Выберите полку

Читать онлайн
"Комиссар Хольмг. Книга первая. Становление."

Автор: Хольмг Атия
Комиссар Хольмг. Книга первая. Становление.

Пролог

То, что несет нам испытания, приведет нас к триумфу; то, что причиняет боль нашим сердцам, подарит нам счастье. Настоящее счастье — идти вперед, учиться и совершенствоваться. Но ничто не дается просто так. Ошибки, невежество и недостатки. Мы должны пройти сквозь тьму, дабы дотянуться до света.

© Примарх Фулгрим

Когда последний наш час наступит,

Мы все, без сомненья, умрем.

© Песня II-ого тысячелетия. Эльфище

Если выжечь всю землю дотла, то ничто не будет мешать наслаждаться зрелищем бесконечного неба. Но кто это сделает?

© Неизвестный человек 21 века

Он стоял на коленях. Глаза были закрыты, но он продолжал взирать, и в этот момент видел ими неимоверно больше, чем если бы просто смотрел на тех людей, что сейчас его окружали.

«Склонитесь пред Бессмертным Императором, ибо Он наш Заступник. Восторгайтесь Бессмертным Императором, ибо велика жертва Его во имя Человечества»

Почти все, кто стоял сейчас в Храме, были ранены. Большинство настолько серьезно, что у них не хватало сил стоять на прямых ногах, и они, преклонив колена, опирались на лазганы или автоганы, а некоторые просто держались за стену или за своего менее обессиленного товарища. Те, чьи ранения были настолько серьезны, что у них не хватало сил стоять даже так, лежали небольшими группами у самых стен и между колоннами, поддерживающими высокий купол Храма. Их тихие стоны сопровождали слова проповедника, разносящиеся с амвона, уподобляясь траурному хору.

«Восхищайтесь Бессмертным Императором, ибо строго Он вас наставляет. Благоговейте пред Бессмертным Императором, ибо во веки веков Он надзирает за вами».

Изможденные лица людей, покрытые сажей и маслами, пеплом высохшей крови и черными разводами от пота и редких слез, были обращены к проповеднику. Некоторые из собравшихся здесь людей тихо вторили словам молитв, разносящимся по Храму до самых хоров и произносимых столь хрипло, словно их выкрикивал старый ворон. В величественной и мрачной атмосфере, воцарившейся под сводами Храма Императора, голос проповедника, сорванный до этой грубой, неестественной хрипоты, звучал треснувшим колоколом, в то же время дотрагиваясь до самых сокровенных струн души каждого находящегося здесь человека.

«Почитайте Бессмертного Императора, ибо священна мудрость Его. Превозносите Бессмертного Императора, ибо неодолимо и извечно могущество Его».

Рваные, обожженные одежды, что покрывали измученные тела людей, являли сквозь многочисленные прорехи бинты с пунцовыми пятнами на них. Ближе всех к амвону, на котором стоял старый, седой служитель Бога-Императора, лежали покрытые кусками материи те, кто уже отдал свой долг Великому Пастырю человечества и чьи страдания теперь уступили место строгой простоте смерти. Могло показаться, что она пронизала ощущением собственной неизбежности всех здесь собравшихся. Осознание близкого, наверняка ужасного и кровавого конца было запечатлено на лице каждого человека. И тех, кто был обречен встретить его обессиленным, лежащим в полузабытьи, и тех, чья жестокая агония вынуждала молить о скорейшем приближении последнего вздоха, и тех, кто намеревался остатком своей жизни принести гибель врагам Его и покинуть этот мир под предсмертные проклятия уничтожаемых еретиков.

«Прославляйте Бессмертного Императора, ибо видит Он все. Восхваляйте Бессмертного Императора, ибо нескончаемо владычество Его».

Но помимо грязи и крови, страданий и усталости, ненависти к противящимся Воле Его, страха перед неизбежной смертью сиял Свет. Этот Свет был повсюду. Он озарял сердца и души, освещал изнуренные лица людей, одухотворяя их; и превращал убранство Храма и людей, что были внутри, в некое живое полотно, достойное того, чтобы быть запечатленным рукой художника.

В этот момент он окончательно осознал, что его окружают уже не люди. Нет. Души людей. Тех, кто фактически уже умер. Души людей, что уже перешагнули за грань между жизнью и смертью.

«Славься Бессмертный Император, Повелитель наш и Наставник».

И Свет на их лицах был отблеском Золотого Трона, перед которым им всем предстояло предстать. Совсем скоро.

Авель вздрогнул всем телом и открыл глаза.


6.637.991.М38

ОКРЕСТНОСТИ НЕМОРИСА

«Я пишу эти строки без надежды, что их кто-нибудь прочтет. Это моя последняя исповедь. Пусть Император смилостивится над моей грешной душой. Я боюсь. Я никогда в жизни так не боялся, как в эти последние несколько недель. Все считают меня сумасшедшим. Но это не так! Клянусь Императором, это не так! Я нормален, насколько может быть нормальным человек, который не спит уже шестнадцать ночей. Я не могу заснуть. Стоит мне закрыть глаза, как передо мной встает ужас грядущего. Я вижу страшные картины, где горят люди. Много людей. Они умирают от обширных ран, проделанных самым разнообразным оружием, некоторых названий которого я даже не знаю. Еще людей разрывают когтями страшные монстры. Они рвут несчастных и обгладывают их еще теплые тела. Я вижу, как простые люди сами превращаются в таких же монстров и начинают убивать своих же собратьев. Вчера я не смог удержаться от крика, когда увидел на улице одного человека. Я не знаю его имени. До вчерашнего дня я не встречался с ним, а может, просто не обращал на него внимания. Но несколько ночей назад я увидел его в своем сне. Он стоял в центре какого-то круга, потом вдруг завыл и начал меняться. Из круга вышел уже не он, а один из тех жутких монстров, что снятся мне каждую ночь. Я и не думал, что этот человек реально существует, пока не увидел его воочию вчера. Бригадир сказал, что отстранит меня от работы, если я не приду в норму. Я знаю, что это невозможно. Невозможно „прийти в норму“, увидев все то, что увидел я. Со мной все кончено. Я уверен. Когда я был маленьким, моя мама говорила, что во снах открывается будущее. Она умерла, когда мне исполнилось семь лет. Опухоль в мозгу. Так сказал отец и запретил мне вспоминать о ней. Все эти годы я следовал его воле, и только сегодня понял, что он мне солгал тогда. Моя мама была псайкером. И как ни старался оградить меня от этого отец, я унаследовал ее дар. Или проклятие. Теперь я понимаю это так же отчетливо, как и собственную скорую смерть. Но я умру лучше, чем многие из тех, кто сегодня переживет меня. И хуже, чем многие, что умерли до меня. Жаль, что уже поздно что-то менять».

Запись на инфопланшете дрогнула и потемнела. Покрывшийся трещинами монитор пискнул последний раз и умер, на несколько секунд пережив своего хозяина, лежащего на дне глубокой штольни. Из размозженного об острые камни черепа, вытекла небольшая лужица крови и исчезла, поглощенная суровым каменистым дном.

Ферро Сильва, проходящая по документам как рудодобывающий мир 632—4/R, была планетой с поселениями-колониями и обладала таким крохотным размером, что ей, должно быть, более приличествовало называться спутником. Множество шахтерских городов, связанных между собой сетью дорог, стали последним местом жительства для «переселенных лиц и к ним приравненных», как значилось в отчетах Администратума.

Некогда обнаруженная планета обладала богатыми залежами руды и редких минералов, а так же, как тогда казалось, была неиссякаемым источником клатрата. Кристаллического газа со сложной химической составляющей. Тогда же на добычу этих ценных для Империума ресурсов было брошено множество рабочих от простых шахтеров до высококвалифицированных специалистов, никогда не спускающихся на нижние уровни.

Долгие столетия процветания вывели рудный мир в список особо ценных планет сектора, однако теперь Ферро Сильва уже растерял былую респектабельность.

Истерзанная за столетия многочисленными шахтами, кавернами и котлованами, с загубленной атмосферой, планета отсчитывала последние часы в преддверии того, когда последние представители рода людского покинут ее умерщвленную поверхность, забрав последние запасы клатрата, вырванные из ее недр.

Все еще оставшийся на планете клатрат был сконцентрирован в последнем шахтерском городе, носящем имя Неморис. Оттуда на больших уродливых транспортах кристаллические газогидраты доставлялись в центральный город. Там они поступали в последнюю стадию переработки для длительного хранения и транспортировки перед отправкой в космопорт, построенный настолько близко к Рэкуму, насколько это было уместно.

Сам Рэкум, как и вся прочая планета, растеряв свой лоск и привлекательность, медленно угасал, постепенно превращаясь в брошенный город-призрак.

Изначально город был поделен на два больших сектора — административный и рабочий. Административный центр мог в свои лучшие дни по красоте и вычурности зданий соперничать с каким-нибудь городом-курортом с райского мира. На возведение одного только Храма Императору были потрачены средства, полученные за три года непрерывных поставок сырья на пике их добычи, а время, затраченное на возведение сего архитектурного изыска, исчислялось полутора десятками лет. Округлый купол, выполненный из железных конструкций с огромными полупрозрачными витражами, венчало несколько тонких шпилей, уходящих так высоко вверх, что их острия терялись где-то в кучных стадах серых облаков, этой извечной брони небес Ферро Сильва. Архитектор и мастера, вложившие в строительство Храма силы и усердие, души и значительную часть своих жизней, смогли сочетать в нем странную неземную легкость, несколько выбивающуюся из привычной готической традиции, и исключительную надежность с точки зрения фортификации. Будучи способным стать неприступной крепостью и выдержать не одну атаку врагов, Храм воспринимался неземной обителью, под сводами которой мог остановиться на отдых Сам Спаситель человечества. Благодаря грамотно размещенным осветительным рампам самых разнообразных размеров и мощностей цветные мозаики, иллюстрирующие судьбоносные вехи времен становления Империума, расцветали во всем своем великолепии, создавая при этом иллюзию, словно свет падает с самих небес.

В относительной близости от Храма Императора расположился небольшой храмовый комплекс, на территории которого помимо прочего разместился приход Сестер Госпитальер из Ордена Феникса. Основанный здесь несколько столетий назад во времена расцвета Ферро Сильва, сейчас приход насчитывал всего шесть Невест Императора, во главе которых стояла Палатина Штайн, занимающая этот пост уже более пяти лет.

Третьим по величине в Рэкуме был губернаторский Дворец. Первым, основным и единственным впечатлением, им производимым, было то, что он очень и очень хрупкий. Изящные балконы, лестницы и колонны, которыми изобиловало данное строение, казались вырезанными не из камня, а из непрозрачного стекла. Глядя на их переплетения, создавалось впечатление, что они готовы рассыпаться в любой момент, стоит к ним отнестись с грубой небрежностью.

Окруженный зданиями, большинство из которых были оставлены своими бывшими владельцами, когда стало понятно, что более на Ферро Сильва делать нечего, Дворец Губернатора теперь казался совершенно чуждым самому месту, в котором располагался. Его утонченная грация резко контрастировала с грубыми бараками, в которых обитали простые рабочие и которые плотной сетью казенных, однотипных строений покрывали вторую часть города.

Эти два столь разительно отличающиеся между собой сектора были разделены высокой стеной, которая хотя бы как-то примиряла их между собой, делая переход от возвышенной высокопарной роскоши к грубому и суровому существованию не таким гротескным. А также защищала жизнь правящей верхушки в верхнем секторе от рабочих, проживающих и трудящихся в нижней части города.

Что же касалось Немориса, то на его узких, замусоренных улицах нельзя было встретить ни возвышенных, ни величественных строений, ни даже просто красивых. Это был мрачный рабочий поселок, задыхающийся от собственной функциональности и минимализма. А единственной его достопримечательностью, в силу того, что Неморис располагался на возвышенности и некогда находился почти в точном центре относительно прочих поселений, комплексов и шахт, была вышка ретранслятора, обеспечивающая связь на большей части поверхности Ферро Сильва. Однако теперь, когда подавляемая ранее природа получила возможность воспрянуть и вернуть себе былую власть, густой лес окружил вышку со всех сторон так, словно намеревался поглотить этот символ власти и контроля людей над изрытой ими планетой.

Заостренные, словно громадные пики, верхушки деревьев, тонули в лучах заходящего солнца, когда с планеты вырвалось астропатическое сообщение, которое впоследствии было получено и расшифровано на палубе корабля «Драгоценный». И из которого следовало, что губернатору с Ферро Сильва, этого забытого всеми мира, срочно требуется помощь.

6.664.991.М38

ПАЛУБА КОРАБЛЯ «ДРАГОЦЕННЫЙ»

Инквизитор Алонсо Барро удобно расположился в небольшом кресле и закрыл глаза. Перед его мысленным взором начали проплывать пульсирующие пятна разнообразнейших цветов и конфигураций. Образуемые ими узоры сменяли друг друга, словно в калейдоскопе, но по-прежнему не взывали хотя бы маломальских ассоциаций.

«Померещилось», — подумал Барро.

Он уже готов был оставить просмотр информационного поля и, открыв глаза, вернуться к изучению материалов дела, которым он занимался, когда размытые кляксы, мигающие буро-желтыми оттенками, начали складываться в послание.

«Ведана», — мысленно позвал он.

Образ сухопарой женщины без возраста на бледном лице, перечеркнутом серой повязкой, скрывающей глаза псайкера, мгновенно предстал перед его внутренним взором.

«Ты тоже это видела?»

Образ, молча, склонил голову.

Даже общаясь телепатически, Ведана предпочитала отвечать жестами, а не словами.

«Переведи», — потребовал инквизитор.

«Ей требуется помощь».

На этот раз в голове Алонсо прозвучали слова.

«Ей?» — уточнил Барро.

«Послание составлено женщиной. Она в замешательстве. Она боится».

Алонсо Барро почувствовал, как усталость вязкой волной разливается по его телу.

«Жду тебя», — мысленно ответил он Ведане и распахнул неприятно потяжелевшие веки.

Приглушенный заранее свет несмотря на приготовления больно резанул по глазам. Так всегда бывало, когда Барро практиковался в слушании эфира, и молодой инквизитор приложил ладони к глазам. Он просидел так не более минуты и отнял руки от лица, услышав, как открываются двери, ведущие в кабинет.

— Переведи полностью послание, — обратился Алонсо к вошедшему псайкеру. — У меня нехорошее предчувствие.

Высокая, можно даже было бы сказать вытянутая женщина, более походящая на скелет, обтянутый кожей, с удлиненными руками и ногами, едва заметно сутулясь, кивнула.

«Еще распоряжения?» — послала мысль Ведана.

Если бы Барро в этот момент посмотрел на ее лицо, то увидел бы, как оно посветлело еще больше из просто бледного, приобретя почти прозрачный, словно подсвечиваемый изнутри, голубоватый оттенок.

Но инквизитор только покачал головой, не бросив в сторону псайкера даже мимолетного взгляда, сконцентрировавшись на информации в планшете:

— Выясни у корабельного астропата. Возможно, он также уловил послание. Сообщи мне сразу, как только будет готова расшифровка.

Ведана склонила голову и молча покинула комнату.

Алонсо поморщился, когда она покидала его каюту своей тихой, чуть пришаркивающей походкой. Тонкими аристократическими пальцами он помассировал виски, прогоняя усталость и полностью возвращаясь в реальность. К делу, которым он занимался уже полгода и разгадка которого каждый раз, когда он был на волоске, чтобы подобраться к ее сути, ускользала от него, оставляя лишь горы информации сомнительной ценности. И связать воедино обрывочные сведения, находившиеся в руках инквизитора, пока ему не удавалось.

Когда через три четверти часа Ведана вновь вошла в каюту инквизитора, Барро был полностью поглощен изучением текущего дела. Алонсо вновь начал испытывать тот специфический внутренний зуд, который возникал у него всякий раз, когда молодой инквизитор приближался долгожданной разгадке очередного расследования. Оторвавшись от данных, выводимых на дисплей инфопланшета, Барро требовательно посмотрел на псайкера. Та, не увидев, но уловив на себе этот взгляд, слегка вздрогнула и вопреки своим предпочтениям воспользовалась обычной речью.

— В послании говорится, — начала она, медленно произнося слова, — что губернатор планеты, внезапно оставшись без связи, предполагает бунт среди рабочих или иную нештатную ситуацию, справиться с которой не имеет возможности и ресурсов. Она просит помощи любого войскового подразделения, которое могут направить на Ферро Сильва для решения конфликта. На этом понятная часть переданного послания, заканчивается, и следует размытый рисунок из неосознанных страхов. Астропат, передавший данное сообщение находился под влиянием варпа.

На последних словах по телу девушки прошлось нечто, напомнившее судорогу, после которой Ведана согнулась и осталась стоять скрюченной, с выгнутой в дугу спиной.

— Поясни, — Барро ощутил тревогу в словах псайкера, и ее внешний вид сейчас говорил, что Ведана переживает сама тот страх, который владел астропатом в момент передачи им послания.


— По ощущениям… — Ведана затряслась, словно ее скрутил приступ безмолвного кашля. — Как будто, кто-то смазал послание в середине его передачи. Кто-то помешал.

Она замолчала, вновь содрогнувшись в судороге. Потом, приложив видимые усилия, медленно разогнулась, и, оставшись стоять, неестественно вытягиваясь, чтобы снова не согнуться, от чего казалась еще выше и тоньше, выдохнула:

— Умышленно помешал.

— Ты пробовала связаться с отравителем?

«Да, — Ведана перешла к мысленному диалогу, и на лицо ее опустилось выражение облегчения, словно она освободилась от тяготивщего ее каторжного труда. — Кто-то или что-то блокирует информационное пространство».

Алонсо Барро задумался. Неприятное ощущение, возникшее у него несколько часов назад, перед тем, как «Драгоценный» вывалился из Имматериума в секторе Сторкциум, от услышанного только что усилилось.

«Что говорит астропат корабля?»

«То же самое. Он не смог выяснить из послания более моего».

Инквизитор поднялся. Широким, чуть отрывистым шагом он измерил каюту, обустроенную под кабинет, со стенами, отделанными древесиной, сочетающейся с пластиковыми панелями. Он обошел удобный письменный стол с двумя когитаторами на нем и ряд стульев с высокими прямыми спинками, отделка которых была настолько же строга, насколько изящна. Коснувшись двумя пальцами небольшого вокс-передатчика и активировав его, Барро заговорил:

— Макс. Свяжись с навигатором и капитаном, я хочу знать, как далеко мы находимся от Имперского мира №632—4/R. И еще раз поговори с астропатом. Возможно, совместно у вас получится выйти на связь. Мне необходимо подумать.

Псайкер кивнула и молча вышла за дверь, оставляя инквизитора размышлять над полученной информацией в одиночестве.

Едва шлюзовые двери закрылись за ее сутулящейся спиной, от стены отделился невысокий мужчина ниже ее ростом, лицо которого было скрыто капюшоном. Бесшумно он сделал шаг вперед и в безмолвии последовал за Веданой, добавляя к ее чуть пришаркивающей походке собственную мягкую, прихрамывающую поступь.

«Что нас встретит там».

Мысль, посланная Веданой своему спутнику, не была вопросом, но ответ все равно прозвучал, отозвавшись в голове женщины мгновенной вспышкой, что невозможно уловить глазами, но которая оставляет в их глубине саднящее жжение.

«Забвение».

Шел четвертый час тренировки, когда Гай Тумидус поднял руку, останавливая бой.

— Плохо, — он подошел к одному из кадетов.

Клавдия Шульц, стоя с раскрасневшимся лицом, по которому скатывались капельки пота, вытянулась перед Лордом-Комиссаром Тумидусом.

— Очень плохо, кадет, — его голос был, как и всегда, бесцветным, но при этом настолько властным, что ни у кого не могло даже возникнуть мысли о том, чтобы его ослушаться. — Сто отжиманий, потом продолжить спарринг. Комиссар не имеет права на усталость, — Продолжил Гай Октавиан Тумидус, переведя взгляд своих пристальных глаз с Шульц и поочередно вонзая его в остальных кадетов. — Вы всегда должны быть образцом спокойствия, уверенности, стойкости, как и полноты физических и духовных сил. Иначе вы не комиссары. Лонгин, Кимдэк, Конг — в наступлении. Морзус — в глухой защите, — скомандовал Лорд-Комиссар Тумидус, выдержав небольшую паузу. — Остальные в произвольном порядке разбиться на пары и продолжать тренировку.

Кадис встала в защитную стойку и принялась отражать удары. Она не заметила, как получила режущий удар в правое плечо, осознав его только тогда, когда китель начал намокать от крови.

— Поменялись, — скомандовал Гай Тумидус. — Конг в защите. Лонгин, Кимдэк, Морзус атакуют. Вторая группа: Хольмг, Доу, Рэмм — нападение, Шульц — в защите. Раннер, сто отжиманий.

