Читать онлайн "Семь печатей"

Дождь идет третий день подряд, и дом на Эльм-стрит пахнет сырой штукатуркой и чем-то кислым, что всегда появляется, когда мать готовит на плите слишком долго и забывает выключить газ. Дэвиду восемь лет. Он сидит на четвертой ступеньке лестницы — там, где скрипит меньше всего, — обхватив колени руками, и слушает, как внизу, на кухне, смеется мать.

Смех у нее особенный, когда в доме мужчина. Выше обычного, с каким-то надломом посередине, будто она сама не верит, что ей смешно, но продолжает смеяться, потому что остановится страшнее.

— Кэрол, ты мне зубы заговоришь, ей-богу, — говорит мужчина. Голос низкий, довольный собой. Это Рэй Долан, он приходит по вторникам и иногда остается до утра. У него пальцы желтые от табака и часы на тонком ремешке, которые он снимает перед тем, как мыть посуду — единственная вежливость, которую Дэвид у него заметил.

На кухонном столе звенит бутылка о стакан. Потом еще раз.

Дэвид смотрит на свои ноги в носках, застиранных до серости, и думает о том, что надо было остаться в комнате. В комнате безопаснее. Но в комнате слишком тихо, а тишина в этом доме обманчива — она либо предвещает крик, либо сон, и никогда не знаешь заранее, что именно.

— А это кто у нас тут сидит, — говорит Рэй.

Дэвид не сразу понимает, что это про него. Поднимает голову — Рэй стоит в проеме кухонной двери, прислонившись плечом к косяку, рубашка расстегнута на две пуговицы больше приличного. За его спиной, за столом, мать сидит, подперев щеку рукой, и смотрит на сына с тем выражением, которое Дэвид про себя называет «уставшей любовью» — она есть, но ее хватает только на то, чтобы заметить, не больше.

— Иди сюда, парень, — Рэй манит его пальцем. — Покажись.

Дэвид спускается. Каждая ступенька отдается где-то в животе холодом. На кухне пахнет виски и жареным луком, который давно остыл на сковороде. На столе — коробок спичек, початая бутылка, два стакана и пепельница, полная окурков с красным ободком помады.

— Смелый парень? — спрашивает Рэй, доставая спичку из коробка.

Дэвид не отвечает. Он знает, что любой ответ будет неправильным.

— Я спрашиваю, — Рэй чиркает спичкой о коробок, огонек вспыхивает, маленький и жадный, — ты смелый?

— Не знаю, — говорит Дэвид. Голос у него тише, чем он хотел бы.

— Вот и проверим, — Рэй протягивает спичку, держа ее за самый конец, так что пламя почти у пальцев. — Держи. Кто первый отпустит — тот трус.

Мать смеется. Не громко, скорее фыркает в стакан, но этот смех Дэвид слышит отчетливее всего остального в кухне.

— Рэй, не мучай ребенка, — говорит она, но без возражения в голосе, скорее с удовольствием, как будто смотрит представление.

Дэвид берет спичку. Пламя маленькое, оранжевое, оно дрожит от сквозняка из приоткрытого окна. Несколько секунд ничего не происходит, только огонек ползет вниз по тонкому дереву, ближе к пальцам, и Дэвид смотрит на него так пристально, что весь остальной мир — кухня, Рэй, мать, запах лука — отступает куда-то за край зрения.

Потом становится больно. Не сразу — сначала тепло, потом жжение, настоящее, острое, и он роняет спичку на пол, и она гаснет серым дымком у его ноги.

— Ну вот, — говорит Рэй с удовлетворением, будто подтвердил что-то важное. — Неженка.

— Весь в отца, — говорит мать, и в ее голосе звучит что-то похожее на старую, уже не болящую обиду. Она подносит стакан к губам и пьет, не глядя на сына.

Дэвид стоит посреди кухни, прижимая обожженные пальцы к боку рубашки, и никто не предлагает ему холодную воду, никто не спрашивает, больно ли. Рэй уже отворачивается к матери, рассказывает что-то про человека с работы, и смех снова взлетает вверх, высокий и неживой.

Дэвид разворачивается и идет наверх. На лестнице скрип под четвертой ступенькой звучит громче, чем ему хотелось бы, но внизу уже никто не слушает.

В своей комнате — узкой, с окном, за которым дождь чертит косые линии по стеклу в свете единственного фонаря на улице, — он забирается под одеяло не раздеваясь. Пальцы горят, и он зажимает их между коленями, под тканью, где темно и ничего не видно, только чувствуется пульсирующий жар, который со временем становится тише.

Он лежит так долго, слушая, как снизу доносится приглушенный гул голосов, музыка из транзистора, которую мать включает, когда забывает, что у нее есть сын наверху. Дэвид считает такты дождя по стеклу и думает о спичке. О том, как огонь был маленьким и честным — он не притворялся, что не обожжет, он просто жег, потому что таково его дело. В этом была какая-то правильность, которой не было в смехе матери, в небрежности Рэя, в их общем молчаливом сговоре не замечать его, пока не нужно для забавы.

И тогда он формулирует мысль — не словами еще, а чем-то более глубоким, телесным, но она ляжет в основу всего, что придет позже: если бы я не чувствовал, это было бы не больно. Боль — не в огне. Боль — в том, что он, Дэвид, позволяет себе ее чувствовать. Если научиться не чувствовать, огонь останется просто светом.

Пальцы постепенно затихают. Дэвид садится в темноте, осторожно, стараясь не скрипнуть кроватью, и тянется рукой под матрас, туда, где лежит потрепанная книга в бумажной обложке — «Жития и подвиги», он взял ее в школьной библиотеке три недели назад и до сих пор не вернул, хотя миссис Эпплби уже дважды спрашивала о ней на уроке. На обложке — выцветшая гравюра, человек, привязанный к столбу, и свет вокруг его головы, будто нимб.

