Читать онлайн "Повесть Одиннадцатая. Розовые Хвосты и Белые Лапки"

Автор: Жанна ЗЖЕ Знаменская

Глава: "Начало"

Камень лежал на моём подоконнике, когда первая луна поднялась над Проклятыми землями. Она всегда всходит на закате — тёплая, ещё не холодная, — и её свет ложится на загнутую крышу моего дома. Такой крышей не хвастаются: её просто терпят. Дом как у древних дворцов Пекина. За девять лет я так и не отвыкла.

На камне было вырезано шесть строк:

«Лолита. День города. Приезжай. Совет хочет показать лицо, а не хвосты. Особенно ты. Марсина».

Я села на кровати и засмеялась. «Лицо, а не хвосты». Это очень по-марсински. Раньше она писала мне камни иначе — холодно, как распоряжение. Теперь писала как соседка через ограду.

Я положила камень рядом с сапфиром. Тем самым, за который я купила дом в Перивале. Один сапфир за три этажа с цоколем — недорого, если честно, но тогда я торговалась так, что Маркус до сих пор рассказывает эту историю новичкам.

Маркус. Мой человек в столице. Его дал мне умирающий Л'Лаани, лама, мой наставник, девятихвостый лис, отец Чарли. Л'Лаани умер, а Маркус остался. Иногда я думаю: это и есть наследство, которое не лежит в сундуке.


В большом доме не бывает тишины. Сначала просыпаются лисята, потом просыпаются все.

— Ваня, отдай повозку, — это был голос Лилень. Чёрный мех, белые лапки, будто перчатки надела. Дочь Чарли от прошлой хозяйки — и главный судья во всех наших дворах.

— Это не повозка, это дракон, — ответил Ваня. Коралловый мех, белые кончики на всех хвостах. — Драконы не отдаются.

— Драконы кусаются. Отдай.

— Дракон пустой.

— Тогда тем более отдай.

Я вышла на крыльцо в халате и с чашкой. Ритм моей жизни поменялся с детьми, но привычки не изменились ни на волос: кофе — горький, разговор — короткий, пока не вылезли все двадцать два.

— Мама, — Ваня подбежал первым. — Лилень забирает дракона.

— Дракон твой. Повозка не твоя. Собирайтесь.

Игнат, весь коричневато-серый, уже влез в повозку и делал вид, что был там всегда. Тимур рыжий вылетел следом. Джеки, чёрный, как смоль, шёл последним и никому ничего не объяснял — у него это в характере. Тимофей, матово-серый, как облака над Радотанией, нёс котомку больше себя. Мирлилота, вся розовая с белым, чинила ленту на косе и говорила с Илвераном — хальтамором эльфа Дорина, — своим будущим мужем, — так серьёзно, будто делила княжество.

Илверан был хорошим мальчиком. Эльф из лесов Эдена, воспитанный в доме Дорина-эльфа. Того самого, у которого острые уши. Не путать с богом: у бога обычные уши, и от него пахнет вином, а от эльфа — просто мужчиной. Я эту разницу чувствую носом, как Чарли чувствует врага.

— Госпожа... — начал Илверан и осёкся, потому что я подняла бровь.

— «Вы», Илверан. «Вы» — можно. «Госпожа» — нельзя. Я девять лет это объясняю.

— Извините... Лолита.

— Вот. Уже почти семья.

Мирлилота покраснела. Я сделала вид, что не заметила.

Из домиков выходили мужья. Домики стоят у моего дома дугой — как лодки у берега. Чарли жил со мной в большом доме: девятихвостые лисы не любят одиночества, они стайные.

Валенс вышел первым, как всегда, — подземные люди спят мало. Он оглядел двор и сказал:

— Замки проверил. Ворота проверил. Ночью по Веречивому ручью никто не ходил.

— Ты же ездил со мной в столицу три раза, Валенс. Там нет врагов.

— Я проверил и их тоже.

Валенс — воин, которого сломали. Лиранка, что владела им до меня, кастрировала его, потому что ей не понравился «отросток». Не за провинность. За ерунду. Он не говорит об этом. Никогда. Но я знаю. И я знаю, что народ его не зарывает себя в землю от трусости: они ушли под землю от врага и ветров, а в битве подземные люди идут так же, как мы с Земли, и даже лучше.

Литтл вышел с корзиной.

— Шарики. Твёрдые. — Он поднял палец. — Не трогать до вечера. Твёрдое лучше мягкого.

— Дядя Литтл, можно мягкое? — крикнул Лоллан, сын от Веллу.

