Читать онлайн ""Золотой век" русской литературы. Критические заметки."

Этот материал был подготовлен к изданию в виде полуторачасового очерка того же названия на канале "Edita Gelsen" на YouTube, а также на ВК-видео.

Приводимый ниже текст воспроизводит скрипт этой видео-лекции с незначительными пояснениями в отношении не визуализируемых пунктов, а также с отдельными сокращениями, коснувшимися в первую очередь специфической лекционной риторики.

Следует ли переосмысливать своё отношение к социальным явлениям прошлого? Или оно должно оставаться неизменным, поскольку эти явления уже приняла история и наши сегодняшние оценки им, как это говорится, по барабану?

И да и нет. Стереотипы еще никому не приносили пользы в осмыслении действительности, и понятие "тургеневская девушка" сегодня такой же анахронизм, как "женщина бальзаковского возраста" или рубенсовские женщины: мерки "нормального", правильного изменились в обществе радикально, и призывы "идти в народ" или "долой самодержавие" просто не будут поняты сегодняшней молодёжью. Вместе с тем инерционность системы образования, да и в целом "общественного мнения" приводят к обратному педагогическому эффекту: устоявшиеся, "вечные" ценности отторгаются молодыми как непонятные.

Что же такое современная русская литература (а точнее проза) с точки зрения сегодняшнего квалифицированного читателя?

Вообще проза бывает, по моему мнению, всего трёх родов:

- развлекательная;

- подтверждающая и

- развивающая.

Ни одна из этих трех категорий не является оценочной: в эру демократии - а таковая, как кажется, в целом наступила - каждый сам выбирает то, что он хочет получить от чтения - будь то просто удовольствие от чтения "про приключения", наподобие удовольствия от туризма, или созвучность своим собственным философским размышлениям, или открытие вслед за автором новых идей и концепций, дающих пищу для ума и, вероятно, для духа.

Этот подход будет, вероятно, проскальзывать у нас тут и там в оценке прозаиков и драматургов "Золотого века" - так же как и тройственный критерий оценки прозы, предложенный А.П.Чеховым; о нём будет подробно сказано несколько ниже.

Итак, "современная" русская литература...

Основоположником современного русского литературного языка специалисты считают Пушкина. Действительно, если открыть "Капитанскую дочку" или "Повести Белкина", то обнаружится, что первая читается как вполне современная работа "о старых временах"; истории цикла "Белкина" тоже вполне актуальны по языку и звучанию - разве что интрига порой кажется несколько надуманной и даже банальной, однако во времена пионеров-первооткрывателей многие темы в литературе разбирались как бы впервые.

Но разве до Пушкина литературы в России не было?! Чем именно отличалась допушкинская литература от "современной", будет рассмотрено на следующих страницах.

"Повести Белкина" написаны в 1830-м, а "Капитанская дочка" - в 1836-м. Примерно от этого времени и следует вести отсчет "современной" литературы. Именно Пушкин впервые соединил психологическую глубину персонажей с их социальной обусловленностью и живым, непафосным языком автора и его героев.

Была ли допушкинская русская беллетристика реалистичной?

Беллетристика существовала и даже процветала - но нет, назвать её "реалистичной" трудно даже с натяжкой. Беллетристика XVIII и начала XIX веков лишь формировала почву для реализма, внедряя в сюжеты повседневный русский быт, узнаваемые городские декорации и живую разговорную речь.

Следует вспомнить, как выглядели социальные отношения в России второй половины XVIII и начала XIX веков, тогда многое станет понятно.

1762-й год. На престол восходит Екатерина II, многочисленные фавориты делят пожалованное ею добро, императрица переписывается с Вольтером и сама составляет пьесы для императорского Эрмитажного театра. Один за другим следуют завоевательные походы с присоединением земель и насильственной присягой "новых подданных".

В России все тридцать с лишним лет правления цербстской принцессы используется преимущественно ручной немеханизированный труд, поскольку Екатерина считала, что машины наносят вред государству, сокращая численность работающих. Из страны вывозятся только сырьё и полуфабрикаты, готовых изделий в структуре экспорта практически нет.

К концу правления Екатерины II в 1796 году Россия находилась в тяжёлом экономическом кризисе при полном крушении финансовой системы. Общая сумма долгов правительства составляла 205 млн. рублей, так что внешние займы императрицы были полностью погашены лишь столетие спустя. В стране прцветали коррупция и злоупотребления чиновников.

В этих условиях пишут Михаил Чулков (1744-1792 / "Пригожая повариха"); Денис Фонвизин (1745-1792 / "Недоросль"), Николай Карамзин (1766-1826 / "Бедная Лиза", "Наталья, боярская дочь"), а еще раньше Фёдор Эмин, он же Магомет-Али Эмин (1735-1770), в числе прочего составивший следующее замысловатое произведение - "Приключения Фемистокла и разные политические, гражданские, философические, физические и военные его с сыном своим разговоры, постоянная жизнь и жестокость фортуны, его гонящей". Из этих четырёх разве что Карамзин не носил парика с завитыми белыми буклями - это чтобы представить себе тогдашние "нормы" зрительно.

По жанрам допушкинскую литературу принято делить на плутовской роман, сентиментализм, сатиру, драматургию и нравоописательную прозу. Сюжеты зачастую брались авторами из античных мифов, из английских или итальянских комедий, а на место героев подставлялись русские слуги, приказчики, купцы, хитрецы и мошенники. Описывался быт кабаков, столичные и московские улицы, нищета и реальные сословные нравы. Именно Карамзин впервые в России привлёк внимание читателя к внутреннему миру обычного человека ("и крестьянки чувствовать умеют").

Следует помнить, что французский язык в России тогда еще не вошел в силу, при дворе много говорили по-немецки, что как бы обязывало придворных к его освоению; недолгое время также держалась мода на всё польское.

Карамзин начал реформу языка, приблизив его к разговорному дворянскому, и уже в баснях Ивана Крылова, родившегося всего тремя годами позже Карамзина (1769-1844), мы находим в печатном виде живой разговорный русский язык, понятный и приемлемый в современной сегодняшней речи.

Наконец десятилетием позже на литературном горизонте России появляется Василий Нарежный (1780-1825), которого называют создателем первого русского бытового романа, родоначальником реалистической школы и предшественником Гоголя. Наиболее значительные его произведения — романы "Бурсак", "Российский Жилблаз" и "Два Ивана, или Страсть к тяжбам".

Вот начало первой главы "Жильблаза"; любители старины безусловно найдут этот текст годным для неторопливого чтения:

"В небольшой деревне, стоящей близ рубежа между Орловскою и Курскою губерниями, жил в господском доме своем с семейством помещик Иван Ефремович Простаков. В молодые лета служил он в полках, был в походах и даже сражениях. Хотя, правда, он и молчал о сем, но зато весьма часто повествовала жена его, показывая в удостоверение прореху в мундире. Была ли сделана она пулею, или штыком неприятельским, или продрана на гвоздь, — того не могла сказать наверное, потому что верного не было и признака; а муж, с своей стороны, за давностию времени не мог припомнить, лгать же отнюдь не любил. Будучи отставлен капитаном, жил спокойно в деревне доходами с имения, слишком достаточного по образу простой его жизни. Он был тих, кроток и чувствителен ко всему хорошему, занимался домашним хозяйством, а на досуге любил читать книги и курить табак".

Сегодня, конечно, не говорят "продрана на гвоздь...", но это скорее пикантные особенности авторского стиля; подобные мы тут и там находим и в текстах Гоголя. Однако не стоит трудиться искать и скачивать эту работу в сети - уже с третьей страницы в ней начинаются нравоучения... и чьи? отставного капитана, озабоченного нравственностью и благочинием дочерей и жены, несущего, так сказать, просвещение в массы.

Это вообще характерная черта допушкинской беллетристики, своего рода "отрыжка Возрождения" в его российской версии: каждый придворный, который дослужился до права носить парик, считал себя в ответе за "нравы", озабочивался "устройством государства" и социальных отношений - так что вышеупомянутое многословное название романа Фёдора Эмина "Приключения Фемистокла..." не исключение, оно вполне отражает тогдашний дух "назидательности" секулярных текстов, возможно заимствованный из религиозной литературы.

Итак, почему прозу до Пушкина не считают полноценным реализмом?

Допушкинским авторам беллетристики не хватало трех ключевых элементов, которые и создали русский реализм:

Отсутствие социальных связей

Персонажи Чулкова или Нарежного совершали поступки просто потому, что были "плутами" или "злодеями" по закону жанра. Пушкин же первым показал, что характер человека формируется под влиянием его окружения, эпохи и воспитания (как в "Евгении Онегине" или "Капитанской дочке").

Литературные маски

Герои оставались плоскими: либо исключительно добродетельными, либо карикатурно порочными.

Неразвитость прозаического языка

До Карамзина и Пушкина русская проза была либо тяжеловесно-славянизированной, либо калькой с немецкого или французского. Именно Пушкин дал литературе тот прозрачный, точный и ёмкий язык, который соответствовал потребностям психологической прозы.

Пушкина, однако, не следует во всём считать пионером русской литературы. Его непосредственными предшественниками, работами которых он восхищался и которые изучал, были Державин, Карамзин, Ломоносов, Крылов, Радищев, Фонвизин, Жуковский. Русская литература XIX века не возникла на пустом месте, ей предшествовали почти полтораста лет нецерковной литературной традиции.

Начиная примерно с 1830-го года русский литературный горизонт постепенно заполняется целой плеядой талантливых авторов, формировавших не только литературное пространство, но и мировоззрения целых поколений российской молодёжи. Ценители литературы несколько пафосно называют XIX век золотым веком. "Между рождением Пушкина и смертью Чехова, - писал литературовед Владимир Катаев, заслуженный профессор МГУ (2012), - уместился целый век, золотой век русской классической литературы. Они стоят словно у двух концов единой неразрывной цепи — в её начале и в конце".