Только когда тренировочное время подошло к концу, Гай Тумидус отрывисто бросил:

— Кадет Морзус, после посещения медицинского отсека доложите мне о своем состоянии. У остальных есть тридцать семь минут для личных нужд. В семнадцать сорок пять тактические занятия. Все свободны.

Покинув палубу, на которой располагались тренировочные залы, Гай Тумидус направился в личную каюту. Подойдя к дверям, Лорд-Комиссар обнаружил возле их шлюзовых створок корабельного сервитора с датапланшетом в негнущихся коротких манипуляторах, в которые были превращены некогда человеческие руки.

Сообщение исходило от инквизитора, находящегося на борту «Драгоценного» и следовавшего тем же курсом на один из миров системы Син.

Еще до того, как взгляд Лорда-Комиссара упал на имя, которым было подписано сообщение, у него в душе уже поднялось неприятное чувство, не сулящее в перспективе ничего хорошего. Когда же Гай Октавиан Тумидус прочитал имя Алонсо Барро, в его памяти мгновенно пробудились события пятилетней давности, которые едва не поставили точку как в его карьере, так и в жизни вообще. На крохотную долю секунды Октавиан мысленно поежился, отчетливо почувствовав, как во всем теле заныли кости. Однако Лорд-комиссар довольно быстро отмахнулся от нахлынувших воспоминаний. Сейчас это не имело значения, так как инквизитор вряд ли приглашал его к себе по вопросу, связанному с их предыдущей встречей.

Еще раз перечитав короткое послание, Гай Тумидус вошел в отведенную ему каюту, там придал себе максимально официальный вид и двинулся на встречу с инквизитором.

Уже подходя к просторным апартаментам, занимаемым инквизитором, Октавиан заметил полковника Райта. Следом за ним шел его начальник штаба, имени которого Гай Тумидус не помнил.

— Тоже получили приглашение, Лорд-комиссар? — подходя ближе, поинтересовался полковник.

— Получил, — коротко ответил Тумидус.

— Есть информация, о чем конкретно пойдет речь?

— Абсолютно нет.

— Ну, как говорят мои танкисты: войдем в контакт — сразу все узнаем.

«Еще добавляют: не узнаем — умрем в святом неведении», — подумал Гай Тумидус и вслух произнес.

— Думаю, полковник, сейчас нам все пояснят.

С этими словами он широко распахнул дверь, ведущую в апартаменты инквизитора Барро, и прошел вперед.

В большой каюте, куда пригласили всех собраться, было просторно и свежо. Не будучи любителем жары, Алонсо Барро всегда следил, чтобы температура в предоставляемых ему помещениях не поднималась выше установленной им отметки. Кроме того, он любил большие пространства и отдавал предпочтение огромным, наполовину пустым кабинетам, больше походящим на званые залы, в противовес маленьким и уютным кабинетам, какие были столь обожаемы его наставником, Теодором Ренвелем.

Алонсо Барро встретил офицеров, стоя посреди кабинета, перед большим художественно оформленным столом, который сочетал в себе красоту и функциональность, как большинство вещей, которыми обладал инквизитор.

Войдя, Тумидус отметил, что за последние несколько лет Алонсо Барро мало чем изменился внешне, если не считать более властного выражения на лице и двух небольших складок, образовавшихся над переносицей; как и то, что рядом с инквизитором нет никого из его слуг или охраны.

Когда официальные приветствия и славящие Бессмертного Императора и Империум возгласы были завершены, а офицеры, следуя приглашению Барро, заняли места вокруг стола, расположившись на стульях, инквизитор, заняв одно из кресел, начал зачитывать послание, перехваченное его личным псайкером и астропатами «Драгоценного». Все это время Гай Тумидус, не отрываясь, смотрел на Барро. Он находил в его знакомых чертах все больше отличий от того Барро, с которым ему довелось встретиться пять лет тому назад. Несмотря на всю свою молодость, теперь он выглядел намного старше своего возраста, словно прошло не пять лет, а двадцать. И без того заостренные черты лица приобрели теперь более выраженный, хищный оскал. И хотя взгляд Алонсо Барро с первого знакомства показался Тумидусу лишенным всяческих эмоций, сейчас он казался еще более ледяным и смертоносным. Более скромная одежда аколита теперь сменилась на инквизиторские одеяния. Впрочем, вычурности в костюме Алонсо Барро не прибавилось. Роскошь и затраченные на пошив платья средства угадывались в качестве сукна, оторочке и пуговицах, столь ровно отстающих друг от друга, что их рядам могла бы позавидовать любая из армий, и, разумеется, в качестве пошива. Но никак не в аляповатой крикливости стиля, каковым иногда страдают аристократы, в том числе, занявшие инквизиторские посты.

Когда Барро закончил цитировать полученное им с Ферро Сильва послание, он внимательно оглядел присутствующих:

— Наш корабль находится в максимальной близости от точки перехода в систему Балок, в которой расположен мир Ферро Сильва. Оказать запрашиваемую помощь для нас не составит особого труда. Но перед тем как высказать свое мнение относительно сложившихся обстоятельств, я хотел бы узнать, что на этот счет думаете вы сами.

Собравшиеся офицеры переглянулись. Подобный вопрос, заданный представителем Инквизиции, вполне мог быть провокационным, с целью выявить уровень лояльности у офицеров. Как и вся ситуация могла оказаться на поверку придуманной для этой самой проверки. Первая минута прошла в напряженном молчании, пока первым не заговорил, вставая, полковник Райт.

— Скажу прямо, инквизитор, — его голос был громким, с едва пробивающейся хрипотцой, но очень приятным для слуха. — Если бы дело касалось крупной войсковой операции, то сил, которые находятся под моим командованием, было бы недостаточно. Батальон укомплектован частично. Из трех рот полная всего одна. Вторая рота укомплектована не полностью. Третья — чуть более чем на пятьдесят процентов. В дополнение к этому взвод «Адских Гончих» и два «Атланта». Это все, чем мы располагаем на данный момент. Основная часть личного состава собрана после прохождения лечения в госпиталях Ушбелы. Недобитки, так сказать. Однако я считаю, что этих сил достаточно, чтобы оказать планетарному губернатору необходимую поддержку. Насколько понятно из сообщения, речь идет о демонстрации силы гражданскому населению и рабочим из бывших осужденных. Моим гвардейцам не помешает размяться перед тем, как влиться в основные силы.

— Ваша позиция ясна, — кивнул инквизитор. — Что скажете вы?

Алонсо посмотрел на комиссара Гвинеро.

— Инквизитор, я согласен с полковником, — без особого рвения в голосе ответил Карро Гвинеро, поднимаясь со своего места.


Про себя Барро отметил, что, вставая, комиссар старался не перегружать правую ногу, и предположил, что тот еще не полностью оправился после недавнего ранения.

— Что ж, — задумчиво произнес инквизитор и посмотрел на Гая Тумидуса. — А ваше мнение, Лорд-Комиссар.

— Любое дополнительное испытание для моих кадетов пойдет им только на пользу, инквизитор.

— Что ж, теперь у вас будет такая возможность: устроить им небольшой экзамен несколько раньше запланированного.

— С удовольствием воспользуюсь вашим предложением, инквизитор.

— В таком случае, рад всем вам сообщить, что я связался с командованием подсектора и санкционировал запрос на право реквизировать части Имперской Гвардии для осуществления расследования или выполнения задачи, находящейся в приоритете у Священной Имперской Инквизиции. Капитану корабля «Драгоценный» предписано после того, как мы покинем его борт, следовать прежним курсом в систему Син, чтобы обеспечить доставку груза, осуществление которого на него возложено. Также я запросил транспортное средство, которое доставит нас в систему Син после того, как мы окажем здесь запрашиваемую помощь. Кроме того, на случай непредвиденной ситуации, мной отправлен запрос, по которому на Ферро Сильва прибудет группа штурмовиков Инквизиции, чтобы оказать необходимую поддержку, как на поверхности, так и с орбиты, если в том возникнет необходимость. Также заранее хочу предупредить о возможных затруднениях, — инквизитор едва заметно улыбнулся. — Из полученного сообщения следует, что связь на планете затруднена либо полностью отсутствует. Попытки моего астропата, равно как и корабельного, связаться с принимающей стороной на Ферро Сильва не увенчались успехом, поэтому подробности происходящего мы получим только на месте. После чего, скорее всего, мы окажемся отрезанными от внешнего мира, когда высадимся на поверхность. Кроме того, вокруг планеты замечено небольшое возмущение варпа, так что будьте готовы к неожиданностям.

Алонсо Барро выдержал небольшую паузу, после чего продолжил.

— По предварительным подсчетам, силы Имперской гвардии должны прибыть на Ферро Сильва через двадцать пять стандартных суток. Так что у вас будет достаточно времени, чтобы размяться перед настоящим сражением, и оказать необходимую помощь местному губернатору.

— А вы, господин инквизитор? — Гай Тумидус испытующе посмотрел на Барро.

Тот ответил легким кивком головы:

— Ваша наблюдательность по-прежнему с вами, Лорд-Комиссар, — Октавиан не уловил ни в голосе, ни во внешности инквизитора ни малейшего изменения, однако был уверен, что тот раздосадован его вопросом. — Я буду занят на Ферро Сильва вопросами, не входящими в вашу юрисдикцию. Но не сомневайтесь, мое занятие, как и ваше, послужит благу Империума.

Барро, вновь выдержал паузу, на этот раз совсем короткую.

— Экипаж корабля уже проинформирован мной относительно нашего дальнейшего курса, и на данный момент занимается всеми необходимыми расчетами. В течение нескольких часов мы покинем варп-пространство. А через двадцать шесть часов прибудем на орбиту Ферро Сильва, — на этих словах Алонсо Барро резко поднялся с кресла, в котором сидел, своим видом показывая, что разговор окончен: — Не смею вас более задерживать, господа, — произнес он, обводя взглядом собравшихся.

— Что вы об этом думаете, Лорд-Комиссар? — обратился полковник к Гаю Тумидусу, когда дверь позади них закрылась.

— Мы служим Императору там, где это потребуется, полковник.

— Согласен с вами, Лорд-Комиссар, — Август Райт кивнул.


— Из разговора я понял, что инквизитор знал вас раньше, Лорд-Комиссар, — слегка прихрамывая, к разговаривающим присоединился комиссар Гвинеро. — Вы действительно знакомы с ним?

— Немного, — неохотно ответил Тумидус, и мысленно добавил: «Пять лет тому назад Алонсо Барро был одним из тех, кто меня пытал». Потом, помолчав немного, произнес: — Насколько я могу судить по нашему предыдущему общению, он верный слуга Империума.

— Думаю, это лучшая рекомендация, Лорд-Комиссар, — заметил полковник Райт. — Особенно, если она исходит от такого слуги Империума, как вы.

— Безусловно, — холодно ответил Гай Тумидус и, чувствуя вновь появляющуюся ломоту в костях, поспешил вернуться к себе в каюту.

Он хорошо помнил тот день, когда за ним пришли. Тогда он все понял в течение нескольких секунд. Однако зная, что, в чем бы его ни обвиняли, ему нечего скрывать, и нечего бояться, спокойно выложил все имеющееся у него оружие, сложил руки за спиной и вверил себя в руки правосудия с твердой убежденностью в благоприятный исход. Даже когда ему сообщили, в чем состоят обвинения и кто их выдвинул, он не утратил ни надежды, ни веры. Два долгих месяца разбирательств и упорных давлений на психику, никоим образом не пошатнули его и ничуть не повлияли на показания, которые Октавиан повторял раз за разом со скрупулезной точностью. Так что в какой-то момент его обвинители зашли в тупик и, как водится, перебрав все гуманные методы допроса, перешли на следующий уровень.

И по сей день Гай Тумидус не был уверен, чем бы окончилось для него разбирательство, если бы не молодой аколит Алонсо Барро, подающий большие надежды в области сканирования мозга, к которому он попал в качестве допрашиваемого. Через трое суток, которые Лорд-комиссар всегда вспоминал с содроганием, юный дознаватель предложил провести подозреваемому сканирование, высказав предположение, что, хоть данная процедура крайне болезненна и может привести к гибели допрашиваемого, она даст наиболее полный отчет о его действиях и либо полностью подтвердит все обвинения, либо окончательно их опровергнет. В качестве оператора аколит Барро предложил свою кандидатуру, уверяя, что легко сможет справиться с поставленной задачей. В конечном счете его предложение приняли, и тогда Алонсо Барро всерьез «занялся» Гаем Тумидусом.

Тот день Октавиан помнил смутно. Отчетливо запомнилось лишь начало «процедуры». Его привели в чистую, хорошо убранную комнату. В противовес тем камерам, где его допрашивали ранее, здесь не было в полу решеток и углублений для стока крови, как не было и больших, каменных «разделочных» столов с отвратительного вида глубокими желобами, расходящимися от центра и уходящими по бокам до самого пола. При этом в комнате находился всего один сервитор, к тому же без разнообразных приспособлений, от одного вида которых начиналась ломота в зубах. Сервитор стоял у большой кушетки, снабженной зажимами для рук, ног и головы и покрытой тонкой, едва заметной металлической сетью.

«Устраивайтесь поудобнее. Нам предстоит много работы», — сказал тогда стоящий за его спиной Барро.

Гай лег на кушетку, показавшуюся ему ледяной, и сервитор начал закреплять на ее поверхности его тело прочными металлическими зажимами таким образом, чтобы исключить любую возможность хотя бы малейшего движения. Когда последний зажим был закреплен, и Октавиан оказался надежно зафиксированным, сервитор откатился в угол комнаты, а его место у кушетки занял Алонсо Барро.

«Это будет долгий день», — мелодично произнес он, поворачивая какой-то рубильник, и на этом ясные воспоминания Гая Тумидуса заканчивались.

Все остальное оставалось для Лорда-Комиссара как в тумане и по сей день. И несмотря на то, что он регулярно предпринимал попытки восстановить в памяти данные события, все они заканчивались лишь сильнейшими головными болями да ломотой во всех костях, от которой не помогали даже сильнодействующие обезболивающие, какие только были у Октавиана в наличии.

Тот день получился, как и предсказывал Барро, одним из самых длинных в жизни Гая Тумидуса. Воспоминания из тех, что у него остались с тех пор, были отрывочными, и каждое было связано с новой гранью боли. Столь сильной, что даже одно только воспоминание о ней каждый раз становилось тяжелым испытанием. Но, как бы то ни было, в тот долгий день Гай Тумидус успел сделать три вещи: осознать, что он еще не разучился плакать, полностью обелить себя в глазах Священной Инквизиции и впасть на четверо суток в кому.

Когда к нему вернулось сознание (память о последних месяцах восстановилась лишь по прошествии нескольких лет, и до сих пор, Октавиан не был уверен, что этот процесс завершен полностью), первым его посетителем, оказался все тот же Алонсо Барро. Как ни в чем не бывало, бывший аколит, а ныне полноправный инквизитор поздравил Гая Тумидуса с окончанием судебного разбирательства, сообщил, что с того сняты все обвинения, и поблагодарил за оказанное следствию содействие. На этом Алонсо Барро попрощался с Октавианом, пожелав тому скорейшего выздоровления и возврата к службе на благо Империума, ни единым словом не упомянув того, по чьему обвинению Тумидус был арестован и что с этим человеком сталось. И только через несколько месяцев, будущий Лорд-Комиссар узнал, что Аиаким Селтус, его друг детства еще со времен Схолы Прогениум, был казнен за ересь, попытку дискредитировать в глазах Святой Инквизиции верного слугу Империума и богохульство на Святой Трон Терры.

Последний пункт был присовокуплен к предыдущим обвинениям после недели упорных допросов.

6.666.991.М38

ПОЛТОРА ДНЯ ДО ВЫСАДКИ

ОКРЕСТНОСТИ НЕМОРИСА

Он пытался сопротивляться, когда большие сильные лапы схватили его и кинули вперед, в размытое кружево пульсирующей воронки. За те несколько секунд полета, что ему пришлось пережить, он толком не успел испугаться и теперь озадаченно озирался, глядя на мерцающую зеленую рожу, скалившуюся на него от воронки, с другой стороны. Не дожидаясь, что будет дальше, он поспешил скрыться в ближайших зарослях. Уже почти спрятавшись среди высоких деревьев, краем глаза он заметил чьи-то фигуры, стоящие неподалеку. С виду они походили на «ума», что было, конечно, само по себе неплохо. В конечном счете любопытство гретчина оказалось столь велико, что он осторожно подобрался к фигурам поближе. Однако не ближе, чтобы победившее в схватке с осторожностью любопытство вступило в конфликт с инстинктом самосохранения.

Да, это, действительно, были «ума». Почему-то они выглядели слабыми и больными, что внутренне немного насторожило гретчина. «Ума» выглядели не аппетитно, и от них вряд ли можно было ожидать хорошей «дакки». «Ума» было пятеро. Они стояли перед кругом со странными знаками, начерченными внутри, и монотонно что-то распевали. Потом «ума» еще некоторое время стояли молча, пока один из них, самый тощий, не похожий на вожака, не заговорил. Гретчин не понимал, что говорил «ума», но по его виду и интонации голоса догадался, что тот чем-то остался недоволен. Другой «ума» ответил первому, и в его голосе послышалось раздражение и злость. Остальные трое «ума» молчали, пока первые два спорили. Однако спор этот так и не перерос в полноценное выяснение правоты, когда в ход идут кулаки или оружие. В конечном счете, так и не разобравшись между собой, когда проспорившая сторона расплачивается зубами и кровью, все «ума» развернулись и зашагали прочь.

Гретчин поскреб свой лоб, и, решив, что сможет, держась от «ума» на расстоянии, проследить за ними. Он направился по их следам, то и дело воровато озираясь, и всегда готовый задать стрекоча.

Они добрались до стойбища «ума» к ночи. Стойбище показалось ему довольно большим. Глядя на плотно застроенное стойбище, гретчин рыгнул от удовольствия и тут же вспомнил, что не ел с утра. Данный факт его серьезно опечалил. Гретчин задумался и пришел к выводу, что надо бы что-то поймать и схарчить. Увлеченный своими поисками, так и не встретив ничего, что могло бы сгодиться для ужина, он сам не заметил, как вернулся к исходной точке своего путешествия. Обнаружив там своих сородичей, он нисколечко не удивился, а скорее обрадовался. Перспектива идти одному в стойбище «ума» казалась ему неприглядной и глупой затеей, но теперь их было много. Очень много. Гретчин поскреб лапой светло-зеленое пузо, из которого доносилось жалобное урчание. Глядя на то, как из мерцающего марева воронки вылезает все больше и больше орков, он даже подумал, что «ума» может и не хватить на всех. Но потом он себя успокоил. Вряд ли здесь только одно стойбище «ума». Наверняка есть и другие. Они найдут их и тогда… Гретчин почувствовал, как во рту скапливается горькая слюна. Тогда «ума» точно хватит на всех.

6.670.991.М38

/Расчетное время до прибытия основных сил 554 часа/

ДЕНЬ 1

РЭКУМ

Хильдегад Витинари сдержанно прошла из угла в угол большой залы. Последние штрихи в ее облике, которые могли выдать внутреннюю неуверенность, были устранены. Следы бессонных ночей, беспокойства и депрессии, которая сопутствовала губернатору на протяжении последнего полугода, были глубоко и надежно спрятаны под маской величия, что перешла к юной Хильдегад от ее покойного отца вместе с должностью, привилегиями и обязанностями губернатора рудо-добывающего мира Ферро Сильва. Под этой же маской Витинари скрыла и радость от того, что ее в буквальном смысле крик в пустоту услышан и что поддержка в лице сил Имперской Гвардии и представителя Ордо Еретикус пришла столь быстро.

В какой-то момент, Хильдегад усомнилась в правильности того, что вообще отправила сигнал SOS и что ее панические настроения всего лишь следствие все углубляющегося подавленного состояния, не отпускавшего ее на протяжении уже долгих месяцев. Однако Витинари успокоила себя тем, что в конечном счете прямая обязанность Имперской Гвардии защищать бесконечные миры Империума как от угроз внешних, так и внутренних. Что же касается присутствия самого представителя Ордо Еретикус, то губернатор напомнила себе, что в своем послании не просила вмешательства и помощи Святой Имперской Инквизиции, следовательно, и не вводила ее представителя в заблуждение относительно серьезности той проблемы, которая по ее мнению нависла над Ферро Сильлва, и его решение прибыть на рудный мир является следствием только его желания. Хотя, признаться, когда Хильдегад Витинари увидела входящего в приемную залу инквизитора, ее сомнения относительно отправленного ею сигнала о помощи вспыхнули с новой силой.

По мнению Алонсо Барро, тот прием, что устроила им губернатор, получился скромным и свелся к ознакомлению с местными геофизическими особенностями планеты и причинами, которые вынудили Хильдегад послать через астропата призыв о помощи.