— Мягкого нет. Есть твёрдое и очень твёрдое.

— А ты кто такой вообще? — спросил Каин.

— Гном, — сказал Литтл с достоинством. — Погорный. С севера на юг Лен-Калпа — все горы мои. Ну, не мои. Но я там живу.

— Мой папа говорил, что гномы спорят даже с горами, — сказал Хирон, близнец Каина.

— Горы первыми начинают, — ответил Литтл, не моргнув.

Каин и Хирон, близнецы от Нахара, засмеялись. Нахар вышел за ними — тело человека тёмное, лошадиное белое, хвост с золотым отливом. Друг детства Чарли. Кентавры и лисы у нас в тандеме: лисы видят врага бесшумно и предупреждают кентавров, кентавры предупреждают лисов с высоты. Так и живём.

— Лолита, — Нахар наклонился, — Заевар ждёт в Перивале. Просил передать: кентавры выйдут к празднику все. И просил спросить, кто понесёт знамя.

— Знамя теперь не несут, — сказал Чарли с подоконника. — Знамя висит.

— Знамя должно идти, — не согласился Нахар.

— Знамя висит, и это правильно. Раньше знамя шло на набег.

Я посмотрела на них обоих. Вот так и меняемся: спор о знамени вместо набега. Со скрипом. Но меняется.

Ашири выкатил повозку сам. Загорелое тело, белый хвост. Наследник Наг'Хардина, отказавшийся от острова письмом брату Нагору — одно письмо, одна строчка, и весь остров перешёл к другому. Рядом стояла Шуманши. Наша дочь. Названная в честь умершей богини войны, матери Ксир'Тала. И Манори, сын от Ашири.

— Мама, а остров правда красивый? — спросила Шуманши.

— Красивый, — сказал Ашири. — Но там всё решают за тебя до рождения.

— А тут?

— А тут я свободен. Спроси у мамы, чем это пахнет.

— Чем?

— Ничем. Свобода ничем не пахнет. Это её лучшее качество.

Веллу вышел из лесной тени за домом — белый медведь с золотистым отливом, огромный, неуклюжий только на первый взгляд. За ним Баллу и Багира.

Анубис был уже у ворот. Собачья голова, но какой другой человек, чем прежде! Когда он попал ко мне, на нём были синяки, ссадины, залысины — на него было больно смотреть. Теперь он стоит прямо. Он живёт везде на Радотании, кроме Наг'Хардина: змеи его не примут, а он и не рвётся.

— Я уже побежал, — сказал Анубис. — К полудню буду в Перивале. Передам Маркусу, что вы выехали.

— Скажи Маркусу: дети едут все. И пусть готовит вторые постели.

— Двадцать вторые постели? — уточнил он.

— Ты считал.

— Я всегда считаю. Это единственное, что я умею делать тихо.

Женьшень не вышел — Женьшень приземлился. Белый с чёрными пятнами по всему телу, в облике человека — высокий, молодой, здоровый. Вольник. У драконов нет земли, но останавливаются они всегда в одном месте: на островах или у эльфов с медведями на Лен-Калпе.

— Саландра передаёт привет, — сказал он, отряхиваясь. — Главная самка велела сказать: драконы на празднике не будут... как это... демонстрироваться. Мы просто будем.

— Это самое мирное слово, которое я слышала от драконов, — сказала я.

— Мы мирные. Просто нам скучно. Саландра говорит: если миру станет плохо, мы посмотрим внимательнее.


В повозках было тесно, шумно и хорошо. Дети от Литтла — Огга, Лимман и Лоллан — втроём охраняли корзину с шариками, как казну. Дети от эльфа Дорина — Леголас, Кацумото, Галадриэль, Халив и Кая — сидели отдельно и пели. Кая пела громче всех и лучше всех: названа в честь певца Кая Метова. Галадриэль спорила с братом о том, чьи уши острее.

— Папины острее, — сказал Леголас.

— Все папины уши острые. Пап у нас девять. У кого именно?

— У папы Дорина.

— У бога Дорина уши обычные.

— Я про эльфа!

— А я про порядок перечисления!

Я решила не вмешиваться. Пусть спорят о порядке перечисления — это мирный спор. Это мир со скрипом.

Александр, сын от Валенса, ехал молча рядом с отцом. Он вырос в семье, где отец не говорит о том, что с ним сделали, — но говорит о том, что было подарено. Манно, бог плодородия, вернул Валенсу мужское естество: за преданность, верность слову, долгу и любви ко мне. Александр знает эту историю целиком и держит её, как щит.