Он открывает книгу не глядя, наугад, на странице, которую уже читал несколько раз. При свете фонаря с улицы, пробивающемся сквозь занавеску, буквы едва различимы, но он помнит текст почти наизусть: о том, как огонь не причинял вреда тем, кто был избран, как боль становилась знаком, а не наказанием.

Книга — единственная вещь в доме, которая принадлежит только ему. Не куплена матерью, не подарена, не выдана по случаю — взята тайком и спрятана, как будто она может защитить его одним своим присутствием под матрасом, пока он спит.

Он закрывает книгу, засовывает обратно, глубже, чем раньше, и ложится на бок, лицом к стене, слушая, как внизу гаснет музыка, а голоса становятся тише, переходя в‍​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​​‌​‌‌‌‌‌​​​​‌‌​​‌​​​‌‌​​​‌​​‌‌​‌‌​​​‌‌​‌​‌​​‌‌​‌‌​​‌‌‌‌‌​​​​‌‌​​‌‌​​‌‌‌​​‌​​‌‌‌​​​​​‌‌​​‌​​​‌‌​​‌​​‌‌‌‌‌​​​​‌‌​​​‌​​‌‌​‌‌‌​​‌‌‌​​‌​​‌‌​​‌‌​​‌‌‌​​‌​​‌‌​‌​​​​‌‌‌​​‌​​‌‌‌​​‌​​‌‌​​​​​​‌‌‌​​​‍ тот низкий бубнящий регистр, который означает, что скоро наступит тишина — на этот раз настоящая, без обмана.

* * *

Школьный двор еще хранит ночной холод, и трава у крыльца седая от инея, который к перемене должен был бы растаять, но солнце в Декейтере в конце октября светит так, будто экономит на себе. Дэвид стоит у кирпичной стены, где теплее, с жестяной коробкой для завтрака в одной руке и книгой под мышкой — он решил взять ее с собой, потому что миссис Эпплби опять спрашивала о ней на уроке, и он подумал, что вернет после школы, по пути, пока мать еще спит.

Коди Фэрроу появляется не вдруг, а постепенно, как всегда — сначала голос, потом двое его приятелей по бокам, потом сам Коди, на голову выше всех в классе, с тем особым выражением лица, которое бывает у мальчиков, уже понявших, что сила — это единственное, что у них есть, и что ее нужно тратить.

— Что там у тебя, Мэйсон?

Дэвид не отвечает. Он давно понял, что ответ — это приглашение, а молчание иногда покупает несколько секунд тишины, хотя в этот раз не покупает ничего. Коди выдергивает коробку у него из рук одним движением, без усилия, будто берет то, что и так принадлежит ему, просто временно забытое не в том месте. Приятели смеются — смех у них короткий, лающий, он слышал такой же смех дома, только там он доносился из кухни, а здесь — прямо в лицо.

— Бутерброд с чем? С соплями? — Коди разворачивает вощеную бумагу, нюхает демонстративно, кривится, бросает хлеб с ветчиной прямо на мерзлую траву, где он темнеет быстрым пятном. — Фу. Неженка ест как неженка.

Слово царапает — он слышал его совсем недавно, от матери, тем же тоном, и что-то в груди сжимается, но Дэвид держит лицо неподвижным, потому что это он уже умеет: не реагировать — значит не давать повода продолжать. Это правило он вывел сам, без чьей-либо подсказки, методом многократной проверки, и оно почти всегда работает.

Почти. Потому что книга — другое дело. Один из приятелей, рыжий мальчик по фамилии Эльм, замечает ее под мышкой и вырывает прежде, чем Дэвид успевает хоть как-то ее прикрыть собой.

— О, у него тут Библия для девчонок.

— Это не Библия, — произносит Дэвид, впервые за все время подавая голос, и сразу понимает, что совершил ошибку: голос дрожит на последнем слове, и это дрожание — то самое, чего он пытался избежать.

Коди тут же оживляется, чувствуя слабое место, как собака чувствует хромую ногу. Он выхватывает книгу у Эльма, листает грубо, не глядя, просто чтобы что-то испортить, и страница — та самая, с гравюрой святого Себастьяна, пронзенного стрелами, с лицом, обращенным к небу в выражении, которое Дэвид много раз разглядывал в темноте под одеялом, — вылетает и рвется пополам прямо у сгиба, с сухим коротким звуком, похожим на звук, с которым ломается тонкая ветка.

— Ой, — говорит Коди без тени сожаления, роняя половину страницы на землю, где она тут же темнеет от инея. — Крепкая книжка попалась.

Дэвид смотрит на упавший листок. Внутри что-то обрывается резче, чем сама страница, но он заставляет лицо остаться тем же — спокойным, пустым, почти скучающим, — потому что знает: если он сейчас заплачет, или бросится отнимать, или закричит, это станет лучшим, что случилось с Коди Фэрроу за весь учебный год, и повторится завтра, и послезавтра, уже с удвоенной силой. А если не дать им ничего — ни слез, ни крика, ни дрожи, кроме той единственной, которую он уже выдал и жалеет об этом, — тогда забава быстро теряет вкус. Не потому что они добрые. Потому что скучно бить то, что не отзывается.

Так и выходит. Коди бросает книгу Дэвиду под ноги — не ему в руки, именно под ноги, последний укол напоследок, — и теряет интерес так же внезапно, как появился, уводя своих за угол здания, где, наверное, найдется кто-то другой, не такой пресный.

Дэвид приседает, собирает книгу и оторванный листок, отряхивает иней с бумаги подолом куртки. Гравюра порвана ровно по линии, разделяющей фигуру святого и небо над его головой, будто кто-то специально отсек одно от другого.

— Что у тебя там?