Из пояснений Витинари следовало, что разработки клатрата, весьма ценного минерала, некогда активно ведомые на планете, теперь были почти полностью остановлены, все рабочие эвакуированы, производства вывезены, а на Ферро Сильва осталось только два поселения, причем, довольно далеко отстоящих друг от друга. Неморис — так называлось второе поселение — изначально так же планировалось закрыть и эвакуировать, поскольку залежи клатрата, пролегающие в его окрестностях, истощились почти до нуля. Но расположенная поблизости станция связи изменила заданные приоритеты, и Неморис в отличие от прочих поселений оставили доживать свои дни, сократив, правда, численность проживающих в нем рабочих до возможного минимума. Оставшимся там бедолагам была обещана скорая эвакуация, как только из Рэкума будет отправлен последний рейс с кристаллическим газом, подлежащим вывозу из запасников, раскинувшихся под Рэкумом огромным резервуаром. Данный резервуар был результатом самой первой разработки клатрата, стены которого были укреплены, а сам он был приспособлен под огромный бассейн, куда свозился весь газ, добытый на Ферро Сильва. Учитывая все обстоятельства, последний рейс, который бы вывез остатки кристаллического газа, который как раз к тому времени должны были подготовить к транспортировке, планировался не позднее конца текущего года. А до тех пор Неморис должен был обеспечивать связь на планете, поддерживая станцию в рабочем состоянии, и продолжать выжимать остатки клатрата из последней рабочей шахты, расположенной на самом краю поселения. В самом Рэкуме, снизив мощности перерабатывающего завода, продолжалась обработка кристаллического газа; как поступающего из Немориса, так и того, что уже был доставлен в Рэкум ранее и до которого только сейчас дошла очередь к переработке перед отправкой.

Оба поселения, и Неморис, и Рэкум, выходили на связь друг с другом, крайне редко, каждый занимаясь своими делами, по сути брошенные Империумом на произвол судьбы. Общение между поселениями происходило не чаще одного раза в неделю, а то и реже. Кроме того, бывали случаи, когда вмешивался, по выражению губернатора, «человеческий фактор». Так что, когда Неморис в очередной раз не вышел на связь, губернатор не усмотрела в этом ничего странного или необычного. В этом месте инквизитор отметил про себя, как низко пал уровень дисциплины в обоих поселениях, и решил, что лично проследит за тем, чтобы все виновные в халатности и не исполнении своих непосредственных обязанностей были наказаны со всей строгостью Имперского закона. Размышляя об этом, Алонсо Барро пришел к выводу, что и сама губернатор, насколько бы милой и приятной в общении она ни была, также должна понести ответственность за расхлябанность и беспечность, в которой погрязла эта крохотная планета.

«Миленькая, — почему-то с грустью подумал инквизитор, глядя на еще по-детски припухлые щечки Хильдегад, — даже, можно сказать, хорошенькая. На редкость очаровательный цветок для такого захолустья». И в его голове тут же родилась пара идей, как бы он мог лично наказать незадачливого губернатора. Однако Алонсо Барро довольно быстро отогнал подобные мысли, как недостойные представителя Имперской Инквизиции, взяв на заметку разве что одну, исключительно оригинальную, из посетивших его идей.

Помимо прочего, от пристального взора инквизитора не ускользнул тот факт, что Лорд-комиссар на протяжении всего приема не смотрел в его сторону, избегая встречаться с ним взглядом и предпочитая так же, как и сам Алонсо, больше внимания уделять Витинари и ее пояснениям. Что, впрочем, не мешало предположить по его поведению и тем вопросам, что Гай Тумидус адресовал губернатору, что и у него в голове, так же, как у Барро, складывалось определенное представление относительно возможности применения к молоденькой Хильдегад разнообразных дисциплинарных взысканий.

Когда наконец губернатор закончила пояснять текущую ситуацию, к ней обратился полковник Райт.

— Скажите, губернатор, — озвучил он возникший у всех присутствующих вопрос, — что заставило вас предположить возникновение бунта в Неморисе?

При этом вопросе все присутствующие обратили свои взгляды на Хильдегад Витинари, отчего не ее щечках неожиданно вспыхнул румянец.

— Но как же? — она на минуту замолчала, собираясь с мыслями. — Что еще могло произойти, если не бунт и выход из-под контроля всех этих преступников?

После этого простого и незамысловатого ответа на лицах офицеров появилось задумчивое выражение, словно каждый начал тут же придумывать возможные варианты, причем, по тому, как серьезнели и хмурились их лица, варианты были один красочнее другого.

— Ну, тут ведь как… — наконец многозначительно произнес полковник Райт, вспомнив присказку (не раз слышимую им от собственных солдат) о том, что, произойти может все, что угодно, кроме того, что угодно Императору.

— Вы можете относиться к моим опасениям как угодно, — Хильдегад Витинари чуть понизила голос, отчего тот стал казаться более внушительным, — но я действительно опасаюсь, что произошло нечто нехорошее. Мы здесь как в ловушке. Вокс-связь не работает, Неморис молчит. После того, как большая часть производства была вывезена с планеты, у нас не осталось даже наземного транспорта. К тому же, мой астропат говорит, что он перестал слышать, — Хильдегад Витинари замолчала и, тяжело вздохнув, продолжила еще тише: — Вы единственные, кто его услышал.

— Губернатор, как давно ваш астропат послал сигнал о помощи? — обратился к Витинари Алонсо Барро.

— Пять дней назад.

— И за это время никто не вышел с ним на связь?

— Нет, — Хильдегад Витинари покачала головой. — И это очень меня беспокоит. Мы оказались отрезаны от всего мира.

— Губернатор, — вступил в разговор начштаба подполковник Кнауф, высокий мужчина средних лет с начинающими седеть висками, — не думаю, что положение вещей столь уж мрачно. Наши гвардейцы мигом восстановят порядок, если он нарушен, и устранят поломку, если все дело в ней. А мне кажется, — добавил он, стремясь придать своему голосу, как можно более успокаивающее звучание, — именно это и произошло.

— Вы думаете, станция вышла из строя? — с сомнением произнесла губернатор.

— Предположительно, да, — ответил за Кнауфа полковник Райт. — Ваши опасения, как человека не военного, попавшего в нештатную ситуацию, я могу понять, но не разделить.

Услышав объяснение, Хильдегад Витинари признательно посмотрела на полковника и улыбнулась, после чего беседа потекла еще более непринужденно, и к концу вечера все сошлись на мысли, что причиной, повлекшей за собой молчание Немориса, стала поломка на станции связи, и устранение ее не займет много времени. Уточнив, насколько далеко Неморис отстоит от Рэкума, было решено отправить туда утром третью роту капитана Роглева. Предполагалось, что дорога до Немориса займет около ХХ часов, что позволит при удачном стечении обстоятельств и незначительной, легко устранимой поломке наладить связь самое позднее к началу следующих суток.

Слушая дальнейший разговор, все больше выходящий за рамки официального, инквизитор Алонсо Барро задавался вопросом, не допустил ли он ошибку, запросив военной поддержки на Ферро Сильва. Но, взвесив все обстоятельства, решил, что это все же наилучшее решение, поскольку, сконцентрировав внимание на всеми забытой планете, он, скорее всего, добьется того, что умирающие шахты будут закрыты, оставшиеся ценности вывезены, а люди эвакуированы туда, где их труд будет более полезен для Империума.

«К тому же, — размышлял инквизитор, — все эти стройные, логичные объяснения, высказанные сегодня, не отвечают на вопрос, почему планета вдруг оказалась закрытой для астропатических сообщений». Что же касается последнего утверждения, то в этом Алонсо Барро был уверен на сто процентов. Едва они спустились на планету, он дал приказ двум своим псайкерам держать канал связи открытым и немедленно сообщить, если только они услышат чье-то сообщение или если хоть кто-то услышит их. Но ни в этот вечер, ни ночью, ни даже утром, когда с первыми лучами солнца из Рэкума в сторону Немориса, выдвинулось пять «Химер», псайкеры не обнаружили никого. Эфир по-прежнему был пуст и глух, не неся в себе ни малейшего намека на чье-либо присутствие.

ДЕНЬ 2

МЕЖДУ РЭКУМОМ И НЕМОРИСОМ

Дорога, если так можно было назвать то истерзанное неровностями и выбоинами полотно, по которому они ехали, петляла среди высоких остролистых деревьев. Движение ее узкого, извивающегося тела не поддавалось никакой логике, причем настолько, что в нескольких местах она пересекала сама себя. Несколько ответвлений уходили в сторону и заканчивались тупиком, упираясь в мощные стволы деревьев или земляную насыпь, где камни перемежались с твердыми кусками почвы, образуя уродливую пародию на застывшие в изваянии волны, какие бывают на морях водных миров. Капитан Роглев, предупрежденный о том, что начавшиеся ветви дорог могут закончиться в самый неподходящий момент непроходимым тупиком, всячески игнорировал любые ответвления от основной дороги и придерживался официально проложенного маршрута, не поддаваясь искушению сократить путь даже там, где это было возможно.

Некогда покрывавший дорогу рокрит раскололся и теперь походил на безобразную мозаику со множеством отсутствующих частей. Так что дорога вся была в ямах и рытвинах, и гусеницы Химер сейчас только довершали начатое до них, перемалывая под собой то, что еще не было разрушено и сломано.

Сидя в командирской «Химере» и то и дело бросая косые взгляды на двух кадет-комиссаров, что были отправлены с его ротой в Неморис, капитан Роглев, в общем, пребывал не в лучшем настроении. Отчасти этому поспособствовала дорога, на которой Химеры трясло больше обычного, отчего Сол Роглев несколько раз особенно сильно приложился обо что-то головой, отчасти тот факт, что едва они покинули пределы Рэкума, вокс-связь перестала работать, и все их многочисленные попытки устранить данную неисправность не возымели успеха. Находившиеся рядом кадет-комиссары своим молчанием и каменным выражением на лицах также не добавляли повода для радости или приподнятого настроения. А когда у Сола разыгралась изжога, то он и вовсе едва сдержался, чтобы не помянуть «добрым словом» всех Святых Императора и варпово семя; и только непосредственная близость, сразу аж двух комиссаров заставила его промолчать.

Так что, когда приблизительно на середине пути одна из Химер встала, как вкопанная, перестав подавать признаки жизни, капитан не удивился, а только с горечью подумал, что верно говорят: уж если перестает везти, то сразу и во всем.

Роглев постучал по вокс-бусине, убедился, что связи как не было, так и нет, и, высунувшись из люка, сделал размашистый знак рукой, приказывая колонне остановиться.

— Полчаса привал! — скомандовал он, вылезая на броню и спрыгивая оттуда на потрескавшееся рокритовое покрытие. — Второе отделение — охранение по периметру. Что с «Красавчиком»? — капитан подошел к замершей бронемашине.

— Нервничает, капитан, — ответил уже выбравшийся к этому времени из брюха «Химеры» Ким и широко улыбнулся. — Сейчас разберемся.

— Отставить шуточки, — капитан строго посмотрел на командира отделения. — У тебя двадцать минут, чтобы все исправить.

— Есть, капитан, — бодро ответил Ким и обернулся к экипажу. Гвардейцы, выбравшиеся из душной кабины и полной грудью вдыхавшие влажный воздух пасмурного дня, посмотрели на сержанта. — Бойцы! — возвестил сержант отделения. — Задача поставлена! Если через девятнадцать минут «Красавчик» не начнет двигаться самостоятельно, то через двадцать мы понесем его на вытянутых руках. Это ясно?

— Так точно, сержант, — рявкнули гвардейцы и тут же принялись искать возможную причину остановки боевой машины.

Тем временем оба кадет-комиссара, успевшие присоединиться к капитану, теперь молчаливо следили за тем, как будет развиваться ситуация. Они вопросительно переглянулись между собой и, не сговариваясь, посмотрели на часы.

Роглев, заметив это движение, ничего не сказал. Он, лишь обреченно вздохнув, пошел прочь, оставляя Кима разбираться с поломкой, моля про себя Бога-Императора, чтобы тот проявил Свою Милость и чтобы поломка «Химеры» оказавшись незначительной, поддалась починке в полевых условиях. Когда через восемнадцать минут боевая машина взревела, и голос мотора прозвучал чисто, словно «Химера» только что сошла с конвейера, Сол Роглев сложил на груди аквилу и, вознеся Бессмертному Пастырю человечества короткую благодарственную молитву, мысленно пообещал посетить Храм Императора при первой же возможности. Не ушел от его внимания и тот факт, как кадет-комиссары, вновь переглянулись — на этот раз уже одобрительно. И вскоре колонна тронулась вперед, тарахтя двигателями, продолжив в конец разбивать гусеницами рокритовое полотно дороги на Неморис.

«Химеры» следовали одна за другой, интенсивно наращивая темп. Большинство гвардейцев в подобной ситуации предпочло бы передвигаться на броне, а не трястись в тесных и душных утробах бронемашин, однако еще накануне вечером, полковник Райт предупредил, что к их батальону прикомандирован отряд кадет-комиссаров. Он поздравил всех с «выпавшей на их долю честью» и пожелал удачи. После чего созвал всех капитанов и лейтенантов на небольшой командный инструктаж, с которого последние вернулись хмурыми и озадаченными. Капитан Роглев, на роту которого было возложено по прибытии в Неморис установить причины, повлекшие потерю связи, и сделать все возможное для их устранения, также участвовал в командной планерке. Придя с нее, он собрал всех своих подчиненных от взводных до рядовых и коротко заявил, что «расслабон, выебон и декупаж окончены». Правда, у большинства гвардейцев последнее определение вызвало замешательство, в то время как меньшинство и вовсе приняло его за витиеватое аристократическое ругательство. Тем не менее, на вопрос, всем ли все понятно, и те и другие бодро ответили «Так точно», правильно уловив сам концепт.

Мотор «Красавчика» все еще двигавшегося замыкающим, ритмично урчал, однако Уэбб, сидящий за штурвалом, продолжал хмуриться. Когда он, в очередной раз прислушавшись к мерному рокотанию двигателя, покачал головой, Ким настороженно поинтересовался:

— Что-то не так?

— Не пойму, — в голосе Уэбба зазвучало сомнение. — Вроде все то, а ощущение такое… как будто что-то неправильно. Странно как-то.

Юджин, стрелок-ветеран, единственный выживший из всего предыдущего экипажа, косо посмотрел на молодого водителя:

— Ага. Самое время сейчас поговорить о странном. У нас как раз появилась парочка новых комиссаров.

— Не комиссаров, а кадетов, — поправил его Уэбб. — Ты нашивки их видел?

Уэбб никак не мог привыкнуть к ворчанию Юджина и с удовольствием поправлял его, если только ему выпадала подобная возможность.

— Видел. А ты в курсе, что в случае чего их полномочий на твою персонально задницу может оказаться больше, чем предостаточно? И пойдешь ты…

— Так, — прервал его Ким, — отставить подобные разговоры. А то, не приведи Император, и вправду накличете. У всех тогда жопы болеть будут.

— Так что с «Красавчиком»? — повторил свой вопрос Ким, чуть понизив голос, насколько это позволял шум работающего двигателя.

Но Уэбб только покачал головой, так ничего и не ответив, а через пятьдесят семь минут «Красавчик» громко чихнул и встал намертво с заглохшим мотором.

Выбравшись их «Красавчика», сержант Ким увидел одного из кадет-комиссаров, шагавшего в их сторону от головы колонны, которая продолжала двигаться по тому, что осталось от дороги в сторону Немориса. Подойдя, кадет-комиссар остановился перед самым носом боевой машины и принялся изучающе вглядываться в лица гвардейцев, выгружающихся из брюха «Химеры» и строящихся в линию. Быстрым шагом Ким подошел к нему и отдал честь.

— Кадет-комиссар, разрешите доложить, — обратился он.

— Докладывайте, сержант.

— Транспортное средство №1788/534 заглохло. В данный момент экипаж ищет причины неисправности для дальнейшего их устранения. Командир экипажа Савелиус Ким.

Высокий, худощавый кадет посмотрел на приземистого сержанта сверху вниз:

— Поторопитесь с ремонтом. У нас приказ: устранить неполадку и самостоятельно прибыть в Неморис.

— Так точно, кадет-комиссар, — Ким отсалютовал и поспешил присоединиться к остальному экипажу, уже начавшему искать причину поломки.

Кадет-комиссар обернулся к построившимся гвардейцам, приданным к борту в качестве десанта:

— Те, кто разбирается в технике и может быть полезен при починке — шаг вперед!

Из строя вышли два гвардейца.

— Вы, двое — присоединиться к ремонтным работам. Как только обнаружите, в чем неисправность — сразу доложить. Остальные! Рассредоточится по периметру и вести наблюдение! Не расслабляться!

Получив от гвардейцев короткие подтверждения получения приказа, Джонас перевел взгляд вверх, где в пробеле между высокими пиками леса белесым бельмом нависало небо. По его невзрачной поверхности медленно тянулись всклокоченные облака грязно-серого цвета. Светило, столь радушно показывавшее себя в день их высадки на Ферро Сильва, теперь скрылось и было едва различимо через толщу безрадостных, туманных облаков, затянувших небо от края и до края, покуда хватало глаз. В воздухе витал привкус сырости и прохлады, и тягостного ощущения надвигающейся бури. Неприятная, тревожная тишина окутала кадет-комиссара, и он еще раз обозрел окрестности, словно стремился найти источник возникшего беспокойства. Однако в окружавшем его пейзаже не было ничего, что могло бы дать какой-либо намек на причину нарастающего в душе чувства тревоги. Бойцы, заняв боевые позиции по периметру, зорко следили за подступами к занимаемой их отделением местности. Экипаж «Красавчика» и два добровольца из рядовых гвардейцев, прилагали усилия к возвращению боевой машины в строй. И все же…

— Странное ощущение, — произнес едва слышно Кимдэк. — Как будто что-то не так.

Если бы в эту минуту кадет-комиссара Джонаса Кимдэка услышал водитель «Химеры» №1788/534 Уэбб Торрингтон, он бы, несомненно, с ним согласился. Но Уэбб был далеко и не слышал. Он лишь ощутил, что невнятное чувство тревоги, поселившееся в нем сегодня с самого утра, усиливается. Особенно, когда он, наконец, осознал, почему остановился «Красавчик», и что починке это не поддается.

По мере приближения к Неморису лес все сильнее наступал на дорогу, делая ее все уже, словно хотел полностью отвоевать ее у людей. Деревья, растущие у самого края дорожного полотна, вгрызлись своими могучими корнями в изломанный рокрит, желая вырвать из его каменной плоти еще больше кусков. Их длинные, многочисленные ветви, усыпанные узкими, вытянутыми листьями миртового цвета, походившими на заостренные наконечники пик, уходили высоко вверх, закрывая собой мрачное серое небо и оставляя лишь узкую его полоску.

Под привычную тряску и сопровождающий ее бесконечный гул двигателей, глядя в монитор, на котором желтыми точками обозначалась растянувшаяся колонна двигающихся машин, Сол невольно подумал, что не далек тот день, когда молчаливая и терпеливая зеленая армия Ферро Сильва окончательно разрушит эту дорогу.

«Но вечен лишь Бог-Император», — напомнил себе капитан.

Резкий толчок заставил Сола подпрыгнуть, обрывая мысль и возвращая из меланхоличной задумчивости в реальность. Если б не окружавшие их со всех сторон высокие стволы, уходящие к серому с фиолетовыми прожилками небу, Неморис был бы уже виден. Роглев нахмурился и посмотрел на хронометр. Час сорок три минуты прошло с тех пор, как они оставили «Красавчика» позади. Становилось очевидным, что отставший экипаж не успеет нагнать основные силы до их прибытия в Неморис, на что в глубине души Сол очень надеялся. Капитан попробовал активировать бусину вокс-связи, но в эфире по-прежнему царила гробовая тишина. Связи не было.

«Видимо, что-то серьезное», — подумал Сол, сам не до конца осознавая, к чему больше относится его мысль — к отсутствию связи или к поломке машины.

В задумчивости он посмотрел на сопровождающего его кадет-комиссара. Тот сидел по правую сторону, очевидно, поглощенный собственными мыслями. Среднего роста, с округлым, почти мальчишеским, лицом и рыжими, слегка топорщащимися волосами, он напомнил лейтенанту его самого многими годами раньше.

«Почти мальчик», — подумал Сол, но тут же покачал головой.

Этот «мальчик», имел предостаточно полномочий. И не так важно, что пока его опоясывает не красный кушак, символ полноправного комиссара, а черный, кадетский.

«Для нас особой разницы нет», — Сол вспомнил, как стал свидетелем тому, как много лет тому назад, когда он сам только получил нашивки сержанта, приданный их роте кадет-комиссар казнил одного из гвардейцев.