В 1989-м году издательством "Советская энциклопедия" был выпущен многотомный биографический словарь "Русские писатели. 1800-1917", в котором в первый семисотстраничный том поместились лишь статьи от "А" до "Го". Издание имеется в открытом доступе: https://imwerden.de/publ-4132, но оно чересчур подробно и объёмно для неспециалиста. Разумно было бы вычленить из многих сотен имён литераторов Золотого века наиболее значимые.

Эта задача не так проста, как кажется поначалу. XIX век - время серьёзных социальных потрясений для России. Тут и жандармская реакция начала века, и постепенная либерализация политического климата, затем подготовка и осуществление крестьянской реформы, многочисленные и не всегда удачные войны, в которых участвовала империя, рост индустриализации и капитализации промышленности, развитие антимонархических, а затем и социалистических настроений. Все эти сложные социальные движения так или иначе формировали мировоззрение литераторов, оказывали влияние на тематику их работ и на их ключевую направленность.

С другой стороны, хорошо писать можно абсолютно о чём угодно и хороший стилист для читающих не менее ценен, чем общественный трибун, сеющий направо-налево "семена прогресса". Не будем забывать об этом при оценке значимости того или иного литератора: значимость автора для литературы и его значимость для общества - не одно и то же. Живой пример - Владимир Набоков, которому некоторые ставят в упрёк то, что он, живя в конце 30-х годов в фашистском Берлине с женой-еврейкой, не удосужился написать что-либо на эту острую социальную тему - дескать, у Д.Джойса в "Улиссе" евреев целых два, вот у кого следует поучиться...

Ниже представлены две дюжины наиболее громких имён российских писателей 1800-1900 гг., упорядоченные по годам рождения, что позволяет лучше представить себе их возможные взаимовлияния.

Михаил Загоскин (1789-1852)

Сергей Аксаков (1791-1859)

Иван Лажечников (1792-1869)

Александр Пушкин (1799-1837)

Владимир Одоевский (1804-1869)

Николай Гоголь (1809-1852)

Иван Гончаров (1812-1891)

Александр Герцен (1812-1870)

Михаил Лермонтов (1814-1841)

Пётр Ершов (1815-1869)

Алексей Толстой (1817-1875)

Александр Сухово-Кобылин (1817-1903)

Иван Тургенев (1818-1883)

Фёдор Достоевский (1821-1881)

Алексей Писемский (1821-1881)

Дмитрий Григорович (1822-1899)

Александр Островский (1823-1886)

Михаил Салтыков-Щедрин (1826-1889)

Николай Чернышевский (1828-1889)

Лев Толстой (1828-1910)

Григорий Данилевский (1829-1890)

Николай Лесков (1831-1895)

Николай Помяловский (1835-1863)

Глеб Успенский (1843-1902)

Константин Станюкович (1843-1903)

Дмитрий Мамин-Сибиряк (1852-1912)

Всеволод Гаршин (1855-1888)

Антон Чехов (1860-1904)

Необходимо понимать, что любой такой список, даже составленный представителями академической среды, грешит субъективной предвзятостью. "А где Горький?! - воскликнет внимательный читатель. - Разве он не родился в 1868-м? А Куприн?! А Бунин?!" Просто пометим себе, что наш список кончается 1860-м годом рождения. Его составители очевидно ориентировались на приведенную выше фразу Владимира Катаева, непременно желавшего завершить "золотой век" Чеховым.

Возглавляющего список М.Загоскина многие источники относят к авторам так называемого "второго" и "третьего" литературного ряда, его романы, дескать, слишком ориентировалась на "формулу Вальтера Скотта" - если таковая существует. Многие авторы действительно сознательно использовали уже проверенные европейские образцы; ранний русский детектив и "физиологический очерк", к примеру, заимствовали приёмы у французских авторов - Эжена Сю и О.Бальзака. У "второстепенных" авторов, кроме того, зачастую имело место "упрощение смыслов": если Толстой, Достоевский, Тургенев поднимали сложнейшие экзистенциальные вопросы, то беллетристы (Игнатий Потапенко, Петр Боборыкин, Анастасия Вербицкая и др.) упрощали их до понятных массовому читателю моральных дилемм и бытовых сюжетов.

Делалось это не в последнюю очередь в угоду моде. Беллетристика чутко улавливала тренды, и как только в обществе появлялся интерес к "новым людям" или, например, к нигилизму, рынок наполнялся десятками однотипных антинигилистических или, напротив, эмансипационных романов.

При всём этом беллетристика оставалась глубоко самобытной и первичной по отношению к отечественной культуре, так как адаптировала сложные философские идеи "высокой" классики для массового читателя и оперативно реагировала на социальные запросы общества, в большой мере выполняя роль "социального барометра" эпохи. Именно "второй ряд" авторов научил Россию читать. Без огромного пласта журнальной прозы, развлекательных романов и повестей не сформировался бы тот самый массовый русский читатель, который позже смог воспринять сложные тексты ведущих русских писателей. Кроме того, некоторые беллетристы (например, Николай Лесков или Алексей Писемский) периодически перерастали рамки своего статуса, создавая работы первоклассного уровня.

Итак, Михаил Загоскин (1789-1852), директор московских театров и московской Оружейной палаты, действительный статский советник в звании камергера.

Удивительно, как такой занятой человек, сменивший с ростом в карьере с полдюжины казённых департаментов, крайне скромно образованный, сумел к сорока годам (1829) набрать материал для исторического текста "Юрий Милославский", который В.Г.Белинский назвал "первым хорошим русским романом".

Роман "имел немедленный и громкий успех и около ста лет оставался заслуженно популярным у не очень привередливых читателей [курсив мой. - Автор.]", - пишет Д.Мирский.

Семь переизданий - это настоящее признание. Но вот, чтобы разом закрыть тему творчества М.Загоскина, фрагмент текста из романа:

"...В начале апреля 1612 года два всадника медленно пробирались по берегу луговой стороны Волги. Один из них, закутанный в широкий охабень, ехал впереди на борзом вороном коне и, казалось, совершенно не замечал, что метель становится час от часу сильнее; другой, в нагольном тулупе, сверх которого надет был нараспашку кафтан из толстого белого сукна, беспрестанно останавливал свою усталую лошадь, прислушивался со вниманием, но, не различая ничего, кроме однообразного свиста бури, с приметным беспокойством озирался на все стороны.

– Полегче, боярин, – сказал он наконец с некоторым нетерпением, – твой конь шагист, а мой Серко чуть ноги волочит.

Передний всадник приостановил свою лошадь; а тот, который начал говорить, поравнявшись с ним, продолжал:

– Прогневали мы господа бога, Юрий Дмитрич! Не дает нам весны. Да и в пору мы выехали! Я говорил тебе, что будет погода. Вчера мы проехали верст шестьдесят, так могли б сегодня отдохнуть. Вот уж седьмой день, как мы из Москвы, а скоро ли доедем – бог весть!

– Не кручинься, Алексей, – отвечал другой путешественник, – завтра мы отдохнем вдоволь.

– Так завтра мы доедем туда, куда послал тебя пан Гонсевский?"

Кажущаяся "историчность" и надуманные диалоги еще и сейчас многим нравятся - таких текстов на бесплатных литплощадках в интернете множество. Вот и ИИ этот отрывок тоже понравился: "Этот текст ловко создает атмосферу и погружает читателя в исторический контекст. Он успешно передает чувства персонажей и их взаимодействие, подчеркивая трудности, с которыми они сталкиваются, и намеки на их внутренние конфликты".

Однако ничего "ловкого" в приведённом отрывке из романа Загоскина на самом деле нет: нелепость громоздится на нелепость ("час от часу сильнее", "кафтан нараспашку" - и это поверх тулупа... "беспрестанно останавливал лошадь" - и так "час от часу"...). Речь героев напоминает реплики марионеток в кукольном театре.

Оставим поэтому Загоскина его современникам - он безнадёжно устарел.

Здесь, кстати, уместно привести в качестве критерия для дальнейших анализов блестящую характеристику "отечественной" литературы, данную А.П.Чеховым в "Скучной истории". Вот она: "...Было бы патриотичнее читать русских авторов, но, признаться, я не питаю к ним особенного расположения. Исключая двух-трех стариков, вся нынешняя литература представляется мне не литературой, а в своем роде кустарным промыслом, существующим только для того, чтобы его поощряли, но неохотно пользовались его изделиями. Самое лучшее из кустарных изделий нельзя назвать замечательным и нельзя искренно похвалить его без но, то же самое следует сказать и о всех тех литературных новинках, которые я прочел в последние 10-15 лет: ни одной замечательной, и не обойдешься без но. Умно, благородно, но не талантливо; талантливо, благородно, но не умно, или, наконец – талантливо, умно, но не благородно. Я не скажу, чтобы французские книжки были и талантливы, и умны, и благородны. И они не удовлетворяют меня. Но они не так скучны, как русские, и в них не редкость найти главный элемент творчества – чувство личной свободы, чего нет у русских авторов. Я не помню ни одной такой новинки, в которой автор с первой же страницы не постарался бы опутать себя всякими условностями и контрактами со своею совестью. Один боится говорить о голом теле, другой связал себя по рукам и по ногам психологическим анализом, третьему нужно "теплое отношение к человеку", четвертый нарочно целые страницы размазывает описаниями природы, чтобы не быть заподозренным в тенденциозности... Один хочет быть в своих произведениях непременно мещанином, другой непременно дворянином и т.д. Умышленность, осторожность, себе на уме, но нет ни свободы, ни мужества писать, как хочется, а стало быть, нет и творчества".

Итак: ум, талант, благородство... и внутренняя свобода делать своё писательское дело так как считаешь нужным, а не подстраиваться под тренды.