Он вздрагивает — не ожидал, что кто-то подойдет так тихо, по заиндевелой траве. Мисс Ханна Прист, учительница истории, высокая женщина в сером пальто, с короткими седеющими волосами и очками, которые она носит на цепочке, спустившимися на грудь. Она смотрит не на него, а на листок в его руках, и Дэвид невольно сжимает пальцы, готовясь к тому, что сейчас его отчитают — за драку, за испорченную библиотечную книгу, за то, что вообще оказался в центре происшествия, которое кто-то наверняка видел из окон.

Но мисс Прист садится на корточки рядом с ним прямо в пальто, не обращая внимания на холодную землю, и аккуратно берет листок за край, чтобы рассмотреть изображение.

— Себастьян, — говорит она так, будто узнает старого знакомого. — Его расстреляли стрелами, и он выжил в первый раз. Знаешь, почему о нем помнят, а не о тех, кто стрелял?

Дэвид качает головой.

— Потому что он не отворачивался, — продолжает она, не дожидаясь, пока он ответит иначе. — И не кричал, судя по тому, что о нем написано. Святые вообще редко сопротивлялись, Дэвид. В этом и была их сила — не в том, что они побеждали боль, а в том, что боль ничего с ними не могла поделать. Она просто проходила мимо.

Он слушает ее, и что-то в груди — то самое место, которое сжалось при слове «неженка» — медленно отпускает, будто кто-то впервые назвал словом то, что он сам уже знал про себя, но не находил названия. Не слабость. Не трусость. Что-то другое, у чего, оказывается, есть имя и даже своя история, старая, как гравюры в книгах.

— Эта книга испорчена, — говорит мисс Прист, поднимаясь и отряхивая колени. — Возвращать ее в библиотеку в таком виде не стоит, я улажу это сама. А тебе — вот.

Из сумки, с которой она никогда не расстается, появляется другая книга, толще прежней, в твердой зеленой обложке, с золотым тиснением на корешке: «Жития мучеников и избранных праведников». Она протягивает ее Дэвиду без лишних слов, без объяснений, зачем, просто кладет в руки, как будто это самая естественная вещь на свете — дарить восьмилетнему мальчику книгу о людях, терпевших страдания ради того,‍​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​​‌​‌‌‌‌‌​​​​‌‌​​‌​​​‌‌​​​‌​​‌‌​‌‌​​​‌‌​‌​‌​​‌‌​‌‌​​‌‌‌‌‌​​​​‌‌​​‌‌​​‌‌‌​​‌​​‌‌‌​​​​​‌‌​​‌​​​‌‌​​‌​​‌‌‌‌‌​​​​‌‌​​​‌​​‌‌​‌‌‌​​‌‌‌​​‌​​‌‌​​‌‌​​‌‌‌​​‌​​‌‌​‌​​​​‌‌‌​​‌​​‌‌‌​​‌​​‌‌​‌​‌​​‌‌​‌‌‌‍ чтобы остаться собой.

— Храни ее лучше прежней, — говорит она и уходит к крыльцу, туда, где уже звенит звонок, созывающий детей на урок.

Дэвид стоит один на опустевшем дворе, прижимая новую книгу к груди, и чувствует нечто такое, чему он тоже пока не знает названия — не радость, не облегчение, а что-то тише и глубже, похожее на гордость, только не за силу рук или голоса, а за то, что он выдержал и ничего не сломалось внутри сильнее, чем снаружи. Он умеет терпеть лучше, чем Коди Фэрроу умеет бить. Это, кажется, единственное, в чем он сегодня оказался лучше всех.

* * *

Январь вгрызается в Декейтер так, что оконные рамы покрываются изнутри ледяными узорами, и Дэвид засыпает в свитере, натянув одеяло до подбородка, потому что батарея на кухне съедает больше тепла, чем отдает в его комнату.

Он просыпается не от холода, а от звона. Тарелка падает на пол — не разбивается сразу, катится по линолеуму кругом, дребезжа, и этот звук тянется дольше, чем кажется возможным, прежде чем обрывается на последнем ударе о ножку стола.

— Черт возьми, — голос Рэя Долана глухой, перекатывается через стены, как будто доносится из колодца, — это ты мне тарелку под ноги подложил?

Дэвид не подкладывал ничего. Он помнит, что оставил тарелку на краю стола после ужина, потому что мать велела ему вымыть посуду позже, когда досмотрит передачу, и он забыл отодвинуть ее от края — обычная забывчивость, за которую раньше ему грозил только подзатыльник или окрик.

Он выходит в коридор в одних носках, потому что звук такой, что оставаться в кровати хуже, чем выйти и посмотреть. Рэй стоит посреди кухни, покачиваясь, с осколком тарелки в руке, будто собирается кому-то показать его как доказательство преступления.

— Я не трогал тарелку, — говорит Дэвид, и это первая и последняя фраза, которую он произносит за всю эту ночь.

Удар приходит раньше, чем он успевает понять, что рука Рэя уже в движении. Звук получается коротким и плоским, как шлепок мокрой тряпки о стену, и после него наступает тишина, которая гуще и длиннее любого крика — тишина, в которой слышно, как где-то за окном под тяжестью снега трещит ветка.

Дэвид не падает. Он стоит, прижав ладонь к щеке, и чувствует, как от уха к челюсти расползается жар, который через минуту превратится в пульсирующую боль, но сейчас он только ошеломлен тем, что все случилось так быстро и так буднично, без предисловий, без того угрожающего нарастания, которое он привык считывать по голосу Рэя заранее.

— Боже, Рэй! — Кэрол появляется в дверях кухни, запахивая на груди халат, и голос ее взлетает вверх, в сторону паники, но не в ту сторону, которую Дэвид ожидает. — Соседи услышат, ты что, с ума сошел, сейчас вызовут полицию, нам только этого не хватало, у тебя же условный срок, Рэй, у тебя условный!

Она не смотрит на сына. Она смотрит на окно кухни, на тонкую щель между занавесками, за которой темнеет двор и дом Эпплби через забор, где, кажется, горит свет на крыльце, и в этом свете ей мерещится полицейская машина, которая вот-вот свернет на их улицу.