— Повтори, — Кимдэку потребовалось усилие, чтобы не выказать своего удивления от услышанного.

Уэбб вздохнул, понимая, как сейчас должна выглядеть ситуация для комиссара, и повторил ранее сказанную фразу:

— Машина полностью исправна, кадет-комиссар. «Красавчик» просто не хочет ехать.

На секунду воцарилось молчание. В это мгновение Уэбб почти ощутил неприятный холод ствола у своего затылка и, решив, что самое время объясниться, быстро заговорил вновь:

— Понимаете, это все Машинный Дух. «Красавчик» — очень странная Химера. Три года назад в одном из боев его раскурочило так, что восстановлению он не подлежал. Его предыдущий водитель, чудом выживший в том сражении, был знаком с одним из шестеренок… Виноват, — Уэбб нервно сглотнул подкативший к горлу ком. — С полковым технопровидцем. И упросил его, уж не знаю как… Короче, восстановить «Красавчика» прям-таки по кусочкам. Можно сказать из полного хлама.

Уэбб замолчал, переводя дух, не спуская при этом глаз с кадет-комиссара, который продолжал смотреть на него в упор, и, не мигая от напряжения, продолжил.

— В общем, машину починили спустя полгода. Но за три дня до этого бывший водитель «Красавчика» погиб. Сгорел в танке. В другом. Но машину-то все равно починили. Набрали новый экипаж. Кадет-комиссар, я управляю «Красавчиком» уже полтора с лишним года и могу точно сказать одно: с самого первого дня, как я сел за его штурвал и вплоть до сегодняшнего Красавчик ни разу не ломался. По крайней мере, в привычном понимании этого слова.

— Поясни, — ровный, без тени эмоций голос Кимдэка заставил Торрингтона резко моргнуть.

«Ну, этот хоть выслушает меня, прежде чем застрелить», — про себя подумал Уэбб, а вслух ответил:

— Кадет-комиссар, было несколько случаев, когда «Красавчик» нам буквально жизнь спасал.

— Подробнее, — голос Кимдэка был все так же спокоен и суров.

— Однажды «Красавчик» остановился прямо перед минным полем. Сообщение, что дальше дорога заминирована, и надо двигаться в объезд, мы получили через десять минут, пока пытались разобраться, почему машина встала. Несколько раз у него падала скорость прямо перед артобстрелом. И это спасало нам жизнь. В общем, чтобы там технопровидцы с ним не учинили, но Дух Машины, который живет в «Красавчике», он, он… — Уэбб развел руками, не зная, что сказать дальше.

— И ты считаешь, что Дух Машины, хочет нас о чем-то предупредить? — медленно произнес кадет-комиссар, закладывая руки за спину и чуть покачиваясь на носках.

— Так точно, кадет-комиссар, — Уэбб вытянулся по стойке смирно, на всякий случай читая про себя литанию Императору о прощении грехов перед близкой смертью.

На лице Кимдэка отобразилось задумчивое выражение. В его чуть прищурившихся глазах заиграло любопытство, а сам он медленно обошел водителя химеры, словно хотел осмотреть того со всех сторон. Уэбб покорно закрыл глаза и открыл их только тогда, когда понял, что кадет-комиссар вернулся на прежнее место и снова смотрит ему в лицо.

— Что ж, пойдем, посмотрим, что с этой «Химерой» не так, — Кимдэк снял перчатки, и потер ладони. — Я немного разбираюсь в технике и, думаю, смогу определить, исправна машина или нет.

Густонаселенный участок леса, наконец, закончился, и дорога начала расширяться, оставляя «узкое горлышко» позади. Деревья теперь отступали далеко от рокритового полотна дороги, оставляя перед собой буфер из неровной бугристой земли, покрытой проплешинами посеревшей от пыли болезненного, грязного цвета низкорослой травы.

Капитан Роглев посмотрел на дисплей, где зеленые ромбы «Химер» двигались по пунктирной линии, обозначающей маршрут. До Немориса оставалось совсем немного.

«И связи нет», — обреченно подумал Сол, продолжая смотреть на монитор.

Там один из ромбов вырвался заметно вперед, оставляя остальные ромбы у себя за спиной.

«Барри!» — нахмурился про себя Роглев, глядя, как борт №696/3, возглавляющий колонну, устремился вперед, продолжая развивать скорость, все больше увеличивая дистанцию между собой и остальными «Химерами».

«Может, чуть замедлиться, чтобы у ребят было больше шансов нас нагнать», — подумал капитан, бросая косой взгляд на сидящего рядом кадет-комиссара. Было сложно предположить, как тот отнесется к подобному приказу в сложившейся ситуации, и Роглев уже собирался обратиться к будущему комиссару с вопросом, когда, бросив взгляд на дисплей, увидел, что Барри остановился.

«Да что…» — у Сола еще не успела окончательно сформироваться мысль, когда слух резанула очередь из тяжелого стаббера.


Звук, который, если хоть раз слышал, никогда не забудешь и ни с чем на свете не спутаешь.

Рефлексы капитана включились молниеносно.

— Машина, к бою! Главное орудие развернуть! Десант, высадиться! — успел крикнуть Роглев, перед тем как его голос полностью потонул в грохоте прогремевшего впереди взрыва.

— Что-нибудь нашли, кадет-комиссар? — осторожно поинтересовался Ким, заглядывая Кимдэку через плечо.

— Ничего, — Джонас отряхнул руки. — И связи нет.

Он нахмурился, принимая решение.

— Отделение! Стройся! — громко выкрикнул он. — Слушай мою команду! — кадет-комиссар окинул быстрым взглядом выстроившихся перед ним гвардейцев. — Ты, ты и ты, — Джонас указал на троих солдат, — останетесь здесь, охранять бронемашину. Остальным, приготовиться к марш-броску. Задача не поменялась: мы идем к Неморису. Готовность пять минут.

Кимдэк достал инфопланшет и вывел на дисплей карту местности, определяя оптимальный маршрут. Пока он занимался вычислениями, к нему подошел сержант Ким.

— Разрешите обратиться, кадет-комиссар.

На мгновение Кимдэк оторвал взгляд от инфопланшета, вопросительно взглянув на сержанта:

— Обращайтесь.

— Я слышал ваш разговор с Уэббом, кадет-комиссар.

— И? — бросил Джонас, уже не глядя на собеседника и не отрываясь от изучения карты.

— Все, что он вам сказал — правда, кадет-комиссар, — с легкой неуверенностью в голосе произнес Ким. — Наверное, мне надо было обратиться с этим вопросом, к техножрецам еще раньше.

— Да, вам следовало поступить именно так, сержант, — перебил его Кимдэк, отрываясь от инфопланшета. — Мы вернемся к данному вопросу позже, а пока — первоочередная задача: добраться до Немориса, доложить о случившемся и вызвать «Атлант» для транспортировки неисправного борта №1788/534 обратно в Рэкум. Вам все ясно, сержант?

— Так точно, кадет-комиссар. Предельно.

— Подождите, — остановил сержанта Кимдэк, когда тот собрался уходить, понизив голос так, чтобы их не могли слышать остальные. — Я понимаю вашу заботу о своем человеке, сержант, но лучшее, что вы можете сделать, сказать ему, чтобы держался «на глазах». Чтобы у меня не было оснований подозревать его в чем-либо.

— Так точно, — так же тихо ответил Ким.

— И сам далеко не отходи, — добавил кадет-комиссар.

Ким понимающе опустил голову и, отдав коротко честь, направился к Уэббу, стоящему неподалеку. Он что-то тихо сказал молодому водителю, от чего тот сначала посмотрел на командира, а потом перевел встревоженный взгляд на кадет-комиссара. Но Кимдек уже развернулся в противоположную сторону, отдавая приказ одному из гвардейцев. Уткнувшись взглядом в синее сукно кадетской шинели, Уэбб Торрингтон склонил голову, тяжело при этом вздохнув. А через минуту послышался приказ к выдвижению в Неморис.

Стрелок до отказа вдавил гашетку огнемета, и поток огня окатил ряды наступающих орков, расчищая пространство вокруг Химеры. По округе разнесся рев охваченных пламенем ксеносов. Через откинувшуюся заднюю аппарель гвардейцы спешно покидали десантный отсек, тут же вступая в бой с зеленокожими.

Кальяс Рэмм, выставив мощность своего лаз-пистолета на максимальное значение, стрелял по нахлынувшим из-за деревьев оркам. Он израсходовал более половины заряда батареи, когда резкий звук справа заставил его повернуться. Рэмм успел отследить, как огромный орк вскинул на плечо лаунчер и выстрелил. Все дальнейшее произошло со скоростью порыва ветра…

Правый борт «Химеры» с установленной на нем аппарелью вспыхнул белым огнем термического заряда «Щит», но направленная фугасная струя уже прожгла пластину в броне, и головка кумулятивной ракеты, влетев в салон, сдетонировала. В поистине адском пламени стационарные емкости огнемета продержались не более секунды, и струи зеленоватого огня рванули во все стороны, выламывая панели обшивки изнутри. А еще через несколько секунд из обезображенной машины выпал воющий комок пламени и бросился бежать. Через пару метров он упал, сраженный метким выстрелом Кальяса Рэмма, едва успевшего откатиться от пылающей Химеры, и затих…

Чадила обшивка салона. Но едкий запах горящего пластика перебивал другой запашок. Сладковатая вонь тлеющей плоти. Человеческой плоти…

Оставшиеся в строю Химеры, зажатые в стальные тиски наступающих бесконечным потоком ксеносов, стремились подавить противника массированным огнем, устроив тем настоящий ад. Безобразные тела орков падали, сраженные разрывными снарядами сдвоенных болтеров, и образовывали целую гряду. Но из леса продолжали прибывать все новые и новые орды зеленокожих, заполоняя собой пространство настолько, что затмевали собой все. Изо всех сил гвардейцы пытались подавить огнем многократно превосходящего численностью противника, однако становилось понятно, что шансов на победу у них нет. Уже совсем скоро после начала столкновения из полусотни бойцов в живых осталось не более половины. Пробившиеся через завесу подавляющего огня в рукопашную ксеносы накидывались на гвардейцев с чоппами, вступая в ближний бой, где обладали явным преимуществом. Огромные, монструозного вида, они превосходили людей размерами и мышечной массой, и их удары обрушивались на головы бойцов сверху вниз.

Глядя на то, как огромный ноб разрубил оказавшегося перед ним гвардейца надвое, один из обороняющихся не выдержал:

— Они нас сомнут! — истерично заорал он, прижимая руки к вискам, роняя свое оружие на землю.

Но не успел брошенный им лазган коснуться земли, как раздался выстрел, и тело гвардейца рухнуло рядом с его оружием.

— Капитан! — кадет-комиссар подхватил оружие гвардейца и тут же навел его в набегающую толпу зеленокожих, стреляя в них почти в упор.

— Здесь, кадет-комиссар! — отозвался Сол Роглев.

Голова капитана была в крови, которая продолжала сочиться из рваной раны, оставленной вскользь задевшим его снарядом, чиркнувшим чуть выше левого виска.

— Бери последнюю из «Химер» и уходи.

— Но…

— Доберитесь до Рэкума и сообщите о столкновении. Сделайте все возможное и невозможное, капитан. Но командование должно узнать о противнике.

— Есть.

Пригибаясь под шквалом болтерного и лазганного огня, Сол рванулся к «Химере», находящейся в конце колонны. Прямо перед ней, на глазах у капитана, взорвался от прямого попадания в боеуклад «Барс». И теперь замыкающая колонну «Химера» спешно пятилась назад, уходя от града осколков и разлетающихся под воздействием взрывной волны элементов. Роглев едва успел упасть на землю, чтобы избежать случайного попадания. Над его головой с леденящим душу свистом пронесся настоящий смерч, и Сол почувствовал волну обдавшего его жара. Спустя секунду он уже вскочил обратно на ноги, делая взмахи руками, сигналя водителю «БГ». «Большой Грокс», прозванный так из-за грузности своего водителя, а также из-за массивного бульдозерного отвала, предназначенного для расчистки проходов для тяжёлых боевых танков, остановился. Роглеву понадобилось меньше минуты, чтобы запрыгнуть на броню и откинуть верхний люк.

— Полный назад! — закричал он водителю, запрыгивая внутрь.

Боевая машина взревела, подаваясь назад массивным корпусом, а в следующее мгновение, грохот от взорвавшегося снаряда заложил Солу уши, и он упал, тяжело приложившись обо что-то головой. Еще не придя в себя после оглушения, Сол оглянулся и увидел лежащего стрелка. Несколько осколков попали гвардейцу в лицо, превратив его в кровавое месиво. Быстро заняв место погибшего, Роглев начал ожесточенно посылать одну за другой очереди в казавшихся бескрайним зеленым морем орков, по мере того как «БГ» отходил от места сражения. Очередной залп из тяжелых орочьих орудий снова заставил «Химеру» вздрогнуть, однако благодаря маневру водителя им удалось избежать второго прямого попадания.

Сол не услышал, как, перекрывая звуки битвы, закричал Кальяс Рэмм: «Мы верные слуги и воины Его! Ни в одном из миров нет того, что заставит нас отступить!»

Он лишь увидел, как орки прорвали мертвую зону, созданную плотным заградительным огнем, и остервенело рванулись в рукопашную. Сквозь клубы дыма, черными знаменами развивающимися над горящими умирающими «Химерами», ливень крупнокалиберных снарядов и вырывающиеся языки пламени, капитан Роглев разглядел, как кадет-комиссар, выхватив силовой меч, устремился навстречу огромному орку, бегущему на самом острие атаки. Последнее, что увидел Сол в прицел турели, пока их «Химера» скрывалась за изгибом дороги, как, стоя на груде поверженных тел и уклонившись от мощного замаха чоппы, кадет-комиссар Кальяс Рэмм нанес орку полный ненависти, решимости и веры удар.

То и дело вздрагивая, «БГ» все дальше отходил по дороге. Сол оставил тяжелое орудие, и подошел к водителю. Он сделал это как раз вовремя, чтобы увидеть, как голова у того медленно откинулась назад, а слабеющие пальцы разжались на штурвале. Капитан склонился над водителем и увидел торчащий из его груди осколок снаряда. Водитель натужено дышал, и на его губах, уже начала появляться розоватая пена. Он попытался что-то сказать, но издал только прерывистый хрип и, закатив глаза, затих.

Он нанес один удар и почти тут же второй. Кровь в его жилах кипела. Еще никогда в жизни, он не чувствовал в себе такой силы. Такой твердости. Он знал, что Император смотрит на них в этот час, и буквально кожей ощущал на себе Его строгий и любящий взгляд. Рэмм испытал воодушевление, свой личный триумф, когда под его неистовым натиском силовая броня орка треснула, и грозная махина взревела от гнева. Кальяс замахнулся для очередного удара, и в этот момент из кучи тел за его спиной поднялся недобитый орк. В следующее мгновение кадет-комиссар почувствовал, как круша позвонки, в его спину входит искривленное лезвие. Ноги сами собой начали подкашиваться, лишая тело опоры. В мгновение ока Кальяс Рэмм понял, что уже через мгновение будет лежать с перебитым позвоночником, поверженный, не в силах даже пошевелиться. Но у него было это мгновение! Бесконечный промежуток между прошлым и будущим, именуемый Здесь и Сейчас!

Время остановилось…

С невероятной четкостью во взоре он видел прорубленную щель в броне и направил свой завершающий удар именно туда. Он рассчитал все. Силу, угол наклона, инерцию. Ведь у него было так много времени. Так много времени у него еще никогда не было. И больше уже никогда не будет. Секунда самой настоящей, самой реальной жизни, какую только можно прожить. Время Рождения, Триумфа и Бессмертия.

…Клинок вошел между пластинами брони и пронзил орочье сердце…

…Секунда, длиною в целую жизнь, закончилась…

В следующее мгновение Кальяс упал под тяжестью навалившегося на него мертвого тела, чтобы больше никогда не встать и, навсегда закрыв глаза для света дня, узреть Свет Императора.

Он знал, что рано или поздно, это должно было случиться. И весь его опыт говорил, что это случится, скорее рано, нежели поздно. Что чудом является уже то, что этого не произошло до сих пор. Подбитая «Химера» должна была остановиться, и капитан Роглев молился лишь об одном: чтобы это случилось, как можно ближе к Рэкуму. Но он точно знал, что этим молитвам не суждено сбыться. Он только надеялся, что деформированный взрывом, едва шевелящийся каток дотянет до того места, где они оставили «Красавчика», что едва держащаяся «гусля» не сорвется до этого времени, и что поврежденный, уже начинающий дымиться мотор не заглохнет на половине пути. А еще он молился, что «Красавчик» благополучно отремонтирован, что его экипаж еще не выдвинулся, и не двинется к Неморису до самого утра, и он застанет их на том же самом месте, где их оставили. И что, если все эти события сольются воедино, они смогут быстро добраться до Рэкума и предупредить о возникшей угрозе и ее масштабах.

«Бессмертный Бог-Император, — молился про себя Сол, выжимая из раненой машины последние силы, — взгляни с добротой на своего слугу и солдата. Мне сейчас так нужна Твоя помощь».

Ответом на эту молитву стало то, что, когда покореженный трак, наконец, разорвался, остановился каток и поврежденный мотор — это огромное механическое сердце бронемашины — затих, окончательно перестав стучать, до того места, где встал на починку «Красавчик», оставалось не более десяти километров.


МЕЖДУ РЭКУМОМ И НЕМОРИСОМ. ПОСЛЕ ЗАКАТА

Отряд из одиннадцати человек двигался по сумрачному лесу. Трава цвета густой болотной жижи доходила высотой до груди, так что со стороны могло создаться ощущение, что люди не идут, а плывут по густому, почти черному морю. Морю, которое, как казалось, никогда не закончится.

Двигаясь форсированным маршем, Кимдэк, хоть и устраивал кратковременные привалы, постоянно подгонял людей, поддерживая заданный темп. Отряд продолжил движение и когда начались сумерки. И даже наступившая вскоре ночь не принесла ожидаемой остановки. Единственным послаблением стало то, что после нескольких падений и одной вывихнутой кисти Кимдэк позволил снизить скорость передвижения. Сам же он несмотря на кромешную темноту и в отсутствии каких бы то ни было ночных светил, двигался быстро и четко, словно шел по только что выметенному плацу, а не по дремучему ночному лесу.


Наверное, Император и впрямь услышал его молитвы. По крайней мере, так подумал Роглев, когда сквозь окутавший его мрак ночи, он начал различать очертания «Красавчика».

«Император защищает», — взмолился мысленно капитан, складывая на груди аквилу, обретая еще больше уверенности и спокойствия, едва до его слуха донесся оклик часового, увидевшего приближающуюся фигуру.

— Капитан Роглев. Личный номер 6934951, — отозвался Сол. — Где командир экипажа?

— Докладываю, капитан, — бодро рапортовал гвардеец, разглядев в свете фонаря подошедшего Сола. — Сержант Ким с личным составом, в соответствии с приказом, совместно с кадет-комиссаром выдвинулись в Неморис. Наряд из трех гвардейцев оставлен для охраны неисправного транспортного средства. За время несения дежурства…

— Давно? — Сол перебил гвардейца, не дав тому договорить.

Тот мысленно что-то прикинул:

— Пять часов назад, капитан.

Роглев сфокусировал взгляд на дежурном, затем медленно перевел его на «Красавчика», а с него высоко вверх, где во мраке темноты притаилось пасмурное небо, роняющее вниз одинокие, пресные слезы. Там взгляд капитана застыл на мгновение, пока одна из холодных капель, редко падающих на землю, не попала в глаз. Сол опустил голову, и капля соскользнула из уголка глаза, оставив после себя слабое покалывание и нарушенную четкость линий во взоре.

— Лишь Император вечен, — прошептал Роглев и тяжело вздохнул, понимая, что лимит выпавшей на его долю удачи, закончился.

Устало отерев ладонью вспотевший лоб, Сол почувствовал под пальцами кровь.

Гвардеец, с которым он только что разговаривал, подошел еще ближе.

— Вы ранены, капитан? — спросил он, озабоченно взглянув на размазанный кровавый след на лице капитана.

— Пустяки. Слегка зацепило, — Роглев, медленно переступая, приблизился вплотную к «Химере», коснувшись ее холодной брони разгоряченным лбом.

«Я никогда не понимал шестеренок, — подумал он. — Все их обряды и молитвы, всегда были для меня загадкой. Возможно, раньше во мне не было достаточно веры, но не сейчас».

Сол решительно залез в «Химеру», сел на место водителя и, пожив руки на штурвал, закрыл глаза.

«Лишь Император вечен, — в который раз повторил себе капитан. — Все остальное рано или поздно кончается».

Но вопреки здравому смыслу, внушавшему, что боевая машина «мертва», и без вмешательства шестеренок не сделает ни единого движения и у нее не заработает ни один прибор, Роглев зашептал то, что со стороны могло показаться литанией или молитвой.


