Читать онлайн "Тайна особняка княгини Радзиевской (18+)"

Когда греку Деметриосу Георгиу тоу Артосе («Деметриос, сын Георгия, из Арты») исполнилось двадцать лет, он с согласия родителей покинул свой родной Эпир, чтобы завербоваться солдатом в австрийскую императорскую армию. В ту пору император Карл VI увеличивал численность войска для войны с турками, привлекая новобранцев со всей Европы обещанием хорошего жалования.

Надо сказать, что жилось тогда в Эпире под гнетом турецких санджак-беев плохо и бедно – как и во всей остальной Греции. Деметриос рассчитывал за время службы скопить денег, вернуться и жениться. Заодно у него была и тихая надежда вернуться в родные края не просто так, а в качестве освободителя. Вдруг австрийцы погонят турок аж до самого Эпира?

Но в Вене его ждало разочарование: император армию уже сформировал, а на новый набор денег не было. Тогда Деметриос отправился в соседний Дрезден, где завербовался в роту гренадеров короля Саксонии и Польши Августа II. После интенсивного обучения военному делу, а заодно немецкому языку, грек оказался в гарнизоне города Львова на восточных землях Речи Посполитой.

И вскоре попал в серьезную переделку.

В 1715 году буйные и своевольные польские шляхтичи подняли мятеж против Августа II и образовали Тарногрудскую конфедерацию. В июне 1716 года конфедераты разбили саксонцев под Сокалем и заняли Львов. Остатки саксонского гарнизона попали в плен, среди них оказался и Деметриос.

А в следующем месяце в город въехала вдовствующая княгиня Доротея Радзиевская, ярая сторонница конфедерации и враг короля Августа, и вновь начала осваиваться в своем трехэтажном особняке, построенном десять с чем-то лет назад.

Наступило 26 июля 1716 года – день ни для кого ничем не примечательный.

Вечером княгиня потребовала подать карету и вместе с угрюмым итальянцем по имени Бартоломео отправилась в казематы Высокого замка, где содержались пленные солдаты саксонского гарнизона. В замке были пятиэтажная Шляхетская и четырёхэтажная Гультайская башни, использовавшиеся как тюремные. Пленников опускали в подвальные этажи башен на верёвках.

Вслед за каретой ехала крытая повозка. Она была покрыта тканью, досками и решётками на окнах – в таких обычно перевозили знатных арестантов. Карету и повозку сопровождали по два вооруженных конных гайдука – общим числом четыре. Днем такому кортежу горожане почтительно уступали бы дорогу, но сейчас из-за темноты улицы Львова были пусты, лишь один раз навстречу попался конный разъезд городской стражи из числа новых хозяев города - конфедератов.

В это же время во мраке подземелья Гультайской башни сверху метнулся неровный свет факела и вниз полетело несколько грубых верёвок. Пленные саксонцы подняли головы и увидели, как над проёмом склонилась чья-то голова, и тут же раздался резкий окрик:

- Эй, сброд бездельников! Один из вас - грек Артоса из Эпира. Обвяжите его, чтобы мы могли его поднять. И живее, пся крев!

Другие арестанты начали торопливо затягивать узлы на теле Деметриоса.

- Зачем я им понадобился? – с тревогой пробормотал молодой грек. – Казнить, что ли, решили?

- Тебя не за что казнить, - успокоил его один из саксонских солдат. – Лучше порадуйся, что хоть на время вытащат из этой крысиной норы. Может, еще и покормят хорошо. От того, что нам бросают сюда, мы скоро сами превратимся в дохлых крыс.

Потом где‑то наверху заскрежетал барабан, наматывая верёвки, и Деметриоса начали медленно поднимать вверх.

Когда карета княгини Радзиевской и следовавшая за ней крытая повозка повозка подъехали к подножью горы, на которой располагался Высокий замок, их уже встречал шляхтич, назначенный конфедератами начальником тюрьмы. С ним было четверо польских драгун, среди которых с понурым видом стоял Деметриос в оборванном саксонском мундире со связанными руками.

Княгиня вышла из кареты, подошла к этой группе, обменялась приветствиями с бросившимся ей навстречу начальником тюрьмы, почтительно поцеловавшим ей руку, а затем и подол ее платья, после чего принялась пристально изучать арестанта.

- Почему ты выбрал именно этого? - спросила она Бартоломео по-итальянски.