— Да тихо, тихо, — бормочет Рэй, садясь обратно за стол, где все еще стоит начатая бутылка. — Можно подумать, я его убил.

Кэрол выдыхает, прижимает ладонь к груди, и в этом жесте облегчения, в том, как расслабляются ее плечи, Дэвид видит не заботу о себе, а страх за что-то другое, что стоит для нее дороже, чем синяк на его лице.

— Иди спать, — говорит она ему, не оборачиваясь толком, лишь на долю секунды скользнув взглядом по его щеке, будто проверяя, не видно ли отметины так, что о ней узнают другие, и тут же снова отворачивается к Рэю, который уже наливает себе новую порцию.

Дэвид возвращается в свою комнату, садится на кровать и долго сидит неподвижно, прижимая ладонь к щеке, которая горит и пульсирует в такт сердцу. Он не плачет — он давно научился не плакать, это у него получается лучше, чем у Коди Фэрроу бить, — но внутри него что-то оседает на дно, тяжелое и окончательное, как камень, брошенный в колодец, звук падения которого слышен не сразу, а спустя долгую паузу.

Он понимает это не как вспышку обиды, а как факт, холодный и ясный, будто кто-то продиктовал ему условие задачи: если придется выбирать между ним и Рэем, мать выберет Рэя. Не потому, что она не любит сына. Просто потому, что Рэй — это крыша над головой, это деньги на аренду, это кто-то, кто остается, пока сын — просто данность, которая никуда не денется сама по себе. Эту мысль он не проговаривает словами, она просто становится частью того же знания, которым он владеет про боль: некоторые вещи просто есть, и спорить с ними так же бессмысленно, как спорить с морозом за окном.

Он встает, достает из-под матраса зеленую книгу с золотым тиснением, заворачивает ее в наволочку вместе со сменой белья, парой носков и огрызком хлеба, который спрятал с ужина еще три дня назад, сам не зная зачем. Окно кухни — единственное, которое открывается без скрипа, потому что Рэй однажды смазывал петли, собираясь что-то чинить, и бросил на середине. Дэвид вылезает через него в одной куртке поверх свитера, спрыгивает в сугроб, который доходит ему до колена, и несколько секунд стоит, вслушиваясь в дом за спиной, где снова слышны голоса — приглушенные, почти уютные, как будто ничего не случилось.

Он идет вдоль шоссе, потому что это единственная дорога, которую он знает, и потому что идти по ней — значит двигаться прочь, а куда именно, сейчас не важно. Снег скрипит под ботинками, фонари редеют по мере того, как дома сменяются пустырями и заброшенными стоянками, и холод забирается под куртку быстрее, чем он успевает об этом подумать. Он не считает часы, но когда начинает казаться, что ноги больше не принадлежат ему, а наволочка в руке превратилась в кусок льда, впереди, на окраине города, он видит одинокое светлое пятно окна — невысокое кирпичное здание с вывеской, которую он не может прочитать издалека, но свет из него льется таким ровным желтым пятном на снег, что Дэвид, не раздумывая, сворачивает к нему, как к единственной оставшейся на земле точке тепла.‍​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​​‌​‌‌‌‌‌​​​​‌‌​​‌​​​‌‌​​​‌​​‌‌​‌‌​​​‌‌​‌​‌​​‌‌​‌‌​​‌‌‌‌‌​​​​‌‌​​‌‌​​‌‌‌​​‌​​‌‌‌​​​​​‌‌​​‌​​​‌‌​​‌​​‌‌‌‌‌​​​​‌‌​​​‌​​‌‌​‌‌‌​​‌‌‌​​‌​​‌‌​​‌‌​​‌‌‌​​‌​​‌‌​‌​​​​‌‌‌​​‌​​‌‌‌​​‌​​‌‌‌​​‌​​‌‌​‌‌‌‍

* * *

Миссия на окраине Декейтера — кирпичный барак с вывеской, от которой осталась только половина букв, проступающих сквозь наст на стекле: «...ОЖЬЯ ОБИТЕЛЬ». Дэвид стучит костяшками, потому что звонка нет, и звук выходит жалкий, тонкий, почти не слышный даже ему самому. Он стучит снова, уже кулаком, пока в стекле двери не вспыхивает свет.

Открывает не женщина в фартуке и не хмурый старик с ключами, каких Дэвид видел в телевизоре, когда показывали такие места. Открывает мужчина лет сорока, в вязаном свитере поверх рубашки, с лицом настолько спокойным, что Дэвид на мгновение забывает, зачем пришел.

— Ты издалека, — говорит мужчина. Это не вопрос.

— С Эльм-стрит, — отвечает Дэвид, и голос у него садится от холода, превращается в хрип.

Мужчина отступает, пропускает его внутрь, и Дэвид проходит мимо него в коридор, пахнущий кофе и хозяйственным мылом, туда, где тепло ударяет в лицо так резко, что на мгновение темнеет в глазах.

— Меня зовут Элайджа, — говорит мужчина, закрывая дверь на засов. — Я здесь не живу, просто остаюсь иногда на ночь, когда некому присмотреть за дверью. — Он говорит это буднично, будто объясняет расписание автобуса, и в этой будничности нет ни капли того любопытства, которого Дэвид боялся больше всего — вопроса «что у тебя случилось, мальчик», за которым обычно следует жалость, а жалость хуже, чем удар Рэя, потому что от удара можно спрятать лицо, а от жалости некуда деться.

Элайджа не спрашивает, что случилось. Он смотрит на наволочку в руке Дэвида, перехваченную узлом, обледеневшую по краям, и спрашивает совсем другое:

— Что ты несешь?

— Вещи, — говорит Дэвид и тут же, не зная почему, добавляет: — И книгу.

— Какую книгу?

