимала, приветствовала и любила очень! При них она человеком была, как-никак, а теперь… Теперь так и сдохнут они на пару с мужем в этом житейском навозе как бездомные псы, или как тараканы те же. И никто их не вспомнит, грёбаную нищету, добрым не помянет словом…

Обидно, страшно обидно и горько было природной гордячке и завистнице-Нонке за себя, любимую, от такого унизительного исхода и такой печальной и горькой судьбы! Не так она свою жизнь планировала-представляла в детстве, совсем не так, не о том мечтала-загадывала, подрастая. Жизнью она грезила именно той, какой в те годы её деверь Олег, криминальный питерский авторитет, жил, не тужил. Балдел и радовался при этом, подлец, собой как фон-барон гордился.

Но в ту красивую и ослепительно-яркую жизнь, полную радостей и чувственных удовольствий, путь ей, стареющей и быстро дурнеющей женщине, теряющей во рту зубы и волосы на голове, был уже навсегда заказан...

Глава девятая

«Теперь прощайте: если вас

Мой безыскусственный рассказ

Развеселит, займёт хоть малость,

Я буду счастлив. А не так? -

Простите мне его как шалость

И тихо молвите: чудак!...»

М.Ю. Лермонтов

«Мои слова печальны: знаю;

Но смысла их вам не понять.

Я их от сердца отрываю,

Чтоб муки с ними оторвать!»

М.Ю. Лермонтов

«Человеку так мало надо для счастья,

но, увы, так много, чтоб это понять...»

Народная МУДРОСТЬ

А теперь самое время, дорогие читатели и друзья, рассказать поподробнее про свои собственные мысли и настроения после расставания с Орловой в августе 1989-го года. Подошла очередь, наступило время душу свою надорвавшуюся до конца излить, снять с души наконец надоедливый тяжёлый камень. И тем очиститься-обелиться если и не перед вами, придирчивыми и ревнивыми критиками чужой жизни и чужих грехов, - то хотя бы перед самим собой. Ну и перед Творцом, естественно, грозным Судьёй!

«А зачем? - можете спросить вы с ухмылкой, если всё ещё слушаете меня, если не бросили чтение, - когда и так всё понятно с автором-прохиндеем. Поматросил молодой ловелас глупенькую девчонку, попользовался вдоволь ею, перед людьми посрамил - и бросил, умыл руки, получив своё, насытившись её аппетитным и сочным телом. Обычная жизненная история, надо сказать, достаточно пошлая и примитивная, и даже грязная, если уж вещи своими именами начать называть, - история, каких всякий день миллион на нашей грешной планете случается. И именуется это всё одним коротким и ёмким словом - РАЗВРАТ. Или - ГРЕХОПАДЕНИЕ».

Да затем, - отвечу, - чтобы предъявить на всеобщий суд в качестве оправдания оставленные и на моём сердце “рубцы” и показать тем самым, что и для меня та любовная драма не прошла без-следно и незаметно, как сходит с гуся вода или как чиновники с места на место прыгают без потери окладов. Ну и попутно порассуждать-поплакаться про свою дальнейшую жизнь-маету, остроту и шарм как-то разом вдруг потерявшую, её аромат ежедневный, тихую радость и прелесть. Я в данном случае службу, работу имею в виду и связанные с ней внутренние мытарства и нестроения, как и мысли панические, не духоподъёмные, сопровождавшие меня в течение последующих 2-х лет. До той поры, фактически, пока уж я сам из НИИ не уволился осенью 91-го года и не начал новую - “свободную” и “счастливую” - жизнь с приходом в Кремль в качестве главы государства Бориса Ельцина взамен обанкротившегося по всем статьям Горбачёва (которым задницу его кукловоды вытерли - и на свалку Истории выбросили как отживший хлам)… Только тогда - представляете! - я окончательно от затянувшейся любовной хандры избавился, нервы и голову излечил. А потом - и сердце…

Итак, верьте, не верьте, как хотите, так и думайте, так и судите, дело ваше, - однако ж и мне было лихо остаться на предприятии одному, без прежней задушевной подруги. Жуткие муки-терзания навалились на меня тяжким, плохо-переносимым грузом после увольнения Орловой в декабре 89-го года. Казалось бы: почему?! Ведь я давно уже всё для себя решил, разочаровавшись в Нонке как в человеке, понял, что как жена и друг она не чета моей супруге Ленусе, мизинца её не стоит, волоса на голове. Потому, хотя бы, что никого и ничего на свете кроме себя и денег не ценит, не любит, не признаёт. Факт! А мужики для неё - словно двуногие тягловые жеребцы, годные лишь для того, чтобы на них целую жизнь с комфортом и шиком ездить. Забраться такому вот породистому дуболому на шею однажды - и въехать, как я в горячке не единожды уже говорил, в горячке и в запале, прямиком в рай, свесив ножки при этом и удало посвистывая.

Это я только что передал, сознательно повторяясь, резонные доводы РАЗУМА моего. Не совсем приличные для посторонних ушей, согласен, и совсем не любовные, не комплементарные. И это правильно: так и есть, так оно всё и было!... Однако их, эти оценки критические, вполне резонные и разумные, выстраданные и вымученные за прошедшие годы, годы знакомства с Орловой, упрямо гасило СЕРДЦЕ. Ему категорически не нравилось то, что я думал в припадках ревности про бывшую свою возлюбленную. Категорически!

«…Зачем ты так говоришь, Ярик, зачем?! - справедливо вопрошало оно, обливаясь горючими слезами при этом, пусть и невидимыми простому глазу. - Зачем грязью мажешь любимую девушку?! Чтобы в результате тебе спокойно жилось, да?! Чтобы гордость и ревность свою успокоить?!... Ведь ты же любил Нонку, очень её любил, дня не мог без неё прожить. Было такое, скажи, признайся честно? Было!... И она любила тебя, замуж за тебя просилась чуть ли не ежедневно, истерики закатывала во время прогулок, готова была для тебя на всё. Вспомни… А что получала в ответ?... Ты её гнал от себя, бедняжку, как ту же собаку паршивую, в лапы к Юрику её отправлял, или - под Юрика, с кем ей рядом было находиться и тошно, и муторно, и противно до ужаса. И это вспомни, не криви душой. Вспомни - и подтверди, как она тебе много раз говорила, слёзы вытирая со щёк, что не может и не хочет спать вместе с ним, что противно ей это: с ним регулярно трахаться. А ты не слушал её, не жалел, не пытался спасти и помочь; наоборот - опять её к супругу гнал: потерпи, говорил, дальше видно будет…»

«Она и терпела эти твои издевательства и унижения, терпела и терпела целый год с лишним. А потом, когда терпелка её не выдержала душевных мук, треснула пополам, - она взяла и плюнула на тебя, поняв, что от тебя ей не получить любви и защиты… Ну и в чём её вина, скажи, объясни вразумительно и толково, без ревности и злобы? За что ты её всё чихвостишь и чихвостишь изо дня в день, чуть ли ни шлюхой девушку выставляешь, ни проституткой?! Нехорошо это, Ярик, родной, нечестно, неправильно и несправедливо. Гадко даже, мерзко до невозможности!... Да, она обрадовалась тому, что муж перешёл в КГБ, что его туда на работу взяли. И что из того? Что в этом плохого? Этим бы, если хочешь знать, любая жена гордилась… А сам бы ты не гордился, не радовался разве, если б тебя на Литейный проспект пригласили вместе с Юриком? Да какой там! И гордился бы, и радовался до поросячьего визга, надувал что есть силы щёки! - признайся честно, не кривляйся и не строй из себя лорда Байрона - гордеца и отшельника социального! Пустое это!... Ну и за что ты Нонку тогда винишь, в чёрном свете её выставляешь? Странно себя ведёшь, парень: крайне двулично и подло».

«Другое дело, удержался бы ты там, в Комитете, понравилась бы тебе тамошняя обстановка и атмосфера тягостная с тотальным стукачеством и доносительством друг на друга, слежкой, холуйством и наговорами? Скорее всего - нет, зная тебя и твой взрывной, неуживчивый и прямолинейный характер. Писать доносы на сослуживцев ты бы точно не стал - ни под каким видом! А это главное правило Конторы - регулярно письменно оповещать начальство о настроении и поведении своих коллег… Поэтому долго бы ты там не проработал: со скандалом покинул бы сие заведение, может - и по 33-й статье. Так ведь? Подумай!... Наверное, так: чего уж тут юлить и темнить, выискивать несуразное и непотребное… Но только это было бы уже потом, по прошествии времени. А первую-то радость и гордость не отменить: они бы непременно присутствовали. Ведь как ни крути и ни пыжься, а КГБ СССР - это очень крутая фирма, это престиж, наконец, это - власть над людьми и деньги!... А Нонка - офицерская дочь, привыкшая смотреть на военных как на богов; и одновременно - как на хороших воинов-защитников и кормильцев. А уж на всё-видящих и всё-знающих комитетчиков - и подавно: так её воспитали в семье, батюшка - в первую очередь. Вот и поменяла она сразу же отношение к мужу: кардинальным, можно сказать, образом. А кто бы на её месте не поменял? Дур таких нет на свете!…»

«Но какое это отношение имеет к тебе и к вашей обоюдной любви? - подумай. И вспомни ещё, напряги мозги, как она за тобою бегала даже и после того, как ты с ней расстался: в столовую приходила несколько раз, а потом униженно звонила к тебе в отдел и просила помочь с вещами. Представляешь, чего это ей, природной гордячке, стоило?!... А если бы ты женился на ней сразу же, резину бы не тянул, - тогда и ни какой КГБ меж вами не встал бы заслоном. Жили бы с Нонкой счастливо по сей день, любились бы до одури круглосуточно, трахались до изнеможения и плодились… Так что ты САМ убил вашу любовь, понимаешь, САМ. Это есть чистый и непреложный факт. А всё остальное - лирика и твои фантазии несусветные, абсолютно бредовые, не имеющие под собой почвы. Ты и сам это подспудно чувствуешь-понимаешь - двусмысленность ситуации, - потому и ходишь вокруг да около как воришка непойманный, виновных где-то на стороне ищешь для собственного обеления и успокоения: всё на Орлову злобствуешь и бесишься, как самовар кипишь, её виновницей выставляешь… Нехорошо это, Ярик, скажу тебе ещё раз, очень даже нехорошо. Скверно и мерзко даже: виновницей всех своих бед делать слабую и глупую бабу, про которых в народе правильно говорят, что “днём они все пугливы, а ночью блудливы”. Так к ним и относиться надобно…»

И знаете, доводы СЕРДЦА худо ли, бедно ли, но успокаивали меня, приводили в светлые чувства. Я опять начинал любить красавицу и прелестницу-Нонку, тосковать по ней всякий день, мысленно представлять её раз за разом в своих жарких и страстных объятиях.

И на отношениях моих к жене это никак не сказывалось: парадокс да и только, не правда ли?! Ленусю свою ненаглядную, чУдную, милую и родную, я продолжал боготворить и ценить, выше всех после матушки ставить. Пусть и не как женщину, нет, - а как АНГЕЛА ВО ПЛОТИ, спустившегося с небес на землю мне в радость и в помощь.

И получалось на практике, как ни цинично и ни аморально это звучит, что «человеку доступна двоякая любовь: любовь инстинкта и любовь духа. Они совсем не враждебны и не противоположны, но сочетаются они сравнительно редко. Но сколь же счастливы те люди, у коих оба потока любви соединяются в один и становятся тождественными!» /Иван Ильин «Путь духовного обновления»/…

У меня вот подобного счастливого слияния не получилось. Увы. Но в этом никак не повинны ни супруга моя, ни Нонка…

Подобный внутренний дуализм, граничивший с самоистязанием, с самоедством, длился у меня до марта 1990-го года, когда я двух совершенно разных по типажу и характеру женщин одновременно любил: супругу Лену верхней половинкой сердца, а бывшую сослуживицу-Нонку - нижней. И нарушил тот мой душевный дуализм-мазохизм, жестоко сломал его товарищ и коллега по работе Илья Портнов, даже и не подозревая об этом.

Он, пройдоха и деляга вертлявый, ловкий и оборотистый, в марте 90-го случайно встретил Орлову возле универмага «Гостиный двор», поговорил с ней какое-то время по-дружески, сплетнями обменялся, а потом на работе мне всё в подробностях и передал, поведал в красках своё впечатление от встречи и разговора.

- Представляешь, - с утра уже говорил он мне, когда мы зашли в курилку, - кого я вчера встретил в центре Питера? Орлову Нонку!... Ну, я тебе скажу, Ярик, Нонка наша как маков цвет хорошеет и пахнет на вольных хлебах. Увольнение ей явно пошло на пользу: у нас-то она, помнится, куда хуже была. Усталая вечно ходила, помятая и смурная, жизнью не очень довольная. А теперь располнела и раздобрела девка, выглядит на загляденье: важная, гладкая и счастливая всем на зависть! Смотришь на неё - и слюни сами собой текут от похоти и вожделения! Проходившие мимо нас мужики, я заметил, на неё так и таращились, так и таращились, козлы, - глазами её буравили и раздевали, мысленно лезли под юбку. Хороша, хороша стала, бестия! - хоть на выставку её отправляй, на красоты конкурс! Она из тех баб, похоже, кто к сорока годам набирают силу и по-настоящему хорошеют и распускаются... Нет, зря ты, Ярик, с ней завязал, определённо зря. Другой такой сочной и сладкой бабы ты не скоро сыщешь…

Илюха рассказал мне это - и тут же забыл: на другие темы переключился. А я стоял как оплёванный все полчаса, пока мы с ним в курилке торчали, и мимо ушей пропускал его разудалую трескотню - потому что всё про сытую и счастливую Орлову расстроенно думал, чернея лицом и душой; стоял - и её себе мысленно представлял, как “степной мак” благоухающую и цветущую… Нет, не то я хотел бы услышать-узнать про бывшую свою возлюбленную, совсем не то. Для меня гораздо приятнее стал бы рассказ про несчастную и душевно-больную Нонку, согбенную, невзрачную и исхудавшую, которой бы плохо жилось без меня, которой бы без меня было ужасно муторно и тоскливо…

«Хотя, с чего ей тосковать-то, с чего? - думал я потом целый день расстроенно на рабочем месте и дома, - если у неё всё в жизни прекрасно и гладко, всё о’кей! Она сладко ест каждый день, крепко и долго спит, на работу теперь не ходит как раньше: супруг-чекист знатно кормит и поит её саму и сына Павлика. Хорошо-о-о! Прекрасно даже! Муж у неё, к тому же, здоровый и крепкий как бык. Сын - тоже. Ну и чего ей печалиться и дурнеть, если она силы ни на что и ни на кого не тратит? Да от такой райской и вольной жизни любая нальётся здоровьем и соком, любая станет как крем-брюле. Вот и Нонка моя силой и сладостью налилась - потому что наконец получила то, о чём с молодых лет мечтала... У неё и матушка так жила - всю жизнь просидела на шее мужа. А теперь и старшая дочь так живёт - и не тужит. Только и делает, что холит себя, себя целый день лелеет и ублажает. Разве ж это не лепота, разве ж не благодать Божия!... И истерики кончились сразу, похоже, вечное недовольство Юриком! Теперь это далеко позади, теперь она мужа-“красавчика” ценит и любит, просит побольше секса. Вот её во все стороны и прёт - от жратвы и от любви обильной…»

«Это у меня всё кувырком идёт, всё - через задницу словно по чьему-то сглазу. Дочка - больная с малых лет, недоразвитая и недвижимая; все силы вытягивает из нас своей без-просветной немощью. Жена тоже чуть живая ходит от усталости хронической, ежедневной, депрессиями постоянными мучается, упадками сил. Горькие слёзы льёт без-престанно. Я уже устал их обоих подбадривать и поддерживать, по правде сказать: и мои кончаются силы… Страшно даже подумать порой, что будет в нашей семье, если и я однажды сломаюсь и слягу. С голоду все помрём. И хоронить будет некому…»

«И с работой у меня большие проблемы с первого дня: не нравится мне моя работа, категорически не нравится! Я не использую в институте и десятую часть того, что знаю и умею, чему учили меня в ЛГУ. Разве ж это правильно, разве ж разумно: размениваться по мелочам, “забивать дорогим микроскопом гвозди”?… Увольняться надо было б давно, по-хорошему если, в науку назад возвращаться, в творчество: чтобы успокоить душу и нервы свои, чтобы делом настоящим заняться и выкладываться на службе по максимуму, а не сидеть и дурака валять, не переливать из пустого в порожнее месяцами - имитировать бурную деятельность… Надо бы - да не могу: в науке платят гроши, если без диссертации, которую надобно ещё сделать и защитить. А на это время требуется - и много, - деньги лишние на прокорм и спокойная обстановка. Требуется то, одним словом, чего я полностью после женитьбы лишён: денег, тишины и свободы. Я же один семью кормлю уже много лет, теми же лекарствами обеспечиваю, ухаживаю за больным ребёнком по вечерам, вытираю слёзы и сопли жене и дочке, утешаю их. Откуда при таком печальном раскладе свободному времени и силам взяться, покою и счастью в душе? Нет, наука для меня, бедолаги, пока что закрыта. Наглухо!… Да-а-а, сильно мне перешла дорогу дочка своей болезнью, по рукам и ногам спеленала, лишила свободы и права выбора... В общем, одни сплошные проблемы теперь у меня и негатив без-просветный, одни ежедневные расстройства и пессимизм… в отличие от Нонки, у которой всё о’кей… Так что девка определённо не прогадала, что меня послала ко всем чертям: зачем ей нужен такой неудачник-муж, чего с меня взять кроме анализов?...»

И с этого момента я опять стал ненавидеть Нонку как ЧЕЛОВЕКА. Хотя как сочная и ядрёная САМКА - услада похоти и инстинкту! - она мысленно продолжала меня провоцировать и волновать своим красочным, пышнотелым образом, запечатлённым в памяти моей навечно этаким нейро-тавром. Больше скажу: по ночам именно она, Орлова Нона Вячеславовна, регулярно являлась мне в полуснах-полу-грёзах во всей своей дурманящей наготе - и как шоколадка таяла ночь напролёт от поцелуев моих и объятий. Продолжала радовать, словом, она меня по ночам телом своим и страстью…

Но самую большую и долго не заживавшую “рану” на сердце Орлова нанесла мне в декабре 1990-го года, родив от Юрика дочку Ольгу - в добавок к сыну Павлику, уже ходившему во 2-й класс.

Узнал я об этом всё от того же Портнова Ильи. А он - от своей полюбовницы Соиной, которая, как я уже говорил, продолжала перезваниваться с Орловой и потом сообщала новости в институт. А они, словно круги на воде, по ушам и умам расходились быстро…

«Какая же она всё-таки тварь, эта Нонка! - мысленно метал я громы и молнии на рабочем месте после традиционного утреннего перекура с Илюхой, наливаясь кровью и ненавистью к своей бывшей возлюбленной. - Хитрющая и расчётливая как сто чертей, лицемерная, развратная и продажная!!! Как же она чихвостила мужа, помнится, ещё несколько лет назад, когда он у нас простым инженером работал, каким поливала его дерьмом, награждала самыми отвратительными эпитетами. Уверяла меня на прогулках, клялась, что тошно ей рядом с ним жить, противно до рвоты. Что он и серый у неё, якобы, и неграмотный, и недалёкий - настоящий деревенский лапотник-хам, которому в конюшне место - не в Питере…»

«Но стоило только постылому мужику погоны нацепить на плечи, - его норовистую и тщеславную жёнушку словно бы подменили. И истерики её сразу же прекратились, и говорить начала про него с гордостью в голосе и на лице. А на меня принялась смотреть свысока, овца тупая и без-толковая, и даже порой презрительно. Из-за чего, собственно, подобное проистекало?! Из-за новой работы мужа и связанного с ней статуса! Вот и весь секрет Нонкиного преображения! Стоило Юрику переступить порог КГБ, - как она его стразу же полюбила и зауважала, и даже загордилась им - “лапотником деревенским”. Чудно! И дико одновременно!...»