«Машинный Дух, если ты слышишь меня, если ты способен отозваться на мольбы простого человека, столь далекого от технопровидцев с их знаниями, то прошу тебя, мне сейчас очень важно, чтобы „Красавчик“ увез нас в Рэкум».

ДЕНЬ 3

ОКРЕСТНОСТИ НЕМОРИСА

Промозглый холод ночи сменился пасмурным утром. Нескончаемый мрачно-зеленый океан теперь был еще более вязким из-за обильно выпавшей росы. Приминаемые и раздвигаемые людьми тонкие стебли травы быстро поднимались и сходились обратно, так что уже через несколько минут нельзя было предположить, будто здесь кто-то прошел.


— Семижильный, — кивнул Уэбб Киму в сторону кадет-комиссара, устало разгребая травяные волны широкими, размашистыми движениями.

— Ему положено, — Ким неопределенно повел плечами. — Работа такая.

— Угу. Знаем мы таких работничков, — заметил бредущий невдалеке Ларн.

Среднего роста и телосложения скорее худощавого, нежели плотного, Ларн являлся обладателем тонких, аристократичных черт лица. Однако выражение самого лица было таким, что его владельца можно было принять разве что за изрядно опустившегося, хорошо пьющего младшего офицера.

— И что у них за работа, — продолжил Ларн, уныло бредя вперед. — Помяните мое слово, этот всех нас переживет.

— Если не заткнешься, тебя точно переживет, — отозвался Ким и, понизив голос, добавил: — Ты, главное, отойди подальше, чтобы то говно, которое у тебя вместо мозгов, нас не зацепило, когда тебе башку прострелят.

Не ответив на высказывание, Ларн замолчал, обиженно засопев. Он продолжил идти дальше, гребя руками, словно большими несуразными веслами, делая это теперь более отрывисто, с плохо подавляемой злобой в каждом движении. Так продолжалось еще несколько часов, пока наконец море травы не закончилось, уступив место мелким колючим кустарникам, то и дело цепляющимся за ноги идущим.

Серое, выцветшее, словно старая гимнастерка, небо покрывали монотонные облака, за которыми угадывался слабый свет солнца, медленно продвигающегося к точке зенита.

Заприметив удачное для привала место, сержант Ким подошел к Кимдэку.

— Разрешите обратиться, кадет-комиссар.

— Обращайтесь, — молодой офицер приподнял фуражку, оттирая пот со лба, тыльной стороной руки.

— Люди устали, кадет-комиссар. Хорошо бы привал устроить.

— Привал, говоришь.

— Так точно.

Немного размыслив, Кимдэк кивнул:

— Хорошо. Выставляй окружение.

— Сделаем, — губы Кима начали расползаться в улыбке, но он быстро спохватился. — Так точно, кадет-комиссар.

— Ступай.

Ким быстро определил дежурных, после чего распорядился «резво придумать рекафа». Тем временем Кимдэк, достав инфопланшет, начал сверяться с картой. Судя по ней, их группа находилась приблизительно в десяти километрах к юго-западу от искомого поселения.


Кимдэк все еще изучал карту местности, когда к нему подошел сержант с двумя дымящимися кружками горячего напитка.

— Выпьете, кадет-комиссар? — Ким протянул одну из кружек.

— Не откажусь, — Кимдэк принял напиток.

— Красиво тут, — неожиданно произнес Савелиус Ким, сделав несколько глотков. — Но дома…

Он замолчал, не договорив.

— Зачем мы здесь, кадет-комиссар? — нарушил повисшую в прохладном воздухе паузу Ким и посмотрел на Джонаса.

Не задержав надолго свой взгляд на высокой и еще по-мальчишечьи жилистой фигуре будущего комиссара, сержант сосредоточился на кружке, которую держал в руках. От казенной пласталевой емкости исходил приятный пар и разносился приятный согревающий запах.

— Здесь? — Кимдэк повернул голову и посмотрел на сержанта. — В Неморисе?

— Нет, кадет-комиссар. Не в Неморисе, — Ким как-то совсем по-домашнему качнул головой. — В принципе, здесь. На этой планете. В этой системе. Что мы делаем здесь, так далеко от дома?

Кимдэк моргнул веками, отмеряя краткий миг обдумывания вопроса. Он уже открыл рот, чтобы ответить, когда из-за деревьев раздался крик. Вскакивая с места, от неожиданности, Джонас едва не выронил кружку с рекафом из рук. Следом за ним, обдав расплескавшимся рекафом край рукава, подскочил Ким, глядя, как на небольшую полянку, где расположились гвардейцы, выбегает Ларн.

— Там… — нескладный гвардеец указал рукой в направлении, откуда выбежал.

— Что, гвардеец? — Кимдэк быстрым шагом подошел к Ларну.

— Там, — повторил тот.

— Что «там»? — уже строже спросил Джонас.

— Тело, — лицо Ларна слегка побледнело.

— Тело? — с некоторым пренебрежением в голосе переспросил кадет-комиссар.

— Да, — Ларн сглотнул. — Похоже, на тело орка.

— Орка? — переспросил Ким.

В ответ Ларн закивал.

— Разберемся, — пренебрежение в интонациях Кимдэка сменилось на удивление, и кадет-комиссар решительно зашагал в сторону, куда показывал Ларн.

Ким и Ларн последовали за ним, и на ходу испуганный гвардеец давал пояснения сержанту:

— Я отошел, ну, в общем, от лагеря, а тут, это.

Шагающий впереди Кимдэк резко остановился. Прямо перед собой он увидел зеленокожее тело. Кимдэк начал тщательно осматривать местность. Судя по нескольким поваленным и поломанным деревьям, здесь произошла финальная часть драки, которая, судя по уходящему в глубину леса следу, началась намного дальше, и закончилась здесь, гибелью одного из участников. Массивное тело орка было покрыто рваными ранами, которые уже облюбовали мухи и прочие мелкие падальщики. Что касалось судьбы второго участника драки, то тут ничего определенного сказать было нельзя. Только то, что по окончании разборки он смог самостоятельно покинуть место побоища, забрав с собой все оружие, поскольку ничего хотя бы отдаленно напоминающее вооружение поблизости обнаружено не было. То, что дерущихся было двое, Кимдэк, так же не сомневался, как и в том, что драка была между двумя орками. Об этом явственно свидетельствовали как характер повреждений на теле убитого, так и следы на местности. Один из таких следов отчетливо показывал, как два огромных тела катались по земле, вцепившись друг в друга.

Сержант подошел к Кимдэку, почти вплотную:

— Что теперь, кадет-комиссар?

— Поднимай людей, сержант. Немедленно обследовать окрестности. Радиус два километра. Предупреди, чтобы были предельно осторожны. Как только что-то обнаружат, сразу докладывать.

— Вокс-связь не работает, кадет-комиссар, — напомнил Ким.

— Ногами доложат, — отрезал Кимдэк и обернулся к Ларну. — Остаешься здесь. Я выясню, куда ведет эта тропа. Исполняйте, — бросил он через плечо, и аккуратно, стремясь производить как можно меньше шума, двинулся вперед по тропе.

РЭКУМ. УТРО

Инквизитор Ордо Еретикус, Алонсо Барро, стоял на коленях, сложив на груди знак аквилы и закрыв глаза. Храм был пуст, если не считать сервиторов, занимавшихся рутинной уборкой, регулярно проводимой между службами. Лишь изредка тишину, окутавшую мысли инквизитора, нарушало их слабое жужжание, когда биомеханические рабы передвигались от колонны к колонне по огромному залу. Слабые лучи еще не окрепшего в своем восхождении светила уже начали озарять полупрозрачные витражи, расположенные под самым куполом, где разноцветная мозаика стекол складывалась в коленопреклоненных святых, молчаливо взиравших сверху на собирающуюся внизу паству. Сквозь закрытые веки Алонсо Барро ощутил слабое утреннее тепло, изгоняющее промозглую сырость, оставшуюся с ночи. И подобно этому с каждым вознесенным им словом молитвы сомнения и страхи, что прикладывали усилия вцепиться в душу, испарялись под Его всевидящим оком, развеянные Светом и Силой Его.

Алонсо Барро почти закончил свою беззвучную молитву, когда услышал позади, чуть прихрамывающие, отдающие шорохом на грани слышимости, шаги.


— Бессмертный Владыка галактики, — прошептал инквизитор, — обрати Свой взгляд на Ферро Сильва. Даруй живущим здесь милость Твою и покровительство.


Со спины раздался дребезжащий голос псайкера:


— Господин инквизитор, — он выдержал почтительную паузу. — Я по-прежнему никого не чувствую. Мы в изоляции, и нас никто не слышит.

Алонсо открыл глаза. Поднявшись с колен и резко развернувшись, инквизитор посмотрел на псайкера, буравя его взглядом:

— Ты недостаточно стараешься, — голос Барро хлестнул подобно плети.

Худощавый, если не сказать тощий, человек сложил руки на груди и отрицательно мотнул головой, при этом вздрогнув, как будто слова инквизитора в самом деле полоснули его по обнаженной коже.

— Инквизитор, — псайкер еще ниже опустил голову, покрытую капюшоном, от чего слова, сказанные им, стали звучать еще глуше, а хрип в его голосе усилился. — Я делаю все, что в моих силах.

— Пробуй еще, — Барро продолжил сечь склонившегося перед ним человека фразами, как кнутом. — Пробуй до тех пор, пока у тебя не получится!

Псайкер склонил голову настолько, что его выпирающий, заостренный подбородок уперся в худую грудь с выступающими ребрами.

— Тебе сохранили жизнь, чтобы ты мог служить Императору. Так докажи, что ты достоин оказанной милости!

На этих словах псайкер вздрогнул так, словно по его телу прокатилась волна судорог, и упал перед Барро на колени, продолжая прижимать склоненную голову к груди. Инквизитор сделал два размеренных шага и остановился возле скрючившегося человека, почти касаясь кончиками своих сапог его поношенного балахона, распростершегося сейчас по каменным плитам пола. Задержавшись возле коленопреклоненного псайкера на три удара сердца и не удостоив его взглядом, Алонсо Барро прошел к выходу из Храма, покидая его величественные своды.

Оказавшись за пределами Храма Императора, Барро увидел, как через площадь возле Храма, к нему спешно приблизился гвардеец. Остановившись на почтительном расстоянии, он, коротко отсалютовав, доложил.

— Господин инквизитор. Вам, — гвардеец протянул инквизитору инфопланшет.

Алонсо быстро пробежал глазами текст и перевел взгляд на гвардейца:

— Где расположился штаб?

— Приказано Вас сопроводить, господин инквизитор, — гвардеец снова отдал честь.

Барро кивнул и последовал за гвардейцем в указанном им направлении. Покинув Храмовый комплекс и пройдя совсем немного, они остановились перед небольшим двухэтажным зданием.

Неизвестно, что размещалось в нем ранее и для каких целей оно было построено изначально, но оно пустовало и показалось Гаю Тумидусу наиболее подходящим для того, чтобы временно использовать его под комиссариат. Второй этаж Лорд-Комиссар сразу определил под казарму для кадетов, а весь первый этаж отдал непосредственно под сам комиссариат, оставив себе под личные нужды небольшую комнату, в которой едва поместилась специально принесенная для него кровать. В соседней комнате, снабженной для каких-то неведомых целей широким окном во всю стену, Гай Тумидус устроил себе кабинет. Само окно было выполнено из ударопрочного, непроницаемого стекла, сквозь которое невозможно было разглядеть, что происходит внутри, зато позволяющего смотреть изнутри на небольшой плац перед самым окном. Это как нельзя лучше отвечало требованиям Октавиана. В остальных помещениях разместился штаб командования, экстренное совещание которого началась еще до рассвета, сразу после того, когда в Рэкум прибыл капитан Роглев с подробным докладом о столкновении с многочисленными силами ксеносов и гибели почти всего личного состава третьей роты.

— Господин инквизитор, сюда, — гвардеец быстро поднялся по облупившимся ступенькам и открыл перед инквизитором дверь, пропуская его вперед.

Миновав лестницу на второй этаж и не особо длинный коридор, Алонсо Барро подошел к просторной комнате с распахнутой настежь дверью, из которой раздавались громкие голоса и у входа в которую дежурил один из кадет-комиссаров. В самом центре комнаты стояло несколько составленных вместе столов, на которых были расстелены допотопные бумажные карты, над которыми склонились офицеры, активно обсуждая создавшееся положение.

— Господин инквизитор! — раздался зычный голос полковника Райта, стоило Алонсо Барро перешагнуть порог. — Прошу вас.

— Значит, орки? — с ходу, без обиняков констатировал Алонсо.

— Так точно, господин инквизитор. Судя по донесению, очень большая орда.

— Я бы хотел, чтобы вы еще раз перечислили все силы, которые на данный момент находятся в вашем распоряжении. — глухо произнес Барро, подходя к столу, чтобы лучше рассмотреть имеющиеся карты. — Что мы можем противопоставить орде зеленокожих?

— Если говорить по-простому, то на данный момент, у нас двадцать шесть машин класса «Химера», четыре машины класса «Адская Гончая», и два тягача «Атлант». Большая часть «Химер» оснащена спаренными болтерными установками. Экипажи машин полностью укомплектованы. Численность десанта вместе с младшим командирским составом составляет пятьсот восемьдесят человек. Кроме того, в нашем распоряжении две роты солдат из местных сил планетарной обороны.

Барро перевел взгляд на Максимилиана Хариуса, капитана батальона, оставленного на Ферро Сильва в качестве СПО. Тот выдержал пристальный взгляд инквизитора, гордо приосанившись.

— Не сомневайтесь, господин инквизитор, — с уверенностью произнес он. — Мои молодцы проявят себя, как должно, и дадут отпор ксеносам.

Оставив данное высказывание без ответа, Барро вновь посмотрел на полковника Райта.

— А противник? — все так же глухо, как и до этого, спросил Алонсо.

— По предварительным данным, — на секунду Райт замолчал, — имеет некоторый численный перевес.

И та многозначительная пауза, которую выдержал подполковник, дала более точный и красноречивый ответ, чем если бы он предоставил в этот момент точные цифры о численности противника.

ОКРЕСТНОСТИ НЕМОРИСА

Они стояли посреди огромной вытоптанной поляны, которая еще недавно служила лагерем для зеленокожих. Никаких сомнений в том, что здесь останавливались орки, не возникало.

— Сколько же их тут было, — выдохнул Уэбб, озираясь по сторонам.

— И что теперь, кадет-комиссар? — Ким посмотрел на кадет-комиссара.

— Продолжим путь, — Кимдэк поправил фуражку. — Наша цель не изменилась. Добраться до Немориса и выявить, а по возможности устранить причины неполадок со связью.

— Все равно не пойму, откуда здесь взялись зеленокожие? — Уэбб покачал головой. — Взяться им вроде бы неоткуда.


— Настолько хорошо изучил ксеносов, гвардеец? — кадет-комиссар пристально посмотрел на водителя, так что Уэбб весь внутренне сжался.

— Никак нет, кадет-комиссар, — Уэбб кратко отсалютовал и отошел.

— В таком случае, — Кимдэк повысил голос и перевел взгляд на построившееся отделение, — объявляю пятиминутную готовность. Через пять минут выступаем. Соблюдать предельную внимательность. Обо всем подозрительном докладывать немедленно. Боевая готовность номер один.

Через полтора часа, когда солнце начало клониться к закату, Кимдэк остановился, сверяя с инфопланшетом пройденный ими маршрут и в очередной раз отмечая про себя, как быстро на этой планете сменяются день и ночь.

— Сержант, — негромко позвал Кимдэк.

— Здесь, кадет-комиссар, — отозвался Ким.

— Останавливаемся на ночевку. Командуйте.

— Так точно, кадет-комиссар, — ответил сержант и громко скомандовал. — Стоп, машина!

Пока сержант распределял дежурства и обязанности между гвардейцами, Кимдэк внимательно смотрел на него и размышлял. Уже не первый раз у Кимдэка возникал вопрос, почему, учитывая его возраст и явный опыт, как боевой, в чем кадет-комиссар не сомневался, так и в управлении личным составом, Ким до сих пор сержант. Кимдэк решил, что выяснит это при удобном случае. Позже, перед тем как устроиться спать, он задал этот вопрос сержанту.

— Не понравилось мне в капитанах, — хмуро ответил Савелиус, не желая вдаваться в подробности, но тут же, спохватившись, добавил. — Статья 6912/55в, кадет-комиссар. Драка.

— Значит, удачно отделался, сержант, — заметил Кимдэк, прекрасно зная, насколько редко старших офицеров просто понижают в звании, предпочитая использовать гораздо более жесткие меры наказания.

Однако на это замечание Ким ничего не ответил, благоразумно предпочтя промолчать.


РЭКУМ

Сцепив руки за спиной, как это делал иногда Гай Тумидус, Авель следил за тем, как согнанные рабочие занимаются укреплением стен, надежным кольцом охватывающих Рэкум.

— Это бесполезно! — внезапно воскликнул один из рабочих, одетый в перемазанный чем-то серым комбинезон и с порванной курткой, обвязанной вокруг пояса за потрепанные рукава. — Нас всех уничтожат! Просто уничтожат! Я слышал про них! Орки никого не щадят! Они…

Почти мгновенно голову говорившего разорвал болт. Авель Лонгин обвел суровым взглядом столпившихся вокруг убитого людей:

— Это — участь каждого, кто будет паниковать, бездельничать или призывать сдаться. Понятно всем?

Вытянувшиеся лица людей ответили красноречивее, чем любые слова. Кадет-комиссар кивнул:

— Возвращайтесь к работе, — он поднял мешок со шлаком, брошенный паникером, и водрузил на гору таких же мешков. — И пошевеливайтесь! Если до вечера укрепления не будут готовы, будете работать ночью!

Рабочие быстро отошли от трупа заниматься каждый своим делом, и упорно делая вид, будто только что ничего не произошло. Несмотря на это, Авель перехватил несколько косых взглядов, брошенных на него притихшими людьми. Про себя Лонгин отметил, что страх в глазах рабочих хоть и усилился, зато придал их действиям скорости и отточенности. И возведение укреплений продолжилось с еще большим рвением со стороны занятых в этом людей, чем до этого.

Новость о том, что отряд, отправленный в Неморис, подвергся нападению со стороны орков и что из семи Химер вернулась только одна, несмотря на все приложенные старания, быстро распространилась по Рэкуму. Впрочем, как отметил Гай Тумидус, избежать этого, было фактически невозможно. Особенно учитывая тот факт, что укреплять стены и сооружать новые укрепления выгнали всех рабочих без исключения. Глядя, как среди людей нарастает беспокойство, и по опыту зная, насколько легко оно может перерасти в неуправляемую панику, Октавиан приказал разделить город на сектора и в каждый направил по паре кадетов, чтобы те пресекали любое распространение нежелательных и упаднических настроений. Патрули были усилены, а у Храма Императора, всем Храмовом комплексе, здания Экклезиархии, Дворца губернатора и комиссариата теперь постоянно дежурили гвардейские разводы так же усиленные.

РЭКУМ. ПОСЛЕ ЗАКАТА

За то время, пока полковник Райт описывал ей сложившуюся ситуацию, губернатор не проронила ни звука. И только тогда, когда он сказал, что вводит в Рэкуме военное положение со всеми вытекающими из этого последствиями, она сухо ответила: «Разумеется. Я вас прекрасно поняла».

Да, она действительно поняла. Ее попросту отстраняли от власти, «беря ситуацию под военную юрисдикцию». Подобный подход не удивил Хильдегад Витинари. Скорее, ее удивило, а отчасти просто позабавило, что подобное произошло с ней, чего она совсем не ожидала. Совсем не так она представляла себе ситуацию, когда посылала запрос о помощи. И теперь, вернувшись в свои покои, Хильдегад устало повалилась на изящную кушетку, закрыв лицо руками. Силы, поддерживающие ее до сих пор, оставили губернатора. Ей захотелось кричать. Накопившаяся за последние дни усталость безуспешно искала выход в нарастающей глубоко внутри истерике. Но Хильдегад Витинари отлично знала, что ее воли хватит на то, чтобы сдержать себя, не смотря на ту волну отчаяния, которая сейчас поднялась в ее душе, захлестывая все остальные эмоции, мешая мыслить рассудительно и поступать обдуманно. На то, чтобы никто не догадался, как она устала, как хочет побыть сейчас слабой. Никто и никогда. Она отняла дрожащие руки от лица. Медленно силы возвращались, и шторм, обуревающий Витинари изнутри, стихал, оставляя после себя вымученную опустошенность вперемешку с осколками несбывшихся ожиданий. Хильдегад возвращала себе едва не утраченные ею позиции душевной безмятежности. Так было всегда, так будет и теперь. И завтра. И через десять лет. Хотя, нет. Вряд ли она проживет так долго, учитывая то, что она совсем недавно услышала.