Дэвид развязывает узел неловкими от холода пальцами, вытаскивает зеленый том с золотым тиснением, протягивает его так, как протягивают что-то, что боятся уронить. Элайджа берет книгу обеими руками, аккуратно, будто она весит больше, чем кажется, и раскрывает ее не с начала, а наугад, где корешок уже примят от частого открывания на одной и той же странице.

Это страница с Себастьяном. Не та, порванная, которую отобрал Коди Фэрроу, — та, целая, из новой книги, подаренной мисс Прист: святой, привязанный к столбу, утыканный стрелами, и лицо у него не искажено криком, а почти безмятежно, будто боль проходит мимо него, не касаясь.

Элайджа долго смотрит на иллюстрацию. Дольше, чем Дэвид ожидал бы от взрослого, у которого обычно есть дела поважнее, чем разглядывать картинки в детской книге.

— Ты знаешь, кто это? — спрашивает он, не поднимая глаз.

— Себастьян. Его убивали стрелами, а он не умер сразу.

— А ты знаешь почему он не кричал?

Дэвид качает головой. Он не ожидал, что кто-то спросит его мнение — обычно взрослые либо рассказывают сами, либо вовсе не замечают, что он тоже умеет думать.

— Потому что боль, которую выбирают за тебя, ничего не значит, — говорит Элайджа тихо, по-прежнему разглядывая страницу. — Ее можно терпеть, можно из-за нее плакать — она все равно останется просто болью, которую с тобой сделали. А боль, которую ты принимаешь сам, которую выбираешь принять — она тебя меняет. Она делает тебя кем-то, а не просто мальчиком, которому больно.

Дэвид стоит, не шевелясь, и чувствует, как что-то в груди выравнивается, будто годами он носил вещь не той стороной, а теперь кто-то повернул ее правильно. Он думает про обожженные пальцы под одеялом, про щеку, которая до сих пор гудит под кожей, про мать, которая смеется на кухне, пока он идет вдоль шоссе в темноте, и впервые за всю жизнь ему не стыдно за то, что он терпел. Впервые кто-то смотрит на это не как на слабость, которую нужно спрятать, а как на что-то, что можно показать вслух, как книгу в наволочке.

— Ты замерз, — говорит Элайджа, закрывая книгу и возвращая ее Дэвиду так бережно, что тот невольно прижимает ее к груди. — Пойдем, у нас есть задняя комната, там раскладушка и одеяло. Тебе нужно согреться, а не разговаривать.

Дэвид кивает, и ноги сами несут его за этим человеком по узкому коридору мимо двери с табличкой «кладовая», в тесную комнату, где пахнет пылью и воском, и где на раскладушке лежит колючее шерстяное одеяло военного образца. Он садится на край, а Элайджа стоит в дверях, не торопясь уходить, будто ждет чего-то, хотя ничего больше не говорит.

— Ты можешь приходить сюда, — произносит он, наконец, уже на пороге, — когда дома станет тяжело. Не обязательно ночевать. Просто приходить и говорить. Я здесь почти каждую неделю.

Дэвид смотрит на него снизу вверх — на спокойное лицо, на руки, сложенные на груди, на то, как свет из коридора падает на него сзади, не создавая тени, которая обычно бывает у взрослых, нависающих над детьми, — и говорит единственное, что может сказать:

— Хорошо.

Элайджа кивает, будто ответ был именно тот, которого он ждал, и гасит свет в коридоре за собой, оставляя Дэвида в темноте, которая впервые за долгое время не кажется ему страшной — потому что в ней, наконец, нет ни крика, ни смеха, ни звука льющейся из бутылки жидкости, а есть только тишина и тяжесть книги на коленях, которую, оказывается, можно не прятать.‍​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​​‌​‌‌‌‌‌​​​​‌‌​​‌​​​‌‌​​​‌​​‌‌​‌‌​​​‌‌​‌​‌​​‌‌​‌‌​​‌‌‌‌‌​​​​‌‌​​‌‌​​‌‌‌​​‌​​‌‌‌​​​​​‌‌​​‌​​​‌‌​​‌​​‌‌‌‌‌​​​​‌‌​​​‌​​‌‌​‌‌‌​​‌‌‌​​‌​​‌‌​​‌‌​​‌‌‌​​‌​​‌‌​‌​‌​​‌‌​​​​​​‌‌​​​​​​‌‌​​‌‌​​‌‌​​‌‌‍

* * *

Зима в Декейтере тянется долго, и к февралю Дэвид уже знает дорогу до миссии наизусть: мимо прачечной с разбитой вывеской, через пустырь, где по весне будет расти хрен и сурепка, вдоль забора школы, за которым Коди Фэрроу больше не кажется ему таким большим. Он приходит не каждый вечер — иногда дома тихо, и тогда не нужно уходить, — но за эти месяцы счет визитам идет уже не на разы, а на недели. Элайджа никогда не спрашивает, почему он снова здесь. Он просто подвигает стул ближе к печке и наливает чай в жестяную кружку, слишком горячий, чтобы пить сразу, и это ожидание, пока напиток остынет, стало частью ритуала не меньше, чем сами разговоры.

В этот вечер они не в задней комнате миссии, а в доме Элайджи, маленьком, с продавленным диваном и запахом воска от свечей, которые тот жжет вместо электричества даже тогда, когда свет работает. На столе лежит Библия, раскрытая на странице, исчерченной карандашными пометками на полях, и Элайджа водит пальцем по строчкам, не глядя в книгу, будто помнит ее наизусть.

— Знаешь про семь печатей? — спрашивает он, и Дэвид качает головой, хотя слово «печать» он слышал в церкви, куда мать иногда таскала его на Рождество, когда ей нужно было показаться соседям приличной женщиной.