В советскую эпоху с анализом было как раз наоборот: "автор отобразил...", автор выразил глубинные чаяния..." и т.п.

Здесь просится сам собой еще один критерий оценки, происходящий из очевидного отличия западного, европейского индивидуализма и традиционной российской "общинности". Можно ли считать, что индивидуализм это всегда хорошо, а общинность, наоборот, плохо? Вряд ли... Но продолжим разбор.

Сергей Аксаков (1791-1859). Этого автора дети и взрослые знают по "Аленькому цветочку", в то время как за ним числятся многие десятки критических заметок о литературе и театре, монография "Записки об уженье рыбы", вышедшая в 1847-м и потребовавшая от автора десятков лет работы - и соответственно, ужения этой самой рыбы, до которого он был большой охотник.

Аксаков не рвался к чинам, родил одиннадцать детей, служил по протекции кн.Шаховского в цензурном комитете, не слишком вредничая, но и не допуская явной либеральности. Затем какое-то время возглавлял Межевой институт, бывшее Константиновское (по имени одного из великих князей) землемерное училище, в которое Аксаков попал еще рядовым инспектором после увольнения (не по своей воле) из цензурного комитета

"Аленький цветочек" - это сказка, приведенная в приложении к хроникам Аксакова, из-за откровенности которых у него было немало трений с родственниками. Любителям русской старины непременно стоит прочесть "Детские годы Багрова-внука", где подробно показывается изменение духовного мира героя по мере взросления, а также "Семейную хронику" и "Воспоминания". Это не романистика и не беллетристика, а литературизированная мемуаристика: местами читателю будет скучновато, особенно при описании детства автора - хотя и в этой части проскакивают порой интересные факты об "освоении" земель исконных поволжских народов и пр. Далее, однако, Аксаков принимается описывать свои знакомства с известными в российских столицах государственными, литературными и в особенности театральными деятелями, и это становится весьма познавательным чтением: по сути, там, где у Толстого вымышленные Пьер Безухов и Стива Облонский, у Аксакова - конкретные личности тогдашней эпохи, не менее любопытные в своих повседневных проявлениях.

Иван Лажечников (1792-1869). Если найти в сети портреты писателей нашего "короткого списка", как теперь выражаются, то сразу будет заметно, что, в отличие от "старичков", то есть предвестников пушкинской эры в литературе, у авторов Золотого века начисто исчезают средневековые парики, появляется индивидуальность в причёсках, выражениях лиц и даже в одежде. То есть налицо зарождение "внутренней свободы", о которой писал позднее Чехов - несмотря на рамки "просвещённого абсолютизма" екатерининского образца Александра I (годы правления 1801-1825) и довольно жёсткую внутреннюю политику Николая I (годы правления 1825-1855), создавшего вскоре после восстания декабристов приснопамятное "Третье отделение", то есть политическую полицию.

Лажечникова называют одним из зачинателей русского исторического романа. Писать в этом жанре и просто и сложно одновременно: с одной стороны, сюжет и план произведения создаются как бы самой историей, с другой - обилие почти полностью вымышленных диалогов между героями требует от автора серьезного "вживания" в стиль и общественное сознание описываемой эпохи.

Лажечников не занимал высоких государственных постов: с 12-летнего возраста он служил в московском архиве иностранной коллегии, в 1812-м году вступил в ополчение, участвовал во взятии Парижа, позже оказался адъютантом при графе Остермане-Толстом, а в 1819-м году получил место директора училищ Пензенской губернии и в течение трёх лет возглавлял Пензенскую мужскую гимназию.

С 1831-го года частями стал печататься его первый исторический роман "Последний Нови́къ, или Завоевание Лифляндии в царствование Петра Великого", произведение многогеройное и довольно запутанное, восхваляющее любовь к родине и очень идеализирующее Петра I. От чтения этого текста сегодня можно без большого ущерба воздержаться.

В 1835-м у Лажечникова выходит "Ледяной дом", в котором он идеализирует теперь патриотизм Волынского - казнённого кабинет-министра Анны Иоанновны, противника бироновщины. Как утверждают специалисты, характер самой императрицы, шуты, ледяной дом — всё это не только весьма художественно, но и достоверно исторически.

Роман украшает трогательная повесть о любви женатого Волынского и юной Мариорицы Лелемико, молдавской княжны с цыганской кровью по матери. Эта симпатия автора неудивительна: 60-летним Лажечников женился на 22-летней Марии Озеровой и, будучи уже под семьдесят, родил с ней одного за другим троих детей (1859, 1860 и 1862 г.р.). Интересующимся историей дома Романовых, и в частности правлением Анны Иоанновны, прочесть "Ледяной дом" будет весьма любопытно.

Последовавший за "Ледяным домом" в 1838-м году "Басурман" не вполне оправдал ожидания тогдашней публики - и не столько замыслом, сколько его реализацией.

План романа что называется "выигрышный": Иван III пытается собрать разрозненные русские княжества в единое государство, приглашает послужить заморских умельцев, в том числе архитектора и инженера Фиоравенти и лекаря Эренштейна, собственно "басурмана", которого дикие московитяне считают колдуном и нехристем.

Благородные порывы, любовь к боярской дочери - всё это разбиваются о дремучую косность и кончается так, как оно описано в летописи: "Врач немчин Антон приехал к великому князю; его же в велице чести держал великий князь; врачева же Каракачу, царевича Даньярова, да умори его смертным зелием за посмех. Князь же великий выдал его татарам… они же свели его на Москву-реку под мост зимою и зарезали ножем, как овцу".

В первом тираже романа Лажечников зачем-то попытался самолично ввести реформы орфографии: он отказался от буквы "фита", использовал "о" после шипящих, странно писал окончания прилагательных и местоимений (ничево, старова, дальнева) и заменял "сч" и "зч" на "щ" в соответствии с произношением, то есть счёт=щёт, расказчик=расскащик и т.п. Насмешки современников вызывало также пристрастие Лажечникова к архаическим выражениям и вычурным "красотам слога". Надо сказать, что регулярного, "настоящего" образования Лажечников не получил, так что его стилевые метания неудивительны.

Александр Пушкин (1799-1837). Список законченных прозаических произведений А.С.Пушкина невелик: "Арап Петра Великого" (1827) и более известный по школьным программам "Дубровский" (1833) остались незавершёнными, так же как и повесть "Египетские ночи" (1835) и еще с десяток работ автора. "История села Горюхина" (1830), "Пиковая дама" (1834) и "Кирджали" (1834), новелла о жизни в Бессарабии, выглядят сегодня несколько наивно, а "История Пугачевского бунта", вышедшая в 1834-м году, базировалась на неполных материалах о нём, весьма значительная часть официальных свидетельств была еще засекречена. И лишь "Повести покойного Ивана Петровича Белкина" (1830) и "Капитанская дочка" (1836) являются полноценным прозаическим наследием автора, must be read для каждого ценителя отечественной литературы - так же как и пьесы "Борис Годунов" (1825) и "Маленькие трагедии" (1830).

Владимир Одоевский (1804-1869), князь из рода старшей ветви Рюриковичей, музыковед, мистик, химик, кулинар-новатор (гусь "Скобелев", "макароны по-шаляпински"), редактор "Журнала Министерства внутренних дел", автор пособия по самообучению стенографии, камергер (1836), директор Румянцевского музея (с 1846), филантроп, гофмейстер и тайный советник (1858), сенатор (1861).

Имя В.Одоевского эрудитами вспоминается обычно в связи со сказкой "Городок в табакерке", в которой рассказывается об устройстве государства на примере музыкальной шкатулки - вещь безусловно нужная для насаждения просвещения у молодёжи, но как бы слегка чуднáя.

В советское время князь Одоевский рассматривался как периферийная фигура русской литературы, регрессировавшая от натурфилософии к концентрированному мистицизму - и это, наверное, не так далеко от истины. Философский роман в повестях "Русские ночи" (1844) - самое значительное произведением автора. Он построен как беседа некоего романтика-шеллингианца с "русским Фаустом" (вероятно, самим автором) и еще двумя прагматически настроенными персонажами. От чтения этой работы можно воздержаться без заметного ущерба для образования.

Николай Гоголь (1809-1852). У Н.Гоголя можно/нужно читать всё - или почти всё. Удивительно, как этому нервному и не очень здоровому человеку, окончившему семь классов гимназии в Нежине под Полтавой, удалось создать огромное литературное пространство и абсолютно самобытный стиль, которому можно подражать, но который уже нельзя изобрести заново.

Иван Гончаров (1812-1891). Начало биографии Гончарова никак не предвещало писательской карьеры: автор из купцов, с семи лет рос заботами матери и крёстного, отставного моряка, учился у него же, затем в частном пансионе в какой-то заволжской деревушке, десятилетним был отправлен в Москву в коммерческое училище - и учился там, надо заметить, блестяще.

Вполне насытившись на уроках словесности творчеством Державина, Дмитриева, Озерова и Хераскова, юный Гончаров внезапно открывает для себя Пушкина.

Восемнадцатилетним мать забирает его из училища, выводит из купеческого звания, и в следующем году он поступает на словесный факультет Московского университета, где учится, среди прочих, с Белинским, Герценом, Огарёвым, Станкевичем, Лермонтовым, Тургеневым и Аксаковым - так, по крайней мере, утверждает Википедия; эти данные следует, возможно, уточнить).

Москва и Петербург совершенно покоряют его, однако симбирский губернатор настойчиво вызывает Гончарова на родину, на место своего секретаря. Приходится возвратиться - к счастью, ненадолго.

Снова вернувшись в Петербург в 1835-м, Гончаров получает не очень обременительную должность переводчика в департаменте внешней торговли Минфина, служит домашним учителем у богатых и известных людей - и начинает писать.

Первый его роман, "Обыкновенная история", выходит, однако, очень не скоро - в 1847-м году.