Полчища орков, появившиеся на планете неизвестно откуда. Варпшторм, окутавший планету и оборвавший тем самым связь с внешним миром. Полное отсутствие понимания происходящего. А еще сны. Жуткие, иррациональные, сковывающие волю и затуманивающие разум сны, терзающие по ночам. Сны, о которых она боялась рассказывать. Даже просто вспоминать о них в течение дня! Каждое пробуждение для Витинари начиналось с того, что она заставляла забыть себя те ужасы, что явились ей в ночи, старательно вымарывая из памяти абсолютно все увиденное во сне. Это началось относительно недавно, но Хильдегад казалось, что кошмары, терзающие ее по ночам, и становящиеся все более ужасающими и настойчивыми раз от раза, преследуют ее уже так дано, что она и сама перестала помнить, когда все это началось. А единственным словом, которое приходило бы на ум в определении времени, было бы слово «всегда».

Губернатор встала и обхватила себя руками за плечи, чувствуя озноб во всем теле. Эта проклятая планета вытягивает из нее последние силы. Хильдегад подошла к высокому зеркалу, висящему на одной из стен. Бог-Император, она ужасно выглядела! Витинари слегка помассировала припухшие веки. Необходимо поспать. Хотя бы немного. Печальная улыбка коснулась уголков ее рта. Все чаще она просыпалась в середине ночи, чтобы потом до утра пить крепкий, с приятной горчинкой рекаф в страхе перед тем, чтобы снова закрыть глаза и провалиться в пучину фантасмагорий, заменивших ей сны. Но сегодня она все же полагала выспаться. Хильдегад нащупала в глубине кармана небольшую капсулу со снотворным, обнаруженным ею совсем недавно, когда она перебирала вещи, оставшиеся после смерти отца. Небольшая, потертая инструкция, найденная вместе капсулами, тщательно упакованными в водонепроницаемый контейнер, гласила, что это редкое и довольно качественное снотворное. И единственное, о чем сожалела губернатор это то, что само название препарата стерлось до такой степени, когда прочитать его было уже совершенно невозможно. Однако у Витинари родилась надежда, почти тут же переросшая в твердую уверенность, что это лекарство должно помочь. Что препарат так вовремя обнаруженный, надолго усыпит ее и поможет уйти во сне за ту грань, за которую не проникают сновидения, а значит, куда не доберутся и жестокие кошмары.

Хильдегад Витинари неспешно прошлась по большой, просторной комнате, совмещенной со спальней, ступая по мягкому с тонким ворсом ковру, надежно заглушавшему ее поступь. Она прошла мимо изящного трельяжа, ножки которого были выполнены в форме перевитых между собой лоз, и мимо невысокого кофейного столика, выполненного в той же манере тем же мастером. Проходя мимо тянущихся к самому потолку длинных, драпированных складками штор, губернатор чуть замедлила шаги, раздумывая, не распахнуть ли розово-карминовый бархат, чтобы впустить в покои дневной свет. Но почти тут же Хильдегад отбросила эту мысль. Она устала и хотела выспаться после всех тех бессонных ночей, что преследовали ее в последнее время, после кошмаров, от которых стынет кровь в трепещущих от волнения венах, после разговора с полковником Райтом, и его снисходительного тона, словно он говорил не с действующим губернатором, а с несмышленой девочкой.

Витинари вернулась на кушетку, достала из кармана драгоценную капсулу и небольшой специальный ключ. Вскрыв им капсулу, губернатор мечтательно посмотрела на ее содержимое. Аккуратно, чтобы не пролить ни одной капли, губернатор выпила бесцветную, чуть горчащую на вкус жидкость, мысленно отдаваясь во власть того, что должно было подарить ей отдых, покой и забвение от всех забот и тревог, ее измотавших.

Хильдегад не заметила, как уснула тут же, не сходя с места, не раздеваясь и не сняв обувь. Ей ничего не снилось, и когда она спустя несколько часов проснулась, то могла бы поклясться перед самим Императором в том, что спала крепко, спокойно и без сновидений. Но, это было бы лишь частью правды, а значит, это была ложь.

ДЕНЬ 4

ОКРЕСТНОСТИ НЕМОРИСА

Ночь выдалась еще более холодной, чем предыдущая, и утро задалось не лучше. Шагая через пасмурный, отдающий сыростью лес, чувствуя не проходящий озноб по всему телу и стойкое желание согреться, Ким был убежден, что остальные гвардейцы испытывают то же самое. Сержант медленно повел вокруг себя чуть уставшим взглядом и задержал его на Джонасе Кимдэке. Кадет-комиссар выглядел так же, как в начале пути, как будто пройденные километры по пересеченной местности почти без сна и в полной боевой выкладке его не коснулись. Подтянутый, в синей шинели, аккуратно застегнутой на все пуговицы, он выглядел так, словно не чувствовал холода, прекрасно выспался и хорошо отдохнул.

«Может, и правда семижильный?» — подумал Ким про себя, одновременно прикидывая, что метров через шестьсот они уже должны выйти на тракт, ведущий в Неморис, до которого оставались считанные километры.

С этой мыслью сержант проделал последние метры пути, пока их отряд не вышел к рокритовому полотну. Туда, где их взорам открылась картина недавнего побоища.

Над одной из «Химер» еще вился слабый сизый дымок. Еще две чернели совсем рядом своими мертвыми остовами. Вокруг раскуроченных машин лежали тела гвардейцев, павших в неравном бою. Некоторые из тел были разорваны пополам, у некоторых отсутствовали конечности. Ожесточенная схватка, которая произошла здесь, явно закончилась победой зеленокожих, которые устроили по ее окончании триумфальный пир. Столь же дикий, пугающий своим звериным уродством, как и их атака, начавшаяся внезапно и стремительно. О последнем факте свидетельствовало то, что шедшая во главе колонны «Химера» сгорела вместе со всем имеющимся десантом, так что ни один член экипажа не успел вырваться наружу.

Уэбб отвел глаза от распахнутого верхнего люка боевой машины, из которого торчал обгоревший до неузнаваемости человек.

— Император защити, — выдохнул он, следуя за кадет-комиссаром, стараясь не рассматривать останки внимательно.

Кимдэк, напротив, тщательно осмотрел место боя, восстанавливая в голове произошедшее. Если идущая впереди «Химера» была подбита настолько стремительно, что никто из гвардейцев не успел ее покинуть, то шедшие за ней машины приняли бой. Внимательно осматривая место, где разыгралось кровавое столкновение, Кимдэк продвигался к самому его эпицентру. Там, перед одной из «Химер», выросла такая гора из мертвых орков и погибших гвардейцев, что они образовали настоящий вал, который можно было бы использовать как редут.

Пока Кимдэк шел по обезображенным, растерзанным и уничтоженным огнем и взрывами телам, он продолжал искать глазами Кальяса Рэмма, несмотря на то, что он понимал всю тщетность данных попыток. В такой мешанине и нагромождении как фрагментов, так и целых тел, невозможно было найти кого-то конкретного, разве что случайно, тем не менее, Джонас точно был уверен, что Кальяс где-то здесь, среди этих тел.

Кимдэк поднялся на самую высокую точку нерукотворной гряды, чувствуя, как под его сапогами перекатываются тела ксеносов, на которые он наступал. Вал, из них образованный, доходил до самой башни «Химеры», с которой были вырваны орудия как ценные трофеи. Должно быть, это сделали орки, после того как окончательно расправились с последними выжившими. Изуродованная машина подверглась разграблению и разбору на части, признанные мекками зеленокожих пригодными к дальнейшему использованию. Джонас перевел взгляд с «ободранного скелета» «Химеры», в который она превратилась, на поле брани, окидывая его от начала и до конца.

— Ты первый, — тихо прошептал Кимдэк. — Как всегда.

Кадет-комиссар повернулся, когда к нему подошел сержант Ким:

— Дозорные выставлены, кадет-комиссар, — доложил он. — Вокруг все тихо. Следов присутствия ксеносов не обнаружено.

— Не снижать бдительности, — строго произнес Кимдэк. — Боевая готовность номер один.

— Так точно, — Ким отсалютовал кадет-комиссару.

Но в последний момент, вместо того чтобы отойти, напротив, сделал шаг, еще ближе подойдя к Джонасу.

— Ищете его? — Внезапно, понизив голос, спросил Ким.

— Нет, — сержанту показалось, что Кимдэк ожидал этого вопроса, и ответил чуть быстрее, чем можно было предположить.

Он едва заметно качнул головой, словно внутренне не соглашаясь с услышанным, и продолжил.

— Там следы, кадет-комиссар. Одной Химере удалось уйти, так что…

Кимдэк не дал ему договорить, удивленно взглянув на сержанта, так что тот осекся и замолчал. Но потом, спустя мгновение все же снова покачал головой:

— Но, ведь мог он…

— Нет, — на этот раз ответ не был поспешным, и Ким впервые увидел, как кадет-комиссар едва заметно улыбнулся. — Нет… — еще тише повторил Джонас.

Предположения Кимдэка подтвердились. Неморис был полностью вырезан и разграблен ксеносами и теперь стоял тенью самого себя, выпотрошенный и бездыханный, словно пустая, омертвевшая кожура. Судя по всему, зеленокожие потратили несколько дней на разграбление и уничтожение того, чему не нашли хоть какого-то применения. По всему городу лежали искалеченные, частично выпотрошенные тела вперемешку с их нехитрым скарбом. В самом центре города, где располагался комплекс административных зданий, разыгралось одно из самых ожесточенных сражений. Последний бой там приняло не более сотни человек. По тому, что осталось от их тел, невозможно было определить, кто именно там сражался. Хотя, косвенные признаки указывали, что среди павших сражались, в том числе, и бойцы из двух рот СПО, которые были отправлены несколько дней назад в Неморис для выяснения и ситуации и для того, чтобы взять под контроль поселение, если выяснится, что там произошли массовые волнения рабочих, вышедших из повиновения. Конец последних защитников Немориса получился коротким и кровавым. Ксеносы прорвались в рукопашную схватку и просто разорвали их на части. Глядя на тех погибших, чьи лица сохранили посмертную маску, не были обглоданы, сожжены или обезображены иным способом, можно было догадаться, что когда озлобленные звероподобные ксеносы рвали их на части, многие были еще живы. От осознания этого у многих гвардейцев желудок подкатил к горлу, заставив учащеннее вдыхать смердящий воздух, пропахший кровью, железом и гарью, испражнениями ксеносов и разлагающимися трупами. Через еще один совсем небольшой переход взорам небольшого отряда предстало зрелище, от одного вида которого желудки нескольких гвардейцев не выдержали, вывернувшись наизнанку вместе с их содержимым. На центральной площади, перед самой ратушей, раскинулось несколько десятков пепелищ от огромных костров с обгоревшими вертелами и смрадными, начавшими гнить остатками страшного пиршества зеленокожих.

— Святой Защитник Бог-Император, взгляни с милосердием и добротой на верных слуг Твоих, — разнесшийся по рядам шепот молитвы оттенил мертвенную тишину, плотной завесой окутавшей Неморис.

Не стало слышно ни шагов, ни даже дыхания остановившихся людей. Тягостная минута тишины была прервана Савелиусом Кимом

— Есть вещи, о которых ничего не хочется знать, — прошептал сержант, сотворив на груди знак аквилы.

— Я о таком даже не слышал, — с трудом сдерживаясь, чтобы не проблеваться, признался заметно побледневший Уэбб.

— Я слышал, — подал голос Юджин, и взоры большинства гвардейцев мгновенно обратились в его сторону. — И скажу вам честно, этим ребятам еще повезло, если их сначала убили.

На этих словах Уэбб отвернулся, не в силах сдержать позыв рвоты.

— А ты думал, — на лице Юджина отобразился не то оскал, не то усмешка. — Это ксеносы.

Сержант Ким подошел к кадет-комиссару:

— Каковы будут дальнейшие приказы, кадет-комиссар?

— Наша основная цель не изменилась, сержант. Необходимо выяснить, что с вокс-станцией. Судя по карте, — Кимдэк сверился с инфопланшетом, — она расположена в трех километрах на северо-запад от Немориса. Пересечем его и выйдем к станции.

— Скорее всего, она захвачена и уничтожена, кадет-комиссар, — с сомнением в голосе произнес Ким, на что Кимдэк строго посмотрел в сторону сержанта:

— Знаешь наверняка?

— Никак нет, кадет-комиссар. Только предположение.

— А мы обязаны выяснить точно, что там произошло, сержант. Тем более, — добавил Кимдэк, после секундного молчания, — что в сложившихся обстоятельствах связь так же ценна, как воздух, которым ты дышишь.

Была середина дня, когда они добрались до вокс-станции. Огромный шпиль выходил из каменной башни и устремлялся высоко, под самое небо, подернутое куцыми бледно-серыми облаками. Часть прожекторов, которые должны были ночью освещать ее стальную конструкцию, уходящую высоко вверх, были разбиты. Другая часть работала, несмотря на то что был день. Однако было понятно, что интенсивность их свечения почти на нуле. Но не это сейчас привлекало внимание гвардейцев, заставляя в очередной раз пожалеть, что именно им выпала доля оказаться сейчас возле злополучной вокс-вышки. По всей длине ее шпиля и на каждой небольшой платформе, которые разделяли ее на некое подобие этажей, были нанизаны, прибиты или привязаны в самых неестественных и жутких позах, изувеченные, обескровленные и оскверненные знаками хаоса тела мертвых людей. Над их раздутыми от паров охватившего их разложения телами роились скопища мерзкого гнуса. А их монотонное жужжание от подножия каменного основания башни напоминало звуки, издаваемые работающими не в полную мощность когитаторами.


— Ах, ты ж, бешенного грокса мне навстречу, комиссара за плечо… — в сердцах вырвалось у сержанта, когда увиденная им картина окончательно им воспринялась, достигнув глубин осознания.

Кимдэк метнул строгий взгляд в сторону сержанта.

— Виноват, кадет-комиссар, — спохватился Ким. — Но такое зрелище…

— Не каждый день увидишь, — холодно закончил за сержанта Кимдэк.

Кадет-комиссар развернулся к гвардейцам, взирающим на вышку вокс-связи. Некоторые одними губами шептали молитвы, обращенные к Бессмертному Императору, чтобы Он защитил их, другие стояли молча, сцепив руки на груди в защитной аквиле. Не трудно было догадаться, что происходит на душе каждого из них.

— Гвардейцы! — зорко следя за каждым, кто сейчас стоял перед ним, Кимдек обратился к бойцам. — Мы прибыли сюда с приказом восстановить вокс-связь, предварительно выяснив причины, повлекшие ее отсутствие. Исходя из увиденного, думаю, они понятны всем. Теперь наша задача восстановить связь и как можно скорее сообщить в Рэкум о вторжении на планету орков и о деятельности еще более опасного и коварного врага. То, что вы видите здесь — дело рук тех, кто отвернулся от Света Бога-Императора, обратив свой взгляд во тьму варпа и к тем, кто является извечным врагом Империума. Сержант, отберите тех, кто разбирается в технике и может оказаться полезным в нахождении и устранении неисправности, и со мной наверх. Остальным встать на охрану периметра. Докладывать о любых изменениях и обнаружении всех, кто может оказаться потенциальным противником.

— Посмотрим, какого гребанного варпа тут происходит, — произнес кадет-комиссар настолько тихо, что сержант Ким, стоящий совсем близко от него, сначала едва разобрал произнесенные им слова, а потом сделал вид, что ничего не расслышал.

Створки шлюзовой двери, ведущие в основание башни, были широко раздвинуты, приглашая шагнуть в темноту за ними. При свете фонарей мрак, скрывающий внутреннее убранство станции, разметался по углам, и взорам людей предстал небольшой коридор, заканчивающийся еще одними дверями. В отличие от внешних, эти были выломаны взрывом, и то, что от них осталось, сейчас покрывало рваными пластами стали пол из камнебетона. Несколько когитаторов, расположенных в дальнем помещении, были покрыты разлагающейся массой растерзанных взрывом людей. Их изуродованные тела лежали в противоестественных позах там, куда их отнесло взрывной волной.

Уэбб поморщился от омерзительного тлетворного запаха, окутавшего тут все и буквально влипающего в ноздри, забивая их настолько, что глаза начинали слезиться. Осторожно ступая по неровному полу, покрытому осыпавшейся со стен крошкой камнебетона, элементами от раскуроченных когитаторов и человеческими останками, гвардейцы, следующие за кадет-комиссаром, подошли к задней стене. Там они увидели еще одну дверь, сорванную с креплений, и крутую лестницу, уходящую вверх к небольшому люку в потолке.

Кимдэк сделал знак двум гвардейцам оставаться внизу, поднявшись с остальными по железным, немного погнутым ступеням лестницы. Выбравшись из люка, крышка которого неплотно прилегала к творилу, они оказались в комнате, показавшейся совсем крохотной из-за множества разнообразных механизмов, мигающих в душной темноте своими датчиками.

— И поди тут разберись, — задумчиво протянул Уэбб, невольно закашлявшись в конце фразы.

Поднявшийся следом за Торрингтоном сержант Ким вместо ответа только вздохнул, мысленно соглашаясь с молодым водителем: их шансы на восстановление связи стремительно сокращались.

Ощутив на себе пристальный взгляд кадет-комиссара, Уэбб тут же весь подобрался, вытянувшись в струну. Кимдек тем временем перевел взгляд на сержанта, а затем на остальных гвардейцев.

— Много уничтожили. Многое восстановлению не подлежит, — настолько спокойным голосом, что тот показался неуместным ситуации, произнес кадет-комиссар. — Однако восстановить связь придется. Приказ понятен?

— Так точно, понятен, кадет-комиссар, — хором ответили гвардейцы, и Уэбб подумал, что неисполнение приказа для них обернется чем-то еще более страшным, чем все виденное ими до этого.


РЭКУМ

На смену холодной ночи пришел непривычно яркий день. На редкость щедрые солнечные лучи даже начали немного припекать, заставив выступить пот под плотно охватывающей лоб фуражкой.

Декарт Максимилиан Хариус, лично дежуривший на смотровой площадке несколько последних часов, отвел свой взгляд от монокуляра. Он снял фуражку, оттирая лоб тыльной стороной перчатки. Выждав некотороевремя, капитан снова прильнул к монокуляру. Он простоял так ещё несколько минут, прежде чем он разглядел то, что приближалось к стенам города.

— Святой Трон Терры, — выдохнул он, не отрываясь от представшего его взору зрелища.

Смертоносная лавина из разверзшегося под ногами вулкана в тот момент выглядела бы менее впечатляющей, чем та зелено-красная волна, что сейчас выходила из леса и устремлялась на Рэкум.

— Визуальный контакт, — передал по внутренней связи капитан Хариус, продолжая всматриваться в монокуляр. — Противник вышел из леса и сейчас в поле видимости. Движется в сторону города. До столкновения с первой линией обороны 20 минут. Приблизительная численность более трех батальонов. У противника имеются бронированная техника и тяжелое вооружение.

Капитан Хариус снова оттер лоб, но теперь это был его внутренний жар.

— Император защити, — тихо прошептал он.


СТАНЦИЯ ВОКС-СВЯЗИ

Более двух часов упорных поисков не дали никаких результатов. Единственное, чего они добились за это время, это восстановили освещение во внутренних помещениях башни и отключили внешние прожекторы, дабы избежать проявления излишнего интереса к станции со стороны предполагаемого противника.

— Кадет-комиссар, — подал голос Уэбб, опасливо глядя в сторону Кимдэка. — Может, проблема на самом верху. Разрешите проверить?

— Разрешите поддержать, — согласился Кимдэк. — Здесь мы все осмотрели и, что могли, починили, — Джонас на мгновение задумался, а потом утвердительно кивнул: — Разрешаю. Уэбб, за мной наверх, остальным ждать здесь, — приказал он.

Вдвоем они выбрались через технический люк на площадку, служившую крышей и с которой переплетением железных конструкций уходил в небо шпиль вокс-вышки.

— И как только они это все развешивали… — Уэбб поморщился, запрокинув голову и глядя вверх, на развешанные искалеченные трупы.


— Думай, как найти неисправность, гвардеец, — резко одернул его Кимдэк.

— Виноват, кадет-комиссар! — быстро выкрикнул Уэбб.

Меньше всего он сейчас хотел вызвать на себя комиссарский гнев. И все же через несколько минут их восхождения вверх по стальным стропилам конструкции он снова заговорил.

— Не, ну кто-то же их сюда затащил, — бормотал себе под нос молодой водитель. — Не могли же они сами…

Услышав тихий шепот гвардейца, громко, чтобы его было максимально хорошо слышно, кадет-комиссар заговорил, продолжая подниматься по отвесной импровизированной лестнице.