— В Откровении говорится про свиток, запечатанный семью печатями, — продолжает Элайджа. — И только тот, кто достоин, может снять их одну за другой. Большинство людей, Дэниел, не доходят даже до второй. Они открывают одну печать, видят, что за ней не рай, а что-то, что требует от них терпения, и останавливаются. Закрывают книгу. Живут с одной истиной всю жизнь и думают, что этого достаточно.

Дэвид слушает, не моргая, подтянув колени к груди на продавленном диване, и впервые замечает, что имя «Дэниел» произнесено так спокойно, будто оно звучало здесь уже сто раз прежде.

— А ты? — спрашивает он тихо. — Ты сколько открыл?

Элайджа улыбается, но не отвечает, и это молчание само по себе кажется ответом более весомым, чем любые слова.

— Те, кого бьют, — говорит он вместо этого, — кого не замечают, над кем смеются в школе и дома, — это не брак, Дэниел. Это отметина. Мир не испытывает тех, кто ничего не стоит. Его не интересуют слабые, с них нечего взять. Он испытывает только тех, в ком есть что-то, что стоит сломать, — и смотрит, выдержат они или нет.

Дэвид чувствует, как слова укладываются внутри него ровно в то место, которое годами пустовало без названия, и впервые годы обожженных пальцев, разбитой губы, порванной страницы с Себастьяном не кажутся ему позором, который нужно прятать под матрасом вместе с книгой. Они кажутся ему пропуском.

— Я ненавижу ее, — говорит он вдруг, и собственный голос звучит для него чужим, потому что никогда прежде эти слова не выходили за пределы его головы, даже тихо, даже в темноте под одеялом. — Маму. Не меньше, чем Рэя. Она смеялась. Она не… она ни разу не сказала ему, чтобы он остановился.

Он ждет, что Элайджа возразит, скажет, что так нельзя думать о матери, что это грех, или просто сменит тему, как делают все взрослые, когда ребенок говорит нечто, чего взрослому слышать не хочется. Но Элайджа кивает медленно, как кивают, когда соглашаются с очевидным.

— Плохие мужчины ломают, — произносит он. — Плохие женщины позволяют. Запомни это, Дэниел. Ты будешь судить и тех, и других, когда придет время. Пока ты не готов. Но время придет.

Дэвид повторяет фразу про себя, беззвучно, одними губами, запоминая не смысл даже, а саму форму слов, их ровный, окончательный звук, будто это строка из молитвы, которую ему предстоит произносить еще много лет.

— Дэниел, — говорит он тогда вслух, пробуя имя на вкус. — Почему ты так меня зовешь?

— Потому что имя, которое дали тебе родители, принадлежит их миру, — отвечает Элайджа, закрывая Библию ладонью, будто придерживая страницу от ветра, которого в комнате нет. — Миру, где тебя жгли спичкой и смеялись над этим. Дэниела бросили в ров со львами за то, что он не предал свою веру, и львы не тронули его, потому что он не боялся. Это имя ты можешь взять себе сам. Не как подарок. Как выбор.

Дэвид смотрит на огонек свечи, дрожащий от его же дыхания, и чувствует, как что-то внутри негромко, без шума, перестраивается, будто комната в доме, где раньше была кладовая, становится спальней просто потому, что в ней поставили кровать. Он еще не знает слова для того, что с ним происходит, но чувствует: отныне в нем живет двое — мальчик, который завтра утром пойдет домой и откликнется на оклик матери «Дэви, иди есть», и тот, другой, который сидит сейчас у печки и примеряет имя пророка, не тронутого львами.

— Хорошо, — говорит он, как говорил уже не раз в этой комнате, и впервые это слово означает не покорность, а согласие на что-то, что он выбрал сам.‍​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​​‌​‌‌‌‌‌​​​​‌‌​​‌​​​‌‌​​​‌​​‌‌​‌‌​​​‌‌​‌​‌​​‌‌​‌‌​​‌‌‌‌‌​​​​‌‌​​‌‌​​‌‌‌​​‌​​‌‌‌​​​​​‌‌​​‌​​​‌‌​​‌​​‌‌‌‌‌​​​​‌‌​​​‌​​‌‌​‌‌‌​​‌‌‌​​‌​​‌‌​​‌‌​​‌‌‌​​‌​​‌‌​‌​‌​​‌‌​​​​​​‌‌​​​​​​‌‌‌​​​​​‌‌​​​​‍

* * *

Дом на окраине Декейтера — арендованный, с облупившейся верандой и запахом сырой штукатурки — к 1978 году стал для Дэвида вторым адресом, которого никто не записывал в школьных анкетах. Элайджа снимал его на деньги, о происхождении которых Дэвид не спрашивал, и за два года комнаты наполнились детьми — тощими, настороженными, с одинаковым выражением лица, которое Дэвид узнавал раньше, чем успевал услышать их историю. Это выражение было у него самого в зеркале ванной, когда он смотрел на обожженные когда-то пальцы.

В тот вечер, когда дождь стучал по жестяному козырьку крыльца так же, как четыре года назад в доме Рэя Долана, в гостиной случилась истерика. Мальчик по имени Томми, младше Дэвида года на два, разбил чашку — просто разбил, уронил, когда мыл посуду, — и теперь сидел на полу среди осколков, зажав уши ладонями, и выл так, будто чашка была последним, что держало мир на месте. Дэвид стоял в дверном проеме и ждал крика. Он знал, как это бывает: крик, потом тишина, потом либо ремень, либо слезы матери о том, что сосед услышит.

Элайджа не закричал. Он опустился на колени рядом с Томми — медленно, без спешки, как садятся рядом с птицей со сломанным крылом, — и не тронул его сразу, просто сидел близко, так, что мальчик мог почувствовать тепло, не будучи схваченным.

— Ты разбил чашку, — сказал Элайджа тихо, почти не громче самого дождя. — Это не конец света, Томми. Это испытание, маленькое, из тех, что бывают каждый день. И ты его уже выдержал — посмотри, ты ведь еще здесь, ты еще дышишь.