«Не понимаю я этого, не понимаю! И никогда не пойму! - крутил я отчаянно головой во все стороны, пытаясь стряхнуть с себя наваждение. - Как можно чувства и мысли свои, иррациональные позывы сердечные на прямо-противоположные поменять достаточно легко и быстро? И даже на зачатие и рождение ребёнка, нового существа, кто продолжит жизнью своей РОД ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ?! Ведь ребёнок в моём понимании - это вершина любви, её закономерный итог, квинтэссенция отношений между мужчиной и женщиной, счастливое соединение любящих душ и тел в ЕДИНОЕ СВЯТОЕ ЦЕЛОЕ, ЕДИНЫЙ ЖИВОЙ ОРГАНИЗМ! Детишек не делают по расчёту или от скуки нормальные здравомыслящие люди с совестью и честью, не должны делать! - я в этом абсолютно убеждён как в собственном своём бытии! Дети - это продукт чистейшей и одновременно мощнейшей взаимной ЛЮБВИ, взаимного чувственного притяжения; это выход в Космос, в ВЫСШИЕ СФЕРЫ МIРОВОГО ДУХА во время полового акта, где и зарождается конкретная ДУША ЧЕЛОВЕКА, впоследствии облекаемая в плоть! А откуда она, любовь к мужу, в Нонкином сердце взялась, если её там изначально не было, с первого дня не возникла, не зародилась? Она замуж выскочила исключительно по расчёту, насколько я могу судить, - лишь бы побыстрей убежать из дома, от тирана-отца, и получить статус замужней дамы… Выскочила - но сильно мучилась в семейной жизни первые годы: я это очень хорошо по её же слёзным рассказам помню. Потому и пыталась от постылого муженька сбежать сразу после декрета: то к Борьке Сосновскому, то ко мне, - лишь бы не быть с ним, “вонючим козлом”, рядом…»

«…И вдруг - ребёнок от ненавистного человека, дочка Ольга! Как?! Почему?! Зачем?! Ведь не насиловал же её Юрик, надеюсь, и не силком потом заставил рожать?!... Да нет, конечно же, навряд ли в их семье до такого сурового диктата отношения уже дошли, после сраного Комитета, отношения хозяина и рабыни. Ну как у мусульман… Но тогда получается, что моей похотливой Нонке всё равно с кем жить, любиться и от кого рожать - хоть от чёрта лысого, 60-летнего и полуживого, хоть от негра или еврея! - лишь бы муж кормил и поил её до отвала, и не гнал на работу утром; то есть был бы при должности и при больших деньгах. А остальное для неё - не важно, не принципиально!… Получается так. Получается, что я правильно про неё думал когда-то, хоть и гнал от себя эти чёрные мысли прочь, что она - латентная проститутка по натуре своей, которую легко купить и продать, которая никого не любит и не ценит кроме себя и денег…»

«Да-а-а, дела! Чудны дела Твои, Господи!… И эту продажную и лицемерную лярву я когда-то безумно любил! Дурак! Столько сил и времени на неё угрохал, сучку драную, столько душевного света и тепла, которые я с большей пользой и выгодой для себя мог бы потратить на жену и дочку…»

Первые восемь месяцев 1991-го года: с января по август, если быть совсем точным, - психологически стали самыми мрачными и тягостными для меня, воистину чёрными в моей только-только тогда начавшейся после-университетской жизни. Всё это время я изводил свою душу и сердце дикой, гнетущей ревностью к Орловой, а свой молодой организм - отчаянным рукоблудием, которое одно только и спасало меня от умственного и нервного помешательства, от дурдома. Закрывшись вечером в своей комнате от жены и дочки, я целую ночь потом не мог сомкнуть глаз от всеохватной ярости вперемешку с жаром и сердечной болью. Раз за разом я мысленно представлял раздетую до гола Нонку рядом с собой, будто в гости ко мне приехавшую для утешения и утех, для секса. Грубо и зло, как шлюшку дешёвую из борделя, я бросал её на кровать с размаха, набрасывался на неё диким зверем, под себя её поудобнее подминал, не слушая просьб и стонов. И потом, с силой раздвинув ей пухлые ноги, начинал - всё так же мысленно, гипотетически - изгаляться над ней и куражиться, одинокой, стонущей и беззащитной, ставшей рабыней моей. По-звериному грызть соски и низ живота кусать начинал, сумасшедше бёдра лизать и покрытый шерстью лобок, объятые обильной слизью вульву, вагину… Ну а потом начинал насиловать гостью до изнеможения и ломать, практиковаться в анальном и оральном сексе, точь-в-точь как это в порнофильмах негры звероподобные делают с бедными белыми девушками, которые от этого криком кричат и кипятком писают. Этим я как бы вымещал на Нонке кипевшие во мне боль и злость, делал и ей нестерпимо больно - “твари подлой, хитрющей, продажной, развратной”, как я её про себя называл!... И только под утро я успокаивался и утихал, изнемогший, бледный, мокрый от мастурбации и дурно-пахнущий, вконец обезсиленный и обезвоженный… Потом поднимался с постели с трудом, шатаясь, брёл в ванную и подмывался; потом без аппетита завтракал механически и ехал к себе на работу, полуживой, где от меня толку не было никакого, ясное дело…

От меня, как легко догадаться, становилось мало прока и дома, в семье, которая так нуждалась в то время в моей ежедневной помощи и поддержке. Но где было силы взять, энергию, веру и оптимизм, если я сам еле волочил ноги от ревности и самоедства…

- Ярик! - раз за разом обращалась ко мне в эти месяцы ошарашенная моим внешним видом супруга. - Ты не заболел ли, случаем? Только этого мне не хватало, Господи, твоей физической хвори… Или у тебя на работе что-то случилось? Скажи, поделись горем: легче станет.

- Случилось, Лен, случилось, - тихо и неохотно отвечал я, отводя глаза в сторону от перепуганной насмерть Ленуси. - Случилось то, что скоро я вообще без работы останусь, похоже, из-за этой грёбаной перестройки. Добьёт Горбачёв страну и всё советское производство, как пить дать добьёт, скотина тупая, безрогая, камня на камне от страны не оставит, сволочь! И что потом будем делать с тобой, не знаю, как выживать? Да ещё и Светланку поить и кормить, на ноги поднимать при неотвратимо надвигающейся разрухе? Страшно мне становится порой за наше с тобой будущее, жутко даже.

- Да хватит тебе, Ярослав, панику и пессимизм разводить, хватит! Тошно слушать! - резонно и холодно осаживала меня жена, теряя последние остатки сил и здоровья. - Нам бы с дочкой твои проблемы, чтобы от своих отдохнуть чуток, набраться сил и терпения. Молодой, здоровый мужик, с руками, ногами и головой, человек грамотный и смышлёный от природы, под завязку напичканный знаниями. Да какими! Чего тебе переживать-то за будущее, скажи?! И какая тебе разница, что после Горбачёва будет? Неужели ж работу себе не найдёшь, даже если ваш институт закроют? Закроют - и чёрт с ним: туда ему и дорога! Что-то другое, значит, откроют, что-то новое и перспективное взамен старого и отжившего, выродившегося, сгнившего на корню. Веселее жизнь пойдёт, поверь, азартнее, осмысленнее и стремительнее… Не переживай, не кисни - не надо, родной! Не рви душу себе и нам, безвольно не опускай руки и не поддавайся панике: последнее это дело! Сколько уж раз такое было в нашей Русской Истории - перестройки, войны и катаклизмы разные, внутренние нестроения, расколы и смуты. И ничего, пережили наши отцы и деды и войну, и разруху, и голод с холодом, и холеру с чумой. И мы с тобой всё переживём с Божьей подсказкой и помощью…

- Так что заканчивай давай скулить, мотать себе и мне нервы. Переживать дуракам и неучам надобно, тем же инвалидам с рождения, безруким, безногим, немым, слепым и глухим, а не тебе, здоровому во всех смыслах молодцу. Совестно тебе, Ярослав, и грешно распускать нюни и сопли, имея мозги и силы в наличие: со стороны это дурно выглядит и наводит на нехорошие размышления. Уже который день ходишь сам не свой, всё чахнешь и киснешь, и на Судьбу жалуешься, - и меня вгоняешь в тоску и отчаяние, кровь из меня как паук сосёшь. А я и так полуживая хожу, измучилась со Светланкой вся, которая растёт и взрослеет вроде бы, а толку от этого - чуть. Наоборот, мне забот и хлопот с ней всё больше и больше становится. Мне так твоя поддержка и помощь нужна - и моральная, и физическая. А ты ходишь и ноешь как ребёнок маленький, лишившийся погремушки, из-за пустяков расстраиваешься. Нельзя так, мой дорогой, нельзя. Давай, бери себя быстрей в руки - и помогай мне, помогай. Если не хочешь, конечно, ещё одного инвалида на шею себе повесить. А потом плюнуть на всё однажды - и сдать нас обеих в интернат: развязать себе руки и отдохнуть от нас, жизни тебе не дающих…

Мне становилось ужасно совестно и даже гадко внутри от подобных абсолютно справедливых выговоров супруги, на сердце ещё тоскливее и больней. Но сделать тогда с собой я ничего не мог - совершенно! Дикая ревность и лютая злоба на Нонку совесть мою перебарывали…

Весной 91-го к нам в гости приехал отец - навестить нас с Ленусей и Светланкой, по хозяйству помочь, ну и погулять заодно, погостить в Питере, в котором он, как-никак, молодость свою провёл и матушку мою, Галину Павловну Елисееву, встретил и быстро женился. Планировал пожить у нас недельку-другую, настроился на такой именно срок, нас с женой предупредил об этом… А я, как на грех, в глубоком душевном кризисе в тот момент находясь, в прострации, еле-еле ноги волочил, а часто даже с кровати поднятья не мог в выходные дни: силы раз за разом меня полностью покидали. Один первый день я ради приличия с батюшкой только и походил-погулял по городу, помнится, пива попил на Невском проспекте нехотя, сквозь зубы о чём-то поговорил, его кое-как послушал… А потом откровенно послал его с пивом, беседами и прогулками, с разговорами ни о чём.

- Гуляй и развлекайся отец один, - сказал ему холодно и безучастно. - У меня тебя сейчас тешить и веселить ни сил, ни настроения нет. Извини. Я - в кризисе.

Отец обиделся, ясное дело, на такое хамское поведение сына, которого он полгода уже не видел, по которому сильно скучал. И он попробовал было мне про то втолковать, когда жена повезла дочку гулять на улицу, что не гоже, мол, так поступать с приехавшим в гости родителем. Но я вместо согласия и прощения наорал на него - громко и зло, даже, можно сказать, отчаянно! Наорал так, что старый и больной человек - который всего два года и прожил-то после того скандала! - даже расплакался от обиды: горько так, жалостно, по-детски почти. А потом быстро собрал вещи и уехал назад в Мурманск той же ночью, не солоно хлебавши: чтобы собою не досаждать, не мешать жить детям. Ни мне не мешать, ни старшему брату Петру, готовившемуся, как на грех, уходить тогда в долгое плавание.

И я, сволота без-совестная, без-сердечная, батюшку не остановил, не извинился за скверный приём, не позволил рядом пожить ещё немного. Наоборот - обрадовался, будто камень с себя свалил. Стыдобища!!!

В оправдание своё, и в собственное утешение одновременно могу сказать лишь одно: самочувствие моё в те чёрные месяцы было и впрямь критическим. И это - мягко сказано. Я находился тогда, как ясно теперь уже понимаю, на грани жизни и смерти, и мог бы вполне умереть. Абсолютно точно и твёрдо заявляю теперь об этом! Свидетельством чему является, например, такой показательный случай, который я запомнил на всю оставшуюся жизнь до мельчайших подробностей и деталей.

Произошёл тот случай со мной летом того же 1991-го года: толи в июне, толи в июле-месяце - точно уже не помню. Да и не суть. Хорошо помню только одно, главное: жара и духота тогда окутали город на пару недель - редкие, надо признать, для холодного, ветреного и сырого Питера гостьи, к которым я, выходец с северных мест, не привык совсем, которые физически меня убивали. И ту физическую немощь мою многократно усиливали-усугубляли ещё и мои душевные муки, лишавшие меня последних сил и здоровья.

Так вот, кое-как оттрубив в институте пять положенных рабочих дней, я вернулся в пятницу вечером домой весь в поту и на налитых свинцом ногах. Помылся в душе в холодной воде, без аппетита поужинал, поболтал с женой и дочкой ради приличия, последние новости им рассказал, произошедшие у нас на службе, - и потом пошёл к себе в комнату спать. Обычная процедура. Ну и, как водится, всю ночь не сомкнул глаз - бесился от ревности и злобы на Нонку, которые многократно усилили и умножили, повторю, жара и духота, не ослабевавшие даже ночью.

А утром жена зашла ко мне, разбитому и больному от без-сонницы, часов в девять и попросила подняться и сходить в магазин: у нас был пустой холодильник. Мне страшно не хотелось идти: сил тогда совсем-совсем не было выходить и шататься по улице в пекле и духоте, стоять в магазине в очередях и потом таскать тяжёлые сумки. Я был совершенно выжатый и мокрый, и с трудом дышал, с трудом ноги передвигал по квартире. Обильный пот градом катился по телу словно вода в душе, отчего была насквозь мокрой постель, одеяло, подушки, одежда. Всё это надо было срочно сворачивать, тащить на балкон и сушить, а мне, как я потом уже понял, необходимо было немедленно пить сердечные таблетки - нитраты в частности - и никуда не ходить, а лежать в кровати недвижимо, восстанавливаться.

Но я не стал ничего говорить жене про своё критическое состояние, расстраивать её ещё и собой, бедняжку несчастную, полуживую. И в магазин переться стыдно было её заставлять, возившуюся всю ночь с дочкой. Ведь потом ей надобно было возвращаться, уставшей, и кормить нас двоих, простояв предварительно у плиты какое-то время. А это тоже обуза, нагрузка не малая, согласитесь! Домашние хлопоты и заботы - это великий каторжный женский труд!... Так что, с моей стороны было бы совсем уж по-свински, по-варварски даже - нещадно эксплуатировать свою жену, - на что я был не способен. Мне лучше было бы тогда умереть, чтобы не смотреть стыдливо в глаза предельно-измученной от забот и проблем супруге.

Короче говоря, я поднялся из последних сил, оделся и пошёл исполнять поручение, волю собрав в кулак. Но уже на выходе из подъезда почувствовал, как мне стало дурно и тяжело, почему-то воздуха вдруг хватать перестало. До такой степени, что затошнило даже, и рвота подступила к горлу, слизь обильно пошла изо рта, потянуло сблевать; ноги вдруг подкосились, сделавшись ватными и чужими. Мне мучительно захотелось где-нибудь сесть в уголок и не подниматься часок-другой, не ходить никуда, не дёргаться даже, не шевелиться. А иначе, почудилось, всё - каюк, разрыв и остановка сердца!... Не знаю, не помню совсем, как я сумел дойти тогда до продмага и всё необходимое там купить, как в таком полуобморочном состоянии, весь промокший насквозь и лицом чёрный, смог назад вернуться. Господу спасибо за то и низкий поясной поклон: это Он меня, горемычного, до дома довёл целым и невредимым, уберёг от смерти на улице!

Когда я вернулся домой - положил продукты на стол и, шатаясь и спотыкаясь на каждом шаге, сразу же пошёл к себе, чтобы прилечь на кровать: сил стоять на ногах или просто на стуле сидеть уже никаких не было. Жене успел сказать только, чтобы они завтракали без меня. Пообещал позже поесть, когда посплю немного.

Пришёл в комнату, разделся, плюхнулся в койку обессиленно и изнеможённо - и тут же у меня отключилось сознание: я провалился в нирвану, в небытие. И там почти сразу оказался в какой-то тёмной, ужасной комнате, или в пещере: не знаю, точно не могу описать принявшее меня помещение-мираж, наполненное мрачными и незнакомыми мне людьми, закутанными в чёрные балахоны. Вокруг меня горели повсюду маленькие свечи, много-много ярких свечей, при свете которых я увидел впереди себя низкую и пугающе-узкую дверь, больше на лаз похожую или на люк. Возле той двери-лаза стоял какой-то древний, согбенный дед с длиной бородой до пояса, как и остальные присутствовавшие закутанный в чёрный саван. Он манил меня рукой настойчиво, непрерывно и властно, призывая поближе подойти к нему. И я, невольно повинуясь приказу, пошёл старику-чернецу навстречу трусливым и осторожным шагом. Подошёл вплотную к тому старче, напрочь воли лишённый, и он стал подталкивать меня в ту узкую и низкую, до ужаса мрачную дверь, которую он караулил, чтобы я нагнулся и полез в неё: не боялся, не трусил, не сопротивлялся приказу... Мне стало страшно от такого его повеления и почему-то подумалось: «а вернусь ли я оттуда назад, из этой чёрной дыры? А вдруг там что-то опасное!»… Но я всё равно пошёл, обезволенный, податливый и умалишённый, подгоняемый стариковским демоническим взглядом и шёпотом. Меня напрочь покинули силы к сопротивлению, к борьбе за жизнь: я сделался послушным и слабым как грудной ребёнок…

Итак, я полез в ту узкую дверь, не помня себя от страха и чувствуя только одно, что напрасно я это делаю, потому как обратной дороги не будет, и я могу погубить себя. И тем не менее я не останавливался - лез в ту пугающе-мрачную щель, подгоняемый сзади неведомой могучей силой… Когда пролез наконец, протиснулся через горловину, увидел следующую изумительную картину, запомненную на всю жизнь. За дверью поначалу было очень темно и страшно до жути, до мурашек по телу и ломоты. Но потом темнота пропала словно по волшебству, и вместо неё, вместо кромешной темноты и ужаса, меня вдруг окутал приятный и тёплый голубой туман, дурманящий, ласковый и искрящийся многочисленными огоньками-звёздами. Страх мой тут же прошёл, и сладкая нега начала теплом растекаться по телу, которую испытывает наркоман, как утверждают врачи, после очередной дозы. Вот и мне стало так сладко, хорошо и спокойно в этой новой реальности, так комфортно душе и сердцу, любовью изорванному и измученному, что захотелось всё дальше и глубже погружаться в эту сказочно-голубую муть, в которой я растворялся и исчезал как в утробе матери…

Но тут вдруг назойливо и громко очень задребезжали в уши длинные надоедливые звонки, показавшиеся мне противными и несвоевременными, неуместными в том моём блаженно-сказочном состоянии. После них Божественный туман вдруг рассеялся и пропал как сон. Я очнулся - и увидел над собой лик Лены, услышал её недовольно-нервные слова:

- Ярослав! Ярослав! Очнись! Вставай скорей! Твоя матушка из Мурманска звонит, хочет срочно с тобой о чём-то поговорить. А ты лежишь как бревно - и не слышишь…

Я поднялся с кровати, шатающийся и шальной, вышел в коридор к телефону в полуобморочном состоянии, взял трубку:

- Алло, слушаю, - произнёс тихим голосом.

- Ярослав! Сынок! Здравствуй! - услышал на другом конце провода испуганный голос матушки. - Скажи, у тебя всё в порядке?! Как твоё состояние?! А то мне вдруг что-то стало не по себе только что: остро заныло сердце дурным предчувствием.

- Всё нормально, мам, всё хорошо. Не волнуйся, - как можно нежнее и ласковее ответил я. - Я просто ночью сегодня плохо спал: в городе у нас очень жарко и душно. Вот я и сплю до сих пор, всё никак не могу с кровати подняться.

- А-а-а! Ну-у-у, тогда ладно, спи, сынок, спи дальше. Отдыхай, мой хороший, мой дорогой, мой любимый мальчик. Извини, что тебя разбудила! Здоровья тебе, Ярослав, богатырского тебе здоровья и счастья. Мы с папой тебя очень и очень любим. Знай! И в гости тебя очень ждём. Приезжай к нам в Мурманск, как будет свободное время. Ладно?…

Я дежурно пообещал приехать - и положил трубку на аппарат, растерянный и чумной. Наш разговор с родительницей на том и закончился.

После этого я вернулся к себе и лёг обратно в кровать. Но уснуть уже больше не смог: всё лежал и про недавнее видение напряжённо думал - не то кошмарное, не то Божественное: поди теперь, разбери… Думал я, думал, короче, - и приходил к выводу неутешительному, что минуту назад умирал. И вроде бы - по-настоящему… И умер бы, скорее всего, переместился на Тот Свет прямиком и с гарантией, в горний Божественный мiр, - если бы не матушка моя, Галина Павловна Елисеева, мой ВЕЧНЫЙ АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ, МОЙ ОБЕРЕГ, МОЙ НАДЁЖНЫЙ И ВЕРНЫЙ ЗАЩИТНИК ОТ НЕЧИСТОЙ СИЛЫ, ОТ МIРОВОГО ЗЛА, которая всем своим воспалённым нутром почувствовала эту приближающуюся смерть сына за тысячу вёрст, схватилась за телефон немедленно - и спасла меня! Да-да, именно спасла, РОДНАЯ МОЯ, ХОРОШАЯ, МИЛАЯ, ЧУТКАЯ, ДОБРАЯ ЖЕНЩИНА, вернувшая меня назад - в мiр дольний. Материальный с момента рождения, греховный, коварный, хищный, лукавый и злой, страстями и муками до краёв наполненный, обманом, ложью, предательством. Так было всегда, так есть - и так дальше будет, увы. К радости или к горю? - не знаю. Знаю только одно, главное: человек не в силах это всё изменить, не в его это власти. Его удел земной и задача поэтому - терпеть и выносить на своих плечах Божественный порядок и мiроустройство. А там - будь что будет. Господь разберётся, что дальше и как. Ему с Его ВЫСОТЫ понятнее и виднее…

Про себя же хочу сказать, что без своевременного, спасительного материнского звонка меня бы, вероятно, уже и не было на этом свете. И рассказывать сию историю было бы просто некому…

Излечил же меня от той изматывающей любовной хандры, вернул к жизни ГКЧП, как это ни покажется странным, произошедший в стране 19-21 августа 1991-го года, как хорошо известно. Тогда первый президент СССР Горбачёв, напомню молодым читателям, хотел первого президента России Ельцина сковырнуть и упечь за решётку, в цугундер! За сепаратизм и двурушничество, прежде всего, за развал государства и под’ковёрные игры под контролем Сиона. Но только вот чужими руками запланировал это сделать иуда и чистоплюй ставропольский, руками своего безвольного и послушного окружения. Михаил Сергеевич был похож в тот ключевой для себя момент Истории на хитро-мудрую даму, возжелавшую вдруг “и невинность соблюсти, и капитал приобрести”. Так у нас говорят в народе про подобных ничтожеств, прохвостов и проституток.