- Это греческий наемник, прибыл издалека. Его потом никто не будет искать, как саксонцев. И я знаю, что такой в вашем вкусе.

- А ты его… смотрел?

Посторонний бы человек вопроса не понял, но суть была такова: видел ли итальянец пленника в обнаженном виде?

- Смотрел. Недовольства он у вас не вызовет.

Радзиевская подошла к Деметриосу, заглянула ему в лицо и спросила по-немецки:

- Как тебя зовут, грек?

- Деметриос Георгиу тоу Артоса из Эпира.

- Говори «ясновельможная пани». Сколько тебе лет?

- Двадцать, ясновельможная пани.

- Женат?

- Нет, ясновельможная пани.

- А женщина у тебя когда-нибудь была?

Когда до юного грека дошел смысл вопроса, он ответил отрицательно. На лице княгини появилось довольное выражение, но она тут же с сомнением спросила:

- Ты хочешь меня уверить, что солдаты армии короля Августа не тратят часть своего жалованья на посещение женщин, торгующих своим телом?

- Я не успел. Нам сразу стали задерживать жалованье, а потом я и вовсе попал в плен.

- Охотно этому верю, - усмехнулась Радзиевская. – Откуда у труса и ничтожества Августа деньги для платы солдатам, если он проматывает их на фавориток?

Она отвернулась от Деметриоса, села в свою карету и из окна махнула рукой Бартоломео:

- Забирай его.

Итальянец передал приказ гайдукам, и те запихали грека в крытую повозку, которая вслед за каретой помчалась в сторону особняка княгини, грохоча колесами по булыжным мостовым пустынных улиц ночного Львова.

Сам Бартоломео вновь сидел рядом с княгиней Доротеей, которая некоторое время молчала, а потом вдруг сказала ему:

- Пока всё сложилось очень удачно. Хотя я не сомневаюсь, что после Сокальского разгрома и потери Львова король по своей привычке обратится за помощью к царю Петру. Если это случится, русские будут здесь уже через три недели. Поэтому хорошо, что двадцать шестое июля сегодня, а не через месяц.

Они обменялись понимающими взглядами.

- А вам его не жалко? – спросил Бартоломео, махнув рукой назад, где за каретой на некотором отдалении ехала крытая повозка, в которой везли Деметриоса.

- Нет, - коротко ответила Радзиевская, лаконичностью ответа давая понять, что тема закрыта.

Сзади в это же время в охраняемой крытой повозке трясся Деметриос, которого деревянная скамья повозки из-за прыжков колес по булыжникам львовских мостовых нещадно била по изрядно отощавшему за время пребывания в тюрьме заду. Но молодой грек старался не обращать внимания на это неудобство, потому что полностью предался размышлениям.

Что всё это значит?

Из того, как пристально его разглядывала эта женщина старше него более чем в два раза – на вид ей было около сорока пяти – можно было сделать вывод, что она хочет сделать его своим любовником. То, что сопровождавший её итальянец ранее приходил в тюрьму и Деметриоса специально поднимали из подземелья, чтобы показать этому визитеру в голом виде, тоже говорило в пользу такой версии. Правда, в тот раз Деметриос из-за произведенного осмотра принял этого человека за мужеложца, потому что среди и греков, и саксонцев ходили разговоры о склонности итальянцев к содомскому греху. Но сейчас-то понятно, что он приходил по поручению этой пани.

Но зачем ей какой-то приблудный драный наемник? Это ведь явно высокородная особа, занимающая не последнее место в иерархии взбунтовавшейся против короля Августа польской знати. Она может выбрать в любовники хоть равного себе аристократа, хоть просто какого-нибудь красивого гусара из любой конфедератской хоругви.

Странно как-то все это. Но все же лучше, чем сидеть в подземелье Высокого замка. Наверное, еще и покормят – тут Деметриос мечтательно сглотнул слюну. Главное – он наконец-то впервые будет с женщиной! Он в последнее время собирался совершить такое изменение в своей жизни, но действительность все отодвигала его исполнение.

Да еще такая! Не сопливая девчонка, не солдатская проститутка, а настоящая высокородная польская пани! Он вспомнил, как она выглядела во время встречи у подножья Высокого замка: лицо дышало спокойной, уверенной властностью: в чуть приподнятом подбородке чувствовалась гордость рода, в твёрдом взгляде — привычка повелевать, умение держать дистанцию и не выдавать ни слабости, ни лишних чувств.