У брода через Веречивый ручей нас ждала Валения. Дочь Эстеритес и ламы Л'Лаани — и, по тайному счёту, какого-то дракона, который умер, но оставил дочери в наследие образованность и учёность. С ней был Враан, её сын от раба, которого она освободила, уже будучи моей подругой.

— Вы долго, — сказала Валения. — Я закипятила воду трижды.

— Нас двадцать два ребёнка, — сказала я. — Ты знаешь, сколько нужно, чтобы вывести двадцать два ребёнка из дома.

— У меня один, и я тоже вывожу его час.

— Это потому, что Враан послушный.

— Это потому, что я сильная.

А когда мы подъехали к столице, Валения добавила:

— Я переплачивала при каждой передаче. Не за аренду земли — это были не сделки. Ты просто открыла мне ворота, позволила поехать в твои земли на севере Людмика, построить дом, а потом — ещё и школу. Крепкую, красивую. Туда ходят и дети лир, и дети людей из Горозёрска. Одна дверь на всех. Я была благодарна. Поэтому и переплачивала.


Перивал. Столичный дом встретил меня запахом воска и звуком спорящих. Маркус бегал по трём этажам, как человек, у которого три этажа и он один.

— Всё готово! Почти готово! Готово на две трети!

— Маркус. Дыши.

— Дышу. Между приготовлениями.

Зевет пришёл к вечеру. Лама, служитель бога Дорина, акушер первой категории — он пошёл за мной когда-то с благословения Л'Лаани, и с тех пор я не рожала ни разу без его руки рядом.

— Вы хорошо выглядите, — сказал он.

— У меня двадцать два ребёнка и праздник завтра.

— Именно поэтому. У вас спокойные глаза. У матерей спокойных детей — спокойные глаза.

— Мои дети не спокойные. Мои дети сидят на крыше.

— Значит, у вас спокойная крыша.

На закате пришли боги. Это всегда так: сначала исчезает один звук, потом появляется другой.

Дорин поставил передо мной виноградину. Бог веселья и виноделов, тот самый, который когда-то предложил мне сделку вместо смерти. Обычные уши. Запах вина.

Арахвана — цветок жасмина. Сестра его, богиня любви.

Манно — колос. Бог плодородия. Он посмотрел на Александра через двор и не сказал ничего. Ему не нужно было.

Свитен — блик солнца на стене. Бог Солнца. Без него солнце на Радотании светит ярко и жарко, выжигая всё; пока меня не было, так и было. А ночью солнце закрывала шестая луна, та, что всегда висит над Лен-Калпом и не видна с Людмика.

Тварнор — маленькие весы, на которых одна чаша выше другой. Бог справедливости.

И последний — обсидиан, а внутри перо грача. Ксир'Тал, бог мёртвых. Племянник Арахваны и Дорина, сын Тварнора и Шуманши. Он появлялся реже остальных и всегда — тише.

— Сегодня неплохой день для мира, — сказал Дорин, садясь без приглашения, как старый друг. — Твой Совет собирает золото или мечи?

— Совет собирает списки. Списки тех, кто хочет работать. Это сложнее, чем собирать мечи.

— Это и есть исправление. Мечи я видел много. Списки — впервые.

Митя принёс вино. Раб Дорина, который сам выбрал эту участь и которому она не тяжела: служить у бога — это всё равно свобода. Он налил мне первым и шепнул:

— Он сегодня добрый. Позволил мне выбрать бокалы.

— Прогресс, — шепнула я.

Зал был полон. Перечисляю, потому что Маркус потом спросит, кто был, — и он не поверит по памяти.

Илишар, правитель человеко-змеев с Наг'Хардина, пришёл с Жини — пятой любимой женой, матерью Ашири. Нагор шёл рядом, уже не будущий правитель, а почти настоящий: Илишар старел и не скрывал этого.

— Твой сын хорошо отказался от наследства, — сказал мне Илишар. — Письмом. Одной строкой. Я горжусь и злюсь одновременно.

— Это самая короткая строчка в истории вашего дома, — сказала я.

— И самая дорогая.

Гориб, правитель подгорных гномов, сидел рядом с Литтлом и спорил о том, чьи горы круче. Ливоф, правитель эльфов, один из отцов Дорина-эльфа — не бога, — кивал Горибу с видом человека, который слышит этот спор третий век и не видит ему конца.

Адатиан, брат Валенса, правитель подземных людей, сидел у стены и смотрел, как дети едят. Он всегда так делал на пирах. Когда я спросила однажды почему, он сказал: «Я смотрю на детей, которые не спрятаны в землю. У нас детей прячут в землю при опасности. Здесь они сидят наверху. Это самое дорогое зрелище на двух континентах».