Ну а кончился тот политический горе-спектакль (спланированный А.Н.Яколевым, между прочим, не Горбачёвым), достойный подмостков театра Сатиры, тем, что первый и последний же президент СССР тогда сам себе как бы в тыл зашёл - и по себе же ударил, отвесил смачного пендаля. А если серьёзно, без шуток: вместо ареста и тюрьмы он поднял политического конкурента Борю Ельцина на небывалую высоту, сделав тому, запойному алкашу и дебилу, рекламу как “несгибаемому и неустрашимому борцу за торжество демократии, за свободу”. Не слабо, да?! Со всеми вытекающими из сего курьёзного факта последствиями в виде развала Союза…

Что касается меня лично, - то я только через несколько лет понял тайную суть произошедших в августе-месяце 91-го поистине эпохальных событий. Которые, при всей их трагичности для моей горячо-любимой страны, на меня лично оказали благостное и исцеляющее воздействие. Парадокс, да и только, не правда ли?! Потому что мне стало понятно ГЛАВНОЕ после разгрома и ареста посланных на позор путчистов - что славный и великий Советский Союз, а значит - и строй советский, социалистический, заканчивают своё существование в Мiровой Истории. Окончательно или временно - Бог весть: покажет будущее. Сталинский социализм, во всяком случае, по-максимуму дискредитированный и оплёванный командой первого президента СССР, назад вернётся не скоро. Потому что сваливший слово-блудливого и недалёкого Горбачёва Ельцин, когда “освободит” от союзных пут Мать-Россию, свою бездонную золотую кормушку на долгие девять лет, - иуда-Ельцин будет строить на просторах страны дикий капитализм (от которого мы, слава Богу, избавились в Октябре Семнадцатого; жалко, что ненадолго). Капитализм же, если вещи своими именами назвать, - это власть тайного мiрового правительства, власть Сиона. И нравится мне это всё, или не нравится - подобная широкомасштабная и кардинальная перестройка общества и России в целом, - уже было не важно! Совсем-совсем! Важно и значимо было лишь то осенью 91-го, что наступала широким фронтом совершенно новая, абсолютно-чуждая и незнакомая советскому человеку жизнь с её ВЛАСТЬЮ ДЕНЕГ и ЧАСТНОЙ СОБСТВЕННОСТИ, ВЛАСТЬЮ НАЖИВЫ И ХАЛЯВЫ ЛЮБОЙ ЦЕНОЙ, ВЛАСТЬЮ БАНКИРОВ-ДЕЛЬЦОВ, БЕЗ-СОВЕСТНЫХ ТОРГАШЕЙ, КИЛЛЕРОВ и БАРЫГ-СПЕКУЛЯНТОВ! Жизнь, в которую надо было вписываться, засучив рукава, если хочешь остаться живым и здоровым. И при этом ещё и семью свою сохранить в целости и сохранности…

Именно это я и выбрал осенью 91-го года - после провала и разгрома ГКЧП - путь БОРЬБЫ ЗА НОВУЮ ЖИЗНЬ в “новой” и “свободной” России, России Бориса Ельцина. Господь мне тогда в этом деле сильно помог посредством Ильи Портнова, моего давнего вынужденного приятеля и коллеги по институту.

Поясню коротко, как это произошло, такая неожиданная подмога. Дело там было в том, что социально-мобильные родственники Портнова, евреи по национальности, ещё в 1989-м году, воспользовавшись вышедшими законами о частном предпринимательстве, организовали в Питере коммерческий банк и начали давать деньги в рост гражданам перестраивавшейся России. Понимай: стали заниматься исконным еврейским промыслом - ростовщичеством, в котором им равных нет, как хорошо известно, не было и никогда не будет, потому как это - главное национальное качество или свойство евреев, нажива, их отличительный знак как отменные зубы у волка.

Так вот, организовав частный банк, они, сородичи Ильи, начали закупать в него импортную оргтехнику - компьютеры прежде всего, принтеры, сканеры и факсы, которые были диковинными в СССР, которыми даже и в таком крупном научно-промышленном центре как Ленинград ещё мало кто умел пользоваться. А я с компьютерной техникой был на “ты” - специальные научные журналы выписывал и изучал, пользуясь отсутствием работы в отделе, покупал в магазинах книги по программированию и устройству ПК, и тоже читал их на рабочем месте. Любил я, словом, это дело - вычислительную математику и кибернетику, - у меня лежала к нему душа.

Илюха про это знал, разумеется, про мои электронно-вычислительные наклонности и способности, - поэтому и предлагал мне несколько раз перейти на работу в банк к его родственникам, отвечать там за компьютерное оснащение и безопасность. Большие деньги мне обещал, которые мне и не снились.

Но я не спешил менять тёплое место службы, к которому уже привык, не спешил клевать на заманчивое предложение по новому трудоустройству, действуя по принципу: “не зная брода, не лезь в воду”. Рисковать мне было нельзя, как легко догадаться, имея больную дочь и неработающую супругу на иждивении. А в нашем НИИ, как-никак, всё ещё были стабильные и гарантированные заработки… И только после разгрома ГКЧП и ареста его горе-лидеров мне стало абсолютно ясно, что НОВАЯ ЖИЗНЬ стремительно надвигается на страну, и от неё глупо убегать и прятаться как от того же цунами. И обстановка в нашем институте стала меняться прямо-таки на глазах - и в худшую, надо сказать, сторону. Работы давно уже не было никакой, зарплату тоже не повышали, не смотря на инфляцию. И от нас ввиду этого массово побежали люди, без оглядки и страха меняя наш некогда славный оборонный НИИ на коммерческие организации и структуры, за которыми было будущее…

Вот и я не удержался осенью 91-го, и я погнался за модой и за большим рублём. Взвесив все плюсы и минусы скрупулёзно, не поспав пару-тройку ночей, я обратился однажды утром в курилке к Илье Портнову, который тоже заявление на расчёт написал после истории с ГКЧП и в банк к родственникам намылился... Боясь его потерять, я и сообщил ему о намерении на вольные хлеба податься, добавив для убедительности, что устал уже от творившегося на предприятии бардака и полного отсутствия цели, работы и перспективы. Напомнил напрягшемуся Илье о его предложении насчёт банка - и попросил узнать: не пропал ли ещё интерес у его родственников взять меня на службу в свою кредитно-финансовую организацию.

- Обязательно узнаю, обязательно! - затараторил обрадованный Портнов своим характерным еврейским выговором. - Сегодня же и узнаю - и сообщу. Так что если всё удачно сложится у нас с тобой, Ярик, - будем снова трудиться вместе, бок о бок. Будем, короче, не разлей вода. Это ж так здорово - иметь на новой работе хорошего, близкого человека. Об этом можно только мечтать…

Портнов сдержал слово. Уже утром следующего дня он сообщил мне в курилке, что его родственники обрадовались моему намерению перейти на работу в их банк и охотно меня возьмут. И даже на крутую должность начальника компьютерного отдела, в ведении которого будет вся оргтехника и камеры внутреннего наблюдения за персоналом и посетителями. А ещё у меня будут неограниченные возможности по покупке нужной оргтехники и набору персонала, необходимого мне… А уж когда я узнал при встречи с руководителем банка Портновым Абрамом Семёновичем, двоюродным дядей Ильи, про поистине космический оклад, предлагавшийся мне, и потом ещё и личный кабинет увидел с молодой секретаршей в предбаннике, я, не раздумывая, дал согласие и тут же подписал договор на сотрудничество в приёмной директора. И после этого ещё и подъёмные в бухгалтерии получил. Домой, одним словом, возвращался под вечер героем с толстой пачкой денег…

Так вот и началась моя новая пост-советская жизнь осенью 91-го года в качестве начальника компьютерного отдела одного из питерских банков. И этой жизнью, как и самой работой, надо честно признать, я на первых порах был очень и очень доволен. Ещё бы! Я начал заниматься делом, которое знал и любил. И за это ЗНАНИЕ и ЛЮБОВЬ - большая редкость в жизни каждого человек - я получал ежедневные похвалы руководства и огромные в сравнении с прежней работой деньги. Такие, что уже весной 92-го года, когда рухнула вся советская финансовая система в тартарары из-за фокусов-покусов Егорки Гайдара (и большинство россиян, и мои родители - в том числе, в одночасье стали нищими и голодными), - я в это время, получая зарплату в долларах США и несказанно обогатившись, купил себе первую в жизни собственную машину. Да не обыкновенные советские «Жигули» или «Волгу» ту же, а немецкую БМВ, представляете! - пусть и подержанную, бэушную, но отличного качества и без пробега по РФ. На ней я потом по Питеру настоящим барином много лет рассекал, как никогда ранее гордясь собой, ездил каждый день на той БМВ на работу. Там меня ждали новые задачи и люди, мысли и настроения, новые планы и отношения, наконец, и близко не похожие на отношения в бывшем моём НИИ - загнивающей советской организации. В институте я был попкой по сути, перспективным мальчиком на побегушках в должности мэнээса - только-то всего. А стал начальником и уважаемым человеком на новом месте, специалистом незаменимым и важным, с которым считались, к мнению которого прислушивались; не Яриком стал ввиду этого, а Ярославом Георгиевичем. Так меня все тогда уже величали с первого рабочего дня, даже и руководители банка, не говоря про обслугу, про клерков.

Словом, всё тогда было новое, чрезвычайно-увлекательное и позитивное для меня, в НОВУЮ ЖИЗНЬ случайно попавшего. Мне уже не до хитрющей и вертлявой Нонки стало, не до дикой злобы и ревности на неё, что поедом ели меня изнутри до перехода в банк, выжимали все мои жизненно-важные соки… Со сменой же места службы мои силы недюжинные и здоровье уходили исключительно на работу и на семью. Это было так важно для меня - и так спасительно одновременно!

Вспоминая теперь, по прошествии лет, годы правления Бориса Ельцина, скажу, не погрешив против истины, что для меня ЛИЧНО - это слово жирно выделю и подчеркну - то время стало поистине золотым, хотя многие граждане новой России с проклятием его вспоминают. И в целом - правильно: во многом я согласен с ними. Но про себя самого я такого сказать не могу, увы, рискуя навлечь ярость и гнев читателей, потому как жил я в те поистине чёрные для России годы припеваючи - грех жаловаться. И не потому, уточню, что был по убеждениям безродный космополит-русофоб, оголтелый и тупой приверженец либеральных рыночных отношений, которые проповедовали в 90-е годы Гайдар и Чубайс и их многочисленные сторонники и подельники, выходцы из андроповского инкубатора. Отнюдь нет! И близко подобного не наблюдалось, скорее даже наоборот! Не лгу ни сколько и не лукавлю задним числом, стараясь выглядеть в глазах читателей чистеньким, беленьким и пушистым. Абсолютно искренне про то говорю, заметно одряхлев теперь и состарившись!... И страстным поклонником запойного и взбалмошного президента Ельцина я никогда не был. Избави Бог! В октябре 93-го, например, душою и сердцем я был целиком и полностью на стороне восставшего Верховного Совета - не на стороне кровавого палача-Бориса, этого выскочки уральского и мудака, справедливо прозванного в народе “Борисом Омонычем Оху-Ельциным”. Его я всегда презирал, партийного оборотня-перевёртыша, хоть и не трезвонил об этом. Презирал потому, что Ельцин был из породы гнилых и продажных людей, кому всё равно было, чьи сапоги и задницы лизать, - лишь бы за то хорошо платили.

Мне просто здорово подфартило в приснопамятные 90-е годы: в нужном месте оказался в нужный момент, и попал в струю, вынесшую меня наверх, к большим деньгам, - вот и весь секрет моего успеха и хорошей тогдашней жизни. Всё это никак не связано - поймите меня правильно, дорогие мои читатели и друзья! - с моими политическими убеждениями и мiровоззрением; тем паче - с холуйством моим перед новой Властью, которого никогда не было. Клянусь!!!…

Однако хватит оправдываться и хвостом вертеть, строить из себя паиньку, а лучше давайте вернёмся к сюжету повести, к кульминации её, которая уже близко.

Итак, как бы то ни было, и что бы я там ни думал про новую воровскую власть, как бы к ней ни относился мысленно, - но только весной 93-го на сумасшедшие банковские получки я, помимо машины, купил ещё и приличную дачу под Выборгом на участке земли в 16-ть соток. Не для шику, не для дешёвых понтов купил, поддавшись моде, - а для того исключительно, чтобы вывозить на дачу больную дочь на всё лето и держать её там до осени на природе и свежем воздухе. В городе-то она подобной возможности была лишена, ведь мы жили на Васильевском остове, как я уже рассказывал ранее, на 3-м этаже 4-этажного кирпичного дома - хорошего и комфортного по тем временам, да, с высокими потолками в квартирах и огромными и просторными межкомнатными коридорами, но, увы, - без лифта. Поэтому выгуливали Светланку, не умевшую самостоятельно ходить, мы только по выходным дням, когда я бывал дома. Тогда я выносил сначала дочкину кресло-каталку на улицу, потом - и её саму на руках. А после прогулок затаскивал всё назад в обратной последовательности.

Понятно, что подобные физические упражнения моей Ленусе были не под силу одной. Вот мы и решили обзавестись дачей, когда появились деньги. Очень она, дача, поспособствовала укреплению здоровья и самой супруги, и дочурки Светланки, которые были без ума от загородного житья-бытья, с удовольствием туда весной уезжали и не хотели возвращаться назад. Приезжали в город с первыми заморозками и холодами…

В ноябре 1993-го года, через месяц после кровавых событий в Москве, когда осатаневший и полоумный от водки Ельцин расстрелял Верховный Совет России из танков вместе с депутатами, в жизни моей семьи случилось большое горе - от рака умер мой батюшка, Георгий Максимович Елисеев, отчаянный и без-страшный военный моряк, капитан-подводник. Я, разумеется, ездил на похороны в Мурманск и помогал матушке и старшему брату хоронить отца: долг мой сыновий меня к тому обязывал.

На траурной панихиде у гроба, пристально вглядываясь в измученное тяжёлой болезнью лицо усопшего с чёрными обводинами вокруг глаз, я стоял и плакал от горя и от обиды жгучей, вспоминая постыдную встречу с батюшкой пару лет назад. Это когда я, находясь в болезненно-критическом состоянии, фактически выгнал его из дома, не желая нянчиться с ним, приехавшим ко мне в гости в кои-то веки. Мне было ужасно больно и совестно за тот эпизод и за горькие и обильные слёзы отца, не заслужившего такого к себе отношения…

Но… хорошо всё-таки, что не из одной лишь печали и слёз состоит наша земная жизнь, не из одних косяков и скорби, - но и из радостей тоже. Моя же радость после смерти батюшки состояла в том, что в 1996-м году, скопив приличную сумму денег, я наконец смог выкупить в личную собственность, как и мечтал, квартиру на Марата в сталинском капитальном доме в центре Питера - просторную и добротную, с эркерами и большими лоджиями, стенами метровой толщины, просторным подъездом с лифтом, полы и стены которого, я подъезд имею в виду, были украшены дорогими разноцветными мраморными плитами. Таких домов больше уже не строили потом из-за их дороговизны. Да и сейчас их исключительно для олигархов-миллиардеров строят… А это значит, что после повторного избрания полуживого Ельцина президентом России на 2-й срок я стал полноправным хозяином шикарного жилья, которое мне всегда очень и очень нравилось, где мы прожили с Леной несколько первых семейных лет и где продолжали владеть самой большой комнатой из трёх наличествующих. Я подробно писал об этом.

Напомню ещё, что в одной из комнат там жила семья из трёх человек (муж, жена и ребёнок), а в другой - бабка-пенсионерка. Ни у соседской семьи, ни у одинокой бабки не было возможности и перспективы получить когда-нибудь отдельное жильё: все они намеревались умирать в коммуналке. Поэтому когда я предложил им однажды переехать в отдельные квартиры, - они с радостью и безоговорочно согласились на моё предложение. Семье дяди Миши Симонова (с которым, напомню, у меня были с первого дня если и не дружеские, то добрососедские отношения и который когда-то устроил меня, студента, ночным грузчиком в магазин) я купил 2-шку в хрущёвке в спальном районе и даже помог переехать на новое местожительства, вещи перевести. А бабке-соседке, баб-Машей мы её звали, купил 1-ку в хрущёвке, которой она осталась довольна и без капризов и проволочек быстро переехала туда.

После этого, когда жилплощадь на Марата полностью освободилась, я объединил три лицевых счёта в один и переписал на себя всю квартиру площадью около 100 кв. метров, оформил её в регистрационной палате и ЖЭКе - и стал единоличным и полноправным хозяином шикарного питерского жилья. А это - красотища и гордость для провинциала, выходца из заполярного Мурманска, сумевшего лихо и ловко, и достаточно быстро, главное, вписаться в новую жизнь! “Новыми русскими” таких тогда называли, или “старыми евреями”: это были слова-синонимы в те лихие годы.

Однако переехали мы на Марата не сразу, а только весной 97-го года. А до этого очень долго целая бригада строителей-гастарбайтеров мне делала там капитальный ремонт, всё подчистую меняла вплоть до полов, электрики и сантехники…

Переезд в центр города на ПМЖ окрылил и воодушевил нашу семью, наполнил гордостью и счастьем необычайным, которого у нас давно уж не было из-за больной дочки. Помимо гордости переезд в огромную квартиру был важен нашей семье и тем ещё, что с нами вместе с некоторых пор начала жить и тёща, Беляева Клавдия Николаевна. В январе 94-го года она похоронила гражданского мужа, умершего от цирроза печени, и после этого сразу же переехала к нам по просьбе Лены. Это чтобы помогать ей ухаживать за Светланкой: вдвоём им стало делать это гораздо проще и легче… И получалось, что в нашей 2-шке на Васильевском острове появился лишний человек - и от этого тесновато и неуютно стало на 60-ти мерах. Поэтому переезд в огромную 3-комнатную квартиру, да с лифтом, значительно облегчил нашей семье жизнь, снял многие бытовые неудобства, естественные и понятные в тесноте.

Так мы и начали жить с тех пор вчетвером в полной любви и согласии. Я отдавал все силы и время работе, которой было невпроворот; жена и тёща полностью отдавались Светланке, которая хоть и взрослела и вытягивалась в высоту, но здоровья ей это, к великому сожалению, не прибавляло. Дочка наша несчастная на глазах хирела и чахла из-за своей неподвижности. И было видно со стороны, что не жилец она на белом свете…

Родилась Светланка 16 февраля 1981-го года: я говорил про то. И в 2001-м году мы планировали отметить всей нашей семьёй её 20-летие… Но сделать этого не смогли, увы: дочка попала 10 февраля в реанимацию из-за серьёзных проблем с сердцем.

Слабое сердце, или сердечная недостаточность, поясню читателям, - ахиллесова пята всех прикованных к постели и коляске людей. Ведь сердце человека - это мышца с точки зрения анатомии, нуждающаяся в каждодневной работе и тренировке. Чем больше и чаще двигается человек в течение жизни - тем крепче и меньше размерами его миокард, работоспособнее и выносливее. У тренированных спортсменов сердце - маленькое и упругое как теннисный мячик, безотказно работающее как реактор на любой АЭС. И наоборот, при отсутствии движения сердечная мышца слабеет и чахнет без нагрузок и тренировок, увеличивается в размерах, становясь похожей на медузу или на застывший в тарелке кисель; сиречь превращается в рыхлую и неприспособленную к жизни субстанцию, не могущую уже гонять кровь по сосудам, то есть выполнять свои прямые обязанности - доставлять в каждую часть тела и каждую клетку жизненно-необходимый кислород, без которого жизнь любого органического существа - любого! - замирает и останавливается, как хорошо известно из биологии… И получается, что неподвижный человек убивает сам себя, обретая с годами хроническую сердечную недостаточность, от которой не спасают таблетки и инъекции, а лишь купируют на время сердечные приступы, чуть-чуть удлиняя жизнь. Кому-то - больше, кому-то - меньше. Не суть! Итог-то у неподвижных людей всегда один – и крайне трагический и печальный! - внезапная остановка рыхлого сердца. А когда останавливается сердце у человека, “наш пламенный мотор” - наступает мгновенная смерть: любая живая клетка, скажу ещё раз, гибнет без кислорода…

У нашей дочурки сердечная недостаточность обнаружилась в 13 лет. Именно в это время, по рекомендациям врачей-кардиологов, мы начали регулярно поить её таблетками (Моноприл, Конкор, Фуросемид) и колоть уколами (Рибоксин, Панангин, Милдронат). Ленуся моя, не желая мотаться по поликлиникам и вызывать медсестёр на дом, научилась делать уколы сама - и в ягодицы, и в вены. Дело-то оказалось не сложным в действительности, - но выгодным в плане экономии времени и сил.