— Губительные силы, гвардеец, способны любого человека свести с ума. Именно поэтому они так опасны, и любой гражданин Империума, вне зависимости от его статуса, положения и места в обществе, обнаруживший еретика, обязан немедленно доложить об этом ближайшему представителю власти. Равно как любой Имперский подданный, вне зависимости от статуса, положения и места в обществе, уличенный в ереси будет незамедлительно передан в руки Священной Имперской Инквизиции для суда, вынесения приговора и последующего за этим уничтожения.

Уэбб на мгновенье зажмурился, представив, как человек поднимается по этим самым железным перекладинам, заменяющим здесь ступени, и пронзает себя насквозь каким-нибудь ржавым штырем, пригвождая собственное тело намертво к конструкции, чтобы потом медленно и мучительно умереть. Водитель решительно мотнул головой, прогоняя страшное видение, и, тут же мысленно поклялся, что никогда и ни при каких обстоятельствах даже на полшага не приблизится к тому, что хоть отдаленно будет похоже на ересь.


Они обошли почти все площадки, которые разделяли конструкцию на некое подобие этажей, когда на одной из последнейих, расположенной почти у самой вершины, Уэбб внезапно остановился.

— Здесь, кадет-комиссар, — указал он на одно из тел, нанизанное на погнутый выступ шпиля и частично обмотанное торчащими в разные стороны проводами.

— Что?

— Вот, здесь, — Уэбб указал слегка дрогнувшей рукой в узкое пространство между начавшим разлагаться телом и одной из опор шпиля. — Прямо под… этим.


Кимдэк пригляделся и увидел разорванный кабель, тянущийся вверх, вдоль металлической опоры.

— Глазастый, — кадет-комиссар уважительно посмотрел на водителя. — Быстро вниз, и принеси все, что необходимо для ремонта.

— Есть! — с радостной улыбкой на лице Уэбб начал спускаться, а Кимдэк, проводив его взглядом, взял в руки свисающий на груди монокуляр и, пользуясь представившейся возможностью, принялся внимательно изучать окрестности.

Вокруг было тихо и спокойно. Вдруг внимание кадет-комиссара привлекло странное марево, появившееся ниоткуда на одной из окраин леса, где деревья образовывали небольшое пространство. Со стороны могло показаться, будто сам воздух в этом месте уплотнился и начал переливаться радужными оттенками, собирая свои прозрачные складки в завихряющиеся гримасы. Постепенно уплотняющееся марево сформировалось в воронку, которая начала расширяться и увеличиваться в размерах. И наконец в ее мерцающих глубинах Кимдэк разглядел движение. Сначала у краев воронки показались большие, упирающиеся руки, потом их сопротивление было сломлено некой еще большей силой, и из переливающегося проема вылетел гретчин, а следом за ним вышел здоровенный орк, что-то проорав во всю силу собственных легких. Спустя несколько минут позади него в пульсирующей воронке раздался взрыв, и из марева вылетело покореженное нечто, в котором угадывался орочий танк. Увидев, во что превратилась боевая единица, зеленокожая тварь разразилась громкими криками гнева. Из портала (теперь, Кимдэк не сомневался, что это был именно портал) раздались ответные крики, и следом за искалеченной техникой вышли еще несколько орков, оттолкнув со своего пути ставшую бесполезной груду железа.

Молниеносно оценив ситуацию, Кимдэк устремился вниз. Уже будучи на нижней площадке, он еще раз, посмотрел в сторону радужной воронки. С каждым вышедшим из нее орком она понемногу расширялась и теперь приобрела внушительные размеры, а перед ней уже, собралась, перекрикиваясь и гогоча, изрядная толпа зеленокожих тварей.

— Сержант, — быстро заговорил кадет-комиссар, обращаясь к Киму, оставшемуся стоять на площадке. — Внизу орки. Направляются сюда. Ваша группа останется в башне, укрывшись так, чтоб орки вас не заметили. Вторая группа во главе со мной уведет их отсюда, как можно дальше. Как только зеленокожие уйдут, отвлекшись на нас, закончите ремонт, после чего сразу возвращайтесь в Рэкум. Это, — он протянул Киму свой инфопланшет и монокуляр, — передайте Лорду-комиссару Тумидусу. Исполнять.


РЭКУМ. ВЕЧЕР

Зеленокожая орда рвалась к Рэкуму с остервенением, граничащим с безумием. Словно некая невидимая сила подстегивала орков, заставляя накатываться на защитников города волна за волной. Несмотря на шквал огня, обрушенного на врага из тяжелых орудий, снятых с «Химер» и установленных на стенах, количество зеленокожих не уменьшалось, а, казалось, только увеличивалось с каждой минутой. Они продолжали атаковать, невзирая на потери, взращивая перед стеной, окружающей Рэкум, огромный уродливый вал из орочьих тел.

Когда полковнику Райту доложили, что орки подогнали к стене самоходную платформу с тараном и несколькими тяжелыми орудиями, он лишь мрачно сдвинул брови, приказав: «продолжать удерживать позиции и не подпускать клятых зеленозадых ближе, чем на выстрел».

Под неумолкающие звуки канонады, доносящейся из-за стен города, Алонсо Барро шел по опустевшим улицам Рэкума. Теперь еще более, чем в день их прилета на планету, город казался заброшенным, доживающим свои последние дни. Две молчаливые фигуры, подобно теням, неотступно следовали за инквизитором. Не сбавляя шаг, Барро миновал охрану, стоящую у входа во внутренний двор, окружающий губернаторский Дворец, и остановился только у самых дверей, ведущих в здание. Теперь оно казалось еще более хрупким, готовым рассыпаться в любой момент. Точеные барельефы и небольшие статуи, украшавшие Дворец, его изящные лесенки и причудливые колонны в лучах яркого солнца навевали мысли о незащищенности и слабости этого места. При входе внутрь это ощущение только усиливалось, когда визитер погружался в атмосферу зеркал и портиков, картин и статуй, что были выставлены напоказ, очаровывая и отталкивая своей вычурностью одновременно. Несколько одиноких сервиторов, что-то усердно убирающих в дальнем конце, в отсутствие других слуг лишь добавляли ощущения обреченности и ожидания скорой развязки. Перешагивая по две ступеньки из розового мрамора, Алонсо Барро быстро поднялся по лестнице, ведущей на второй этаж. Пройдя по безлюдному, и оттого воспринимаемому еще более огромным, холлу, Алонсо на мгновение приостановился перед большими дверями, ведущими в кабинет, где его ждала губернатор. Слуга почтительно распахнул дверь перед инквизитором, и тот, не сбавляя шага, зашел внутрь. Слова слуги о том, что губернатор его ожидает, упали вслед его молчаливой свиты, проследовавшей за Барро, и слуга предпочел оборвать себя на полуслове.

— Аве, Император, — произнес Алонсо, двигаясь от двери к середине кабинета, в то время как двое его сопровождающих замерли у самого порога.

— Аве, Император, — губернатор сидела, расположившись в одном из больших кресел, приглашая жестом Барро занять то, что стояло рядом. — Есть новости, в которые вы бы хотели меня посветить?

— Пока никаких, губернатор.

Говоря это, Алонсо отметил, как поджались губки у Хильдегад, когда она услышала его ответ.

— Присаживайтесь, прошу вас, — повторила Витинари, ожидая, когда инквизитор, наконец, примет ее приглашение, однако тот продолжил стоять.

— Я должен переговорить с вашим астропатом, — Алонсо Барро окинул взглядом гобелен, красующийся на стене, на котором была изображена какая-то батальная сцена.

— С Накиром? — Хильдегад проследила взгляд инквизитора и отвела глаза от гобелена.

Реализм, с которым его автор изобразил сцену, где огромный воин астартес разрывает какого-то ксеноса, всегда вызывал у Витинари внутренний дискомфорт.

— Я хочу узнать, как продвигаются его попытки установить связь с внешним миром, — голос инквизитора бы сух и сдержан.

Губернатор печально покачала головой:

— К сожалению, все его попытки… — губернатор тяжело вздохнула. — Мне сообщили, что после последнего сеанса он почти потерял сознание и теперь отдыхает. Я пришлю его к вам, как только он придет в себя.

— Известите меня немедленно, губернатор. Дело не допускает отлагательств.

— Разумеется, — она поднялась, видя, что инквизитор не собирается задерживаться. — Милостью Императора, это произойдет скоро, я надеюсь.

— Милостью Императора, — согласился Алонсо Барро и покинул кабинет губернатора.


ОКРЕСТНОСТИ НЕМОРИСА

Ларн не хотел умирать. Не хотел быть разорванным зеленокожим монстром или быть застреленным из уродливого подобия оружия, которыми так любили вооружаться орки. Не хотел истекать кровью, когда та железка, которую эти монстры называли чоппой, отсечет ему какую-нибудь из конечностей или нанесет рваную на теле. Он ненавидел тех, кто остался на вышке вокс-связи, в то время как он был вынужден убегать, отстреливаясь, по охваченному туманом лесу, уводя за собой ревущую орду ксеносов. Конечно, он ничего не смыслил в том, что делать, чтобы возобновилась эта чертова связь. Он вообще не понимал во всей той дряни, которой ему приходилось заниматься почти ежедневно. Он даже лазган научился перезаряжать только с третьего раза, и до сих пор не мог до конца выучить литанию заряжания. От этого его оружие то и дело клинило, выходило из строя и ломалось, за что его подвергали разнообразным дисциплинарным взысканиям. Однако все это не несло ни лучшего понимания, ни рвения, вопреки убежденности командиров и, в особенности, комиссаров, что один битый стоит двух не битых. И все же, по глубочайшему убеждению Ларна, все это никак не могло стать поводом, чтобы умирать сегодня, здесь и сейчас.

Он оглянулся на кадет-комиссара, чей силуэт мелькал сейчас поблизости среди стволов, отвлекая на себя орков и уводя их все дальше в сторону Немориса.

«Хорошо ему, — думал с озлобленностью Ларн, стараясь не привлекать к себе внимания со стороны ксеносов и все же далеко не отдаляться от своих, — живет на всем готовом, Администратум с Мониториумом его греют, еще и командует тут. А если я не хочу умирать за вашего Бога-Императора!» — воскликнул он про себя.

Метнувшись вправо от возникшего с противоположной стороны резкого шума, Ларн невольно сократил расстояние, разделяющее его и кадет-комиссара. Двое других гвардейцев, Рамирас и Колль, совершили тотальную ошибку, оказавшись слишком близко к зеленокожим, гнавшимся за ними, словно охотники, загоняющие уже изрядно измотанную, затравленную дичь. Рев звериных глоток и последующая огневая перепалка сначала возвестили о том, что началась активная фаза прямого столкновения, но вскоре треск лазганов, поначалу хорошо различимый среди лающих звуков, издаваемых орочьими стрелялами, затих. Последовавший за этим победный ор входящих в безудержный раж зеленокожих ксеносов недвусмысленно поведал о постигшей гвардейцев участи.

«Нет, — думал Ларн, то и дело облизывая пересохшие от волнения губы, — я не дам им вот так, за здорово живешь, убить себя. Я найду способ выжить. Не важно, какой. Главное — выжить».

Кимдэк тяжело выдохнул и с глухим стоном припал на правую ногу. Ударной волной от залпа, пронесшегося совсем рядом, вырвало куски плоти, частично оголив кость в районе бедра. Изодранный в этом месте подол шинели болтался лохмотьями, залитыми кровью.

Зеленокожие были совсем близко. Стиснув зубы, Кимдэк заставил себя подняться и двигаться дальше, мысленно повторяя молитву раненого. Совсем скоро орки обнаружат его, и тогда…

Возможно, все закончится очень быстро. Короткая очередь или сокрушительный удар одного из орочьих рубил, а потом ослепительная вспышка боли и света прервет его жизнь. Но возможно и такое, что орки не убьют его сразу. В этом случае, его ожидает бесконечное множество минут, полных мучительной боли, которые могут слиться в долгие часы, а быть может, дни. Кимдэк знал это, но думал сейчас о другом. Ему надо было держаться и продолжать идти, чтобы в погоне за ним зеленокожие ушли как можно дальше от станции. Как можно дальше.

Ларн был совсем близко от Кимдэка и видел, как кадет-комиссар теряет силы и как его движения становятся все более замедленными.

«Теперь отбегался, — подумал он и начал потихоньку отползать в сторону, стараясь оставаться при этом как можно более незаметным. — Теперь-то его точно сцапают. И меня вместе с ним, если вовремя не убраться».

Ларну показалось, что сейчас самое подходящее время для того, чтобы ускользнуть незамеченным и добраться до Немориса. Там, среди руин, он смог бы найти все необходимое для выживания. Еду, укрытие, медикаменты, а возможно, и что-то более ценное. Но самое главное сейчас было отделаться от погони орков. Выжить любой ценой, потому что важнее жизни нет и не будет ничего. Эта мысль крепко засела у Ларна в мозгу и теперь двигала его вперед. Он уже собрался уходить в сторону, когда между деревьями показались оскаленные зеленые морды. Ларн тяжело сглотнул и вжался спиной в ближайший ствол.

«Император, Святые, да Кто Угодно! — взмолился он про себя. — Пусть они пройдут мимо. Не заметят меня и пройдут мимо!»

Чувствуя, как на лице появляется испарина, Ларн сначала услышал шумное дыхание и запах немытых тел ксеносов, который показался гвардейцу настолько близким, что уходящий в самый низ живота желудок закрутило в спазме. Стало настолько страшно, что захотелось вопреки всякому здравому смыслу вскочить и кинуться бежать прочь отсюда, крича во всю силу своих легких. Но Ларн сдержался и продолжил сидеть, прижимаясь мокрой до озноба спиной к стволу дерева. Перекатываясь по набухшей от пота гимнастерке, капли испарины превращались в мелкие холодные кристаллы и рассыпались по телу мелким ознобом. Когда небрежный шум, издаваемый орками, сместился левее, и от того места, куда повернули зеленокожие ксеносы, раздались выстрелы, Ларн сделал первый за последнюю, столь долго длившуюся минуту вдох. По его зардевшемуся лицу пробежали ручейки пота, липкого, как и тот страх, что спеленал его изнутри. Перестрелка еще немного сместилась, но продолжалась недолго и вскоре окончательно стихла.

Боясь вдохнуть глубоко, на подгибающихся ногах, Ларн медленно поднялся с места, на котором сидел. Путаясь в собственных мыслях и рваных, нервных движениях, он попытался прислушаться в надежде определить, в каком направлении ушли ксеносы. Через несколько минут, которые показались Ларну мучительно долгими, он вновь услышал удаляющуюся перестрелку, на этот раз, справа от себя. Короткие, лающие очереди продолжилась, немного сместившись. Судя по всему, орки вышли на оставшихся гвардейцев. А потом звуки боя начали отдаляться и вскоре снова затихли. Все еще дико озираясь по сторонам, Ларн сделал несколько шагов вперед и вышел на небольшую опушку, посреди которой он увидел лежащего кадет-комиссара.

Тело Кимдэка распростерлось на земле, с широко раскинутыми руками, словно в последнем движении кадет-комиссар распахнул их подобно крыльям для полета.

«Точно, семижильный!» — с невольным восхищением подумал Ларн, когда увидел, как неподвижное до этого тело кадет-комиссара дернулось, и Кимдэк, открыв глаза, предпринял тщетные попытки приподняться на локтях.

Где-то в отдалении, не то слева, не то справа, снова раздался треск, и Ларн вздрогнул. Еще одна группа орков двигалась по лесу в поисках тех, кого можно сделать своей добычей. Кадет-комиссар тоже услышал этот звук. Он сделал несколько тяжелых, хрипящих вздохов, перевел мутный, рассеянный взгляд на Ларна и хриплым натужным голосом произнес:

— Дай мне одну, — гвардеец проследил за взглядом Кимдэка и понял, что тот смотрит на подсумок с гранатами, закрепленный у него на поясе. — Одну, а лучше несколько. Чтобы наверняка. И привлеки их. Сюда. Тех, что останутся после взрыва, уводи.

Кадет-комиссар надрывно закашлялся, и Ларн отчаянно замотал головой.

— Гвардеец, это приказ! — Кимдэк снова закашлялся, на этот раз еще сильнее, после чего часто и тяжело задышал.

— Нет, — Ларн увидел, как едва двигаясь, но превозмогая смертельную слабость, рука кадет-комиссара потянулась к болт-пистолету.

И тогда, ведомый внезапно вспыхнувшей ненавистью, он подскочил к раненому, и замахнулся прикладом лазгана.

— Не угадал! — зло произнес Ларн и со всей силы обрушил удар в лицо Кимдэка.


СТАНЦИЯ ВОКС-СВЯЗИ

Небольшая группа гвардейцев двигалась через лес, оставляя позади вокс-станцию.

— Разрешите обратиться, — подал голос Уэбб.

— Обращайтесь, — отозвался Ким.

— Как думаете, их них кто-то выжил?

Сержант нахмурился.

— Император защищает, — ответил он наконец.

Уэбб замолчал, но выдержав небольшую паузу, снова заговорил.

— Как думаете, что будет, когда мы вернемся в Рэкум?

— Запомни, гвардеец, — отозвался Ким и едва заметно усмехнулся, — сначала переживи сегодня, а уж командование обязательно сообщит планы на то, где и как ты должен умереть завтра. Понял?

— Так точно, сержант. Понял.

— А если больше глупых вопросов нет, тогда по машинам! — скомандовал Ким.

Он до крови закусил губу, чтобы не застонать, и с трудом открыл словно налитые свинцом веки. Боль пульсировала в груди, расходясь во все стороны концентрическими кругами. На лицо, казалось, наложили плотную, тугую маску, сковывающую губы, и залившую ноздри, так что было невозможно глубоко вдохнуть. Он не мог сказать, сколько пролежал без сознания, но последние, слабые лучи солнца покинули просветы между деревьями, позволив лесу погрузиться в зыбкий полумрак. Вокруг все стихло. Не было слышно ни звуков боя, ни стонов раненых. Судя по всему, орки ушли, ведомые гвардейцами из его отряда, или просто убрались, потеряв цель, которую можно преследовать. Начавшийся с приходом ночи холод окутал все его тело, так что Кимдэк почти его не ощущал, и лишь разламывающая грудину боль разливалась от эпицентра посредине грудной клетки. Медленно, словно во сне, Джонас поднял руку, и попытался дотронуться до источника боли. Это движение отозвалось резью в мышцах и новым спазмом в груди, от которого Кимдэк закашлялся. От этого кашля потемнело в глазах, заложило уши, а боль внутри груди усилилась настолько, что стала невыносимой. Ему потребовалось несколько минут, после того как мучительный спазм прошел, для того чтобы прийти в себя и предпринять еще одну попытку подняться. Ему удалось это не сразу, превозмогая разгоревшуюся от движений боль в груди и сжимая зубы так, что едва не начали крошиться от напряжения. С трудом Кимдэк поднялся на ноги и, медленно восстанавливая в памяти последние события, нащупал под шинелью, в том месте, куда пришлось ранение, небольшой сборник литаний в жестком, кожаном переплете с инкрустированным стальным Имперским орлом. Пуля, выпущенная из орочей стрелялы, пробила молитвенник насквозь, застряв где-то в груди.

Стараясь не думать о боли, Джонас зашептал, с трудом выговаривая слова:

— Хоть тело мое сломлено, хоть моя кровь льется, хоть мое время может закончиться, Бессмертный Император встретит меня, и я буду объят Его Святостью, если только я пронесу верность Ему через это время мучений.

Его мысли начали постепенно проясняться, и как будто прибавилось сил. Он сделал несколько нетвердых шагов, но тут же повалился обратно на землю, осознав, что совсем не чувствует правой ноги, перетянутой наспех ремнем. Кимдэк вспомнил, как успел сделать это, еще после первого ранения. Но, несмотря на это, лохмотья, в которые превратилась нога на внешней стороне бедра, чуть выше колена, продолжали кровоточить. Джонас нащупал небольшую поясную сумку с фарматеком. Почти негнущимися от охватившей его слабости пальцами достал оттуда тюбик с синтеплотью и постарался залить рану на ноге, прямо поверх одежды. После чего, ослабил ремень, играющий роль жгута. Резко хлынувший в конечность кровоток заставил Кимдэка глухо зарычать. Справившись с этой новой волной боли, Джонас вновь попытался подняться. На этот раз это у него получилось, и он, то и дело опираясь на стволы деревьев и тяжело хромая, начал медленно продвигаться вперед, туда, где по его предположению, должен был находиться Неморис. Сознание кадет-комиссара то и дело проваливалось в мертвенную черноту, но даже в таком состоянии он упорно двигался дальше на подгибающихся ногах, почти ползком, но с непередаваемым упорством, ведомый стальной волей.

«Боль — это иллюзия тела», — повторял про себя Кимдэк в минуты, когда понимал, что вот-вот упадет, не добравшись до цели.