А в сентябре 1852-го года Гончаров назначают секретарём адмирала Путятина на фрегат "Паллада".

Морское путешествие продолжалось более двух лет, и записи Гончарова ложатся в основу книги очерков, прочесть которую сегодня стоит каждому любителю российской старины.

"Основной смысл пространственной модели "Фрегата Паллады", — писал Юрий Лотман, профессор семиотики и литературоведения Таллинского университета — в низвержении романтической экзотики. Разрушение штампов в антитезе далекое/близкое, чужое/своё, экзотическое/бытовое создает образ общего совместного движения всех культурных пространств Земли от невежества к цивилизации".

Звучит несколько метафизично, но этнографических достоинств "Фрегата" не уменьшает.

В 1856-м году Гончарова назначают цензором Петербургского цензурного комитета, на хлопотную и непростую должность, связанную, однако, по сравнению с его прежней службой, непосредственно с литературой.

В том же году выходит "Обломов", мгновенно ставший мемом ленивой барской созерцательности, а Гончаров начинает работу над "Обрывом", увольняется со службы, но вскоре снова к ней возвращается - сперва редактором газеты "Северная почта", органа МВД, а затем членом "Совета по делам печати".

На этом посту Гончаров причинил много неприятностей "Современнику" Некрасова и писаревскому "Русскому слову", открыто выступая против нигилизма, материализма, социализма и коммунизма - политическая обстановка после Крымской войны и накануне крестьянской реформы была весьма напряжённой.

"Обрыв" писался почти двадцать лет и наконец вышел в 1869-м году в "Вестнике Европы". Автору всего 57, но он болен, одинок, подвержен депрессии. До кончины еще двадцать два года, но Гончаров проводит их в унынии, жалуясь, что не поспевает за событиями жизни. За эти годы он пишет всего с полдюжины очерков "туристической" направленности и несколько публицистических заметок.

Прозаические тексты Гончарова трудно назвать изящными, но его трилогию ("Обыкновенная история", "Обломов", "Обрыв") всё же следует прочитать. Так же как и "Фрегат "Паллада"".

Александр Герцен (1812-1870). Физико-математический факультет Московского университета Герцен (по отцу Яковлев, из рода боярина Андрея Кобылы - как и семейство монархов Романовых) окончил кандидатом астрономии, а за сочинение "Математическое изложение астрономической системы Коперника" был удостоен серебряной медали. В литературу Герцен вошёл и как публицист, и как член кружка В.Г.Белинского, и как издатель "Колокола", и, наконец, как автор воспоминаний "Былое и думы", которые литературовед Борис Кузьмин, муж переводчицы Норы Галь и отец Эдварды Кузьминой, назвал "особым жанром беллетристики". "Всё изложение очень эмоционально, - утверждает Кузьмин, - отношение автора к описанным событиям высказывается в его репликах, восклицаниях, отступлениях".

"Не может быть! - хочется воскликнуть на это. - Неужели в репликах и отступлениях?!"

Но вот фрагмент этого во многом автобиографического текста:

"...- Вера Артамоновна, ну расскажите мне еще разок, как французы приходили в Москву, - говаривал я, потягиваясь на своей кроватке, обшитой холстиной, чтоб я не вывалился, и завертываясь в стеганое одеяло.

- И! что это за рассказы, уж столько раз слышали, да и почивать пора, лучше завтра пораньше встанете, - отвечала обыкновенно старушка, которой столько же хотелось повторить свой любимый рассказ, сколько мне - его слушать.

- Да вы немножко расскажите, ну, как же вы узнали, ну, с чего же началось?

- Так и началось. Папенька-то ваш, знаете какой - всё в долгой ящик откладывает; собирался, собирался, да вот и собрался! Всё говорили, пора ехать, чего ждать, почитай, в городе никого не оставалось. Нет, всё с Павлом Ивановичем переговаривают, как вместе ехать, то тот не готов, то другой. Наконец-таки мы уложились, и коляска была готова; господа сели завтракать, вдруг наш кухмистр взошел в столовую такой бледный, да и докладывает: "Неприятель в Драгомиловскую заставу вступил", - так у нас у всех сердце и опустилось, сила, мол, крестная с нами! Все переполошилось; пока мы суетились да ахали, смотрим - а по улице скачут драгуны в таких касках и с лошадиным хвостом сзади. Заставы все заперли, вот ваш папенька и остался у праздника, да и вы с ним; вас кормилица Дарья тогда еще грудью кормила, такие были тщедушные да слабые.

И я с гордостью улыбался, довольный, что принимал участие в войне".

Любителям неторопливого чтения про русскую старину эта работа, вероятно, покажется небезынтересной.

Михаил Лермонтов (1814-1841). У Лермонтова, как и у Пушкина, законченных прозаических произведений совсем мало. Помимо романа "Герой нашего времени" (1840) имеется еще сказка "Ашик-Кериб" и рассказ или, точнее, очерк "Кавказец". Романы "Вадим" и "Княгиня Лиговская", так же как и повесть "Штосс", остались незавершёнными.

Статья о Лермонтове в Википедии почти целиком посвящена его военным успехам и подвигам, что сегодня выглядит весьма странно. Сначала роман "Герой нашего времени", - замечено автором статьи где-то между строк, - существовал в виде отдельных глав, напечатанных как самостоятельные повести в журнале "Отечественные записки". Вышедший наконец целиком с отдельными дополнениями, роман вызвал обильную критику: оппозиция не желала считать Печорина героем, недоброжелатели даже утверждали, что княжна Мери списана с Натальи Соломоновны, сестра Мартынова, совершившего на дуэли с поэтом роковой выстрел. Во втором издании романа Лермонтову в предисловии пришлось отграничивать себя от своего героя и разъяснять публике основную идею романа.

"Героя нашего времени" называют первым в русской прозе социально-психологический романом. Понятно, что социальность текста на сегодня, по прошествии почти двухсот лет, больше не актуальна и местами даже не очень понятна, но в отношении психологичности Лермонтов далеко опередил своё время: роман безусловно относится к классике русской литературы. Кстати, в заметке в Википедии о романе сообщается среди прочего, что "фамилия Печорина, происходящая от названия реки Печоры, имеет семантическую близость с фамилией Онегина. Печорин является естественным продолжателем Онегина, но Лермонтов идёт дальше: как р. Печора севернее р. Онеги, так и характер Печорина более индивидуалистичен, чем характер Онегина". Отдаёт софистикой, и даже начётничеством... Так ли на самом деле думал о своём герое Лермонтов, навсегда останется загадкой.

Пётр Ершов (1815-1869). Ершова помнят в первую очередь по сказке "Конёк-горбунок", которую, кстати, серьёзно критиковал Белинский, находивший в ней лишь подделку под народную сказку, "написанную очень недурными стихами", но в которой "есть русские слова, а нет русского духа". Вместе с тем эта работа девятнадцатилетнего студента очень понравилась Пушкину, а также профессору Плетнёву, продолжившему после Пушкина в 1838-46 гг. редактирование "Современника".

После университета по семейным причинам Ершову пришлось вернуться на родину, в Тобольск, где он за двадцать с небольшим лет сделал завидную карьеру: начав учителем в 1836-м году, к 1857-му он возглавлял гимназию и дирекцию училищ Тобольской губернии.

В этом же году у него вышел цикл рассказов "Осенние вечера", связанных сквозным сюжетом — встречей персонажей, которые рассказывают эти повести.

Такая композиция была основательно разработана в 1830-х годах А.Погорельским, а также в "Вечерах на хуторе близ Диканьки" Н.Гоголем и во второй половине века выглядела уже анахронизмом. Любителям русской старины эти рассказы доставят, однако, несомненное удовольствие.

Алексей Толстой (1817-1875). Алексей Константинович Толстой - это не тот Алексей Толстой, над которым пытается подсмеиваться Булгаков в "Театральном романе", то есть не "красный граф", трижды или более женатый и окруживший в Ташкенте такой заботой Мура, то есть Георгия Эфрона, странного и крайне неопрятного в отношении морали подростка.

Алексей Константинович Толстой из прозы оставил нам фантастическую повесть "Упырь" (1841), от чтения которой сегодня без вреда для себя можно воздержаться, и исторический роман "Князь Серебряный" (1863) о временах Ивана Грозного и Малюты Скуратова, выдержавший десятки переизданий.

"Князь Серебряный" подводит черту под ранним (вальтерскоттовским) периодом в развитии русского исторического романа и рассматривается как "первая в русской литературе попытка художественного исследования истоков, сущности, исторических и нравственных последствий абсолютной тирании".

Александр Сухово-Кобылин (1817-1903). Поступил шестнадцатилетним на физико-математическое отделение философского факультета Московского университета, продолжал образование по философии в Гейдельберге и Берлине. Получил золотую медаль на конкурсе за работу "О равновесии гибкой линии с приложением к цепным мостам".

Прозаических текстов не оставил, но его драматическая трилогия "Картины прошедшего", составленная пьесами "Свадьба Кречинского" (1854), "Дело" (1861) и "Смерть Тарелкина" (1869), заставила говорить о нём всю российскую литературную критику. Как отмечал Д.П.Святополк-Мирский, было только два драматурга, приближавшихся к Островскому, если не по количеству, то по качеству своих произведений, и это были Сухово-Кобылин и Писемский; "Свадьба Кречинского" по известности своего текста могла соперничать с "Горем от ума" и с "Ревизором", как комедия интриги она не имела соперниц на русском языке, за исключением "Ревизора", а характеры обоих мошенников, Кречинского и Расплюева, принадлежали к самым запоминающимся во всей портретной галерее русской литературы. "Язык пьесы — сочный, меткий, афористичный; крылатые словечки персонажей комедии прочно вошли в обиходную, разговорную речь".