Таблетки и инъекции помогали Светланке - но не сильно и не всегда. Три раза до её 20-летия мы вызывали Скорую и отвозили её в кардиологию, где она лежала по нескольку недель в реанимации и в палатах интенсивной терапии. Вызвали мы Скорую и 10 февраля 2001-го года, и своё 20-летие таким образом дочь отмечала в больнице. Ну и мы - вместе с ней.

Выписали её домой 26-го февраля в удовлетворительном с точки зрения медиков состоянии, и прожила она после этого ещё неделю, если это можно было жизнью назвать, последние её, как выяснилось, земные денёчки. А 5 марта 2001-го, поздно вечером ей опять сделалось плохо: стало тяжело дышать, появилась острая боль за грудиной и лицевые судороги. Она застонала и побледнела, и, перекосившись от боли лицом, изогнулась на койке дугой, бешено глаза к потолку закатила, громко вскрикнула. Потом вдруг упала на постель, обессиленная, обмякла сразу же, присмирела, уткнулась мокрой и бледной правой щекой в подушку - и испустила дух на наших глазах, отдала Богу душу, уйдя на Тот Свет быстро и без мучений, по-ангельски… И мы с женой и тёщей остались совсем одни в пустой и холодной квартире: из нас тогда будто разум и кровь разом выкачали жестокие и злые люди. Мы превратились в живые трупы все трое, в роботов, которым жить и дышать не хотелось, которым тяжело было даже на ногах стоять…

Безутешные слёзы фонтаном брызнули из наших глаз обильными горячими потоками и подкосились ноги. Мы не соображали на первых порах, что нам надо было делать в те тягостные минуты, куда звонить и просить помощи: как-то всё стразу спуталось в голове и перемешалось, помутилось сознание... А тут ещё и жена, обезумевшая от горя, бросилась на кровать к дочери с дикими криками, крепко-крепко обняла её, начала отчаянно тискать и целовать в голову, глаза и щёки и голосить на весь дом истошно:

- Доченька! Родная! Любимая! Единственная на все времена! Не уходи, не покидай меня, поживи ещё ну хотя бы денёчек! Пожалуйста! Без тебя мне будет совсем-совсем плохо и одиноко! Без тебя мне не хочется жить!

Мы с тёщей попытались - но не смогли её от холодеющей Светы тогда оттащить, потерявшую разум от горя. Пришлось, когда наконец мы опомнились от собственной боли и криков, пришлось вызывать Скорую психиатрическую помощь вместе с труповозкой. И оперативно приехавшие к нам врачи-психиатры вкололи белугой ревущей Лене, волосы на себе рвавшей, лошадиную дозу снотворного, после которого она отключилась сразу же, провалилась в небытие. И только тогда мы её смогли оторвать от умершей дочери, положить их обоих на спину вдоль кровати.

После этого видавшие виды врачи посоветовали нам с Клавдией Николаевной не оставлять больную дома в таком критическом состоянии, а позволить им немедленно отвезти её в психиатрическую клинику под наблюдение опытных докторов. Сказали, что ей необходим постоянный медицинский уход, инъекции регулярные, трёхразовые, и долгое восстановление от пережитого: само собой, мол, подобное не пройдёт и может плохо кончиться вплоть до потери разума. Мы, естественно, согласились, дали добро на стационар, хорошо понимая, что мы не в силах вдвоём помочь своей дорогой и любимой Ленусе восстановиться в домашних условиях.

Увезли их практически одновременно: сначала - крепко уснувшую Лену санитары из дома вытащили на носилках и затолкали потом в белый «Рафик»; за ней следом уже другие люди вынесли покойную дочь, завёрнутую в чёрный мешок, и увезли её в морг на спецмашине. Мы с тёщей остались одни делить горе в стремительно остывавшей квартире. И одновременно решать, как и где хоронить почившую Светланку, и кого приглашать на похороны.

Попрощаться с внучкой, в последний путь её проводить приехала моя постаревшая мать из Мурманска и брат с женой, уже служивший тогда в Севастополе в звании капитана первого ранга. Были на кладбище в день похорон родная сестра Клавдии Николаевны с мужем и два её сына-погодка, моих ровесников, с детьми и жёнами. Всё. Других близких родственников на похоронах не было. А дальних и посторонних людей звать мы не стали. Зачем? Морочить голову с ними со всеми и потом поить и кормить на халяву? Пустое это дело, хлопотное и расточительное - хлебосолить чужих людей, всё равно не скажущих тебе спасибо, а только лишь позлорадствующих втихомолку.

Не было на похоронах и моей Ленуси, матери покойной: врачи категорически запретили участвовать в похоронной процессии больной, и всё из-за её критического состояния. Они ежедневно по нескольку раз кололи супругу сильнодействующими успокоительными препаратами, и Лена сутками там спала как убитая, набиралась сил. Хорошо, что она не видела Светланку мёртвой, не видела, как дочкин гроб опускали в могилу и землёй закидывали. Она бы этого и вправду не перенесла, обладая повышено-чувствительной душевной организацией - умерла бы от горя и разрыва сердца прямо на кладбище. Я и сам с трудом тогда похоронную процессию пережил: на глазах у всех разрыдался в траурном зале вместе с тёщей и родной матушкой, - и нас троих потом женщина-распорядитель даже валерианой поила в своём кабинете, что была у неё наготове для подобных нередких случаев…

Два месяца лежала наша Ленуся в психиатрической клинике, где её приводили в себя и в чувства, возвращали к полноценной здоровой жизни. Мы с тёщей регулярно ездили к ней, навещали больную, привозили продукты и сладости. Но она мало ела тогда - спала в основном, и продукты доставались медсёстрам и её соседкам по палате.

Выписали Лену 8 мая, аккурат перед днём Победы. И мы её не узнали с тёщей в первый момент - настолько сильно она изменилась за время лечения. Мало того, что у неё на голове появилось много седых волос, которые мы не замечали во время приездов в клинику: Лена, как и остальные больные, была там покрыта белой косынкой всегда или чепчиком согласно инструкции. Но она ещё и перестала как бы нас узнавать на улице и в машине, а потом и дома: смотрела на тёщу и на меня без-чувственно и без-страстно как на пустое место, или на совершенно незнакомых ей людей; сама же в это время мыслями была далеко-далеко, в неведомых нам пространствах и далях. И этим постоянным отсутствием рядом она сильно пугала нас обоих - своей отстранённостью от реального мiра и от родной семьи. Было такое ощущение со стороны, мне так тогда казалось, во всяком случае, что она будто души своей вдруг лишилась - и превратилась в зомби, в живого робота с пустотой и чернотой внутри - только с аккумулятором для механического передвижения. А её душу несчастную, горем истерзанную дочка будто бы с собой взяла, чтобы быть рядом с матушкой и на том свете. Нам же с тёщей будто пустую оболочку оставила почившая в Бозе Светлана, с которой непонятно было что делать, и как и чем её наполнять. Этого не представляли ни я, ни Клавдия Николаевна даже - с её-то богатым жизненным опытом, в который вошли составными частями похороны двух мужей. Пренеприятная была ситуация, скажу я вам, для нашей семьи и вовсе трагическая.

И тёща, и я старались изо всех сил вернуть Лену к жизни - чем-нибудь увлечь и заинтересовать её, и одновременно отвлечь от чёрных, траурных и гнетущих мыслей. Мы гуляли с ней по очереди ежедневно: тёша - днём, я - вечером после работы, - в кино и театры ходили, в музеи, а дома заставляли её телевизор смотреть и потом обсуждать увиденное на экране, давать оценки и комментарии. И обессиленная и внутренне-пустая Лена не сопротивлялась нам, безропотно и механически выполняла все наши требования и пожелания. И даже что-то лепетала в ответ нескладное и невразумительное со слезами - лишь бы мы от неё отстали только, не досаждали собой, не мучили. Потому что мыслями своими, скажу ещё раз, она была далеко - и ничего не понимала из происходящего, не видела и не слышала, не оценивала адекватно. Мысленно она постоянно была рядом с умершей дочерью в горнем мiре - там, куда улетела её душа вслед за Светланкой. И вернуть её душу назад, в мiр дольний, у нас долго не получалось…

После возвращения жены из больницы в мае-месяце мы стали с ней спать вместе на одной кровати, чего до этого не делали давно, начиная с болезни Светы в начале 80-х годов, когда мать с дочкой ночевали рядом, не желая расставаться ни на секунду. Жена тогда подпитывала и поддерживала немощную дочь своим здоровьем и верой в лучшее, надеясь вылечить её этим, поставить на ноги… Но после смерти Светланки Лена, вернувшись домой исхудавшая и почерневшая, сама попросила меня переехать к ней в комнату и быть по вечерам и ночам рядом. Пояснила жалобно, что ей невыносимо жутко оставаться одной посреди пустой и холодной комнаты, а со мной - спокойно. Естественно, что я обрадовался такому её предложению, надеясь теперь уже её саму подпитать энергией и собственной силой, не раздумывая, дал согласие - и тут же и осуществил переезд в её опустевшее жилище.

Помнится, она прижималась ко мне по ночам крепко-крепко, как к единственному источнику жизни, оставшемуся у неё, - и начинала плакать, горькие и безутешные слёзы лить мне на грудь, скулить жалобно и протяжно, носом по-детски шмыгать. А я не знал, признаюсь, что ей сказать в ответ и чем жену успокоить: слов подходящих не было, не находились в уме. Только тоска и жалость!… Поэтому я, нежно гладя её по головке как маленькую, начинал тихо плакать вместе с ней, облегчая слезами собственное рвущееся на части сердце.

Подобное самоистязание и самоедство продолжалось в нашей семье несколько месяцев кряду, когда мы с тёщей нашу Ленусю к жизни всё вернуть пытались - и не могли. И только в августе 2001-го года Клавдию Николаевну наконец осенило с Божьей подсказкой и помощью, как это сделать надобно, чтобы нашему общему семейному горю помочь. Расскажу сейчас вам, дорогие мои читатели, про её рецепт исцеления, что она наконец придумала, мудрая пожилая женщина, перед тем как оставить нас с женой одних в дольнем мiре, а самой уйти на Тот Свет с лёгким и чистым сердцем…

- Ярослав, - сказала она мне однажды вечером на кухне, когда Лена в ванной была, умывалась и чистила перед сном зубы. - Я наконец поняла, как дочку к жизни вернуть и от чёрных и тягостных мыслей избавить, которые её убивают на корню, ни на минуту не отпуская, не давая продыху.

- Ну и как? - устало тогда поинтересовался я, допивая чай и не сильно на успех надеясь.

- Ей надо купить щенка, который ей заменит ребёнка. Появится в доме живая душа, о которой надо будет постоянно заботиться, - и дочка забудет про всё плохое за неимением времени переживать. И сразу же оживёт и воскреснет: вот увидишь.

Я тогда молча и с недоверием слушал тёщу - и не знал, что ответить ей: не мог ни возразить, ни поддержать её идею. Мне, скажу откровенно, уже и не верилось, что можно что-то в нашей семье к лучшему поменять, выправить катастрофическое положение…

-…А ты знаешь, что у нас когда-то уже была собака? - видя мой скептицизм, продолжила разговор Клавдия Николаевна. - Лена, помнится, души в ней не чаяла, как к дочери относилась прямо-таки, ела и спала с ней вместе, гуляла. Знаешь про это?

- Нет, не знаю, - удивлённо ответил я. - Лена мне про собаку ничего и никогда не рассказывала.

- Странно… Хотя… чего тут странного? Тут как раз всё понятно, зная её характер и впечатлительную натуру. Не хотела расстраиваться, наверное, душу свою тягостными воспоминаниями бередить. Вот и молчала про это, как представляется.

- Какими воспоминаниями, не понял? - стал допытываться я, заинтересовавшись услышанным...

-…Мне когда-то давным-давно, - собравшись с мыслями, начала посвящать меня в их семейные тайны тёща, - подарили щенка английского кокер-спаниеля. Лена тогда, помнится, в младших классах училась, а я в аптеке работала в Кировском районе. Ну и ко мне там один мужчина постоянно ходил - за лекарствами для своей больной матушки: я дефицитные лекарства ему доставала несколько лет подряд, помогала хорошему человеку. Потом его матушка умерла, надобность в лекарствах отпала. Но он - в благодарность за хлопоты - подарил мне щенка английского кокер-спаниеля: он заводчиком был, как выяснилось, давно разводил собак этой породы и продавал через клуб. Хорошие, по его признанию, получал от клуба деньги за это. А мне щенка без-платно отдал в качестве подарка, девочку, или суку, которая больших денег стоила. Да и теперь, наверное, много стоит. Порода известная и престижная: миллионеры себе таких псов в дом заводят.

- Так вот, когда я того щенка принесла домой, шустрого такого и лохматого, Лена аж завизжала от радости, схватила его, прижала к себе обоими руками и не отпускала потом весь вечер - целовала и гладила без конца, ласкала и игралась без остановки. И даже спать потом с ним в кровать легла, и щенок не сопротивлялся, что удивительно, наоборот, полностью покорился своей новой хозяйке, абсолютно доверившись ей как грудной ребёнок… Ну, в общем, сдружились и сроднились они сразу же, друг от друга не отходили потом ни на шаг. И даже кушали вместе за столом из одной тарелки. Дочка души в ней не чаяла, в Маркизе своей: так мы ту суку назвали. Несколько лет потом они были самыми дорогими и близкими друг другу существами на свете. Я, помнится, так радовалась за них, и даже тому мужику-заводчику позвонила однажды, поблагодарила за подарок, за счастье доставленное. Он был очень рад звонку…

Я ждал конца той истории с нетерпением, пытаясь узнать, а что же с Маркизой случилось, и почему я её не застал, когда на Марата жить переехал. Ведь мы поженились с Леной в 1980-м году, когда ей 18-ть лет исполнилось. Она ж совсем молодая ещё была, как и её собака. Куда спаниелька-то делась?… Но тёща остановилась на этом, задумалась и замолчала, тяжело вздохнув…

- Ну а потом-то что, Клавдия Николаевна? Куда Маркиза-то ваша запропастилась? - теряя терпение, спросил я тёщу через минуту, поняв, что дальше она говорить почему-то не собирается.

-…Машина сбила Маркизу, - заплакав, тихо произнесла тёща, платком вытирая глаза. - Лена с ней однажды пошла гулять на улицу вечером - и не углядела за ней, вертлявой и непоседливой паразиткой. Маркиза выскочила на дорогу - и попала под колёса автомобиля сразу же. Темно уже было: водитель не углядел, хоть и был абсолютно трезвым… Ну и от неё, от Маркизы, мокрое место одно и осталось на проезжей части, кровь и кишки… Тяжело вспоминать, Ярослав, что в нашей семье потом было. Дочка моя неделю рыдала без остановки, похудела на пять килограмм, бедная, не ходила в школу. Я ей уколы делала каждый день, поила таблетками без конца, восстанавливала её после нервного срыва… Через неделю рана её сердечная чуть зажила, кровоточить перестала, и она начала посещать занятия. В восьмой класс она ходила тогда, на пороге были экзамены за восемь лет обучения. Их она плохо сдала, разумеется: ей тогда ни до чего не было дела - в таком-то её состоянии. Долго она потом Маркизу забыть не могла. Чуть что - начинала плакать и кукситься… А я с тех пор зареклась ей животных в дом покупать - с такой-то её сверхчувствительной психикой… Поэтому она ничего и не рассказывала про собаку свою - не хотела бередить раны и начинать при тебе плакать…

В этот момент Ленуся вышла из ванной комнаты и зашла к нам на кухню - воды попить. Потом сказала, что идёт спать и позвала меня за собой. Я ей ответил, что скоро приду - чай, мол, только ещё попью немного.

-…Вот я и подумала, Ярослав, - тихо продолжила наш разговор тёща после того, как за женой закрылась дверь, - что Лене надо опять щенка купить. И именно английского кокер-спаниеля, который у неё когда-то был, и к которому она как к ребёночку своему тогда привязалась и полюбила. Вот и пусть привяжется опять, и опять полюбит, чтобы он её оживил и вернул к жизни вольно или невольно. Я думаю и надеюсь, уверена даже, что щенок ей поможет забыть про дочь, постоянным присутствием и вниманием отвлечёт её от Светланки. Ведь животное в доме, да ещё совсем маленькое, озорное, без-помощное и беззащитное, становится для хозяев четвероногим ребёночком фактически: это давно известно. Вот и появится у дочки моей интерес, голова её будет новым живым существом целиком занята… А там, глядишь, когда пройдёт время и Лена успокоится и восстановит силы, - глядишь, вы нового ребёнка себе заведёте. Какие ваши годы, не правда ли? Люди и в 50-т заводят детей: было б желание и силы…

Поверив тёще и ухватившись за её предложение, показавшееся вполне разумным и стоящим мне, я уже на следующее утро, сидя на работе, листал купленную в киоске газету «Из рук в руки» с рекламными объявлениями, пытаясь найти там продавцов щенков породистых собак. Нашёл, наконец, таковых, стал звонить - искать в их среде заводчиков английских кокер-спаниелей. Нашёл и их в итоге, позвонил, узнал цены и адреса, договорился о встрече в ближайшие выходные. Вечером сообщил о том тёще на кухне и попросил её поехать в субботу вместе со мной за покупкой - помочь выбрать щенка, похожего на Маркизу. Только взял с неё слово не говорить пока о нашей идее жене: пусть, мол, добавил, это будет для Лены подарком и сюрпризом одновременно.

В субботу мы отправились вдвоём по указанным адресам, обманув Лену про истинную цель поездки, сказав ей, что едем, мол, к тёще в её бывшую аптеку, чтобы взять там отложенные для моих коллег по работе лекарства. Лена поверила нам и перечить не стала, не увязалась следом - решила побыть одна в покое и тишине. Она вообще после смерти дочери сделалась без-страстной и равнодушной ко всему, холодной и апатичной: с нами уже не спорила никогда, не возражала, как раньше, не искала нашего общества и разговоров по душам. Пусто было в её душе, тоскливо и без-приютно...

У меня, как сейчас помню, на листке было записано несколько адресов питерских заводчиков собак, которых я предварительно обзвонил, повторю, и застолбил приезд. Но уже на первом адресе мы с Клавдией Николаевной были так очарованы предложенными нам щенками, что сразу же и выбрали одного из них, очень нам обоим понравившегося.

- Ой! Какая прелесть! - воскликнула тёща, вытаскивая из корзины с выводком и прижимая к груди маленькую, трясущуюся кроху: пушистую суку золотисто-оранжевого окраса, с длинными и мохнатыми ушами. - Копия нашей Маркизы! Ко-пи-я!.. Ярослав! Давай купим эту милашку и никуда не поедем больше. Зачем?..

Слово тёщи было для меня законом: я с ней никогда не спорил - и не перечил ей, достойной и мудрой женщине, всегда желавшей мне только хорошего и полезного, что и происходило в итоге с её подачи и лёгкой руки. Я тогда сразу же заявил заводчику, что мы покупаем щенка, после чего расплатился с ним как положено. В добавок к покупке хозяин питомца выдал нам документ с родословной четвероногой малютки, паспорт регистрации в клубе и твёрдо заявил напоследок, чтобы мы всегда звонили к нему, если что с собакой случится. Он и советом поможет, мол, подскажет, чем маленькую озорницу кормить и лечить, ну и всё остальное. В общем, расстались мы тогда на мажорной ноте, вполне довольные друг другом…

Не передать, что случилось с Леной, когда мы вернулись домой, счастливые, и прямо с порога вручили ей того золотисто-оранжевого щеночка - крохотного и без-помощного как выпавший из гнезда воробышек, миленького и славненького на удивление, к людям внимательного и доверчивого, любвеобильного. Такого, словом, что даже мне, несентиментальному взрослому мужику, его невольно расцеловать захотелось, заботиться постоянно и никому больше не отдавать. А уж про сердобольную и чувственную супругу и говорить нечего. Она схватила щенка без раздумий, крепко-крепко прижала к груди и щеке как родное дитя - и в первый раз за последние месяцы, прошедшие со дня смерти дочери, улыбнулась краями губ и глазками засверкала, что было сродни чуду.

- Мы тебе Маркизу новую привезли в подарок, - заявили мы с тёщей одновременно, с любовью смотря на менявшуюся на глазах Ленусю. - Смотри, какая хорошенькая и пушистенькая твоя кроха, золотисто-жёлтая как спелый подсолнух, или как янтаря кусок. А слабенькая-то какая: постоянного ухода требует и внимания, любви. Заботься теперь о ней, нуждающейся в помощи и хорошем питании, в ежедневных прогулках на свежем воздухе: хозяин нас про это перво-наперво предупредил, что собакам этой породы нужно побольше двигаться и гулять. Движение для них - жизнь. Это - не “водолазы” какие-нибудь, не сторожевики-лежебоки, которых с места не сдвинешь, которые могут днями как брёвна на солнце лежать. Только уж повнимательнее теперь за ней смотри: чтобы опять, не дай Бог, худого чего ни случилось.