Томми не ответил, но вой стал тише, перешел во всхлип. Элайджа обнял его одной рукой за плечи, осторожно, и в этом объятии не было нежности матери — было что-то другое, расчетливое и теплое одновременно, будто тепло выдавали по счету, ровно столько, сколько нужно, не больше.

— Ты справился, — повторил Элайджа. — Это уже многое. Многие не справляются даже с этим.

Томми затих быстрее, чем Дэвид когда-либо видел, чтобы ребенок затихал после крика — быстрее, чем от ремня, быстрее, чем от шоколадки, которой иногда откупалась мать. Дэвид смотрел на это с порога и чувствовал, как внутри него что-то отмечает факт с холодной точностью бухгалтера: не наказание гасит страх. Внимание гасит страх. Внимание, выданное дозированно, в нужный момент, сильнее любого крика.

— Дэниел, — позвал его Элайджа, не оборачиваясь, будто знал, что мальчик все еще стоит в дверях. — Иди сюда.

Дэвид подошел. Элайджа поднял на него глаза поверх плеча всхлипывающего Томми.

— Ты у нас уже давно, — сказал он. — Ты знаешь, через что прошел каждый из них, лучше, чем я. Я хочу, чтобы ты присматривал за младшими. Разговаривал с ними о печатях, о том, что они выносят каждый день. Замечай, кто из них ломается, а кто выдерживает. Записывай, если нужно. Мне важно знать, кто из них готов, а кто еще нет.

Дэвид кивнул с готовностью, с которой кивают, получая долгожданный подарок, и только позже, ночью, лежа на продавленном матрасе в комнате на двоих, попытался честно назвать то чувство, что поднялось в нем тогда. Это было не чувство ответственности, хотя он назвал его так про себя в первую секунду. Это было нечто более теплое и более стыдное одновременно — вкус власти, впервые попавший на язык, сладкий ровно настолько, чтобы захотелось еще. Он решил, что будет называть это заботой. Слово было удобное, оно не требовало объяснений перед самим собой.

На следующий день один из младших, восьмилетний мальчик по имени Грег, разревелся за ужином, уткнувшись лбом в стол, и начал просить, чтобы его отвезли домой, к маме, хотя мама отправила его сюда сама, устав от его истерик дома. Дэвид сел рядом, как садился Элайджа, не касаясь сразу.

— Ты думаешь, что дома лучше, — сказал он тихо, повторяя интонацию, которую слышал вчера, почти слово в слово, — но дома тебя никто не видит таким, какой ты есть. А здесь мы видим. Ты плачешь — и ничего не случилось, видишь? Ты все еще здесь. Это и есть испытание, маленькое, каждый день.

Грег посмотрел на него снизу вверх мокрыми глазами, и Дэвид с удивлением, почти с замешательством отметил, как быстро тот успокоился — не потому, что слова были правдой, Дэвид в тот момент и сам не был уверен, правда это или нет, а потому, что кто-то говорил с ним ровным голосом и не перебивал, не кричал, не отворачивался на середине фразы. Мальчику, кажется, было все равно, что именно ему говорят. Важно было, что говорят медленно и не отворачиваются.

Элайджа наблюдал за этим из кухонного проема, вытирая руки полотенцем, и когда Грег ушел спать, подошел к Дэвиду и положил ладонь ему на плечо — жест, который Дэвид уже научился ценить дороже любых слов.

— У тебя дар, — сказал Элайджа. — Не каждому дано говорить с теми, кто боится, так, чтобы страх уходил. Я видел взрослых проповедников, которые за тридцать лет этому не научились.

Он помолчал, глядя в темное окно, за которым дождь уже перешел в морось.

— Однажды, Дэниел, у тебя будет свое место, — продолжил он, и голос его стал тише, почти как в ту первую ночь в миссии. — Не здесь. Город слишком близко, слишком много глаз, слишком много людей, которые придут спрашивать, что происходит в доме на окраине. Тебе нужно будет найти место подальше, свое, где никто не станет считать, сколько у тебя детей и чем они заняты по вечерам.

Дэвид не ответил сразу, потому что в этот момент внутри него, тихо и без торжественности, родилась первая картина будущего — не дом, не город, не лицо, а ощущение пространства, принадлежащего целиком ему, без арендной платы, без чужих правил, без Элайджи, стоящего над душой. Он запомнил эту мысль так же, как запомнил когда-то фразу про плохих мужчин и плохих женщин, — не как мечту, а как план, еще не оформленный в слова, но уже занявший в нем постоянное место.

В ту же ночь он достал из-под подушки обычную школьную тетрадь в клетку, купленную на сдачу от обеда, и на первой странице написал имена: Томми, Грег, еще четверых, которых он помнил по именам и выражениям лиц. Рядом с каждым именем он оставил короткую пометку — выдержал, не выдержал, плакал,‍​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​​‌​‌‌‌‌‌​​​​‌‌​​‌​​​‌‌​​​‌​​‌‌​‌‌​​​‌‌​‌​‌​​‌‌​‌‌​​‌‌‌‌‌​​​​‌‌​​‌‌​​‌‌‌​​‌​​‌‌‌​​​​​‌‌​​‌​​​‌‌​​‌​​‌‌‌‌‌​​​​‌‌​​​‌​​‌‌​‌‌‌​​‌‌‌​​‌​​‌‌​​‌‌​​‌‌‌​​‌​​‌‌​‌​‌​​‌‌​​​​​​‌‌​​​‌​​‌‌​​‌​​​‌‌​​‌​‍ но успокоился сам, нужно еще время. Он не думал о том, что делает архив. Он думал, что помогает Элайдже. Буквы ложились на бумагу ровно, старательно, как у мальчика, который впервые в жизни ведет учет чего-то, что ему по-настоящему принадлежит.