Иван Тургенев (1818-1883). Тургенева Авдотья Панаева в своих воспоминаниях называет "очень умным", то есть по тройственному критерию оценки литераторов, предложенному Чеховым, Иван Сергеевич уже имеет одно очко. Талант у него также налицо - выходит "два из трёх", и по чеховской схеме остается лишь прояснить вопрос с благородством - и не по крови, как было принято оценивать его при царях и тиранах, а по движениям души, неминуемо пробивающимся и в постановке сюжета, и в характерах персонажей.

Иван Тургенев - литератор, конечно, блестящий, но как бы не совсем русский, несмотря на его тысячи крепостных, на подсовываемых матерью Тургеневу-юноше крепостных девок, на долгие охотничьи вылазки "с Хорём и Калинычем" по местным болотам за куликами. И Виардо, и недвижимость в Баден-Бадене "как бы намекают", что блестящий Тургенев до мозга костей космополитичен, а значит не любит Родину - и это в нём почти так же неприятно, как в Набокове - с его "английским магазином", бабочками, шахматными задачками и с брезентовой складной ванной, которую он повсюду таскал за собой, опасаясь что где-то в дороге ванны может не оказаться.

Образам Тургенева как-то не очень веришь - большинство из них обладает неким едва ощутимым "изъянчиком".

В своих текстах Тургенев продолжил традицию изображения "лишних людей", начатую образами Онегина, Печорина, затем Бельтова у Герцена и Адуева-младшего в "Обыкновенной истории" Гончарова - так, по крайней мере, утверждают литературоведы.

Сейчас уже непросто уяснить себе проблематику этого социального явления. Разве не заявляет Чацкий у Грибоедова: "Служить бы рад, прислуживаться тошно!" То есть несогласие "гордых людей" (по байроновскому типу) с российской канцелярщиной, взяточничеством и - тссс! - с самим самодержавием обнаружилось задолго до Онегина.

"Так в чём же проблема? - вправе спросить читатель. - Вы не служите, проживаете попусту отцовские состояния (ср. у Пушкина "всевышней волею Зевеса наследник всех своих родных") - и жалуетесь что вы лишние?! Вам не стыдно?! Постройте школу для бедных!"

Неизвестно, считал ли Тургенев эту проблематику лишь пустой софистикой, оправданием барской лени, но даже и сам термин "лишний человек" закрепился на российском литгоризонте именно после выхода его повести "Дневник лишнего человека".

"Лишние люди" - это, как правило, интеллектуальное превосходство над окружающими, пассивность, душевный разлад, скептицизм по отношению к реалиям внешнего мира, расхождение между словом и делом, неспособность к самореализации, неумение и нежелание посвятить себя какой-либо высокой цели. Тургенев создал целую галерею таких героев: Чулкатурин в уже упомянутом "Дневнике..." (1850), Рудин в "Рудине" (1856), Лаврецкий в "Дворянском гнезде" (1859), Кирсанов в "Отцах и детях" (1862), Нежданов в "Нови" (1877).

Вообще похоже, что Тургенев замысливал свои объемные вещи по какому-то "социальному заказу" - собственному ли, или издательскому, - настолько в его текстах заметно желание "отобразить", "выявить", "вскрыть", "вынести на суд публики". Социальная атрибутика, общественные тенденции для него очевидно важнее, чем психологизм персонажей, и если бы не его яркий писательский талант, это бы безусловно царапало глаз. Здесь же ответ на вопрос, почему за рубежом много переводили Толстого и Достоевского (томик "Идиота" стоит на полке у Мерилин Монро на ее известной предсмертной фотографии), и мало - Тургенева: нерусским читателям интересна в первую очередь личная психология героев, а не тенденции развития российского общественного сознания. Известен даже уничтожительный комментарий одного из маститых западных критиков: "Тургенев?.. - ну да, он написал несколько довольно приятных вещей..."

И всё же любителю, а тем более знатоку отечественной словесности необходимо прочесть ВСЕГО Тургенева.

Фёдор Достоевский (1821-1881). То же, что было только что сказано выше о работах Тургенева, в равной мере относится и к творчеству Достоевского: все его тексты следует прочесть несмотря ни на какие "но": открытую неприязнь к ним Набокова, обвинения автора в сексуальных перверсиях, в антисемитизме, в "дружбе" с реакционерами, в ставянофильстве, в религиозном кликушестве и пр. Уж не зря, наверное, великий князь Константин присылал за "Фёдормихалычем" карету с дворцовым гербом, желая провести вечер в обществе умного и остро чувствующего человека, а насквозь прозападный "парижский мальчик" Мур-Эфрон записывает в своём дневнике 3 марта 1943 года: "Прочел "Подросток" Достоевского. Чад, бред, но читаешь не отрываясь. Всё это, конечно, страшно теперь отдалено от нас, все эти чувства и прочее, но Достоевский такой мастер, что проглатываешь эту устарелость темы, да еще с лихвой. Какой писатель!.."

Итак: читать ВСЁ!

Алексей Писемский (1821-1881). Это еще один из авторов "Золотого века", окончивший физико-математическое отделение философского факультета Московского университета. Любопытно вспомнить для сравнения, какое количество громких имён на британском литературном горизонте дал Оксфорд; правда, последние по большей части так и продолжали по окончании курса служить в университете если не на профессорской должности, то по крайней мере преподавателями точных наук.

Писемский после университета вернулся на родину, в Кострому, недолго служил чиновником по лесному ведомству, женился на дочери литератора и издателя Свиньина, еще пару-тройку раз поменял ведомство на чиновничьем поприще и наконец вышел в отставку в Москве надворным советником в возрасте 51 года. Печатался с 1848-го года в основном у Погодина в "Москвитянине" и скоро получил известность благодаря повести "Тюфяк" (1850), понравившейся тогдашнему читателю мастерством рассказа и увлекательностью "сюжетостроения". Вот как она начинается:

"Однажды - это было в конце августа - Перепетуя Петровна уже очень давно наслаждалась послеобеденным сном. В спальне было темно, как в закупоренной бочке. Средство это употреблялось ради спасения от мух, необыкновенно злых в этом месяце. Часу в шестом Перепетуя Петровна проснулась и пробыла несколько минут в том состоянии, когда человек не знает еще хорошенько, проснулся он или нет, а потом старалась припомнить, день был это или ночь; одним словом, она заспалась, что, как известно, часто случается с здоровыми людьми, легшими после сытного обеда успокоить свое бренное тело. Это полусознательное состояние Перепетуи Петровны было прервано приходом горничной девки со свечою".

По сегодняшним меркам текст уж очень нетороплив, но и не без "находочек", как это говорится.

Большая порнографическая повесть Писемского "Эротические похождения одной весьма почтенной барыни", кажется, не была опубликована, но всё еще хранится в РГАЛИ. Уверяют, что она лишёна литературных достоинств и интересная только как артефакт.

В 1858-м году у автора вышло сразу два романа: написанная еще в 1846-м "Боярщина" и доставивший Писемскому повсеместную славу текст "Тысяча душ" — редкий для русской литературы пример "делового романа", или "романа карьеры", во многом предвещающий эстетику натурализма, "нечто вроде „Красного и чёрного“, по отзыву Набокова, - но на русский манер".

В конце 1850-х и начале 1860-х гг. Писемский по своему литературному весу не уступал Толстому и Достоевскому, его сочинения переводили на европейские языки и оживлённо обсуждали в "толстых журналах". Однако именно "социальность" романа делает его сегодня несколько скучным: сопереживать нищему студенту-чиновнику, влюбившему в себя немолодую генеральскую дочку и построившему на этом карьеру, нынче как-то несовременно, тем более что бывший нищий, добравшись до поста губернатора, принимается, внезапно и немотивированно переродившись, бороться со своими же былыми сподвижниками по карьерным аферам - и проигрывает. Хорошо, что его - лузера и вдовца - чуть ли не два десятилетия дожидается верная Настенька, полюбившая героя еще в его нищие годы.

Наивно, социально... и немного банально - но раз роман заметил стилист Набоков, то, наверное, и нам следует с ним ознакомиться.

Дмитрий Григорович (1822-1899). Григорович по матери француз, восьмилетним лишился отца, рос заботами матери и бабушки, давших ему французское воспитание. В ранней молодости Григорович неважно владел русским языком и долго еще говорил с французским акцентом. Учился в Петербурге в инженерном училище (вместе с Достоевским), но был исключён по дисциплинарному поводу. Брал затем уроки живописи, переводил с французского.

В 1844-м получил известность благодаря публикации очерка-анализа "Петербургские шарманщики"; в 1846-м вышла его социально-критическая повесть "Деревня" о крестьянском быте, в следующем году антикрепостническая повесть "Антон-Горемыка" (1847), замеченная В.Белинским и Л.Толстым, в 1850-м - повесть "Неудавшаяся жизнь", обобщающая впечатления автора от Академии художеств и от знакомства с Тарасом Шевченко.

В 1848-60-х гг. Григорович — постоянный сотрудник "Современника", где печатались его роман "Рыбаки" (1853), повести "Капельмейстер Сусликов" (1848), "Похождение Никитова" (1849), "Четыре времени года" (1849), "Пахарь" (1856), "Кошка и мышка" (1857), "Пахотник и бархотник" (1860), рассказы "Бобыль" (1848), "Мать и дочь" (1851), "Смедовская долина" (1852), "В ожидании парома" (1857), очерки (1857, 1860). В "Отечественных записках" в тот же период были напечатаны его романы "Проселочные дороги" (1852) и "Переселенцы" (1855).

Ни по одному из этих текстов ссылки в Википедии не активированы. Sapienti sat, как это говорится, но работы эти в сети, конечно, имеются, что позволяет каждому заново "открыть для себя Григоровича".

В 1864-м году автор надолго забросил литературу и с головой ушёл в работу секретарем Общества поощрения художеств, за долголетние труды в котором в конечном итоге получил действительного статского советника (чин 4-го класса) и пожизненную пенсию.