- Да нет, не бойтесь, - ответила нам сквозь слёзы Лена, целуя Маркизу во все места и по шёрстке ладонью её поглаживая. - Уж теперь-то она от меня не убежит, голубушка: я теперь учёная. Я ей поводок прямо завтра же куплю, и гулять мы теперь с ней на поводке будем. Чтобы она всегда была под моим контролем и присмотром, красотуля моя ненаглядная…

И с этого момента, нам с тёщей на радость, отрешённую от жизни Лену стало уже не узнать, возвращавшуюся с небес на землю с Божьей помощью, из мiра горнего в мiр дольний, если так можно выразиться в данном случае. Потухшие было глазки её опять заблестели и заискрились, жаждой жизни наполнились, жаждой любви и борьбы. В ней стремительно зарождалась созидательная творческая энергия, казалось - уже навсегда утраченная, желание двигаться и работать, приносить пользу семье, от чего мы с Клавдией Николаевной давно уж отвыкли в те годы, ограждая до предела выжатую и вымотанную болезнью и смертью Светланки дочь и жену от утомительной бытовухи. И виной тому, или толчком, стало крохотное живое существо, появившееся в нашем доме, - собачка Маркиза. О которой, хочешь, не хочешь, надо было постоянно заботиться в течение всего дня: поить, кормить и играть, следить за её самочувствием и здоровьем. С которой, плюс ко всему, надо было ежедневно гулять на улице по нескольку часов кряду, а после прогулок - ножки ей мыть и животик. Неугомонная и всюду свой нос сующая Маркиза прямо-таки рвалась из квартиры на свежий питерский воздух, чтобы очумело носиться там по газонам и клумбам, четвероногих друзей заводить и подружек, и с ними потом проказничать и играть. Непоседливость и общительность, любознательность и дружелюбие - это свойство всех собак данной породы, английской кокер-спаниель. Знайте об этом, друзья, кто мечтает себе или детям своим такую собаку в дом завести, помните, что хлопот с ней много…

Мудрая тёща оказалась абсолютно права, посоветовав мне однажды Лене щеночка купить - для отвлечения той от мыслей тягостных, чёрных. И к Новому 2002-му году моя супруга в целом отошла от горя, свалившегося на нас, начала жить нормальной, здоровой жизнью при помощи Маркизы, или - почти нормальной, что было уже хорошо, для нашей семьи благостно и позитивно. У меня самого, во всяком случае, от подобных радужных перемен в настроении и поведении супруги заметно просветлело внутри, и гора с плеч свалилась. Я ведь тоже тогда, признаюсь, издёргался и извёлся весь, тоже дошёл до предела в психологическом плане, за которым уже просматривался нервный срыв. Хотя и не такой глубокий и всеобъемлющий, безусловно, как у моей Ленуси. Но - тем не менее.

Просто мне, в отличие от жены, было тогда значительно проще жить и терпеть, от семейных бед отвлекаться, от постоянного негатива. Хотя бы тем уже, что я с утра и до вечера пропадал на работе, где некогда было о больной дочке думать и её будущем: дел у нас там было невпроворот по мере разрастания банка и его клиентуры. Количество банковской вычислительной и электронной техники стремительно увеличивалось год от года. А она требовала профилактики, ухода и ремонта, знания программного обеспечения, что разрабатывала для факсов, принтеров и компьютеров, поступавших в Россию, для камер слежения тех же американская компания Microsoft, которое (мат-обеспечение) тоже регулярно менялось - и существенно, - делаясь надёжнее, качественнее и универсальнее, но и головоломнее одновременно. Мне приходилось поэтому, как начальнику электронно-вычислительного отдела в ранге вице-президента банка, постоянно выписывать и изучать книги и журналы по обновляемой операционной системе Windows и её многочисленным приложениям, глубоко влезать в её содержимое и управляющие программы. Становиться системным программистом-айтишником самого высокого качества, понимай, всезнайкой компьютерным и аналитиком, способным самостоятельно разрабатывать бухгалтерские и антивирусные алгоритмы и перекладывать их на языки ПК. А потом обучать пользоваться ими, разработанными и отлаженными собственными программами, сотрудников нашей финансово-кредитной организации, штат которых стремительно разрастался. Словом, деньги большие и регулярные мне платили не просто так: читателю это должно быть ясно.

А у домоседки-Лены такого ежедневного отвлечения не было. Болезнь дочери больше всего именно на её хрупкие плечи тогда ложилась. Поэтому она и чахла на наших с тёщей глазах, худела и седела ещё и до смерти Светы, хотя и не так сильно... А после ухода дочки в Мiр Иной я вообще опасаться начал за её душевное и физическое состояние, и даже за её жизнь. Невольно стали закрадываться мысли по вечерам, что смерть Светланки Лена не переживёт - уйдёт на тот свет следом… И, может быть, и ушла бы - не исключаю подобного исхода, - если бы не мать её, прозорливая и мудрая женщина, повторю, которой Господь подсказал однажды спасительное решение с покупкой собаки…

И Ленуся наша любимая после этого действительно ожила, когда рядом с ней вдруг появилось маленькое живое существо, нуждающееся в её постоянной помощи, заботе и защите. Она сама ожила - и оживила нас. Меня - в первую очередь. Я тоже ожил и просветлел вместе с ней мыслями и душой - и после работы с тех пор, нигде уже не задерживаясь, быстрее домой попасть стремился, чего до этого не было довольно давно: с момента переезда к нам на Марата тёщи. Переложив на Клавдию Николаевну заботу о внучке и дочери, я часто, признаюсь, намеренно задерживался в банке в те годы. А бывало, что и просто шёл и гулял после службы по вечерним городским улицам, оставив на стоянке машину, - отходил от сидячей монотонной работы, ноги свои отёкшие разминал, разгружал гудевшую от переутомления голову. Не хотелось мне - уж простите, люди! - возвращаться в семью, где всё было насквозь пропитано атмосферой тяжёлой болезни, упадка и пессимизма.

А уж когда Светы не стало, наш дом, наша 3-комнатная квартира для меня и вовсе превратилась в могилу, заполненную “кромешной темнотой” и ужасным “кладбищенским холодом”, где я вообще не мог находиться первые дни и недели - с головой погружаться по вечерам в ту изматывающую “темноту” и “пустоту кладбищенскую”. Мне было дома плохо и жутко до тошноты, я там почти не спал и не ел от тягостных переживаний и обстановки… Поэтому, пока Лена лежала в больнице, я часто стал наведываться на старую квартиру на проспекте КИМА и оставаться там ночевать - отдыхать, восстанавливаться от работы. Тёще врал, что экономлю время и силы якобы, не желая мотаться через весь город, в пробках часами стоять, что в банке позарез работы…

Но самое тяжкое испытание, тем не менее, ждало меня впереди, когда супруга моя из больницы вышла, полуживая, и мне, хочешь, не хочешь, а надо было жить рядом с ней, и даже начинать спать на одной кровати по её просьбе. Страшное время началось для меня, повторю, по-настоящему душераздирающее и выматывающее. Вы даже представить себе не можете, дорогие мои друзья, как невыносимо больно и тяжко находиться рядом с человеком, который не хочет жить, который мысленно на Тот Свет стремится. И своим нытьём ежедневным и пессимизмом, своими слезами горючими он и тебя за собою тянет, пусть даже и не желая того.

Наша семья, одним словом, в те жуткие и страстные месяцы погрузилась во мрак: глухой, без-просветный, кромешный. Горькие и безутешные слёзы катились из глаз моих и моей жены всякую ночь напролёт - и не было им конца. Мне стало казаться даже, во время регулярных приступов ипохондрии и без-сонницы, что мы захлебнёмся однажды этими нашими слезами - и умрём. А тёщу оставим одну - горе горькое мыкать…

Но… «близок Господь к призывающим Его. Чудо Божие никогда не опаздывает: спасение возможно и в самый момент гибели», - учат святые отцы. И так оно всё и случилось в действительности, как про это сказано в Житиях Святых, или в Четьих-Минеях. Господь-Вседержитель сжалился над нами троими - ХВАЛА и СЛАВА ЕМУ! - послал нам спасение в виде маленькой спаниельки Маркизы. И шустренькая, рыженькая собачка с длинными до пола ушами оживила и воскресила Лену. А вслед за ней - и всю нашу семью.

С той поры я уже НЁССЯ после работы домой, как угорелый на машине к центру города мчался, не различая дороги и светофоров, частенько нарушая правила езды. Мне уже не терпелось оказаться рядом с близкими людьми, погрузиться в домашнюю, менявшуюся на глазах атмосферу, которая, между прочим, меняла и меня самого в лучшую сторону. Счастливую тёщу хотелось видеть, традиционно возившуюся у плиты, которая с первого дня нашего с ней знакомства симпатизировала и благоволила мне, которой и я симпатизировал. Но больше всего, безусловно, мне хотелось наблюдать умилённо, как оживает на глазах супруга, не выпускавшая из рук свою крохотную любимицу, ласками и поцелуями прямо-таки измучившая её. Со злато-шёрстной малюткой она не расставалась ни на минуту - постоянно кормила и играла с ней, гуляла три раза в день, на диване и на койке потом спала в обнимку - точь-в-точь как мама с дочкой. Маркиза и стала для моей Ленуси вторым ребёнком фактически, довольно быстро заменившим ей умершую Свету, память и боль о которой постепенно выветривались из её седеющей головы и притуплялись - и поэтому уже не так рвали и саднили душу. Для Лены - с Божьей помощью! - тогда начиналась новая жизнь - уже без Светланки, ушедшей на небеса - под крыло и покровительство Отца Небесного.

Для смертельно уставшей супруги, вне всякого сомнения, это было благом, ПОДАРКОМ СУДЬБЫ - избавление от прежних ежедневных мук и обретение нового смысла жизни в виде четвероногого друга. Наблюдая со стороны во время сна и прогулок за ними обеими (я Ленусю и Маркизу имею в виду), я был несказанно счастлив, что у меня наконец всё налаживается и устаканивается в семье, возвращается в норму. И вместо былой пустоты, черноты и нервозности, убивавших нас на корню, свет и покой приходят и воцаряются в нашем доме, здоровье, уверенность и благодать, новая жажда жизни. Выздоравливавшая Лена опять становилась внимательной и заботливой ко мне, как и в первые наши с ней годы. Хотя о Маркизе, чего уж скрывать, она переживала и заботилась гораздо больше.

Но я не гневался, не психовал, не ревновал жену, как и раньше со Светой. Потому что усвоил ещё на примере своих родителей ту прописную и непреложную истину, что для любой нормальной, здоровой женщины, женщины-матери, главная цель в жизни - дети, продолжение рода на физиологическом уровне. А муж - это всего лишь донор, средство для достижения данной Богом указанной цели, не более того… Поэтому нам, мужикам, так и надобно воспринимать семейные отношения, именно с таких позиций, вполне реальных и здравых, я вам скажу. Тогда и проблем никаких не будет, ругани и скандалов в семье, когда каждый из нас, носителей генофонда, будет точно знать своё место и жизненное предназначение.

Нам, защитникам и кормильцам наших жён и детей, духовные творения надобно после себя оставлять глобального значения и масштаба, космического и вселенского; развивать свой эволюционный потенциал до максимально-возможного значения и величины, мысленно подниматься к ВЕРШИНАМ МIРОВОГО ДУХА и твёрдо закрепляться ТАМ на постоянной основе, собственные гнёзда вить. КОСМИЧЕСКИМИ ИЕРАРХАМИ-ДЕМИУРГАМИ необходимо нам, мужчинам Мидгард-земли славяно-арийского происхождения, становиться в итоге, небесными ратниками ДАЖДЬБОГА. Именно и только так! Чтобы иметь возможность впоследствии влиять на земную жизнь путём коррекции ВРЕМЕНИ и ПРОСТРАНСТВА, и попутно указывать едино-кровникам-землякам тот ЕДИНСТВЕННО-ВЕРНЫЙ и ПРАВЕДНЫЙ ПУТЬ, по которому следует идти нашим славным потомкам - белокурым и голубоглазым славянам-русичам.

А уж рождение и воспитание детишек надо отдать без ревности и обиды на откуп жёнам своим: они с этим богоугодным делом гораздо лучше нас справятся и разберутся, гораздо качественнее и разумнее. Я этот вопрос для себя давно уж решил, скажу ещё раз, зорко наблюдая за отцом с матерью. И с подобными взглядами на жизнь я и умирать буду...

В августе 2001-го года, сразу после покупки щенка, я отвёз семью на дачу под Выборгом, где мои домочадцы и прожили до конца ноября в уюте, тишине и покое, не возвращаясь ни разу в Питер: не было в том надобности. Когда-то, помнится, я покупал дачу для больной дочери исключительно, чтобы она побольше находилась на свежем воздухе и потихоньку приучалась к труду, к физическим нагрузкам и самообслуживанию. Впоследствии загородное жильё очень пригодилось нам для выгула маленькой Маркизы: собачке нашей вертлявой и непоседливой было хорошо в деревенской глуши, просторно, весело и привольно.

Сам я безвыездно жил на природе весь август и половину сентября, пока находился в отпуске. Ну а потом приезжал туда регулярно по субботам и воскресеньям - привозил продукты родным и лекарства, за домом и участком ухаживал, дрова то и дело колол: осенью деревянный дом надо было отапливать и прогревать круглосуточно - обычное дело для питерских дачников.

Когда мне надоедала физическая работа, силы когда кончались таскать, копать и колоть, я, чтобы передохнуть, усаживался в плетёное кресло под яблоню, устраивался в нём поудобнее - и начинал наслаждаться окрестной природой и тишиной, погружаться в блаженство, в нирвану, как модно теперь говорить, дышать полной грудью холодным и влажным воздухом с Финского залива, что пробирал меня до костей и заставлял в зимний армейский бушлат поплотнее кутаться. Даже и днём. Про пасмурные вечера и говорить не приходиться: вечером мы все в тёплых куртках по участку ходили, а в помещении - в свитерах. Только когда жарко протапливали дом, свитера снимали.

Одновременно я, примостившись в кресле, начинал с удовольствием наблюдать за женой и тёщей, и непоседливой спаниелькой нашей, кто и составляли тогда мою семью, находились рядом со мной круглосуточно и меня успокаивали и умиляли, счастьем наполняли и гордостью. Да, именно гордостью: никакого оговора тут нет. Я гордился уже одним тем, хотя бы, что обеспечивал этим чудесным людям полный покой и уют.

Тёща по обыкновению ежедневно возилась на веранде возле плиты - готовила нашей семье завтраки, обеды и ужины: любила и умела она готовить не хуже любого повара, душу вкладывала в еду. Жена же нянчилась с Маркизой сутками - без устали играла и резвилась с ней дома и на участке, дурачилась и забавлялась как маленькая, не давая ей спуску в играх. Потом кормила её от пуза вкуснятиной разной, потом опять играть принималась: не отходила, словом, от неё ни на шаг. И подобное происходило на моих глазах ежедневно с утра и до вечера, пока уж не уставали и не засыпали они обе, выбившись из сил. Я мог воочию наблюдать соединение и родство двух чистых и светлых душ - Ленуси моей и Маркизы. Видел, как им хорошо, как спокойно и комфортно вместе, какие они обе счастливые и радостные от общения - до такой степени, что готовы были без передышки друг друга облизывать и целовать, подолгу смотреться друг дружке в глаза влюблённо.

«…Какая же всё-таки славная и чудная у меня жена! - думал я в такие минуты, наблюдая подобную умиротворяющую картину. - Добрейшей и вернейшей души человек! Человек честнейший, преданнейший и надёжнейший! Настоящий ангел во плоти! - честное слово! - посланец Божий мне, страстотерпцу грешному! Только ангелы способны на такую всеохватную и фанатичную, безграничную и без-корыстную любовь к живым существам, которые это чувствуют безусловно - и отвечают взаимностью… А разве ж к покойной Светланке Ленуся не так относилась, разве ж не отдавала дочке всю себя, без остатка, не думая о последствиях? Отдавала, мучилась, ночей не спала: я это видел всё и хорошо помню. И происходило это в течение 18-ти лет, подобное святое подвижничество, сравнимое с самоистязанием и самоедством, какое редко у кого можно найти! Если вообще возможно!... Это ж обалдеть можно от такого срока! 18-ть лет она с дочкой нянчилась ежедневно, поила и кормила из ложки, на горшок по нескольку раз сажала, в ванну таскала купать регулярно, затрачивая уйму сил. Потом на коляске гулять вывозила, и тоже каждый Божий день, таскала коляску по лестницам и по улицам взад и вперёд, силёнки душевные и физические и на это гробила - да какие! И никогда не скулила, что поразительно, не кляла Судьбу. Стоически переносила ниспосланные ей испытания… Я, конечно же, ей помогал, как мог, - но именно помогал. Основная-то тяжесть заботы и ухода за дочерью всё равно на плечи жены ложилась… Удивительно, как Лена выдержала такую нечеловеческую нагрузку в течение 18-ти лет, с момента начала болезни, как сама не сломалась и на Тот Свет не ушла вперёд дочки! Боженька ей, вероятно, помог, дал здоровье и силы выжить и уберечься!... Одно тут можно сказать наверняка: если бы не самоотверженная любовь Ленуси, наша Светланка так долго не прожила - ушла бы к праотцам лет в десять, а может и раньше…»

«Способна ли Нонка на подобный подвиг, зазноба моя толсто-мясая? - почему-то всегда после этого начинал думать я, помимо воли вспоминая в такие минуты Орлову. - Стала бы она нянчиться ежедневно и муки такие терпеть, если бы, не дай Бог, подобное случилось бы с её Павлушей?! Что-то очень и очень сомнительно: не такого она характера и воспитания человек - не жертвенница, не сестра милосердия, не монашка-подвижница; сладострастница-гедонистка больше, развратница и гулёна без-путная, помешанная на себе, на чувственных удовольствиях... Сдала бы она сына в приют для детей-инвалидов, как думается, - и умыла бы руки, забыла бы про него, бедолагу, вычеркнула бы парня из памяти и из жизни. Другого бы ребёнка начала по ночам строгать как крольчиха та же, как свиноматка, похоть свою ненасытную тешить, инстинкт продолжения рода удовлетворять. Нонка, она именно из таких легковесных и своенравных дам, насколько я её узнал и понял, кому собственная м@нда всего на свете важней и дороже. Печальная судьба её Юрика ждёт, если со здоровьем у него проблемы начнутся. Пошлёт она его ко всем чертям, не думая и не переживая, не ломая о мужике голову, - и к другому “кобелю” сразу же переметнётся, которого быстро найдёт: она в этом отношении - великая мастерица! Напялит короткую юбку на задницу, чтобы “сникерс” наружу торчал, грудь по максимуму оголит - и в дом отдыха помчится на всех порах: торговать красотой и наготой телесной. И там какого-нибудь слюнявого и похотливого дурачка в два счёта подцепит, подлезет быстренько под него, сладким “соком” своим опоит, чтобы разума мужичка лишить и воли... И всё - сделано дело: опоённый “нектаром” мужик банным листом приклеится к ней, что и не оторвать будет. Она ведь Юрика своего именно так подцепила: опыт у неё имеется, как мужиков соблазнять и на себе женить, как им в штаны и душу ловко залазить…»

«Да-а-а! Дела-а-а! Дела наши скорбные, мерзопакостные!... И ведь на этот псевдо-любовный крючок и я когда-то мог бы вполне попасться, Нонкиной рыхлой задницей одурманенный и зачумлённый. А потом на этой развратной, расчётливой и циничной стерве мог бы вполне и жениться, чудак, если бы не был женат, слава Богу, если бы Лена своим ежедневным присутствием не оградила меня от такой откровенной хищницы, не спасла. Женился бы, дурачок слюнявый и озабоченный, как пить дать женился, - а потом бы рвал волосы на голове от удивления и досады, жаловался на Судьбу. И развёлся бы через год с руганью и скандалом, а может и раньше того, когда терпение моё закончилось бы Нонкины природные тупость и серость терпеть, ежедневные капризы, попрёки и выкрутасы, запросы немереные, министерские; а вместе с терпением закончилась бы и любовь, замешанная исключительно на похоти и на сексе… Это ведь и случается с нашим братом обычно, кто “головкой” думает перед свадьбой - не головой, кто живёт одними чувствами и инстинктами, не рассудком. Правильно какой-то писатель сказал, не помню уже его фамилию, что «удачных разводов больше, чем удачных браков. Мы плохо знаем тех, на ком женимся, но прекрасно знаем тех, с кем разводимся»…»

«…Вот и получается, что мне сильно повезло в жизни: я Нонку до свадьбы ещё узнал. И понял к ужасу своему, что она - баба амбициозная и своенравная, помешанная на деньгах и достатке. И что хуже и гаже того - любит жар загребать чужими руками, жить за чужой счёт, сама при этом палец об палец не стукая. Она - хищница, паразит социальный, вампир! Для неё мужики - рабы без-словесные и безвольные, покорные и послушные как ломовые лошади, как те же трактирные половые. Инакомыслия и своеволия она не терпит и не переносит рядом с собой, непокорности, мечтательности и в облаках летания - в два счёта взрывается и звереет, на ведьму становясь похожей лицом, на костлявую Бабку Ёжку. Я видел её в таком критическом состоянии несколько раз: очень она мне не понравилась, испугала и покоробила даже тем своим дьявольским видом… Лену же свою такой дьяволицей я даже и гипотетически представить не могу - своенравной, алчной и злой, мелочной, склочной и патологически-жадной бабой…»

«…Спасибо тебе, Ленусь, спасибо родная, хорошая, что уберегла меня от Орловой, - с любовью думал я про жену, игравшую в догонялки с Маркизой. - И прости меня за измену, которую я, потерявши разум и волю, однажды тебе допустил, кобель похотливый, без-совестный. Испытание мне послал Господь в виде толстожопой Нонки: так я теперь это всё понимаю и вижу по прошествии лет, - которое я, увы, не прошёл - сломался сразу же на прелюбодеянии, на вспыхнувшей страсти к чужой бабе, чужой жене. Что было - то было: из песни слов не выкинешь и ластиком не сотрёшь. Любовная песнь - она из памяти не стирается… “Голодный” я тогда был, Ленусь, страшно озабоченный и “голодный”! - как дикий зверь лесной по весне! Отсюда - и мои проблемы и беготня налево. Мы ведь с тобой совсем не занимались сексом в те годы из-за болезни дочери, спали порознь как соседи те же или друзья. Вот я и одичал без любви и ласки, извёлся весь без тепла, иссушил-обезкровил себя рукоблудием, монах подневольный, насильственный…»

«И тут вдруг нежданно-негаданно сладкая краля нарисовалась прямо передо мной с могучей, умопомрачительной сексуальностью! Ядрёная такая, сочная и сногсшибательная как дорогая путана, ежедневно, будто на зло, аппетитно-крутящая задницей по многу раз перед моими одичавшими, искрящимися глазами. Как устоять?! Как обуздать инстинкт?! Разве ж такое возможно?! - согласись, родная, и не гневайся, не осуждай меня, не кори! Ведь задница у неё, тогдашней моей сослуживицы, только-только вышедшей из декрета, и впрямь чертовски притягательная была - и для нас, мужиков, соблазнительная. Многие у нас в отделе и институте, помнится, на неё похотливо пялились, пошло и откровенно языками и губами причмокивали при её появлении. И всё залезть мечтали, сладости её вкусить. И это было!… Ну и я не удержался однажды - и согрешил, попробовал Нонку на вкус, дурень пустоголовый, слабохарактерный. Раз попробовал, два - и вошёл в раж. Понравилось из Нонки “сок” выжимать и пить, а потом её трахать.... Прости за правду, Лен, дорогая, родная, прости! Да, я у тебя похотлив оказался, не воздержен, не стоек - и грешен!...»