Повозка резко остановилась. Один из вооруженных гайдуков заглянул и коротко произнёс:

- Выходи.

Деметриос соскочил с повозки и первым делом огляделся. Его взгляд тут же уперся в строение, порог которого ему, вероятнее всего, предстоит переступить.

Ночь уже накрыла Львов тяжёлым бархатным плащом, и в этом мраке двухэтажный особняк казался не частью города, а чужеродным осколком иного мира. Его стены будто впитывали свет факелов, не отражая его, а жадно глотая — лишь редкие отблески скользили по неровной кладке, выхватывая из тьмы резные наличники с причудливыми, почти звериными завитками. Окна, узкие и глубокие, напоминали пустые глазницы: в них не мерцал ни единый огонёк, и оттого казалось, что дом не просто спит — он насторожённо следит за каждым, кто осмелится подойти ближе.

Факелы трещали, роняя искры, и их неровный свет заставлял тени плясать по фасаду, искажая очертания: то вдруг проступал лишний угол, то на миг возникала ещё одна дверь там, где её быть не могло. Необычность особняка крылась не в размахе, а в странном несоответствии частей — будто его строили не по единому плану, а приращивали комнаты одну за другой, не считаясь ни с пропорциями, ни с логикой. Карниз нависал слишком низко, будто хотел заслонить окна от неба, а кованые решётки на первом этаже сплетались в узоры, напоминавшие не орнамент, а запутанные узлы, из которых невозможно найти выход.

Казалось, создатель особняка запланировал его в качестве иллюстрации к фразе Данте: «Lasciate ogni speranza, voi ch’entrate», что означало - «Оставь надежду, всяк сюда входящий». Разумеется, Деметриос не читал Данте, но от вида этого строения ему стало как-то немного не по себе.

Потом ему было велено идти вперед, и в сопровождении Бартоломео и двух гайдуков молодой грек оказался внутри этого странного и жуткого дома. Тяжелые двери с гудом захлопнулись, словно отделяя для него прошлое от непонятного настоящего и столь же неясного будущего.

Бартоломео шел впереди Деметриоса по коридорам; следом шагали двое гайдуков. В полумраке плясали отсветы свечей в бронзовых подсвечниках, выхватывая из тьмы резные панели, статуи в нишах и картины в золочёных рамах — казалось, взгляды персонажей следят за каждым шагом.

В парадном зале свечей было больше: мерцала позолота лепнины, в углах тонули тёмные драпировки, а портреты польских королей, магнатов и дам будто чуть меняли выражение. Деметриос покосился на мраморную скульптуру у окна — словно она вот-вот поднимет голову.

Но особняк, казалось, был пуст: никого из прислуги они по пути не встретили. Впрочем, это можно было объяснить и тем, что уже была глубокая ночь.

Неожиданно их путь завершился в хозяйственной пристройке, не имевшей отдельного входа. Там греку разрешили посетить отхожее место, а затем приказали догола раздеться. Лохмотья, в которые превратился его саксонский мундир, один из гайдуков швырнул в деревянный ящик для мусора. Потом его тщательно помыли, обливая прямо из ведер водой, которая к счастью, оказалась не холодной, потому что стоял июль.

После того, как Деметриос обтерся полотенцем, он в какой-то момент повернулся к одному из гайдуков, чтобы его передать – и сразу сзади последовал удар по голове, не оставляющий никаких шансов сохранить сознание.

Он вынырнул из темноты не сразу — сначала пришла боль, расползавшаяся от затылка по всему телу. Грек приоткрыл глаза, и перед ним дрожали размытые огни: в полумраке комнаты мерцали свечи, отбрасывая неровные блики на каменные стены. Он лежал на мягком ложе, но едва попытался шевельнуться, как металл впился в кожу.

Шею прихватывала тяжёлая скоба — каким-то способом прикрепленный к ложу ошейник, намертво фиксировавший голову, не давая даже чуть приподняться. На запястьях и лодыжках тускло поблескивали железные кольца, стянутые цепями к углам. Цепи были обвиты цветами, и лепестками этих же цветов было устлано ложе, к которому Деметриос был прикован.

Он был гол, и от этого ощущение беспомощности становилось острее.

В воздухе витал густой, пряный аромат восточных благовоний, смешанный с ароматом цветов — сладковатый, с горькой нотой, будто кто-то нарочно пытался заглушить запах сырости и страха. Тени от пламени скользили по стенам, складываясь в причудливые узоры.