В 1883-м году выходит его "Гуттаперчевый мальчик", знаменитая повесть о трагической судьбе ребенка-сироты в цирке, а еще через десять лет (1893) готовы к печати "Литературные воспоминания". Вот эти последние, наряду с воспоминаниями Ивана Панаева и его супруги (тогда уже Головачёвой), вероятно и следует прочесть тем, кого интересует российская литературная "кухня" второй половины девятнадцатого века.

Александр Островский (1823-1886) не писал "Как закалялась сталь" - ее написал его однофамилец Николай, родившийся уже в двадцатом столетии. Александр же, после проваленного на юрфаке экзамена, ушёл из университета и в 1843-50 гг. служил канцеляристом в московских судах.

В 1846-м у него была почти готова комедийная пьеса "Свои люди — сочтёмся!", вызвавшая в судьбе автора серьезные перемены, однако первой вышла пьеса "Картина семейной жизни", которую сразу заметили критики.

"Свои люди — сочтёмся!" была напечатана в 1850-м году в погодинском "Москвитянине", о ней одобрительно отозвались Гоголь и Гончаров, однако по жалобе московского купечества комедию к постановке запретили, автора уволили со службы и отдали по личному распоряжению Николая I под надзор полиции.

По воцарении Александра II политическая обстановка, однако, либерализировалась и пьеса в 1861-м году была допущена к постановке. Тогда же, после выхода пьесы "Гроза", за автором с подачи Добролюбова закрепилась слава изобразителя "тёмного царства".

Всего же Островским было написано около пятидесяти пьес, значение его для тогдашней российской культуры огромно, и ценителю ее, чтобы не попасть впросак, следует помнить хотя бы полдюжины их названий: "Бедность не порок" (1853), "Доходное место" (1856), "Гроза" (1859), "Женитьба Бальзаминова" (1861), "Лес" (1870), "Снегурочка" (1873), "Волки и овцы" (1875) и, наконец, "Бесприданница" (1878).

Весь этот материал остро-социален, но на сегодняшний день совершенно устарел как по тематике, так и в смысле театральной стилистики.

Михаил Салтыков-Щедрин (1826-1889). Десятилетним Салтыков-Щедрин был принят в Московский дворянский институт, а два года спустя переведён казённокоштным (то есть "бюджетным" по сегодняшней терминологии) воспитанником в Царскосельский лицей. Именно там он и начал свою писательскую деятельность, опубликовав в 1841-45 гг. несколько незначительных стихотворений.

С 1845-го года началась его служба в канцелярии военного министра, а в журналах появились вначале небольшие библиографические заметки (1847), потом повести "Противоречия" и "Запутанное дело" (1848). В них постепенно проглядывает образ мыслей автора: отвращение к рутине, к прописной морали, к крепостному праву; тут и там попадаются блёстки юмора.

Как раз в это время революция во Франции вызвала в России учреждение "Бутурлинского комитета", обладавшего особыми полномочиями по обузданию печати. "Возмутительная" повесть Салтыкова попалась на глаза Николаю I, вскоре автор был арестован... и сослан в Вятку - так поступали тогда с отпрысками старинных дворянских родов.

Буквально через несколько месяцев "ссыльный" уже занимал там пост старшего чиновника особых поручений при вятском губернаторе, а затем не раз переводился на должность заведующего губернаторской канцелярией.

В 1855-м ссылку наконец отменяют, а в начале 1856-го Салтыкова, который всё это время был занят поездками "по местам" с разного рода инспекциями, приписывают к МВД - ни много ни мало чиновником особых поручений при министре - и тут же отправляют инспектировать делопроизводство губернских комитетов ополчения в Тверской и Владимирской губернии (по случаю Крымской войны).

Материала в ходе таких командировок накапливалось у автора предостаточно, и уже в 1856–57 гг. у него выходят "Губернские очерки" — цикл, принесший Салтыкову первую широкую известность.

В 1856-м году он женится на яркой светской женщине, посмеивающейся над его литературными занятиями, а в 1858-м его назначают вице-губернатором в Рязань и позднее на ту же должность в Тверь. Супруге автора, Елизавете Аполлоновне Болтиной, есть чем гордиться - да и проза Салтыкова постоянно печатается в Москве и Петербурге.

В 1862-м году он выходит в отставку с чином 5-го класса и собирается издавать журнал, но сначала становится одним из редакторов "Современника". Однако цензурная политика в России настолько "выбешивает" Салтыкова, что в 1864-м он снова поступает на службу и заведует казённой палатой сперва в Пензе, затем в Туле и с 1867-го года — в Рязани.

В начале 1868-го года "Отечественные записки" перешли под редакцию Некрасова, Салтыков становится одним из их самых усердных сотрудников журнала, в июне 1868-го окончательно покидает службу и занимает должность одного из соруководителей "Записок", а десять лет спустя, после смерти Некрасова, становится их официальным редактором.

Вот тексты, которые непременно следует прочесть у М.Е.Салтыкова-Щедрина:

- "История одного города" (1870) — сатирическая хроника вымышленного города, высмеивающая российскую государственность и бюрократию;

- "Господа Головлёвы" (1880) — социально-психологический роман о моральном и физическом распаде дворянской семьи;

- "Пошехонская старина" (1889) — итоговое автобиографическое произведение об укладе жизни крепостников и крепостных.

Николай Чернышевский (1828-1889). Сегодня любители литературы знают Чернышевского скорее по разгромному пасквилю на него в набоковском "Даре", где убеждённый собиратель бабочек переходит, на наш взгляд, всякие границы приличия, оживлённо роясь в постельном белье Чернышевского, как если бы в его собственной кровати всё обстояло так уж благополучно. Такое же впечатление, кстати, оставляет и работа "Лето в Бадене" (1981) о Достоевском Леонида Цыпкина - тоже, вероятно, обладателя образцовой постели.

Однако единственное, что на самом деле неприятно в критике Набокова - это зависть к социальной значимости Чернышевского (так же как и другого объекта набоковской травли - Достоевского) - значимости, к которой Набокову не удалось даже отчасти приблизиться: ведь если бы не экранизация "Лолиты" Кубриком (1962), ее автор так и остался бы маргинальным русским эстетом из эмигрантского журнальчика своего отца, автором, которого так долго не желал замечать "Галлимар".

Чернышевский родился в семье священника, учился в семинарии, её не окончил и, поступив на историко-филологическое отделение университета в Петербурге, в 1850-м окончил курс кандидатом, а затем преподавал словесность на родине, в саратовской гимназии, используя своё положение для агитации в пользу революционных идей.

С 1855-го года Чернышевский фактически возглавил редакцию журнала "Современник" вместе с Николаем Некрасовым, превратив журнал в "трибуну революционной демократии и передовой общественной мысли", как это обычно говорится.

В 1862-м году он был арестован "за пропаганду", помещен в одиночку в Петропавловской крепости, а затем приговорён к каторге и многолетней ссылке в Сибирь, откуда вернулся лишь незадолго до смерти. Так что зависть Набокова объяснима и понятна - ничего подобного у него в его эмигрантской тускленькой жизни не было.

Именно в одиночке, в тюрьме, Чернышевский дописал в 1863-м своё единственное прозаическое произведение — социально-утопический роман "Что делать?" о "новых людях" и принципах разумного эгоизма.

Сегодня эта работа выглядит очень спорной, наивной, а в литературном отношении незначительной, схематичной. Набокова также взбесил утилитарный подход Чернышевского к искусству, изложенный им еще в диссертации "Эстетические отношения искусства к действительности", согласно которому искусство должно быть "учебником жизни" и служить политике. В его глазах Чернышевский был предтечей советского режима и кумиром тех же сил, которые уничтожили привычный Набокову мир (бабочки, Машенька, крестословицы, английский магазин).

Читать "Что делать?" следует только при наличии интереса к истории российских революционных движений, в художественном отношении это произведение однозначно слабое.

Лев Толстой (1828-1910). Отношение к Л.Толстому, так же как и к Чернышевскому, по-прежнему сильно идеологизировано - и Советской властью, и позицией лично Ленина (см. напр. его статью "Лев Толстой как зеркало русской революции", крайне спорную), закреплённой навеки М.Горьким в его очерке "В. И. Ленин" (1924). "Какая глыба, а? Какой матёрый человечище! Вот это, батенька, художник...", - якобы сказал как-то Ленин в разговоре с "пролетарским писателем".

Сегодня "матёрый человечище" - это безнадёжно устаревший мем, и отношение к творчеству Л.Толстого надо пересматривать заново. Да и начался этот пересмотр не сегодня: Борис Бугаев, он же Андрей Белый, автор блестящего романа "Петербург", в открытую называл Толстого "болтуном".

К сожалению, верить чужим мнениям опасно. Литература, как и искусство вообще, создаёт новые миры - и миры эти у Толстого получились выпуклыми и убедительными. Про "все счастливые семьи похожи друг на друга..." слышал, наверное, каждый, и актуальны ли сегодня отношения Карениной и Вронского или уже нет - решать придётся тоже каждому самостоятельно; во всяком случае описаны эти отношения у Толстого не менее блестяще, чем отдельные детали в упомянутом "Петербурге" А.Белого.

Итак: читать у Льва Николаевича следует ВСЁ, начав с малой прозы, а именно с "Севастопольских рассказов", где Толстой еще свеж и не отягощён своими странными "идеями".