«Ну а потом… потом уж всё у нас как камень с горы понеслось, убыстряя скорость по мере падения. Я, идя по наклонной, очень быстро сделался Нонкиной вагины рабом, Нонкиного вкусного тела. Знал ведь, что грешу, что отвратным мерзавцем со стороны смотрюсь, мусоля и трахая чужую замужнюю бабу, будучи сам женат и имея на руках дочь больную. То есть, как бы удваивая этим своё распутное грехопадение, а то и утраивая его, удесятеряя даже... И, тем не менее, остановиться долго не мог, слюнтяй, дерьмо собачье, ничтожество!!! Не мог подавить свою похоть и страсть резким волевым усилием, взять любовный порыв в руки. Воля меня, греховодника, тогда покинула…»

«Ну-у-у, что делать прикажешь? - Судьба! А «закон судьбы несокрушим; мы все ничтожны перед ним». Это - непреложная истина. Непреложная и необоримая! Про это ещё Лермонтов когда-то писал со знанием дела. А Михаил Юрьевич, как известно, уже тем был знатен и велик, что никогда просто так не трепал языком и не бросал пустых слов на ветер…»

«…Но только знаешь, Ленусь, в чём состоит моё утешение и ПРАВДА ЖИЗНИ? - частенько продолжал мысленно исповедоваться я на даче перед резвящимися рядом женой и её четвероногой любимицей. - Я даже тогда, валяясь в кровати с Нонкой и вкушая прелесть тела её вместе с “соком”, мысленно был на твоей стороне и о разводе не думал, не помышлял, чтобы вас со Светланкой бросить на произвол Судьбы, променять вас обеих на похотливую самку-Орлову. Клянусь всеми святыми на свете - и даже своим здоровьем!!! Я верил и знал, мог во всеуслышание заявить, что ты у меня всё равно лучше всех, что ты - АНГЕЛ, спустившийся с небес на землю мне в награду за что-то. И что, как человек, как личность, как верный и надёжный друг, наконец, распутная и продажная Нонка тебе не чета, не годится тебе и в подмётки. Ей-Богу! Не вру! Всё так точно в моей голове и было: можешь не сомневаться в этом, не переживать, не таить обиду. Измена если и была с моей стороны - то исключительно телесная, плотская, а уж никак не духовная! Духовно же с тобой не сможет сравниться никто! Ведь ты же умница у меня, мудрейшая и честнейшая с рождения женщина. Ты у меня - ИДЕАЛ… Поэтому ты и должна понять, что сложно было мне, молодому и голодному в плане секса парню, усмириться и успокоиться в присутствии такой знатной самки рядом, страсть свою подавить, буйство плоти и похоти! Невозможно даже! Каюсь!...»

«Прости, родная, за это, прости! - много-много раз подряд повторять и скорбеть буду. Грех на мне повис великий и несмываемый: я помню и знаю про то!... И этот грех теперь я просто обязан перед тобой искупить, обязан. Слышишь?! И я буду его искупать до конца дней своих, своей земной жизни! На руках тебя, голубку, буду носить и как зеницу ока беречь - дорогая моя, любимая девочка! Обещаю!…»

Однако ж, к горести моей превеликой и скорби, тот первый и единственный ГРЕХ перед страдалицей-супругой с годами не уменьшался, не убывал почему-то, не порастал быльём. Наоборот - всё разрастался и разрастался в моём воспалённом сознании до какой-то немыслимой величины; в зловещий чёрный фантом превращался, в этакий “скелет в шкафу”, про который судачат-трендят психиатры. Он сильно мешал мне спокойно жить и работать, постоянным стыдом и болью отдавался внутри - в седеющей голове и под сердцем.

И одновременно с ним - как бы в качестве компенсации или паллиативной помощи свыше - разрасталась-ширилась во мне и моя к Ленусе ВЕЧНАЯ БОЖЕСТВЕННАЯ ЛЮБОВЬ - всеохватная, всепоглощающая и всеблагая! - которой ранее не было почему-то в таком количестве. Или же я, по молодости постоянно куда-то спешащий и занятой, не замечал её, не ценил, не обращал внимания второпях, в памяти не фиксировал… Расставшись же с Орловой окончательно и без-поворотно, а потом ещё и дочурку похоронив, на тот свой юношеский ГРЕХ ПРЕЛЮБОДЕЯНИЯ и ИЗМЕНЫ я начал с другого ракурса как бы уже смотреть - с оправдательно-позитивного.

«Не кори и не черни себя, Ярик, не надо, не трать понапрасну нервы и силы пустым самоедством и самобичеванием, побереги себя, дорогой, - стал уже думать я, начиная с августа 2001-го года, по мере выздоровления и возвращения к жизни своей дорогой и горячо-любимой супруги, не выпускавшей из рук новую “дочку” Маркизу. - Господь-Вседержитель тебе специально однажды Нонку послал: это же очевидно. Чтобы ею глаза тебе на окружающий мiр широко открыть - на людей вообще и на женщин в частности. И одновременно вычистить таким радикальным способом глупые мысли из твоей головы, которые там сами собой, как куры по двору, вольно гуляли - и настроение тебе раз за разом портили… Именно и только для этого и появилась однажды в жизни твоей Орлова, пойми! Чтобы ты на её примере мог узнать, воочию удостовериться-убедиться, какими бывают пышные и красивые дамы в действительности, на поверку. Сколько бед и хлопот, а то и вовсе несчастий они, заразы сочные и развратные, приносят нам, мужикам, за минуты счастья; как берут нас в полон с лёгкостью необычайной и всё из нас потом выжимают до капли в качестве компенсации, душу как пауки сосут - и карман, лишают воли, покоя и сна, денег, здоровья и смысла существования! Страшной силой оказывается КРАСОТА, и разрушительной одновременно, на которую Господь столько житейского дерьма навешивает, столько хлопот и проблем как бы в нагрузку за удовольствия. Это всё - плата за КРАСОТУ, за обладание ею, которую не все мужики выдерживают - ломаются и чахнут на половине пути, жажды жизни лишаются и семьи, мужского достоинства и предназначения… Нет, недаром, видимо, в Средние века в Европе красивых женщин считали ведьмами и по настоянию Церкви массово сжигали на кострах - для порядка и успокоения общества. А мусульмане и до сих пор своих баб паранджой с головы и до пят укутывают - прячут жён, дочерей и сестёр от посторонних похотливых глаз, от разврата, измены и поножовщины. Знали и знают, наверное, святые отцы, и в Церкви христовой, и в исламе, что женская КРАСОТА прямиком от Дьявола-Сатаны идёт, разрушителя и губителя Мiра, - не от Бога, его Создателя и Устроителя. Ибо всё, что от Бога, рождается незаметно и тихо; неспешно, несуетно, мягко и гармонично входит в жизнь человека и всего человечества в целом, без страстей и разврата, и непременного грехопадения. Всё, что от Бога, даёт силу и здоровье нам, жажду творчества и борьбы; то есть не губит нас, разума и воли не лишает. Это - морально-нравственная основа нашего земного бытия. Всё остальное - от лукавого…»

«…С Ленусей так ведь всё у меня и было, помнится, по такой именно схеме, по Божьей, - в другой раз мучительно думал я, оставаясь на даче наедине сам с собой и со своими мыслями. - Неспешно всё как-то было и буднично: без притворства, хитрости и измен, могучего всплеска страстей и гормонов, тем паче! Хорошо, казалось бы, было и правильно, как и должно было бы быть в нормальных, здоровых семьях: чего тосковать, горевать, чего сомневаться, тем паче?!...»

Но я этого долго не понимал, дурак молодой, безголовый, буйством плоти и похоти озабоченный, считал это не плюсом, а минусом, даже так. Нет-нет, да и закрадывались иногда греховные мысли, что я как-то уж больно рано и быстро женился, без особых чувств и любви. И в этом, по правде сказать, была своя доля истины. Сначала ведь мы просто так с Леной начали жить, как студенты-соседи по комнате; и только потом уж решились спать вместе по обоюдному согласию. Но особых позывов к этому не было: ни у неё, ни у меня. Увы! Тем паче, не было страсти и мучительной жажды постоянного совокупления.

И от этого - вечные проблемы с сексом, с постоянной физиологической неудовлетворённостью сопровождали обоих нас с первого дня. Это есть твёрдый факт, из памяти и из жизни который не вычеркнешь… Поэтому-то, когда серьёзно заболела дочь, я и стал задумываться от без-силия, что её тяжёлая хроническая болезнь - более чем вероятный продукт нашей с супругой половой холодности друг к другу, которая и повлияла на ослабленный иммунитет Светланки, подверженной всем болезням и хворям…

«А вот с Нонкой подобного бы казуса не произошло, - казалось-думалось мне раз за разом, ежедневно наблюдавшему страдания больной дочери. - Потому что с Нонкой всё у нас было ярко и стремительно, как отсвет молнии над головой, или же взрыв петарды: нас друг к другу мощным магнитом СТРАСТЬ тянула. В первый год дружбы - особенно!»

Поэтому и с сексом проблем не было: Нонка меня полностью удовлетворяла как женщина, выкачивала из меня похоть быстро и качественно вместе с семенем - так, что нам с ней порой и совокупляться было не надо. После затяжных поцелуев и ласк губ её и груди мне достаточно было лишь дотронуться пальцами до её мокрой и горячей вульвы, нежно погладить её, помассировать, - как тут же наступал бурный и мощный оргазм - и полное раскрепощение у обоих. Мы оба готовы были упасть в изнеможении где стояли - и глубоким забыться сном, окутанные нирваной. Многие ли женщины способны доводить до подобного состояния себя и своего полового партнёра одними лишь ласками? Думаю и уверен, что не многие!...

Но только с Нонкой проблемы возникли иного рода: она не устраивала меня как человек. Во второй год нашего с ней общения, по крайней мере, когда она начала вдруг высказываться и открывать рот, обнажать и показывать свою гнилую сущность. До этого-то она больше молчала - и сходила за умную. Потому и нравилась мне, и даже очень…. А когда она женою чекиста вдруг неожиданно стала и решила, дурочка малахольная, что и она не лыком шита, что и в её блошиной душонке “свой жанр имеется”, - тогда-то она мне и разонравилась. И довольно быстро. Потому что я понял, к ужасу своему, что человеком-то она, не смотря на внешние шикарные габариты, была маленьким, мелким и вздорным внутри, в точности напоминающим хамелеона…

Словом, мучительный парадокс, или каприз Судьбы складывался в моём сознании после знакомства и дружбы с Орловой, который я долго не мог разрешить и к какому-то одному концу прибиться в итоге, чтобы обрести желанный покой внутри. Получалось, что Ленуся моя ненаглядная, поистине золотая женщина меня полностью устраивала как жена и друг, как надёжный и верный подсказчик, а в трудных, житейских делах - советчик, как надёжа и опора наконец, - но совсем не удовлетворяла и не интересовала физиологически, как та же сестра не должна интересовать и удовлетворять родного брата к примеру. А по-молодости мне сильно не хватало именно эротики, секса, физиологического аспекта любви. Отсюда - и левый загул и блуд. Всё - от хронической неудовлетворённости.

Нонка же наоборот - удовлетворяла меня так качественно и глубоко в первый год нашего с ней знакомства, что надолго хватало полученного удовольствия после сброса сексуальной энергии в её чрево. Она была в этом плане отменная самка, первостатейная, можно сказать, живущая одними инстинктами. Ничего другого, духовного, она не знала и не хотела знать. Принципиально! Только от пуза есть и пить, палец об палец при этом не стукая, - и трахаться до посинения. Всё! - и все её интересы и приоритеты жизненные! Такой уж она родилась, такой её Господь создал нам, мужикам, на радость и на усладу. Разве ж можно её за это корить и чернить, разве ж это будет умно и правильно?!…

И именно поэтому, вероятно, и даже скорее всего, личностными её качествами я и был недоволен в итоге. Она оказалось женщиной, как я понял, женщиной-любовницей, которых категорически нельзя в жёны брать - КАТЕГОРИЧЕСКИ!!! - во избежание семейных проблем, регулярных любовных скандалов и нервотрёпки. С такими ветреными и алчными жёнами будешь “оленем рогатым” с первого дня ходить, жить вечным “петушком” опущенным. Точно!…

Меня после знакомства и служебного романа с Орловой очень долго мучил один и тот же вопрос: возможно ли в принципе соединить женский умопомрачительный секс с женской же возвышенностью и духовностью? жену-монашку, жену-друга, жену-богиню и чаровницу, спасительницу, вдохновительницу и защитницу, верную тебе одному до гроба, с женой-блудницею “обвенчать”? Красоту внутреннюю породнить с Красотой телесной? Для того, чтобы потом жить спокойно и счастливо - и не тужить после свадьбы, не корить себя, что поспешил, мол, и ошибся с выбором, простофиля; не смотреть озабоченно по сторонам, не бегать налево в поисках “настоящей любви” и ласки от сторонней распутной женщины. Как бегал когда-то поэт Александр Блок к проституткам за страстью и сексом, боготворивший свою жену до такой степени, что не мог до неё дотронуться или даже похотливо взглянуть, чтобы не омрачить её красоту, чистоту и святость. Правильно ли это? хорошо ли было для них обоих? Не знаю. Решайте сами, Читатель, а у меня ответа нет.

Или, другая крайность из жизни каждой семьи: когда мужики (как бы в пику тому же Блоку) женятся исключительно ради дикого и регулярного секса, который сводит с ума на первых порах и всё остальное собой закрывает-застит… А потом эти патентованные сладострастники-“кобели” бесятся и само-истязаются ревностью и лютой злобой на мiро-устройство вообще и на шлюшек-женщин в частности, следят ежедневно и ежечасно за шаловливой женой, бьют её смертным боем, обращаются к услугам сыщиков-детективов, бурные скандалы дома закатывают на радость родственникам и соседям. Уж сколько подобных случаев происходило и происходит повсюду?! - не сосчитать!... И в итоге стреляются от тоски мужья-рогоносцы, руки на себя накладывают - или же убивают супругу свою чувственную и неуёмную в плане любви, страдающую половым без-силием: в том смысле, что не может она никому отказать, - и этим выматывает супругу все нервы и душу… Стоит ли жениться, повторяю свой вопрос №2, ради подобной безрадостной перспективы (я жену-блудницу имею в виду)? И есть ли она вообще - долго терзали меня навязчивые мысли-сомнения - золотая семейная середина между формой и содержанием, душой и телом, страстью и умилением в отношениях мужчины и женщины, - середина, которая бы делала эти отношения гармоничными, комфортными и позитивными для обоих? Проще говоря, чтобы и секс был в радость, и душа на месте. Чтобы молодой муж был абсолютно счастлив в итоге и горд своей избранницей до самой смерти? И, умирая, сказал бы всем напоследок: «Я В ЛИЦЕ СВОЕЙ ДОРОГОЙ И ЛЮБИМОЙ СУПРУГИ ПОЗНАЛ НАСТОЯЩУЮ, ИСТИННУЮ ЛЮБОВЬ - ТЕЛЕСНУЮ И ДУХОВНУЮ ОДНОВРЕМЕННО! СПАСИБО, ГОСПОДИ, ТЕБЕ ЗА ЭТО ВЕЛИКОЕ ЗЕМНОЕ СЧАСЬЕ!»…

Или такого не бывает в принципе, не может быть? Потому что идеальных женщин и мужчин не существует в природе, не родились ещё? Как не существует и идеальных взаимоотношений между ними?... Тут либо выиграешь в одном - духовном, - значит, всенепременно проиграешь в другом - телесном. И наоборот. Женишься на монашке - будешь всю жизнь потом тосковать по бешеной страсти и сочному телу, заниматься по ночам рукоблудием до изнеможения. Женишься на блуднице - ещё больше будешь нервничать и сожалеть, когда невоздержанная жена у тебя на глазах с любовниками кувыркаться станет. А тебе самому не будет давать - за ненадобностью. И всё равно всё кончится пошлым и примитивным онанизмом, противным до тошноты. И это - сказочно-благоприятный исход и самый мягкий и безболезненный из всех возможных...

Меня в данном случае утешало и успокаивало одно: подобные фундаментальные, краеугольные вопросы бытия не меня одного терзали и мучили все молодые годы, а всех русских маститых философов, писателей и поэтов, прославленных Великанов Духа, которым несть числа. А уж они-то знали, что писали и говорили: не скудного были ума товарищи! Да и опыт у каждого за плечами был о-го-го какой, с моим собственным не сравнимый!

Последним из риторически-вопрошавших и мучившихся страстотерпцев был, как мне представляется, русско-советский поэт Николай Заболоцкий (1903-1958 гг.), который в своём знаменитом стихотворении «Некрасивая девчонка» ставил данный вопрос ребром:

«А если это так, то что есть красота,

И почему её обожествляют люди?

Сосуд она, в котором пустота,

Или огонь, мерцающий в сосуде?...»

Так вот, я на его сакраментальное обращение к потомкам, сердцем и мыслями успокоившись и протрезвев к 40-ка годам, ответил бы так на основе личного опыта:

Нонка для меня, греховодника, была изящным, эффектным “сосудом”, может быть даже хрустальным, сверкающим при лучах; но абсолютно пустым и холодным внутри, не согревавшим душу;

Ленуся же моя ненаглядная, жертвенница великая, наоборот, внешне была попроще и поскромней, понеказистей Орловой, да, формами не впечатляла. Да и сексуальность с похотью из неё ошалело не пёрли, не сводили с ума мужиков, не заставляли их делать “собачью стойку” при её появлении... Потому и вела она себя соответствующим образом: тихо и неприметно на людях, как те же монашки себя ведут. Не спорю и не обижу этим супругу ни в малой степени! - избави Бог! Она у меня молодец: на правду не обижалась и королеву красоты из себя не строила. Зачем это было ей?! Она жила в другом совершенно мiре - мiре ДУХА, где другие понятия о красоте и другие мерила качества и достоинства человека. Внутри неё такой священный пожар буйствовал-бушевал, такое горение Божие наблюдалось, ослепительное и целительное одновременно, что я от неё всю жизнь потом как от небесного огня питался и согревался - и не ведал печали и горя, находясь рядом с ней.