Но особую зловещую странность ситуации придавали два предмета по обе стороны от распятого на ложе Деметриоса.

Слева от ложа торчал высокий железный рычаг, до которого он вполне мог бы дотянуться рукой, если бы сдвинулся в ту сторону. Но ни сдвинуться, ни протянуть руку он не имел возможности. Гораздо большее смятение в его сознание внес второй предмет, который лежал на грубой деревянной табуретке, приставленной к ложу справа.

Это были клещи — сравнительно лёгкие, будто специально сделанные для того, чтобы с ними было удобно управляться. Металл был гладко отполирован от частых прикосновений, а на внутренней стороне тускло поблёскивали мелкие зазубрины; каждый, кто видел их, понимал — эти зазубрины не для красоты, они нужны, чтобы хватка не ослабевала ни на миг.

Никаких сомнений в своем предназначении они не оставляли.

- Но за что меня пытать?! – почти выкрикнул Деметриос, от страха облившийся холодным потом, адресуя этот вопрос самому себе. – За какую вину меня хотят наказывать?!

- Если бы наказывали только за вину, мир стал бы раем, - раздался женский голос рядом. – Но он стал адом. Тебе придется принять его таким.

Оказывается, та, что произнесла эти слова, все это время стояла за изголовьем ложа, а грек просто не имел возможности повернуться в ту сторону. Но сейчас она вышла и встала перед его глазами. Он ошалело уставился на нее.

Княгиня Радзиевская, босая, с распущенными волосами, стояла на каменном полу в лёгкой тунике, прикрывавшей бёдра едва до середины, и её взгляд, тяжёлый и обжигающий, скользил по распятому на ложе Деметриосу — в нём мешались властность, предвкушение и тёмная, почти хищная страсть, будто она уже примеряла к нему не слова, а прикосновения, и воздух вокруг нее густел от напряжения, становясь почти осязаемым.

В руках она держала тонкий рог, наполненный какой-то жидкостью. Склонившись над распятым греком, она осторожно поднесла этот рог к его губам.

- Пей! – коротко сказала она.

Деметриос повиновался, приоткрыл рот, обхватил губами край и принялся осторожно высасывать его содержимое – неизвестный настой, напоминающий по горечи полынь. Он уже понял, что это какое-то любовное зелье. Отравить его княгиня вряд ли собиралась – он и так был полностью в ее власти.

Когда он выпил, она убрала пустой рог от его губ, отбросила его в сторону, сорвала с себя тунику и встала перед греком так, чтобы он мог видеть ее всю.

В обнажённом теле княгини Радзиевской, даже в её зрелые сорок пять лет, не было ни намёка на увядание — плавные изгибы сохраняли гордую стать, кожа, словно отлитая из тёплого воска, мягко ловила отсветы пламени свечей, а лёгкая проседь в волосах лишь подчёркивала благородство линий; в каждой черте, в каждом изгибе сквозила не юная хрупкость, а зрелая, уверенная красота, от которой перехватывало дыхание.

- Ты, наверное, не догадываешься, что это такое, - вдруг сказала она, указав на железный рычаг слева от ложа. – Потому что ты, невежественный деревенский грек, вряд ли когда-нибудь слышал про Леонардо да Винчи. Так вот: Леонардо совершил величайшее открытие. Он создал сообщающиеся зубчатые колеса, способные переводить движение из одной линии в другую – ту, что ее пересекает. А недавно его соотечественник Бартоломео, который привез тебя сюда, довел эту мысль до особого совершенства. Сейчас ты в этом убедишься.

Она взялась за рычаг и слегка повернула его вперед.

Ошейник, прихватывающий шею Деметриоса, вдруг ожил, сжал его кадык, придавил трахею, словно кто-то большой и безразличный положил ладонь на горло и начал медленно, без злости, нажимать. Воздух ещё шёл, но каждый вдох давался с трудом, как будто дышать пришлось через мокрую тряпку.

Княгиня, внимательно наблюдавшая за лицом своего пленника, вернула рычаг в исходное положение, и давление на его шею резко ослабло.

Деметриос пришел в себя не сразу. Какое-то время он судорожно хватал ртом воздух, словно ему хотелось забрать себе его весь – весь, что собрался в этой комнате. На Радзиевскую он теперь смотрел с каким-то суеверным ужасом.