Урграк, дед Веллу, пришёл, опираясь на Тормугруна, своего сына, отца Веллу, правителя людей-медведей. Урграк был стар и шутил, что пережил трёх председателей Совета и не собирается переживать четвёртую.

— Четвёртая сидит перед вами и ест ваш пир, — сказала я.

— Тем более не собираюсь, — сказал Урграк.

Заевар, отец Нахара, правитель кентавров, привёл знамя — и повесил его. Висит. Не несёт. Нахар смотрел на него без слов. Иногда отца убеждает сын, молчащий рядом со знаменем.

Завеннета пришла с Валенией и Майнаной. Завеннета — она же Амапина — подруга Валении и моя будущая сватья: её родня уже присматривается к моим детям, и я уже научилась делать вид, что не замечаю.

Марсина встала. Новая председательница Совета лир Людмика — после Эварети, а до Эварети была Эстеритес, мать Валении и Майнаны, беспощадная и беспринципная, умершая от моего же наказания, когда украла мужа Валении. Я не люблю вспоминать тот вечер. Но Совет помнит.

— Раньше в этом зале разбирали, кого взять в набег, — сказала Марсина. — Теперь мы разбираем, кому дать землю под дом. Я не идеальна. Двое ушли сегодня, хлопнув дверьми. Но дверь они хлопнули, а не сожгли город. Это уже другой мир. Мир со скрипом. Скрипите со мной.

— Скрипим! — крикнул из-за стола Литтл. — Гномы лучшие в скрипе!

— Двери гномов не скрипят, — сказал Гориб.

— Мои скрипят. Я их специально так сделал. Чтобы память не уходила.

Дети в это время сбегали на крышу. Все двадцать два. Включая Эллу, дочь Марсины, — будущую жену Вани, — которая смотрела на него так уверенно, что Ваня с крыши почуял это раньше, чем увидел.

— Мама, — крикнул Ваня сверху. — Элла говорит, что нас уже сватают!

— Это правда? — спросила я Марсину.

— Мы обсуждали, — невозмутимо сказала она.

— С кем?

— С Эллой. Она за.

— А Ваня?

— Пока молчит. С крыши.

Элла покраснела. Ваня на крыше почернел от смущения — не от смущения, а просто Джеки сунул ему в руки чёрный плащ. Все засмеялись.


Ночь
Дети уснули. Ночь на Людмике идёт по порядку: первая луна, вторая — месяцем, третья — полная. На зените всходят четвёртая, самая отчётливая, она ближе всех к нам, и пятая, перед самым рассветом. Шестой с Людмика не видно: она всегда над Лен-Калпом. Я думаю о ней как о соседе, который живёт за стеной: знает, что есть, и не мешает.

Чарли лежал рядом. Девять хвостов цвета радуги остывали от дня. Правый нижний, неоново-синий, светился в темноте — как всегда, как все девять лет.

— Мама, — прошептала Лилень из своей постели. Не спала. — А правда, что нас будет больше?

Я замерла.

— Откуда ты знаешь?

— Лисы знают раньше людей. Так всегда.

Я подошла, поцеловала её в чёрную макушку и сказала:

— Спи. Всё, что будет, — будет к нашему возвращению домой.

Гор и Нут ещё не родились.


До одиннадцати лет оставался год. Я собиралась прожить его так же: со скрипом, с детьми и с виноградиной на столе.

Бог виноделов поднял бокал из другого конца зала — не крича, не тостуя, просто поднял.

Я подняла свой.

Мир менялся. Со скрипом. С дверьми, которые хлопают, но больше не горят. Со списками вместо набегов. Со школой Валении, куда входят все. С лисами, которые знают раньше людей.

Не зная, что меня вырвут из мегаполиса, из страны Россия, из города Нижний Новгород, и посадят в повозку, в которой едут двадцать два ребёнка, девять мужей, один вольный дракон и корзина твёрдых шариков.

Книга находится в процессе написания.

Продолжение следует…
1 / 1
Информация и главы
Обложка книги Повесть Одиннадцатая. Розовые Хвосты и Белые Лапки

Повесть Одиннадцатая. Розовые Хвосты и Белые Лапки

Жанна ЗЖЕ Знаменская
Глав: 1 - Статус: в процессе

Оглавление

Настройки читалки
Режим чтения
Размер шрифта
Боковой отступ
Межстрочный отступ
Межбуквенный отступ
Межабзацевый отступ
Положение текста
Красная строка
Цветовая схема
Выбор шрифта