Потому я и прожил с Леной мирно и счастливо целую жизнь. А под старость ежевечерне уже просил Господа, чтобы и на Том Свете Он ни на минуту не разлучал нас, чтобы позволил и там всенепременно быть рядом, быть вместе…

Себе в союзники в этом вопросе я мог бы взять Ивана Александровича Гончарова, утверждавшего в романе «Обрыв» следующее:

«В женской высокой, чистой красоте… есть непременно ум. Глупая красота - не красота. Вглядись в тупую красавицу, всмотрись глубоко в каждую черту лица, в улыбку её, взгляд - красота её мало-помалу превратится в поразительное безобразие. Воображение может на минуту увлечься, но ум и чувство не удовлетворятся такой красотой: её место в гареме. Красота, исполненная ума, - необычайная сила, она движет миром, она делает историю, строит судьбы; она, явно или тайно, присутствует в каждом событии. Красота и грация - это своего рода воплощение ума. От этого дура никогда не может быть красавицей, а дурная собой, но умная женщина часто блестит красотой»…

А ещё скажу, в качестве дополнения, что, живя и отдыхая на даче после смерти дочери в деревенской глуши и тиши и подолгу наблюдая с любовью за своей Ленусей, резвившейся с Маркизой неподалёку, я невольно одно и то же стихотворение Фёдора Тютчева вспоминал и произносил про себя раз за разом. Почему? - не знаю даже, не могу объяснить. Простите!... Его, не дававший покоя тютчевский стихотворный перл, когда-то давным-давно (я тогда в девятом классе учился) нам озвучила мурманская учительница литературы на своём уроке аккурат перед 8-м марта. Прочитала сначала с душой, потом попросила в тетрадки переписать - и дома наизусть выучить. И на Женский день матушкам своим перед праздничным столом встать и озвучить - в качестве дорогого подарка.

Стихотворение это, помнится, очень понравилось мне: я его сразу запомнил и полюбил, и потом носил в сердце до самой смерти как самую дорогую и скоро-помощную молитву. Им и хочу закончить данную философскую тему о красоте духовной и красоте телесной, которую я затронул; о страсти, похоти и соблазнах, которые многие молодые парни и девушки, из-за отсутствия опыта, выдают за ИСТИННУЮ ЛЮБОВЬ. Уверен, что глубокоуважаемый и горячо-любимый мной Фёдор Иванович Тютчев, первостатейный русский мыслитель и поэт уровня Пушкина и Лермонтова, хорошо поправит и дополнит меня в данном непростом вопросе. Итак, слушайте и восхищайтесь, люди:

«Пламя рдеет, пламя пышет,

Искры брызжут и летят,

А на них прохладой дышит

Из-за речки тёмный сад.

Сумрак тут, там жар и крики, -

Я брожу как бы во сне, -

Лишь одно я живо чую:

Ты со мной и вся во мне.

Треск за треском, дым за дымом,

Трубы голые торчат,

А в покое нерушимом

Листья веют и шуршат.

Я, дыханьем их обвеян,

Страстный говор твой ловлю…

Слава богу, я с тобою,

А с тобой мне как в раю…»

Новый 2002-й год был первым годом в нашей семье за долгое-долгое время, когда с наших истерзанных болезнью и смертью дочери-внучки душ и сердец слетел наконец надоедливый тяжёлый камень. И все мы - я, супруга и тёща - смогли вздохнуть глубоко и свободно на новогодние торжества, перестав постоянно думать, как раньше, чем помочь и угодить полуживой Светланке, чем её, вечно ноющую, накормить-напоить, какие вколоть лекарства от боли и утешительные сказать слова, которых давно уж не было в запасе ни у кого. Кончились.

Не подумайте только грешным делом, Читатель, что мы пели и плясали от радости и в ладоши хлопали, отнюдь нет: подобного глумления и кощунства не наблюдалось и близко в нашей семье, что граничило бы с сатанизмом. Мы горько и долго плакали все за столом, поднимая за покойницу первый, а потом ещё и второй тост, дружно и искренне переживали, желали ей Царствия Небесного по традиции и мягкой сырой земли, земли-пуха, скорбели за её ранний от нас уход, терзались сердцами и душами. И потом опять плакали… Но… и понимали одновременно, и тоже все, что неизбежная смерть дочки была благом для неё и даже спасением, страдавшей и мучившейся все последние годы ужасно от собственной никчёмности и без-силия. Светланка сама мучилась, бедненькая, и томилась - и одновременно мучила нас, её близких родственников, понимая и переживая за это, к великому сожалению, за собственное своё уродство, что не придавало ей сил и здоровья, ясное дело, наоборот - последние отнимало силёнки.

И вот наконец эти мучения и переживания разом кончились с её уходом. Господь-Вседержитель так решил: хватит, мол, убиваться и слёзы горькие лить, хватит, пустое это, - и забрал её к себе 5 марта ушедшего в прошлое года, освободил нас от боли и мук. И мы трое безропотно приняли это Его решение, покорились Ему и Судьбе. А иного выбора нам и не было тогда предоставлено, альтернативного Смерти! Прошедшие 18-ть лет, когда дочь мучилась и усыхала, увядала на наших глазах, красноречиво и убедительно о том свидетельствовали - о безвыходности положения.

И получается, что нам оставалось только с того освободительного момента принять новую для себя реальность - чёрную и трагическую безусловно! - побыстрей успокоиться по-возможности, взять себя в руки - и продолжить дальше жить - то есть настойчиво и планомерно выполнять земную миссию, или же роль, возложенную на нас Создателем. Не забывая при этом регулярно ездить на Смоленское городское православное кладбище, где мы похоронили Свету, и ухаживать там за могилой дочери будто за ней самой. И постоянно её поминать за столом, возвратившись назад, слёзно просить у неё прощение за болезнь, в появлении которой мы с Леной долгие годы тайно себя винили, что не уберегли от полиомиелита дитятку, единственного своего ребёночка…

Но… «не бывает худа без добра и тьмы без света»; и, одновременно, «всё, что нас не убивает - то нас делает сильней». Эти пословицы-поговорки недаром русским народом придуманы - с умыслом, вероятно: в качестве духовной поддержки и подпитки, и окрыляющей надежды на будущее. Ибо так уж кондово и с большим природным запасом устроены мы, двужильные русские люди, люди-богатыри, люди-со-вестники и труженики превеликие - сверх-выносливые, сверх-волевые, сверх-даровитые и плодовитые, сверх-терпеливые к вящей нашей радости и спасению, - что никакие печали и боли, связанные с утратой близких, не губят и не ломают нас, не лишают смысла и жажды жизни. Пусть и не всех - но многих. Вся наша древняя многострадальная История, История Святой Руси - ярчайшее и убедительнейшее тому свидетельство. Мы, дети и внуки Даждьбога, с молоком матери всосали в себя ту непреложную Истину-Оберег, заложенную в наших пращурах на генетическом уровне, что печали и скорби житейские длиться вечно не могут. С годами душевные или телесные раны затягиваются и проходят, оставляя на сердце и теле одни лишь рубцы в качестве доброй памяти о тягостном прошлом. Но что они значат, рубцы, в сравнение с Вечностью, или же с теми Вселенского масштаба задачами и наказами, что изначально были возложены на нас Вседержителем-Творцом при колонизации Мидгард-земли 800 000 лет назад согласно «Славяно-Арийским Ведам»?!...

Вот и мы с Ленусей, как бы горько и тяжело нам обоим ни было после похорон, день за днём, месяц за месяцем, год за годом всё дальше и дальше отпускали от себя усопшую Светланку, сердцами и душами прощались с ней, намереваясь - пусть только и гипотетически! - на Том Свете всенепременно встретиться. А иначе - зачем вообще жить, не имея видов на будущее?! Сильно помогала нам в этой надежде и забытьи шустрая спаниелька Маркиза - новая наша “дочь”, не дававшая нам с женой ни минуты покоя и отдыха.

Так что за прошедшие после нашей семейной трагедии семь лет - до осени 2007-го года включительно - мы с супругой, крепко высыпаясь и успокаиваясь ежедневно, кушая хорошо, регулярно и подолгу гуляя на свежем воздухе, успели восстановить с Божьей помощью пошатнувшееся здоровье: душевное и физическое. А это было крайне важно для будущего, ибо впереди нас обоих ждало новое тяжёлое семейное испытание…

Осенью 2007-го в наш дом и семью пришла очередная беда - парализовало тёщу после обширного кровоизлияния в мозг, что у врачей зовётся апоплексическим ударом или инсультом. У Клавдии Николаевны, многолетнего гипертоника и диабетика, после этого отнялась вся левая часть тела, и она не могла уже ни ходить, ни левой рукой шевелить. Да ещё и говорить перестала вдобавок: инсульт парализовал её разум и речь. И превратилась она в живое бревно - уж простите за такое сравнение! - постоянно плачущее и кричащее, которое надо было ворочать сутками напролёт: поднимать и опускать на горшок, и чем дальше - тем чаще из-за плохой работы кишечника, печени и почек. А ещё поить и кормить три раза в день, колоть инсулином, церебролизином, тренталом, актовегином и фуросемидом, гипертоническими и сердечными препаратами, постоянно подмывать от грязи и пота её. Словом, канитель ужасная и трудоёмкая, я вам скажу - ухаживать за парализованными стариками! Не дай Бог никому таких испытаний на прочность тела, воли и духа! И, одновременно, мучений таких!... Но - куда было деваться нам, к кому обращаться за помощью?! Врачам чужие проблемы и хвори были без надобности: самим бы им выжить и не пропасть. В питерских больницах в те годы, как в целом и по всей разрушенной и подчистую обобранной ворюгами-ельцинистами стране, творился полный бардак и разор ужасный, сравнимый с гитлеровской блокадой. А самостоятельно что-либо делать тёща уже не могла - к великому нашему сожалению. Мы были единственные её помощники и ухажёры под конец жизни.

И тут, помимо всего остального, колготного и надоедливого, сразу же возникла одна нешуточная проблема для нас с Ленусей, связанная с уходом за больной. Клавдия Николаевна, мир праху её и вечная память, весила 90 кг тогда - вес, как легко догадаться, огромный в смысле ежедневного поднятия и опускания. С таким весом Лена не могла уже одна справиться, как когда-то справлялась с худенькой дочкой. Увы!... Поэтому, быстро поняв и правильно оценив критическую ситуацию, не желая ещё и жену отправлять на Тот Свет вместе с тёщей из-за хронического переутомления, я вынужден был уйти из банка по семейным обстоятельствам - чтобы круглосуточно помогать супруге тягать вверх и вниз больную, сажать её на горшок и обратно по много раз на дню. Благо, что денег к тому моменту я скопил достаточное количество, чтобы про них не думать…

Описывать все наши мытарства и нервотрёпку, без-сонные ночи в течение долгих 2-х лет я не стану - утомлять и жалобить ими читателя, да и себя самого мурыжить и изводить тягостными картинами пошлого. Скажу только одно - главное! - что к лету 2009 года мы с Леной измучились и извелись настолько сильно, что сами едва к Всевышнему не ушли: оба были близки к такому исходу. И это - при парализованной и полоумной тёще, заметьте, которая тогда бы была никому не нужна! Вообще! Сиречь умирала бы 80-летняя без-движимая бабка мучительной голодной смертью в холодной и сырой кровати, оставшись совсем одна - без ухода и помощи, без еды и лекарств. Вполне могло бы такое случиться. У меня ведь начались уже серьёзные проблемы с сердцем от ежедневных поднятий и опусканий больной, от хронической усталости и недосыпа, и я начал пить, по совету врачей, сильнодействующие сердечные препараты: Конкор и Моно-Мак. А у жены развилась хроническая гипертония от того же самого, с которой она потом боролась всю жизнь, к которой ещё и диабет 2-го типа добавился под конец как следствие долгого переутомления и стрессов. И она подсела на таблетки и инсулин: принимала и колола всё это до самой смерти.

Как мы выдержали вдвоём свалившиеся на нас в те годы мучения? - не знаю, не могу осмыслить, понять и объяснить до сих пор. Может потому, что ещё относительно молодые были: нам тогда было-то по 45-ть лет всего! А может Господь опять вмешался в процесс - протянул нам с Ленусей животворящую Руку помощи…

Кончилась болезнь и наши без-помощные и малоэффективные мытарства тем, что без-движимая в течение 2-х лет Клавдия Николаевна начала гнить на корню. И началось то гниение с ног, которые на глазах чернели и отмирали, с них клочьями уже слезала кожа, оголяя мясо. У неё, бедняжки, началась гангрена от стоп и до колен, и ей потребовались наркотики, чтобы купировать боль. Мы с женой в это время вообще спать перестали, сутками не отходили от больной… Хорошо ещё, что длились тёщины и наши мучения месяц всего. И 25-го июля 2009-го года (день смерти барда Высоцкого, как известно), ровно в 12 часов дня, Клавдия Николаевна испустила Дух, надрывно прохрипев на последок; или отдала Богу душу, как в народе у нас говорят, измучившись от гангрены и боли предельно.

Мы с женой облегчённо выдохнули оба - и перекрестились потом перед ликом Спасителя. Жалости к покойной уже не было у нас, или почти не было: себя было больше жаль, признаюсь честно и откровенно. Клавдии Николаевне, Царствие ей Небесное, моей второй матушке перед Господом, было, напомню, 80-т лет к моменту смерти (3 февраля она родилась 1929 года) - возраст почтенный, если сравнивать со Светланкой, которая и не жила фактически, мучилась до 20-ти лет, до самой кончины. А Клавдия Николаевна всё же успела пожить, несмотря на лихое, голодное и холодное военное детство, жизни земной порадоваться и насладиться, дочку родить и вырастить. Поэтому грех жаловаться на её Судьбу и Бога гневить! Последнее это дело!... А после инсульта она уже не жила - сосуществовала только, нас и себя мучая... Поэтому мы и отпустили с лёгким сердцем её, добрейшей и честнейшей души женщину, положив умершую в одну могилу с дочкой 28-го июля того же 2009 года…

После похорон тёщи мои отношения с Леной, как я с удовлетворением стал отмечать, с тихой радостью даже, начали претерпевать существенные количественные изменения, быстро переходившие в изменения качественные, которые отсутствовали на протяжении многих лет - начиная с рождения дочери. Поясню поподробнее эту мысль ввиду её особой для нас с женой ценности и важности.

Так вот, когда в нашей семье появилась Светланка в середине февраля 1981-го года, мы оба всё своё внимание, теплоту и заботу переключили, разумеется, на неё, ей одной отдавали безграничную любовь и нежность, лучший кусок со стола, самый сладкий и самый вкусный; как и всё свободное время в течение суток. Любовь же и внимание друг к другу с того момента отошли как бы на второй план, а может - и на третий, и на четвёртый. Точно и не определишь, не измеришь! И это было естественно и нормально с нашей стороны: так и должны и обязаны поступать родители, решившиеся на детей. Завёл ребёнка - забудь про себя и свой эгоизм, про свои амбиции и капризы. Это - главнейший и первейший ЗАКОН ЖИЗНИ и КОСМОСА: обеспечивать счастливое и достойное будущее потомкам, чтобы не прерывалась живая связь времён и поколений!

Мы и забывали друг про друга в течение 20-ти долгих лет, жили как два товарища, два соседа - или как два домашних врача, лучше будет сказать, призванные и пытавшиеся поставить больную на ноги… И только когда дочки не стало, когда оказались напрасными наши старания и хлопоты, мы наконец вспомнили, что мы - муж и жена, два самых дорогих и близких друг другу человека, ближе и дороже которых никого и ничего не бывает на свете, не должно быть. Так решил Господь Бог, вспомните, создавая Адама и Еву!... Поэтому даже и родители стоят дальше по степени близости и родства, даже и они, всё больше и больше уходящие с годами в прошлое, в небытие, в благодарную память потомков. И это тоже основополагающий ЗАКОН ЖИЗНИ, про который не надо забывать, чтобы не мучиться угрызениями совести перед смертью!...

И тем не менее, по-настоящему сблизиться и сродниться душами покойная дочь нам всё ещё продолжала мешать, своим ранним уходом и болезненной памятью по себе ещё долго терзавшая нас и мучавшая, превращаясь с годами в некий фантом - мрачный и надоедливый… И только к 2007 году, как я уже говорил, боль за Светланку естественным образом начала притупляться и отступать из наших почерневших душ и сердец, как тупится и отступает любая боль человеческая. Так уж разумно и мудро устроены все мы, Божьи создания, с таким удивительным запасом прочности и надёжности. Да и Маркиза здорово нам тогда помогла выздороветь и взбодриться, начать друг на друга внимание, наконец, обращать, теплотой, заботой и любовью один другого радовать - и исцеляться. Хорошо, казалось бы, становилось нам обоим от подобных воистину позитивных и светлых для каждого из нас перемен!… Но тут вдруг грянула другая напасть на нашу бедную семью - парализация тёщи. Да сильная и необратимая ничем, никакими уколами и таблетками!... И меж нами с Ленусей выросла очередная мощная, хотя и невидимая стена, в течение двух лет опять неотвратимо ограждавшая нас друг от друга…

Но вот не стало и тёщи в 2009-м году - и стена отчуждения рухнула наконец, освободив нас с Леной от утомительной и болезненной нервотрёпки и невнимания. Мы с женой остались одни в огромной и холодной квартире, и к нам, осиротевшим, впервые пришло ясное и, одновременно, горькое понимание в тот момент, что друг без друга мы уже не проживём и дня - погибнем в два счёта, “аннигилируемся”. Точь-в-точь как гибнут маленькие ребятишки без родителей своих, кто только и может, и хочет, и должен их защитить от хищного и враждебного мiра.

Да, у жены ещё оставались родственники в Питере, а у меня тогда ещё была жива мать, перебравшаяся под старость к старшему сыну в Севастополь, где мой старший братишка Пётр и осел с семьёй, выйдя в отставку после завершения флотской службы. Но… матушка была уже старенькая и больная: ей было самой до себя. А братья и сёстры с моей и Лениной стороны, родные и двоюродные, - это было уже не то, это - совсем иная история. Им мы были давно уже не нужны, как и они - нам. Потому что у тех и у других были свои семьи и свои проблемы житейские, которые были им во сто крат родней, важней и дороже…

И вот именно с этого-то рубежного во всех смыслах момента наши супружеские отношения начали быстро и ощутимо меняться, можно сказать - на глазах, чему способствовало то, главным образом, что мы с той поры были постоянно и неотлучно вместе, все 24 часа. Жена не работала давно, если помните, я тоже с момента парализации тёщи уволился со службы и не намеревался туда возвращаться. Зачем? Деньги на старость я давно уже накопил, и не маленькие: мне хорошо платили! А становиться олигархом российским под стать абрамовичам и рабиновичам я не собирался и не планировал изначально: никогда не имел к деньгам и их безудержному приобретению и накопительству маниакальной страсти.

Потому-то я всё внимание и свободное время с тех пор уделял жене, а она - мне. И нам было очень хорошо и радостно вместе, очень комфортно, спокойно и счастливо… В целом выздоровевшая от тоски и сердечной боли Ленуся принялась в своей комнате запоем книги опять читать, что с детства очень любила делать, и разные фильмы по телевизору и видеомагнитофону смотреть, которых в те годы выходило великое множество: к нашим, отечественным сериалам добавились бразильские, мексиканские и американские. А я у себя в кабинете за изучение физики опять принялся, интерес к которой у меня не пропадал с годами, наоборот - разгорался всё жарче и ярче, и сильней. Я начал скупать в магазинах научные журналы и книги по естествознанию, по новейшим физическим открытиям и разработкам, и потом читал, изучал их старательно и дотошно от корки до корки, конспектировал прочитанное и понятое как когда-то в Университете. И знаете, мне это было страшно интересно делать, страшно! До такой степени, что я стал задумываться о написании учебника для студентов по истории физической науки с Древнейших времён, на факультет свой бывший принялся раз за разом ездить - искать там прежних друзей и знакомых, кто помогли бы мне в этом благом просветительском деле…

Когда нам с Леной надоедало читать или фильмы смотреть в одиночестве, мы, не сговариваясь, сходились в гостиной вместе чай посидеть-попить и принимались с жаром обсуждать за столом прочитанное и увиденное, сиречь один другого начинали духовно окультуривать, облагораживать и просвещать. И нам было до одури хорошо вдвоём досуг проводить, повторю: Лена с неподдельным интересом слушала мои обзорные научные рассказы, я - её культурные экскурсы. Слушал с умилением - и в который уж раз понимал с радостью и гордостью превеликой, что мне фантастически повезло с женой, большой-пребольшой умницей и сверх-рассудительным человеком. С которым у меня полностью совпадали взгляды на жизнь, политику и мiроустройство, на нравственные принципы и идеалы, на великое предназначение человека после рождения духовно возвыситься и преобразиться, на то же искусство и литературу. Да буквально на всё! Это ж такое счастье, оказывается, иметь рядом единомышленника-жену и идти с ней нога в ногу по жизни!

Наговорившись всласть и всё накопившееся обсудив, мы шли на кухню вместе - посуду мыть, а потом отправлялись втроём с Маркизой гулять по Невскому проспекту. Гуляли долго, как правило, и с удовольствием, частенько доходили аж до Дворцовой площади, не замечая усталости и пути, и там, на улице, разговаривали и разговаривали без конца обо всём. И всё никак не могли наговориться, нарадоваться и налюбоваться друг другом. И подобное единение и общение сладкое и задушевное продолжалось изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год. И нам с Ленусей было настолько комфортно, спокойно и хорошо вдвоём, повторю, настолько празднично и духоподъёмно, что любой бы третий собеседник-знакомый, если он встретился бы на пути, нам обоим был бы уже в тягость, ей-ей, был бы уже и даром не нужен.