Григорий Данилевский (1829-1890). Данилевского называют мастером исторической прозы и беллетристики. Хорошо это или плохо? На наш взгляд, романы исторические стоят в отношении ремесленном несколько ниже романов полностью выдуманных - в них автор лишь оживляет вымышленными деталями, субсюжетами и, в первую очередь, диалогами доставшуюся ему "даром" событийную канву, он является как бы популяризатором скучных и громоздких для обывателя архивных данных, нудных свидетельств очевидцев, пачек личных писем героев, чудом ему доставшихся и т.п. У автора же романа выдуманного жизнь много труднее: ему необходимо разработать сюжет, отвечающий его творческому замыслу, создать "из ничего" характеры героев, изобрести убедительную и увлекающую читателя интригу - и только потом, составив детальный план работы, приниматься за ее написание. Автор же "исторический" пишет, как уже сказано, по готовой канве, жизнь его легка и приятна.

Конечно, для нас, для потомков, исторические романы становятся огромным подспорьем в освоении как духа описываемого автором времени, так и социального портрета самого автора, чье отношение к тем или иным событиям и идеям не может не проскальзывать меж "художественных" строк его текста.

Есть и еще один аспект описания жизни и деятельности известных людей - в разные времена и при разных правителях отношение к ним в обществе меняется. Цензура в царской России действовала совершенно открыто и официально, и произведение, содержащее крамольные идеи или оценки, не имело никаких шансов быть напечатанным. Так или иначе автору-интерпретатору при работе с "исторической правдой" приходится с этим считаться - а значит деформировать эту правду в угоду цезуре. Да и правда ли стоит в летописях, в архивных сводках, а тем более в воспоминаниях очевидцев? Темна вода во облацех...

Данилевский оставил нам романы и повести: о княжне Таракановой (1882), о пожаре Москвы при Наполеоне (1886), о попытке поручика Мировича освободить несчастного наследника престола Иоанна Антоновича из Шлиссельбургской крепости (1875), о Пугачевском бунте (1888), о подвигах на Дунае князя Потёмкина (1889)и др.

Следует ли изучать эти исторические события по описаниям Данилевского (с 1881 года главного редактора "Правительственного вестника" и тайного советника) или рациональнее обратиться к "источникам" - решать придется каждому самостоятельно.

В 1856-м году Данилевский оказался в числе чиновников, посланных великим князем Константином для изучения окраин России, в его случае Приазовья и устья Дона. Выйдя через год в отставку, Данилевский депутатствовал в харьковском комитете по улучшению быта помещичьих крестьян, был губернским гласным и членом земской управы, почётным мировым судьёй - для тайного советника (чин 3-го класса, в армии соответствовавший генерал-лейтенанту, а во флоте - вице-адмиралу) в губернии, "на земле", как это сегодня говорится, открывались любые ворота.

Этот материал был использован им затем в произведениях об украинской жизни и о Новороссии, в первую очередь о жизни беглых крестьян, о народном быте, а также об изменениях на селе после реформы 1861-го года.

В целом современники отмечали занимательность сюжетов и лёгкость слога Данилевского, называли его "русским Дюма", в то время как "более передовые начитанные люди" относились к его текстам пренебрежительно, особенно к роману "Сожжённая Москва" как к очевидному и крайне неудачному соперничеству с "Войной и миром" Толстого.

Николай Лесков (1831-1895). Повесть о страсти и преступлениях "Леди Макбет Мценского уезда" (1864), хроника "Соборяне" (1872) о жизни провинциального духовенства, романтическая повесть "Очарованный странник" (1873), семейная хроника "Захудалый род" (1874) и наконец сказ "Левша" (1881), а затем "Тупейный художник" (1883), рассказ о любви крепостного актёра и балерины — всё это до сих пор на слуху у любителей отечественного чтения.

Отец Лескова, происхождения духовного, в один прекрасный день, порвав с церковью, сделался следователем судебной палаты, к тому же весьма успешным, так что дослужился до потомственного дворянства; мать писателя и по рождению уже была дворянкой из небогатых.

Десятилетним Лескова отправили в Орёл в гимназию, но за пять лет он сдал "испытания" лишь за два класса и, "убоявшись бездны премудрости", как это говорится, поступил клерком 2-го разряда в ту же судебную палату, где служил отец.

Далее несколько переводов по службе, должность помощника столоначальника в Киевской казённой палате по рекрутскому набору, затем работа в коммерческой фирме родственника со множеством командировок.

"Я думаю, что я знаю русского человека в самую его глубь, - писал Лесков, - и не ставлю себе этого ни в какую заслугу. Я не изучал народа по разговорам с петербургскими извозчиками, а я вырос в народе, на гостомельском выгоне, с казанком в руке, я спал с ним на росистой траве ночного, под тёплым овчинным тулупом, да на замашной панинской толчее за кругами пыльных замашек..."

"На замашной панинской толчее..." - сейчас так не говорят и не пишут...

В 1861-м году в "Отечественных записках" выходят "Очерки винокуренной промышленности (Пензенская губерния)" о так называемых "питейных бунтах" - с этого начинается литературная деятельность автора.

Любителям русской старины прочесть Лескова будет безусловно любопытно. Вот абзац из 1-главы "Захудалого рода":

"Отец княгини Варвары Никаноровны был очень бедный помещик, убогие поля которого примыкали к межам князя Льва Яковлевича. Мать бабушкина была очень добрая женщина и большая хозяйка, прославившаяся необыкновенным уменьем делать яблочные зефирки, до которых жена князя Льва Яковлевича была страстная охотница. На этом княгиня и бедная дворянка заинтересовались друг другом и, встретясь в церкви, познакомились, а потом, благодаря деревенской скуке, скоро сошлись и, наконец, нежно подружились".

Николай Помяловский (1835-1863). Юные годы Помяловского впечатляют мало: духовное училище, затем семинария, второгодничество, плохой выпускной аттестат.

Как это обычно принято в отношении продвинувшихся впоследствии людей, биографы пытаются отыскивать в юности автора некие "зачатки": вроде оценки "отлично" за сочинение по гомилетике (искусству проповедничества) или "долгих разговоров с охтинскими рыбаками".

Всё это выглядит, однако, откровенно неубедительно: молодой Помяловский не подавал, как это говорится, никаких надежд: семинарист долго оставался без места, перебивался случайными заработками, пока не открыл в себе способности к обучению малолетних.

В 1859-м году он напечатал в "Журнале для воспитания" психологический очерк "Вукол" о мальчике с необычным именем и о методах его обучения. Университет с 24-летнего возраста Помяловский посещал вольнослушателем, работал преподавателем в воскресной школе, вскоре благодаря оригинальности своих методов добился определённой популярности и даже попробовался на месте учителя младших классов Смольного института благородных девиц - но там его методы одобрения не встретили.

В 1861-м году "Современник" опубликовал повесть Помяловского "Мещанское счастье", взявшуюся как бы ниоткуда.

С гонорара автор запил, схватил белую горячку и месяц провалялся в больнице. Кстати, попивал Помяловский и раньше, задолго до университета и попыток преподавания.

"Современник" назначил автору небольшое содержание, вопрос заработка для Помяловского более не стоял, и он вскоре дописал вторую свою повесть - "Молотов", - которая вышла в том же году, а автор занял равное место в ряду с лучшими беллетристами тогдашней России, познакомился со многими литераторами, стал получать предложения от редакций других журналов, заинтересовал даже Достоевского.

"Очерки бурсы" выходили один за другим в 1862-63-х годах в журналах "Время" и "Современник". Всё это время Помяловский запоями пил и неуклонно опускался, пока его снова не свалила белая горячка.

А затем на ноге у него сделался нарыв, приведший к гангрене, и Помяловский умер от сепсиса двадцатидевятилетним.

Уверяют, что термин "кисейная барышня" изобретён Помяловским и появился впервые в повести "Мещанское счастье". Сомнительно - но потомкам свойственно приукрашивать биографии полюбившихся им героев.

Следует ли читать сегодня произведения Помяловского, рекомендовать трудно. Сам себя автор позиционировал как "кровный плебей" по натуре и разночинец по положению, барства не жаловал, заявляя об этом открыто. Эта позиция безусловно отразилась на содержании и стилистике его произведений.

Глеб Успенский (1843-1902) скорее очеркист, чем прозаик. "Нравы Растеряевой улицы" (1866) представляют собой цикл очерков о жизни тульских ремесленников, рабочих и мелких обывателей, "Разоренье" (1869–1871) повествует о пореформенной российской деревне и упадке крестьянского хозяйства, а "Власть земли", вышедшая десятилетием позже, и вообще публицистика — исследование тяжести крестьянского труда и его психологическое влияние на человека, как если бы у этого "человека" имелся какой-то выбор в отношении сферы его деятельности.

Всё это, к счастью, безнадёжно устарело.

Успенский не окончил курса университета (юридический факультет) ввиду материальной недостаточности, двадцатисемилетним женился, произвёл на свет пятерых детей, в 1864-65-х годах работал для издания "Северное сияние", где писал тексты к литографиям картин, с 1868-го начал постоянно сотрудничать в "Отечественных записках", которые выходили под редакцией Некрасова и Салтыкова-Щедрина.

В начале 1970-х он несколько раз бывал за границей (Германия, Париж, Лондон), близко общался с народовольцами, служил в управлении Сызрано-Вяземской железной дороги. Позже, в 1878-м, переехал в село Сколково Самарской губернии, где устроился письмоводителем в ссудо-сберегательном товариществе, а его жена — школьной учительницей.

Вообще материальное положение Успенского загадочно, поскольку с 1879-го года он поселяется в "дорогом" Петербурге, одновременно строит себе дом в Новгородской губернии, путешествует по России: Кавказу и Сибири.

В 1889-м году у Успенского открывается нервное расстройство, которое переходит в прогрессивный паралич, и с 1892-го года его помещают в больницу для душевнобольных в Новгороде, где он проведет последние годы своей жизни.