* * *

Снег в тот день еще не лег, только кружил в воздухе, не решаясь коснуться земли, и кладбище на окраине Декейтера стояло голым и серым, с рядами плит, потемневших от осенних дождей. Дэвиду было двадцать лет, и он уже отвык от этого места — последние годы он приходил сюда редко, обычно по весне, когда земля подсыхала и можно было пройти между могилами, не утопая по щиколотку. В тот раз его привела не весна, а похороны Томми, которого он помнил еще мальчишкой с разбитыми коленками и привычкой грызть ногти до крови. Томми вырос, ушел из дома на окраине, пропал из виду на несколько лет и вернулся в город уже телом в закрытом гробу — передозировка, сказали в полиции, без подробностей, как будто подробности были бы кому-то интересны.

Элайджа стоял рядом, опираясь на трость, которой не пользовался еще год назад, и кашлял в платок коротко, сухо, стараясь, чтобы Дэвид не заметил красных пятен на ткани. Но Дэвид замечал. Он давно научился замечать то, что люди пытались скрыть, — это умение Элайджа сам в нем и взрастил, не подозревая, что однажды оно обратится и на него самого.

— Город забирает их обратно, — сказал Элайджа, когда последние из пришедших разошлись и на кладбище остались только они двое да рабочий с лопатой, деликатно отошедший в сторону. — Мы даем им несколько лет покоя, учим их не бояться себя, а потом они выходят за ворота — и город проглатывает их, как будто ничего и не было.

Он не смотрел на Дэвида, когда говорил это, смотрел на свежий холмик земли, еще не осевший, еще пахнущий сыростью.

— Я старый человек, Дэниел, — продолжил он, и в этом имени не было нежности, только констатация факта, как будто он называл вещь своим словом в последний раз перед тем, как отдать ее кому-то другому. — Старый, больной, и в этом городе меня знают слишком хорошо. Слишком много лет, слишком много мальчиков прошло через тот дом, слишком много родителей когда-то стучались в двери и кричали, что я краду их детей. Мне больше не дадут начать сначала здесь. Да и нигде рядом не дадут.

Дэвид молчал. Он давно заметил, что молчание действует на Элайджу сильнее любых вопросов, — тот всегда продолжал сам, стоило просто не перебивать.

— Я не найду того места, — сказал Элайджа тише, почти шепотом, какого Дэвид никогда прежде от него не слышал, даже в самые тихие их разговоры в миссии. — Того, настоящего, о котором я тебе говорил. Я слишком стар, чтобы начинать строить, и слишком известен, чтобы мне поверили заново. Это будешь ты.

Он повернулся и посмотрел на Дэвида — долго, оценивающе, как смотрит человек, передающий что-то, что нельзя передать на словах до конца, и потому вынужден вложить остаток в один взгляд.

— Найди место подальше. Не город, не окраину города — настоящую глушь, там, где нет соседей, и дорога заносится снегом. И не собирай больше тех, кто сбежал из дома с одной наволочкой, как ты когда-то. — Он качнул головой в сторону свежей могилы Томми. — Эти слишком хрупкие. Город их обратно заберет, как забрал его. Тебе нужны семьи, Дэниел. Целые семьи, которые сами к тебе придут и сами приведут своих детей — не потому, что их выгнали, а потому, что захотят отдать тебе самое дорогое добровольно, с благодарностью в глазах. Вот тогда это будет держаться. Вот тогда это будет твоим, а не моим эхом.

Дэвид стоял и слушал, и где-то в груди, под ребрами, медленно разворачивалось нечто большее, чем согласие, — образ, еще без имени, без адреса, без лиц, но уже цельный: забор, за которым заканчивается город со всеми его Рэями и Коди Фэрроу, со всеми Кэрол, называющими сыновей неженками; земля, купленная и огороженная, где правила устанавливает он один; люди, которые приходят сами, с детьми на руках, и благодарят его за то, что он их принял. Там не будет матерей, которые смеются вместе с мужчинами, пока сын держит в пальцах горящую спичку. Там он сам будет решать, кто хороший мужчина, а кто плохой, кто хорошая женщина, а кто позволяет. И никто, никогда больше, не посмеет назвать его слабым за то, что он чувствует.

Элайджа умер следующей весной, в марте, в палате городской больницы, куда Дэвид приходил навещать его два или три раза, не больше, — визиты становились все короче, а молчания между ними все длиннее, как будто учитель уже сказал все, что должен был сказать, и теперь только ждал, пока тело закончит формальности. Похороны прошли в начале апреля, снег к тому времени почти сошел, остались только серые языки в тени оград, и Дэвид стоял у могилы один, без слез, глядя на то, как опускают гроб, думая не о потере, а о пустом месте, которое освобождается внутри него вместе с этим человеком.

В церковной книге для расписок о цветах и венках он поставил подпись, не задумываясь ни на секунду, — не Дэвид Мэйсон, а Дэниел, одним словом, без фамилии, без прошлого, без матери и без Рэя Долана, без Коди Фэрроу и порванной страницы с Себастьяном, пронзенным стрелами. Он посмотрел на снег, кружащий над свежей землей, редкий, невесомый, еще не решивший, ложиться ему или таять, и подумал, что теперь между ним и местом, которое он построит, не стоит больше никто — ни мать, ни учитель, ни город.‍​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​​‌​‌‌‌‌‌​​​​‌‌​​‌​​​‌‌​​​‌​​‌‌​‌‌​​​‌‌​‌​‌​​‌‌​‌‌​​‌‌‌‌‌​​​​‌‌​​‌‌​​‌‌‌​​‌​​‌‌‌​​​​​‌‌​​‌​​​‌‌​​‌​​‌‌‌‌‌​​​​‌‌​​​‌​​‌‌​‌‌‌​​‌‌‌​​‌​​‌‌​​‌‌​​‌‌‌​​‌​​‌‌​‌​‌​​‌‌​​​​​​‌‌​​​‌​​‌‌​‌‌​​​‌‌​​​‌‍