- То, что у тебя на шее, называется гарротой, - холодно произнесла владелица особняка. – Она в ходу в Испании, а еще в Венеции, откуда родом Бартоломео, и способна сделать любого строптивого упрямца покладистым.

Легкость, с которой Радзиевская применила в его отношении гарроту, встревожила молодого солдата не на шутку. Но достаточно быстро эти мысли пропали, потому что действия княгини теперь приняли совсем иное направление.

Она склонилась над греком, ее ладонь жёстко легла на его волосы, будто не лаская, а обозначая власть, затем пальцы резко скользнули вниз, по обнажённому торсу, словно проверяя, насколько он податлив. Она села рядом, схватила скованные руки и сжала крепко — не для утешения, а чтобы дать почувствовать силу, что ей подвластна. Потом легла сверху всем телом — властно, без намёка на робость, будто заявляя право на каждое его мгновение. Первый поцелуй был не просьбой, а приказом, властным и неотвратимым. И в груди у Деметриоса всё сжалось от внезапного, острого возбуждения — горячего, почти пугающего, от которого перехватывало дыхание и темнело в глазах.

Любовное зелье, которое она его заставила выпить, действовало безотказно.

Радзиевская резко села на него, будто обрубая все прежние колебания, и в дрожащем свете свечей её начавшиеся движения обрели странную, почти хищную ритмичность. Они напоминали не плавный танец индийских танцовщиц, а скорее древний ритуал какого-то неведомого народа — чёткий, выверенный, без лишней мягкости. Каждое ее движение вверх-вниз, вперед-назад звучало в унисон с тихим потрескиванием фитилей, отбрасывая по стенам ломаные тени, будто дом сам вторил этому напряжённому ритму. В её осанке сквозила упрямая решимость — она брала своё, не спрашивая позволения, и в этом была своя безжалостная красота.

Взрыв последовал у обоих одновременно. Деметриос, у которого даже к его двадцати годам ранее ни разу не было близости с женщиной, на все это время даже забыл о гарроте и своем положении пленника, распятого на ложе, – столь восхитительным оказалось все то, что только что произошло.

Только вот дальше началось нечто совсем иное, и переход этот последовал незамедлительно.

Княгиня схватила клещи, резким движением протянула их к скованной ладони Деметриоса и сломала ему палец. От жестокой боли молодой солдат пронзительно закричал, но руку отдернуть не мог – из-за цепи, натянутой между обхватившим запястье железным кольцом и углом ложа.

А Радзиевская уже ломала ему следующий палец, погружая своего пленника в новую пучину боли. Потом она перешла на другую руку.

Если бы Деметриос жил на несколько столетий позже и в СССР, он бы, вероятно, не был бы столь удивлен, потому что именно такая сцена присутствует в фильме «Где ты был, Одиссей?», снятом в 1978 году режиссёром Тимуром Золоевым по мотивам повестей Алексея Азарова. Там именно так проводился допрос эсэсовцами советского разведчика Птижана, которого играет актёр Донатас Банионис. Нечто подобное описано и романе Алексея Толстого «Эмигранты», где члены «Антибольшевистской лиги» Хаджета Лаше пытками вымогают деньги у похищенного ими коммерсанта Леви Левицкого.

Но все это будет намного позже и в других странах. А сейчас Деметриос, испуская крик при каждой новой вспышке боли, то звал неизвестно кого на помощь, то молил о пощаде – словом, делал все то же самое, что и любой другой в такой ситуации. И очень надеялся впасть в спасительное беспамятство, но этого не происходило.

Сквозь эту непереносимую всепоглощающую боль в его сознание рвалась мысль, которую очень хотелось выдать за спасительную: может, он просто спит? Может, это происходит не наяву? Вдруг сейчас весь этот ад исчезнет, и он проснется в тюремной башне Высокого замка, где в это же время, этой же ночью спали вповалку пленные саксонские солдаты? Как он сейчас хотел бы там проснуться! Снова вернуться к той сырости, к скудной еде, к зловонию, к крысам! Теперь все это казалось ему каким-то близким, почти домашним.

В какой-то момент княгиня остановилась, отложила клещи в сторону и некоторое время пристально и как-то изучающе смотрела на его лицо. А грек, скосив взгляд в сторону своих окровавленных искалеченных рук, замолчал.