Двоюродный брат писателя, Николай Успенский, шестью годами старше, учился в Петербурге сперва в Медико-хирургической академии, затем в университете, курса не кончил, но, сблизившись с Некрасовым и Чернышевским, стал сотрудником "Современника". Разругавшись с Некрасовым, пробовал служить учителем в Яснополянской школе Л.Толстого, но поссорился и с ним, в 1864-м году проживал в усадьбе Тургенева, но и тут не обошлось без ссоры. В 1878-м году Николай Успенский женился, однако в 1881-м овдовел, а с 1884-го года стал бродяжничать вместе с дочкой, продолжая писать и временами публикуясь в "Русском вестнике" и бульварном "Развлечении". Играл перед уличной толпой на музыкальных инструментах, распевал куплеты и частушки, злоупотреблял алкоголем, в 1889-м году покончил с собой.

Константин Станюкович (1843-1903) родился в многодетной семье адмирала, коменданта севастопольского порта и военного губернатора города, одиннадцатилетним наблюдал осаду города в ходе Крымской войны и даже исполнял при отце обязанности курьера.

Тринадцатилетним зачислен в Пажеский корпус (1856), годом позже переведён в Морской кадетский корпус.

В 1859-60-м годах в одном из второстепенных журналов печатаются стихи Станюковича, он пытается уволиться из флота и поступать с университет, но отец вместо этого отправляет его в "кругосветку".

Спустя четыре года он, объездив полмира, всё же выходит в отставку лейтенантом.

Далее следуют годы службы по разным местам, никак не связанной с литературой, смерть отца-адмирала, не принесшая сыну наследства, и наконец отставка в 1876-м году с должности управляющего пароходством "по реке Дону и Азовскому морю".

Основная часть ранней прозы Станюковича так или иначе связана с морем, с флотом ("Морские рассказы", "Вокруг света на "Коршуне"", "Пассажирка", "Беспокойный адмирал" и др.), да еще, пожалуй, со ссылкой, в которой автор провёл некоторое время. Вернувшись в Петербург, он много пишет и публикуется, одно время редактирует журнал "Дело", постоянно конфликтует с цензурой и вообще проходит по полицейским сводкам как неблагонадёжный.

Современница Станюковича Екатерина Некрасова пишет: "Станюковича... как талантливого, умного и едкого публициста, знала вся Россия; как автор „Писем знатного иностранца“ он (...) пользовался известностью даже в далёкой Сибири".

Однако социальная доминанта за прошедшие полтора века сильно изменилась, а стилистика текстов Станюковича не представляет собой ничего особенно выдающегося. Вот, например, начало рассказа "Пассажирка":

"Дня за два до ухода нашего из Сан-Франциско мичман Цветков, только что вернувшийся с берега, стремительно ворвался в кают-компанию и воскликнул своим бархатным тенорком:

- Какую я вам привез, господа, новость! Одно удивленье!

И чернокудрый пригожий молодой мичман, веселый, легкомысленный и жизнерадостный, ухитрявшийся влюбляться чуть ли не в каждом порте, где клипер наш стоял более трех суток, - окинул живым, смеющимся взглядом своих красивых черных глаз несколько человек офицеров, благодушествовавших после обеда за чаем".

Дмитрий Мамин-Сибиряк (1852-1912). Наследие Мамина-Сибиряка объемно: это четыре крупных романа - "Приваловские миллионы" (1883), "Горное гнездо" (1884), "Золото" (1892) и "Хлеб" (1895), - а также множество рассказов и даже сказок, включая "Серую Шейку", которую детские издательства перепечатывают до сих пор.

После духовного училища и семинарии Дмитрий Мамин, сам выходец из духовенства, хотел было выучиться на ветеринара, но, не доучившись, перевёлся на юрфак университета в Петербурге, и тоже ненадолго - через год он оставил курс по безденежью и ввиду ухудшения здоровья.

Вернувшись на родину, в Пермь, много работал и ездил по делам службы по Уралу. Известность получил благодаря серии путевых очерков "От Урала до Москвы" (1881-1882), опубликованных в московской газете "Русские ведомости". За десятилетие 1880-х создал себе литературное имя публикацией романов "Приваловские миллионы" и "Горное гнездо", рассказов и очерков.

В 1892-м году после смерти второй жены остался с больной дочерью Еленой на руках, что послужило импульсом для создания цикла произведений для детей, названного "Алёнушкины сказки".

На сегодня описания жизни Урала и Сибири в пореформенные годы, тогдашняя капитализация России и связанная с этим ломка общественного сознания, норм права и морали более не актуальны, авторский стиль Мамина-Сибиряка можно назвать беглым и даже деловым, что заметно в этом небольшом отрывке его текста:

"- Афанасья, пошли сейчас рассылку за Родионом Антонычем... Да слышишь: скорее!!.

В подтверждение своих слов Раиса Павловна притопнула ногой и сдвинула вылезшие белые брови. Она была в утреннем дезабилье и нервно держала правую руку, в которой качался исписанный листик почтовой бумаги. Письмо застало Раису Павловну еще в постели; она любила понежиться часов до двенадцати. Но этот лоскуток исписанной бумаги заставил ее вскочить в неуказанное время с такой же быстротой, с какой электрическая искра подбрасывает спящую кошку. Первой мыслью, когда она пробежала письмо, было послать за Родионом Антонычем".

"Что это за искра?" - удивится начитанный современник...

Всеволод Гаршин (1855-1888). Гаршина лишил себя жизни тридцатитрёхлетним, страдая до этого несколько лет от психического расстройства. Нервный и впечатлительный с детства, он нашёл в себе силы окончить гимназический класс реального училища, поступил затем в Горный институт, а с третьего курса в связи с началом Русско-Турецкой войны 1877-78 гг. ушёл добровольцем на фронт как "кающийся дворянин", считая, что обязан разделить с народом военные страдания.

В том же году дебютировал с рассказом "Четыре дня" об одном из военных эпизодов. Был ранен, произведён из унтер-офицеров в прапорщики "За отличие в делах" и вышел в отставку.

Про Гаршина говорят, что он "узаконил" в литературе особую художественную форму — новеллу, которая получила затем своё полное раскрытие у Чехова.

Дмитрий Святополк-Мирский писал об авторе: "Сущность личности Гаршина в том, что ему был дан "гений" жалости и сострадания, такой же сильный, как у Достоевского, но без "ницшеанских", "подпольных" и "карамазовских" ингредиентов великого писателя. Дух жалости и сострадания пронизывает всё его творчество, количественно небольшое: около тридцати рассказов, вошедших в один том. [...] Нельзя сказать, что Гаршин великий писатель. Его манера слишком связана с годами упадка литературы. Техника недостаточна; даже в "Красном цветке" читателя сердят встречающиеся несоразмерности. Но со всем тем стиль его — чистый, сдержанный и искренний".

Сказку Гаршина "Лягушка-путешественница" (1887) детские издательства перепечатывают до сих пор.

Антон Чехов (1860-1904). Повести, пьесы и рассказы Чехова читаются, экранизируются и переосмысливаются еще и сейчас, хотя порой отношение к его "Чайке" и "Вишнёвому" саду не обходится без плотного пафоса, более характерного для советских времен, чем для нашего пёстрого и путаного безвременья.

Приятное исключение составляет разве что михалковская "Неоконченная пьеса для механического пианино", но много ли там осталось от Чехова, судить не нам, а литературным критикам.

Чеховская "Скучная история" (1889) цитировалась в начале этих заметок, где речь шла о критериях оценки литературы и отграничения ее от более или менее посредственной беллетристики.

Конечно, в рассказах, да и в крупных текстах Чехова много устаревшей "социальщины", однако в них присутствует и лиризм, и анализ тонких душевных движений героев - то есть то, что делает литературу "настоящей".

Чехова стоит прочесть ВСЕГО, попросту переходя к следующему тексту, если социальная компонента какого-либо его рассказа кажется назойливо-устаревшей.

Здесь место подвести итоги. Если отбросить прекраснодушие, то "золотой век" представится трезвому аналитику не таким уж и золотым. И дело здесь не в недостатке дарования авторов, а в их чрезмерной увлечённости социальными идеями (крестьянской реформой, народовольством, конфронтацией с монархией и т.д.).

Ни Пушкин, ни Гоголь, ни Лермонтов почти не касаются в прозе политики и идеологии. И правильно делают! Проза - это не очерк, не манифест, не статья по экономике или социологии.

Инженер, по самому определению этого слова, создает технику, технические решения. Придуманное Ю.Олешей определение писателя как "инженера человеческих душ", помнится, очень понравилось Сталину и прочно закрепилось за авторами соцреализма. Однако похоже, что и до Сталина на Руси знали, что сахар сладкий, и формировать душу читающей публике пытались не только подозрительный в смысле дарования Чернышевский или высокопоставленные царские чиновники, пописывающие якобы чисто "ради времяпрепровождения", но и безусловно талантливые Тургенев с Толстым, тут и там проталкивающие в свои тексты каких-то ходульных прототипов социальной справедливости вроде Базарова в "Отцах и детях" Тургенева или Левина в "Анне Карениной".

У Достоевского идеология тоже едва заметна, если закрыть глаза на его славянофильство и какое-то болезненное отношение к религиозному. Даже в "Бесах" пропаганда "идей" отсутствует почти начисто.

Совсем нет политики у драматургов Островского и Сухово-Кобылина. И это даёт их текстам долгую жизнь.

Отдельным блоком, понятно, стоят среди текстов "золотого века" исторические романы, чьё место, как кажется, где-то между очерком и фэнтези, а также "литературизированные" путевые заметки вроде описания морских вояжей Гончарова и Станюковича или очерков Мамина-Сибиряка.

Итак... лирики, литературы в "золотом веке" оказалось совсем немного. И это не хорошо и не плохо, это своего рода веха времени - времени больших социальных перемен. А Россию тем временем ожидают еще более значительные изменения - революция и гражданская война, - и роль отдельных писателей "золотого века" в формировании революционных настроений в обществе нельзя недооценивать.