В это время, признаюсь, открою секрет, секса не было у нас. Вообще! Никакого! Но зато всего остального, душевного и духовного, было с избытком. В том числе - и ОГРОМНОЙ ЛЮБВИ друг к другу: ЛЮБВИ душ, не тел!… И получается, что абсолютно правы те душеведы-психологи, или сексологи, кто утверждает со знанием дела на своих просветительских лекциях и семинарах, что НАСТОЯЩАЯ, ИСТИННАЯ ЛЮБОВЬ между мужчиной и женщиной возникает тогда, когда БЕЗ СЕКСА УЖЕ МОЖНО ПРОЖИТЬ, А БЕЗ ЧЕЛОВЕКА - НЕТ. У нас с Ленусей, во всяком случае, подобное и происходило в жизни…

Начиная с 2010-го года мы с женой и Маркизой начали ежегодно ездить отдыхать на море на автомобиле. В частности - в Геленджик, маленький, ухоженный, курортный город-бухта рядом с портовым Новороссийском, который нам обоим очень понравился и приглянулся своим уютом, комфортом и красотой, своей глубокой провинциальностью. Месяцами мы отдыхали там, пополняя здоровье и силы: Геленджик превратился с тех пор в нашу семейную летнюю резиденцию.

Там, на курортном юге, наблюдая, как выздоравливает и радуется жизни Ленуся, как барахтается и дурачится в море вместе со спаниелькой ушастой и непоседливой, я начал по-настоящему сознавать, насколько люблю, ценю и дорожу женой, без которой я и дня бы уже не прожил. Именно так! Потому что жить мне, элементарно, было бы незачем и не для кого. Я это ежедневно и ежечасно отчётливо сознавал - как ЗАКОН собственного существования.

В Геленджике отдыхало и попадалось мне на глаза много роскошных и пышнотелых дам, старых и молодых, высоких и низких, по-максимуму раздетых на улицах и на пляжах, дурманящих глаза мужикам своими прелестными и аппетитными формами, заставлявших их похотливо пялиться и возбуждаться, озабоченно крутить головами, оглядываться назад. И получать за то нагоняй от ревнивых супружниц. Но я уже мало обращал на подобных красавиц внимания, честно скажу, обжёгшись однажды на Нонке Орловой. С тех стародавних пор я хорошо уже осознал и зарубил на носу, что:

- во-первых, «дева тешит до известного предела: дальше локтя не пойдёшь или колена» - тут поэт Бродский был абсолютно прав;

- и во-вторых, что телесная женская красота - вещь крайне обманчивая, коварная и опасная как тот же гриб мухомор, такой яркий и привлекательный на вид, а внутри отвратный и несъедобный. Она страшно дорого стоит, плюс ко всему, и много приносит бед мужикам, неоправданно много.

Красота духовная в этом смысле во сто крат ценнее, желаннее и надёжнее. Только надо её разглядеть и распознать среди мiрской надоедливой суеты, среди убивающей нас бытовухи… Но на это распознание, увы, потребуются годы, целые десятилетия. Многие ли захотят ждать так долго?! Не знаю. Не уверен в этом… Знаю теперь только одно по прошествии времени, главное и единственное для себя, что надо ценить и дорожить тем, что имеешь, а не гоняться за миражами и идеалами: чтобы не плакать потом, не рвать на голове волосы от досады, оставшись у разбитого корыта.

Нет, не по мне это всё, подобные любовные эксперименты и испытания, не мои это стёжки-дорожки. Мне, дурачку малахольному, страшно повезло в этом плане - живу уже много лет с настоящим ангелом во плоти. Найди ещё где такую преданную и надёжную во всех смыслах жену. Да нет, не бывает таких жён на свете! Недаром народная поговорка гласит: «не тот счастлив, у кого много добра, а тот, у кого жена верна». Попробуйте её переиначить или же опровергнуть.

Про эту непреложную истину философ Ницше хорошо когда-то писал, утверждая, что

«когда ты будешь ценить то, что у тебя есть, а не жить в поиске идеалов, только тогда ты по-настоящему станешь счастливым»…

Хотя, если уж быть до конца честным и откровенным перед читателями, сочную и сладкую Нонку я долго ещё продолжал вспоминать. Бурный служебный роман с ней, в особенности, длившийся два с небольшим года… И знаете, с годами мне уже не было больно и совестно за то стихийное увлечение чужой красавицей-женой, которое мне послал Сам Господь в качестве испытательного и назидательного урока. Тот Божий урок был крайне важен и необходим для меня - скажу ещё раз то, что и раньше уже не единожды говорил, - чтобы я Ленусю свою дорогую, богоподобную, больше жизни любил и ценил, и не терзался сомнениями о скороспелом браке с нею.

А вообще, всё, что ни делает Господь с людьми, - понимал ближе к старости я, - всё это бывает к лучшему, и всё нам на пользу, главное. Даже стихийные бедствия и шторма - природные ли, социальные ли, бытовые ли: не важно! Потому что

«однажды шторм закончится, и ты не вспомнишь, как его пережил. Ты даже не будешь уверен в том, закончился ли он на самом деле... Но одна вещь бесспорна: когда ты выйдешь из шторма, ты никогда снова не станешь тем человеком, который вошёл в него. Потому что в этом и был весь его смысл» /Харуки Мураками/…

Весной 2014-го года, во время известных Крымских событий, связанных с переходом полуострова под Российскую юрисдикцию, в Севастополе умерла моя матушка на руках брата, Галина Павловна Елисеева. Это известие острой и продолжительной болью отдалось в моём сердце, и без того давно уже барахлившем, работавшим аритмично ещё со времён парализованной тёщи, заставлявшим меня сидеть на таблетках, будь они трижды неладны… И я, чтобы не множить боль и сердечные раны не бередить, не поехал на похороны матери, в телеграмме сославшись на скверное самочувствие. На самом же деле я категорически не хотел видеть матушку мёртвой. Категорически! Хотел, чтобы она всегда оставалась в памяти здоровой, энергичной и жизнерадостной женщиной, надёжной хранительницей домашнего очага, а не мумией гробовой, не покойницей… Брат на меня за это сильно обиделся, как легко догадаться, и мы с ним перестали видеться с тех пор, даже и не перезванивались, как раньше...

Смерть матушки, последнего по-настоящему дорогого и близкого мне человека из всех, кто окружали и опекали меня на протяжении всей жизни, стала сигналом для нас с Ленусей, что теперь-то мы с ней уж точно остались одни на целом свете - фактически и юридически. И дальше уже будем хоронить и прощаться только друг с другом, увы: спасительного барьера впереди больше нет. Исчез он, последний оградительный от смерти барьер, вместе с уходом родительницы.

Это ещё больше сблизило и сроднило нас, сделало нас в точности похожими на сиамских близнецов, у которых два тела и две головы, если помните, но ДУША у которых одна, единственная и неповторимая. И поэтому любая хворь и тоска одного тут же передаются другому, так что мучаются и хворают оба. Долго ли, коротко ли - не важно: хворают оба - и всё. И смерть одного, если что, тут же отзывается смертью другого. Это - общеизвестный факт, факт медицинский.

Поэтому, чтобы не болеть и не мучить себя разными пустяками и мелочами быта, чтобы пожить наконец подольше и без проблем, мы принялись фанатично изо дня в день заботиться друг о друге, следить за состоянием каждого, за душевным и физическим самочувствием. И этим мы оба уже в точности напоминали со стороны бездетных гоголевских старосветских помещиков - Афанасия Ивановича и Пульхерию Ивановну, - по-детски нежную и трогательную любовь которых мы, сами того не подозревая и не желая, копировали и повторяли изо дня в день…

А ещё скажу напоследок, что жена с годами стала всё дальше и дальше отдаляться от дольнего мiра и от людей, и превращаться в маленькое дитя, без-печное, беззащитное и блаженное как и все дети. Она, с головой погрузившись в искусство и литературу, в тот же Интернет, доверчиво и покорно переложила на меня все финансовые и бытовые проблемы семьи, становясь моей дочкой фактически взамен усопшей Светланки.

И я не обижался на неё за то, не ругал: какой там! Разве ж мог я ругать и корить за доверчивость и покорность свою Ленусю?! Я принял эту опеку и заботу как Божий Перст - или тот же Спасительный Крест Господень. Больше скажу: мне было крайне приятно и лестно хоть так возвращать накопленный за целую жизнь долг перед своей любимой женой. Умницей из умниц, красавицей из красавиц и, одновременно, ДОБРЕЙШЕЙ, ЧЕСТНЕЙШЕЙ и ВЕРНЕЙШЕЙ ДУШИ ЧЕЛОВЕКА!!! Так я про неё, не таясь никого, заявлю. И не ошибусь в оценке…

Завершить же повесть сию хочется вот каким моментом, без-конечно милым и для меня дорогим. Ленуся однажды: после смерти матушки моей это случилось, по-моему, - услышала одно замечательное стихотворение в Интернете, которое написал когда-то давным-давно величайший персидский философ и математик Омар Хайям, оставивший после себя всем нам, насельникам Мидгард-земли, ещё и стихи прекрасные - для исцеления и укрепления душ потомков. Вот одно из его стихотворений под названием «Время тихой любви» жена и услышала в соц’сетях. И была поражена им. До такой степени, что заставила и меня его послушать и оценить.

Я тоже был поражён стихотворным перлом Хайяма, неизвестным мне, прослушал его несколько раз подряд - и наизусть запомнил: на хорошие стихи у меня с малых лет была отменная память. И потом, по просьбе Лены, читал его ей перед сном часто. А она молча слушала, дыхание затаив. Примостится, бывало, у меня на груди, обнимет меня крепко-крепко - и тихо шепчет: «Почитай Хайяма, пожалуйста». И я начинал читать:

«Постепенно ушло время страсти кипящей -
Нет ревнивых речей и трагических поз.
Время тихой любви, зрелой и настоящей,
Дарит редко букеты тюльпанов и роз.

Время тихой любви - это больше забота,
По глазам уловить, с полуслова понять.
Ведь любовь, как ни странно, большая работа,
Если ей дорожишь и не хочешь терять.

Это время любви, словно тёплая осень,
Терпкий запах листвы, неба светлая грусть.
«Как живётся тебе?», - если кто-нибудь спросит,
Ничего не скажу, лишь слегка улыбнусь.

Время тихой любви за терпенье награда,
За бессонные ночи, за трудные дни.
Ты - со мной, я - с тобой, и другого не надо,
О любви промолчу, ты меня извини»…

После этого она засыпала сладко и безмятежно, уютно улёгшись на моей груди и по-детски при этом посапывая. А я нежно гладил её по головке в такие минуты и шептал умилённо одними губами:

«Спи, моя хорошая, моя дорогая Леночка, спи! Отдыхай и побыстрей забывай про всё - про чужие болезни и смерти. Ты столько лет по-молодости не спала совсем, то за дочкой больной ухаживая, то за матушкой. Страшно намучилась ты за целую жизнь, родная, безропотно и покорно сжигая себя - всю, до последней капли. Так хоть теперь отоспись за прошедшие без-сонные годы: ты заслужила этот земной покой как никто. Ты у меня - великая жертвенница и подвижница! Ты - ЧЕЛОВЕК БОЖИЙ!… Спасибо тебе, родная, за всё то доброе и позитивное, что ты сделала для семьи, спасибо, и низкий поясной поклон! А от меня, твоего мужа, надёжная каждодневная защита… Поэтому не думай больше о плохом - не надо, не стоит! - о хорошем думай. А я стану теперь тебя лелеять и опекать как ребёночка-грудничка, буду беречь тебя как зеницу ока… И по-другому я уже не смогу, не получится по-другому, поверь. Ведь ты для меня теперь - ВСЁ! БУКВАЛЬНО! Ты - МОЯ ЖИЗНЬ, МОЯ СУДЬБА, МОЁ СЧАСТЬЕ! Знай и помни об этом, родная. Как и о том помни, что нас с тобой когда-то давным-давно соединил Сам Господь. А значит, лишь Он Один, при желании, и сможет нас разлучить в дальнейшем. Так ведь?!… Но Боженька не захочет этого делать, надеюсь: Он добр, Он щедр, Он милостив и справедлив… А стало быть, мы с тобой ВСЕГДА БУДЕМ ВМЕСТЕ. Слышишь меня - ВСЕГДА! Я абсолютно уверен в этом…»

<январь 2025 – октябрь 2026 >

Приложения

Приложение №1 «Тайное становится явным». О роли КГБ в разрушении СССР.

Я ДАВНО занимаюсь анализом причин разрушения нашей великой и великолепной страны - Советского Союза. Эти проблемы были у нас в центре внимания и на научной конференции, посвящённой 100-летию Великой Октябрьской социалистической революции. Итогом моих изысканий явилась также статья «Кто и как разрушал Советский Союз», которая была опубликована в журнале «Политическое просвещение» (№5 за 2020 год).

Пишу об этом, чтобы подчеркнуть: данная тема переживается мною, как и многими миллионами советских людей, очень тяжело. Особенно сегодня, в условиях наглого вранья о нашей истории, гонений на коммунистов, возвеличивания самых гнусных предателей в Русской Истории - Горбачёва и Ельцина с их бандами-подельниками.

Полностью согласен с выводами профессора В.Я.Гросула, что главной среди причин, приведших к разрушению СССР, стало предательство тех, кому принадлежала решающая роль в руководстве страны. И тут я выделю одно важнейшее обстоятельство: Горбачёв постарался сделать небоеспособным основной орган защиты СССР - КГБ. Более того, службу КГБ стали превращать из защитника Советского Союза в его погромщика.

Сейчас, например, уже много пишут о том, что именно КГБ занимался организацией народных фронтов в Прибалтике, Молдавии, Азербайджане и т.д., а они стали выполнять роль таранов против партии. В Карелии народный фронт появился осенью 1989 года. Мне тогда пришлось часто выступать на митингах против антисоветских, антикоммунистических лозунгов. К сожалению, со стороны многих партийных организаций и других властных органов не всегда следовали достойные ответы на лживые выпады. Анти-советчики чувствовали себя вольготно!

Как-то при встрече с одним из руководящих работников Комитета госбезопасности Карельской АССР я спросил его: почему бездействует КГБ, почему ничего не предпринимается против экстремистских, антисоветских, антикоммунистических акций местных народных фронтов? Он ответил, что из центра есть указание не вмешиваться. Якобы идёт процесс демократизации, поэтому руки у них связаны.

Тогда меня это поразило. Я подумал, что тут какая-то роковая ошибка. И лишь позднее осознал: таким и был замысел разрушителей СССР - создание силами КГБ «кольца анаконды» для удушения Советской власти в стране и передачи правления от КПСС в другие руки. «Партия, дай порулить!» - кричали на митингах «народнофронтовцы». Вот им и подсобляли «сверху». Предатели подсобляли!

В УБЕДИТЕЛЬНО аргументированной аналитической статье историка А.Фурсова: «На пороге нового мира: хмурое утро, огонь и сталь» (журнал «Наш современник», №10, 2020) исследуется роль КГБ в создании ещё одного «кольца анаконды» по удушению СССР - финансово-экономического. «Чем была перестройка? - пишет автор. - Под дурацкую улыбку Горбачёва и бла-бла-бла про демократию и гласность были легализованы капиталы, всплыли структуры глубинной власти, сформировавшиеся на чекистской основе в 1970-е годы. Ушла в тень та часть партноменклатуры, которая была «в теме»…»

Автор ведёт речь о перерождении «советской бюрократии» в результате «хрущёвской слякоти» и последовавшей «брежневской расслабухи», когда у ряда руководителей произошёл отказ от идеалов коммунизма. И вот именно под кураторством КГБ стала разрастаться теневая экономика.

Рыцари революции превратились в лавочников, торгашей, цеховиков, покровителей подпольных мастерских по производству одежды, обуви, продуктов питания, предметов роскоши и т.п. С середины 70-х годов ХХ столетия Советский Союз получает из-за возросших цен на нефть огромные незапланированные суммы валюты. Часть этих средств, опять же под покровительством КГБ, была вложена в теневую экономику. Она выросла как на дрожжах и стала, наряду с «комсомольским бизнесом» (всё под тем же кураторством), «первичным бульоном» классовой трансформации строя. Так пишет А.Фурсов, и я соглашаюсь с ним.

«Комсомольский бизнес» - это центры научно-технического творчества молодёжи (ЦНТТМ), созданные в комсомольских организациях в 1983-1984 годах. Серьёзные историки называют их роль предательской. Процесс их организации и деятельности происходил под контролем партноменклатуры и «людей с Лубянки». Центры получали кредиты от государства - якобы на научно-техническую деятельность, имели право на конвертацию полученных средств в валюту и на международную торговлю в обход внешнеторговых ведомств.

Но ведь научно-техническая тематика была всего лишь «акцией прикрытия»! Получаемые капиталы вкладывались в создание финансовых групп, на эти деньги открывали банки, предприятия, компании. Так создавались будущие империи абрамовичей, березовских, гусинских, ходорковских - олигархов России.

Весьма характерный эпизод описывает А.Фурсов. В 1987 году его знакомая сумела, благодаря генералу КГБ, купить задёшево два компьютера в молодёжном центре. На вопрос, а если его руководитель не захочет продать по такой низкой цене, генерал, улыбнувшись, ответил: «Человек работает под нами и на нас, пусть только попробует».

Женщину встретил скромный молодой человек в очках. «Миша», - представился он. И обеспечил всё, что нужно. Этим нужным человеком оказался Ходорковский, ставший потом владельцем нефтяной компании «Юкос». Схожим путём продвигались и другие будущие долларовые миллиардеры. У них была надёжная «крыша»!

КОНТРРЕВОЛЮЦИОННЫЙ путч Ельцина в августе 1991 года показал, что в руководстве КГБ уже много «власовцев», которые из защитников Советской власти превратились в наблюдателей агонии этой власти. Одним из таких деятелей оказался Ф.Д. Бобков, первый заместитель председателя КГБ. Видимо, не случайно состоялось его назначение в центральный аппарат комитета, в Пятое управление (идеологическое), которое было восстановлено Андроповым сразу после его прихода на пост руководителя КГБ в мае 1969 года. По данным на 1987 год, большинство членов коллегии КГБ были прямыми ставленниками Бобкова. Бывший работник ЦК КПСС В.М.Легостаев пишет: «После переворота 1991 года Бобков удивил многих, когда в звании генерала армии и с опытом работы первого заместителя председателя КГБ СССР вдруг перешёл с частью своей команды на содержание к бывшему карточному шулеру Гусинскому, одномоментно разбогатевшему на руинах СССР».

Увы, «внутренних диссидентов» в КГБ обнаружилось много. Одни пошли в услугу дельцам криминального бизнеса, другие - к политикам «демократического» криминала: к ельциным, поповым, собчакам…

С этой гранью острой темы смыкается ещё одна, о которой тоже нельзя молчать. Много тёмных пятен было в биографии четы Горбачёвых, но КГБ закрыл глаза на них. Раиса Максимовна, по свидетельству очевидцев, часто играла решающую роль в судьбе своего мужа и страны. Человек с властным характером, она подвигала генсека, в чём он сам признавался, на борьбу с «тоталитаризмом в СССР», что способствовало усилению его предательства.

Бывший руководитель пресс-центра ЦК КПСС Н.А.Зенькович пишет: «Корни Горбачёвых ныне хорошо известны. При Сталине дед Горби по материнской линии, Пантелей Ефимович, сидел в тюрьме, а по отцовской линии, Андрей Моисеевич, был сослан и несколько лет валил в Сибири кедры и пихты, причём вовсе не по политическим мотивам. Дед супруги расстрелян в 1937 году как ярый троцкист, отец Раисы Максимовны отсидел в тюрьме четыре года как противник Сталина».

С ПОЛИТИЧЕСКОЙ точки зрения горбачёвых- ельциных ни в коем случае нельзя было допускать и на порог высшей власти! Но - их возвели в ранг правителей. Воспитанные с детства в злобе на Советскую власть, якобы из-за её несправедливости, они стали противниками существовавших в стране порядков. Конечно, таились до поры, скрывали своё нутро, притворялись. А допуск таких людей в высшие органы власти - это большая ошибка, в том числе КГБ, даже преступление. В этом, на мой взгляд, и вина Андропова.

Думаю, не столь важно, когда и в каком возрасте Горбачёв необратимо стал предателем. Однако для меня ясно: таинственная страсть к предательству была у него всегда, наследственной она являлась или выработана собственным опытом. Гнусный Иуда всех времён и народов состоялся. За предательство нашего советского союзника ГДР, насколько я знаю, канцлер ФРГ Гельмут Коль подарил Горбачёву земельный участок с особняком в Баварии. Наверное, туда и уползёт в конце концов этот слизняк доживать свои паскудные дни…

Николай КОПЬЁВ, кандидат философских наук, заслуженный работник культуры Республики Карелия <4 февраля 2021>.