Эта пауза длилась недолго, потому что Радзиевская опять нагнулась и протянула руку к клещам.

А к Деметриосу вдруг пришло новое чувство – сменившая страх ненависть, которой он тут же дал выход, закричав:

- Будь ты проклята, дьяволица! За что ты меня терзаешь?! Что я плохого тебе сделал?! Так пусть с тобой когда-нибудь сделают то же, что ты делаешь сейчас со мной!

Княгиня резко выпрямилась. Теперь в её глазах пылал гнев.

- Скверный мальчишка! Это так ты отвечаешь на мою любовь?! В тебя, пришлого малолетнего оборванца, до беспамятства влюбилась не какая-нибудь подстилка жалкого короля Августа, а самая гордая и высокородная шляхтянка Речи Посполитой, а ты отвечаешь на ее чувства оскорблениями, как какой-нибудь мужлан, торгующий рыбой на площади Рынок!

Она схватилась за рычаг, приводящий в действие гарроту, и повернула его вперед – теперь уже дальше, чем в первый раз. И грек тут же забыл о своих изуродованных руках, потому что теперь боль сдавила уже горло, но сильнее, чем во время первого ворота рычага. Тупая, давящая, растекающаяся от шеи к вискам. Глаза зажмурились сами. В ушах поднялся гул — сначала тихий, как ветер в печной трубе, потом нарастающий, заглушающий всё. Кровь стучала в голове, ей некуда было отхлынуть. Лицо горело, щёки наливались жаром, казалось, кожа сейчас лопнет.

Радзиевская вернула рычаг на место. Но сейчас молодой солдат отходил от удушения дольше и тяжелее, чем в первый раз. По мере его возвращения к действительности возвращалась и боль от клещей.

- Простите меня, ясновельможная пани, - прошептал Деметриос в отчаянной надежде, что все вдруг остановится; а потом то спасительное беспамятство, о котором он просил Бога все же пришло.

Но в какой-то момент он из этого состояния все же вынырнул – отчасти благодаря княгине. Она склонилась над ним, страстно целовала его лицо – губы, лоб, глаза, виски – гладила его по голове и шептала ему в ухо слова любви.

«А вдруг она передумала? – уцепилась мысль грека за весьма тонкую соломинку. – Вдруг не станет меня дальше истязать, а потом убивать?»

Он заставил себя ответить на ее поцелуй, после чего он продлился невероятно долго. Дальше события развивались совсем странно. Хотя его размозженные руки превратились в источник не собирающейся утихать боли, поцелуи Радзиевской и прикосновения ее обнаженного тела к его телу вкупе с никуда не исчезнувшим из крови любовным зельем вновь привели его в возбуждение. Их тела вновь оказались в любовной связке, как уже было до того, как она пустила в ход клещи.

Оседлавшая его княгиня принялась медленно двигаться на нем вперед-назад. Временами она на мгновение останавливалась, наклонялась, чтобы погладить его истерзанные руки, прильнуть поцелуем к его губам и шепотом спросить: «Тебе не очень больно?», а потом вернуться к своим движениям.

Постепенно к Деметриосу пришло уже знакомое нарастание ощущения распиравшего его изнутри жаркого шара, этот шар рос и рос, а потом разорвал все оболочки его астрального тела, разорвал на тысячи кусков. В этот момент испустила крик и Радзиевская, резко остановившись и застыв на нем подобно изваянию.

Наступила пауза, в течении которой грек выработал, как ему казалось, правильную тактику действий.

- Ясновельможная пани, я могу говорить? – осторожно спросил он.

- Конечно, мой любимый! – воскликнула княгиня. – Что ты хочешь мне сказать?

- Что вы, ясновельможная пани, самая прекрасная женщина в мире. Но если мы так счастливы друг с другом, может быть, вы не будете мучить меня дальше? Я обещаю…

Он вдруг замолчал, потому что не знал, что он в своём нынешнем положении может обещать.

Она нагнулась к нему, вновь обожгла его губы жадным поцелуем и прошептала: «Прости, Деметриос!», после чего… снова взяла в руки клещи.

Дальнейшее заставило грека думать только об одном – чтобы его скорее забрала смерть. Его мучительница больше не ограничивалась одними клещами, которыми она теперь кромсала его уши и нос. Но теперь она ещё и жгла его тело пламенем горящей свечи, загоняла ему под ногти тонкие острые щепки, а его крики, казалось, только усиливали ее рвение.

Этот вырывающийся из груди непрерывный крик не приносил Деметриосу ни толики облегчения; да он и понимал, что стены этой проклятой комнаты и трижды проклятого дома обладали какой-то дьявольской способностью удерживать внутри себя звук, иначе всё было бы слышно на всем ближайшем отрезке улицы и сюда сбежались бы люди.

Он превратился в комок боли — какое-то рваное эхо в каждой клетке, в каждой жиле, в самой пустоте внутри. Разум, ещё цеплявшийся за слова, лопнул, как мыльный пузырь: тело реагировало на каждый поворот клещей, на каждый ожог, на каждую острую щепку спазмом, что метался от груди до висков, а разум всё пытался выстроить защиту — шептал, что это ошибка, что это не может длиться вечно. Но беспамятство не приходило: боль была слишком концентрированной, слишком острой — она не оставляла места для забытья, оставляя лишь мучительное, отрезвляющее осознание: он всё ещё жив, и истязание продолжается.

Но вдруг всё прекратилось, и спасителем оказался… Бартоломео. Распахнув дверь в комнату, он встал на пороге и громко сказал:

- Пора!

В руках он держал две верёвки.

Княгиня резко остановилась, отбросила в сторону последний из предметов, превращенный в пыточную принадлежность, в последний раз прильнула губами к губам грека, снова тихо проговорила: «Прости, Деметриос!», соскочила с него и с ложа, быстро натянула на себя короткую тунику и, босая, не оглядываясь, выбежала из комнаты.

Бартоломео подошёл к распятому на ложе солдату, чье изломанное истерзанное тело, окровавленное и обожжённое, представляло собой жуткое для глаз зрелище, освободил его ноги от цепей, зафиксировавших его на ложе, после чего крепко связал их одной из верёвок. Потом он проделал то же самое с руками пленника, используя вторую верёвку. Затем итальянец освободил его грека от гарроты.

Больше Деметриоса на месте его распятия ничего не удерживало. Он мог совершать кое-какие движения и даже соскочить с забрызганного его кровью ложа на пол, что сразу и сделал. Но вот возможности передвигаться по комнате у него не было – из-за плотно стянутых верёвкой ног.

Бартоломео за время всех своих манипуляций не произнёс ни слова. Завершив сделанное, он короткими дуновениями погасил в комнате все свечи и быстро вышел.

Но… почему-то оставил дверь открытой.

Получается, что греку давали шанс выжить?

Деметриос пополз по полу к выходу из комнаты, и каждый вдох давался ему с трудом. Перед ним, в нескольких метрах, зияла открытая дверь — словно насмешливый выход на свободу, до которого оставалось лишь ползти. Собрав остатки сил, он упёрся плечом в пол и потянул тело вперёд, волоча за собой беспомощные связанные ноги. Каждый сантиметр отзывался болью, но надежда на то, что за дверью — спасение, гнала его вперёд, заставляя стискивать зубы и не замечать ни жжения в связанных запястьях, ни дрожи в мышцах.

Он не прополз даже половины пути до порога, когда вдруг замер, скованный внезапным ужасом. Коридор, который ещё мгновение назад казался тёмным и пустым, теперь вдруг оказался залитым странным розовым свечением — таким густым и плотным, что оно напоминало не свет, а вязкую дымку, похожую на отголосок зловещего заката. Это сияние не просто освещало пространство — оно будто жило своей жизнью, медленно клубясь, перетекая в разные стороны, словно дышало. Деметриос смотрел на него, не в силах пошевелиться, и в груди разрастался новый ледяной ком страха: в этом свете не было ничего естественного, в нём чувствовалась чуждая, почти хищная сила.

Свечение начало заполнять дверной проём, растекаясь по краям, будто жидкость, и вскоре уже проникало в комнату, лаская пол и стены тонкими розовыми струями. Тени в углах дрогнули и отступили, словно сами боялись этого света, а воздух стал тяжёлым, пропитанным странным сладковатым запахом, от которого кружилась голова. Деметриос хотел закричать, рвануться прочь, но связанные ноги не давали ему такой возможности, да и тело будто окаменело: он почему-то понимал, что этот свет отнюдь не несёт ему спасения, а в сознании вспыхнула отчаянная мысль: бежать некуда.

И если то, что происходило в последние часы было для него просто адом, то всё, что последовало дальше, оказалось страшнее ада.