Сколько времени так продолжалось, он не знал, но в конце концов те крохи сил, что еще были в кадет-комиссаре, оставили его измученное тело. Он сделал еще несколько шагов. Впереди замаячил просвет. Лес заканчивался, и Неморис был совсем близко.

— Служение свое посвящаю Тебе, Бог-Император Человечества, — уже теряя сознание, прошептал Кимдэк. — Требуй с меня, ибо вера моя абсолютна.

Когда их небольшой отряд вышел к кромке леса, Ким сделал знак рукой, призывая остановиться. Он достал монокуляр и начал пристально всматриваться в очертания показавшегося впереди поселения, выискивая в нем хоть какое-то движение. Убедившись, что таковое отсутствует и угрозы ксеносов не обнаружено, Ким уже собирался отдать приказ двигаться дальше, когда заметил едва заметное шевеление слева, на самом краю лесного массива. Он подкрутил резкость и присмотрелся. Там, едва передвигая конечностями, полз человек.

— Кажется, кто-то из наших, — прошептал он и повернулся к одному из гвардейцев. — Юджин, фарматек у тебя?

— Так точно.

— За мной, — скомандовал сержант. — Остальным ждать здесь.

Его сведенные от напряжения мышцы агонизировали, посылая в мозг сигнал немедленно остановиться. Но стоящий рядом инструктор сурово смотрел на него и говорил суровым и непреклонным тоном:

— Плохо, кадет. Очень плохо! Повторить упражнение! Повторить! Повторить!

И он повторял. Раз за разом, отвергая мучительные протесты одеревеневшего, измученного тела. Он должен был проползти под этими треклятыми, натянутыми так низко нейрожгутами, не зацепив ни один из них. И раз за разом, у него не получалось. Он задевал исходящие низким гулом нейрожгуты, получая удар током, с каждым разом, все увеличивающийся.

— Плохо! Очень плохо! Повторить! Повторить! Еще раз, кадет! Еще раз!

Затем в какой-то момент голос инструктора начал отдаляться, и его сменил голос Лорда-комиссара Тумидуса.

— Комиссар не имеет право на слабость или жалость, — строго произносил он. — Ни к себе, ни к другим. Исполнять долг любой ценой, только так вы должны жить.

…Внезапно, чьи-то сильные руки подхватили его и перевернули, потом, что-то коротко ударило в шею, и почти тотчас, по венам начало разливаться приятное тепло, отгоняя терзавшую его боль.

— Исполнить любой ценой, — прошептал Кимдэк распухшими от удара губами.

— Ты выполнил, — произнес чей-то знакомый голос, далекий и близкий одновременно. — Все выполнил. А теперь, спи. Отдыхай, — и сказал куда-то в сторону: — Аккуратнее, поднимай его. Ногу аккуратнее. Вот так. Понесли.


РЭКУМ. ПОСЛЕ ЗАКАТА

Улицы Рэкума были пусты. Прекратившие под вечер свои атаки орки подарили городу несколько часов передышки и тишины, давая время для подготовки к дальнейшей схватке. То, что орки скоро возобновят атаку, не вызывало сомнений. И то, что им не удалось с наскока захватить город, вовсе не означало, что проклятые зеленокожие так запросто отступят. Знавший об орках не понаслышке полковник Райт снял большую часть гвардейцев с защиты главных ворот и распределил их по периметру стены, акцентируя внимание на тех ее участках, где было бы легче всего проникнуть в город. Райт ожидал, что именно в таких слабых сегментах орки постараются устроить прорыв с помощью техники либо просто попытаются перебраться через стены. Однако, катастрофически малая численность гвардейцев не позволяла распределить силы так, чтобы вся городская стена была защищена должным образом. И это была главная проблема. Второй проблемой стал ограниченный запас снарядов для тяжелых болтеров. Этого незаменимого оружия в войне против орков.


Размышляя над всем этим, Гай Тумидус покинул душное помещение комиссариата и вышел на улицу. Там, в тусклом свете прожекторов и фонарей, он замер на мгновенье, словно что-то взвешивая, и после непродолжительного раздумья отрицательно покачал головой самому себе.

«Сегодня не тот день», — решил он, и рука, сначала потянувшаяся ко внутреннему карману шинели, скользнула обратно.

С давних пор он уже не мог точно вспомнить, как долго там лежала палочка лхо, изъятая в незапамятные времена у гвардейца или кадета. Гай Тумидус не помнил точно, у кого и при каких обстоятельствах это произошло, но с тех самых пор, палочка лхо осела в глубине его кармана, и время от времени Гай Тумидус вспоминал о ней. Часто в такие дни, как сегодня, его рука тянулась, чтобы достать ее и закурить, но каждый раз он говорил себе, что сегодня не самый худший день в его жизни и наверняка не последний. А значит, не лучшее время, чтобы положить начало вредной привычке.


НЕМОРИС. ПОСЛЕ ЗАКАТА

Кимдэк зашелся судорожным кашлем и открыл глаза. Невдалеке раздался чей-то голос:

— В себя приходит, сержант.

В ответ раздалось шевеление, и следом послышались шаги.

— Просили разбудить, когда очнется, — сказал тот же голос.

— Ступай отдыхать, — Кимдэк узнал второй голос, принадлежавший Киму.

— Сержант, — Джонас заговорил с трудом, не узнавая собственного голоса. — Доложите обстановку.

— Кадет-комиссар, мы в Неморисе, — Ким склонился над раненым. — Вы были ранены. Пулевое ранение в грудь. И нога у вас сильна пострадала.

— Что со станцией? — Кимдэк говорил прерывисто, хватая воздух ртом, задыхаясь от щемящей боли в груди.

— Приведена в рабочее состояние, кадет-комиссар.

Станция работает, вокс-связь восстановлена.

— С Рэкумом связались?

— Так точно, кадет-комиссар. Связались, и я лично доложил текущую обстановку. Рэкум подвергся нападению орков.

На этих словах сержанта Джонас судорожно закашлялся. На его побледневших губах показалась кровь.

— Пуля, — Ким хмуро посмотрел на кадет-комиссара. — Ее извлечь не получилось. Мы рану синтеплотью залили, чтобы не кровило.


Кимдек тяжело задышал, восстанавливая сбитое приступом кашля дыхание.


— Продолжайте, сержант.

— Атака зеленокожих отбита. Капитан Роглев успел предупредить о готовящемся нападении. Он вернулся на «Красавчике» вместе с теми гвардейцами, которых мы оставили его охранять. Больше, — Ким понизил голос, — из третей роты не выжил никто.

Кимдэк, на мгновение, прикрыл веки.

— Ну, кроме нас, — добавил сержант после непродолжительной паузы.

— Завелся, значит, — Кимдэк говорил, тяжело выговаривая слова.

— Завелся, — только и кивнул сержант Ким.

— Хорошо, — Джонас устало прикрыл веки, но через мгновение снова открыл их. — Докладывайте мне обо всех изменениях. Немедленно.

— Так точно, кадет-комиссар, — Ким сложил на груди аквилу.

Затем, увидев, как веки Кимдэка медленно закрылись, жестом подозвал Юджина.

— Дежуришь возле раненого, и смотри — не дай ему подняться, — в этот момент находящегося в полузабытьи кадет-комиссара скрутил тяжелый приступ кашля, после которого Кимдэк тяжело и шумно задышал, очевидно, еще более проваливаясь в беспамятство.

Сержант перевел взгляд с Кимдэка на Юджина:

— Если понадобится, вколи ещё пол дозы обезболивающего со снотворным. Ему необходим покой.

ДЕНЬ 5

ОКРЕСТНОСТИ НЕМОРИСА

Кимдэк пришел в себя от мерного покачивания, словно он плыл по воде. Он глубоко вздохнул, насколько это позволяла стянувшая грудь синткожа, и разлепил отекшие веки. Боль в груди была уже не настолько острой, зато слабость во всем теле чувствовалась такая, что Кимдэк даже не предпринял попытки хоть немного приподняться. Вместо этого он закрыл глаза и зашептал молитву Императору о придании силы.

— Сержант, где мы? — спросил он, когда силы начали понемногу к нему возвращаться. — Доложите обстановку.

— Возвращаемся в Рэкум, кадет-комиссар.

Кимдэк попробовал повернуть голову.

— Как мы движемся?

— Идем напрямую, через этот долбанный варпом лес.

— Отставить, сержант.

— Есть, отставить. Движемся по азимуту, кадет-комиссар.

— Вам надо было оставить меня в Неморисе, — Кимдэк поморщился от очередного приступа боли. — Так было бы проще.

— Да ну конечно, — отозвался Ким. — Брошу раненого, а сам уйду. Прям как гребаный культист какой.

— Не подчинились бы приказу, сержант?

— Не этому, — твердо пообещал Ким и с усмешкой добавил: — Ниже рядового не разжалуют, дважды не казнят.


РЭКУМ

Предположения полковника Райта подтвердились. С первыми лучами солнца орки возобновили атаку на город.

До полудня оставалось полтора часа, когда один из сегментов городской стены рухнул, и разъяренная орда зеленокожих хлынула в образовавшуюся брешь, оказавшись на территории ремонтных цехов. Отряд гвардейцев, занимавший позиции на этом участке и первым принявший на себя удар орочьей орды, был уничтожен почти полностью.

…Сэмюель Ашер открыл глаза и понял, что ничего не видит и не слышит, словно на его голову накинули плотный, свисающий до груди капюшон, туго перетянув его у основания шеи. Постепенно на смену этому образу пришел другой, менее размытый и абстрактный, и Ашер понял, что его лицо залито чем-то горячим. Он попытался стереть это со своего лица и почувствовал под пальцами кровь. В голове зашумело, и он осознал, что вопреки ожиданиям, не слышит ни выстрелов, ни криков. Вообще ничего. Он попытался прислушаться, изо всех сил напрягая слух, но так ничего и не услышал, как будто в уши набили влажной земли, наглухо их запечатав. Он отчаянно тряхнул головой, силясь вытряхнуть то, что мешало его слуху, или в этом резком движении вернуть себе возможность слышать. Это оказалось бесполезным. Вокруг по-прежнему стояла мертвая тишина.

«Не может быть», — мысли в голове путались, цепляясь одна за другую, смещая сами себя, подобно медленно наползающим слоям оползня.

«Кто здесь? Я остался один? Мы победили? Бой кончился?»

Ашер попытался ощупать себя: руки, ноги, все на месте, ран нет.

«Почему я не вижу?»

Пальцы вновь заскользили по лицу, но было ощущение такое, словно совершенно чуждые ему обрубки касаются не его лица.

«Как много крови. Это не может быть моей кровью. Только моей, и ничьей больше».

В конце этой мысли Сэмюель хотел было открыть рот, чтобы позвать кого-нибудь на помощь, но тут же что-то сильно неподъемное и темное, как ночь, сдавило грудь, обвивая его и не давая шевельнуться. Тяжело и натужно, Ашер попытался преодолеть это давление, и глубоко вздохнуть, но незримые путы, лишь сильнее впивались в грудь, проминая ее до самых легких. В конце концов, с превеликим трудом ему удалось чуть ослабить ужасное давление, от которого готовы были лопнуть легкие, и тогда дышать сразу стало намного легче.

«Наверное, меня придавило каким-нибудь телом, поэтому я не слышу шума боя и ничего не вижу, — подумал он. — Ну, да. Меня придавило. И чья-то кровь залила мне лицо. А бой. Бой, скорее всего, уже закончился».

Сэмюель вытянул вперед руки, чтобы сдвинуть то, что так настойчиво прижимало его к земле.

«Проклятые ксеносы отступили, — мелькали мысли в его голове одна за другой. — Мы же гвардия. Конечно, мы победили. Мы не могли не победить».

Что-то вновь схватило Ашера своей неумолимой хваткой. Он начал опять задыхаться, на этот раз еще более жестоко, чувствуя, как крошатся под необоримым натиском, сдавливаемые ребра.

«Надо срочно позвать на помощь. Тогда меня найдут. Обязательно, найдут».

С этой мыслью Сэмюель Ашер из последних сил постарался вобрать в грудь как можно больше воздуха. Со второй попытки, ему это наконец удалось, и он закричал…

Пуля прошила гвардейца насквозь, войдя в грудину и перебив на выходе шейный отдел позвоночника. Одна из сестер попыталась его перевязать, когда парализованное выстрелом тело внезапно выгнулось, и из открывшегося рта потекла кровь.

Алита Штайн, не отрываясь от гвардейца, которого перевязывала рядом, протянула молодой послушнице инъектор:

— Помоги ему.

— Но это… — послушница на мгновение замерла, увидев на одной из стенок протянутого инъектора красный маркер смертельного препарата.

— Единственное, что ему теперь поможет, — отозвалась Штайн, видя охватившую послушницу нерешительность.

Но та быстро справилась с минутной слабостью и уже приставила инъектор к шее смертельно раненного гвардейца.

— Прости меня, — прошептала она, вводя мутную жидкость умирающему в набухшую, пульсирующую вену. — Ты исполнил свой долг, а я должна выполнить свой.

Она еще не ввела всей дозы, когда обреченный гвардеец вздрогнул всем телом и резко обмяк, словно превратился в безвольную тряпичную куклу. Сестра-послушница провела ладонью по закопченному, покрытому сажей и кровью лицу умершего, закрывая его остекленевшие глаза. В последний миг, когда под ее рукой веки павшего, дрогнув, начали смыкаться, ей показалось, что выражение его глаз поменялось. Что в его потухших зрачках, обрамленных радужкой цвета бесценного янтаря, не было больше отчаяния. Лишь покой и умиротворение.

…Ему все же удалось закричать, и одновременно с этим к нему вернулся слух. Сначала Ашер услышал шаги. А потом кто-то позвал его по имени.

«Я здесь!» — отозвался Сэмюель, ликуя внутренне от того, что обрел голос и слух.

Дело оставалось за малым. Вернуть себе зрение. Но это должно было произойти совсем скоро. Ашер знал это наверняка, потому что уже слышал, как чьи-то сильные руки начали раскидывать завал. Звуки пробивающихся к нему людей становились все ближе, и с каждым мгновением дышать становилось все легче, пока не стало совсем легко. И тогда Сэмюель Ашер увидел долгожданный свет…


РЭКУМ. ПОСЛЕ ЗАКАТА

Графт поежился. Холодный порыв ветра пронизывал насквозь полинялый рабочий комбинезон, и Армений засунул руки поглубже в карманы. Он подумал, что теплый сезон скоро закончится, а когда им выдадут утепленную спецодежду, известно одному Императору, да еще тому… (в этом месте рабочий, задумавшись, замедлил шаг, подбирая наиболее близкое по смыслу слово), словом, кто принимает решение, достаточно уже холодная погода с точки зрения чиновников Муниторума, или еще нет.

Когда Графт дошел до узкого перешейка, отделяющего рабочий квартал от административного, дорогу ему перегородила боевая машина. Армений начал огибать грозную «Химеру» и, подойдя чуть ближе, увидел закрепленные на броне различные инструменты типа тех, что висели у них в заводском цеху на пожарном щите. Среди прочих его внимание привлек один арматурный прут, к которому была приварена полоса металла.

— Что это? — приблизившись, он указал рукой на странный, явно самодельный инструмент, закрепленный между топором и лопатой, обращаясь одному из членов экипажа, стоящего возле боевой машины.

— Что? — гвардеец резко развернулся в сторону подошедшего рабочего, бросив на того настороженно презрительный взгляд.

— Эта хрень, — Графт кивнул на странный багор.

Гвардеец проследил, куда указывает человек в спецовке, и недобро улыбнулся:

— А, это… — он оскалился еще сильнее. — Швабра. Для фарша.

— Какого фарша? — непонимающе протянул Армений.

— Человеческого, — уже без улыбки, с суровой ненавистью в голосе, ответил водитель. — Когда с гранатомета попадают в десантный отсек или в боеуклад… короче эта швабра, фарш из дес-отсека выгребать. Пригоревший.

На долю секунды повисло напряженное молчание, разбитое вырвавшимся у рабочего восклицанием.

— Задница на Золотом! — выругался Графт и сплюнул, представив себе, как должна выглядеть уборка такой шваброй.

— Разговоры! — быстрым шагом к ним подошел один из кадет-комиссаров, на ходу обращаясь к гвардейцу. — Почему стоим?

— Мотор заглох, кадет-комиссар, — мгновенно рапортовал тот. — Ожидаю технопровидца, чтобы тот обратился к Духу Машины. Остальное отделение выполняет боевую задачу на передовой линии.

Леман Доу отрывисто кивнул и тут же перевел взгляд на человека в рабочем комбинезоне:

— Что здесь делаешь? Почему не в рабочей зоне? — строго спросил он.

— Никакого умысла, господин начальник, — Армений по привычке продемонстрировал пустые ладони, вытянув руки перед собой, — Было объявлено, чтобы все, кому известны проходы в город в обход основных ворот, немедленно сообщили.

— Располагаешь нужной информацией? — быстро спросил Доу, сверля рабочего пристальным взглядом.

— Точно так, господин начальник. Как выйти из города через сеть подземных коммуникаций, — голос Графта все еще звучал не вполне уверенно, но с каждым словом становился все более твердым. — Под Рэкумом есть сеть старых шахт. В них можно попасть из подсобных помещений при резервуарах хранения. Я был их смотрителем одно время, и знаю, как там все устроено. Все они были засыпаны в свое время, но часть грунта просела, образовав каверны, так что они слились в тоннель, по которому можно покинуть город. Я могу по нему провести, если потребуется.

— В комиссариат, — коротко бросил Доу, дослушав рассказ рабочего. — Расскажешь там в подробностях.

— Я туда и шел, господин начальник, — Армений продолжал все это время держать руки вытянутыми перед собой, стараясь не смотреть кадет-комиссару в глаза.

— Вперед, — приказал Леман, разворачиваясь и пропуская рабочего перед собой, чтобы сопроводить к комиссариату.

Графт, не говоря более ни слова, проследовал, как ему было приказано, стараясь не думать о двух вещах, думы о которых отогнать совершенно не получалось. О болт-пистолете на поясе кадет-комиссара, который строго следовал за ним шаг в шаг. И о том, что меньше всего в жизни он хотел бы оказаться в десантном отсеке «Химеры», когда туда попадет ракета или разрывной болт-снаряд тяжелого стаббера.

ДЕНЬ 6

РЭКУМ

Они спускались все ниже и ниже, пока не добрались до самого последнего этажа. Лифт не работал, и все расстояние в глубину на несколько этажей они бежали по узкой лестнице с крошащимися ступеньками. Когда группа рабочих наконец достигла последнего уровня, Сотис, один из бригадиров, достал из-за пазухи какой-то сверток. Иранде сразу не понравился этот большой кулек, в несколько слоев замотанный в грязную, промасленную тряпку.

— Отойдите все, — сказал Сотис, явно нервничая. — Сейчас я.

Люди, переглядываясь, отошли от дверного проема и лестницы, по которой они спустились.

— Дальше, — скомандовал Сотис с нотками беспокойства в голосе.

Он взвесил на раскрытой ладони сверток и замахнулся им, как для броска.

— Еще дальше! — крикнул он на столпившихся позади него людей.

И, когда толпа отпрянула от его окрика, словно ужаленная нейробичем, зашвырнул сверток, как можно выше по лестнице. Сотис едва успел отбежать к остальным, когда раздался взрыв, и дверной проем завалило тем, что осталось от лестницы.

— Вот так, — произнес бригадир, и Иранде показалось, что губы его слегка дрожат. — Теперь ксеносы нас не достанут.

Рабочие позади Сотиса зашептались и начали затравленно переглядываться. Напуганные рассказами о зверствах орочьей орды, о том, что они делают с людьми, оказавшимися в их власти, они решили укрыться на нижних этажах одного из жилых комплексов и там отсидеться. Отвергнув предложенную властями возможность выступить на защиту Рэкума с оружием в руках и не дожидаясь, когда из права это превратиться в повинность, их бригада под предводительством Сотиса пришла сюда, в огромный жилой комплекс, нижние этажи которого были теперь заброшены, после того как численность рабочих в Рэкуме была сокращена до минимума.

Взрыв едва успел отгреметь, и каменная пыль, посыпавшаяся с потолка, еще не осела, как от толпы людей вперед выступил один в потертом комбинезоне с рукавами спецовки, закатанными выше локтя. Руфус. Высокий, со шрамом перечеркивающем его лицо от уха до уха. Он не любил молчать, всегда высказывался, если был с чем-то не согласен, и периодически вступал в спор с бригадирами, за что регулярно нес наказания, хоть и без видимых результатов. Иранда не знала, что было в его прошлом, до того как три года назад он попал на Ферро Сильва, но, в целом, догадаться было не трудно. Глядя на его прокаченную фигуру с рельефными мышцами, с широкими порами на большом мясистом лице, постоянно забитыми потом и сажей, оттого кажущимися мелкой черной дробью, вонзившейся в кожу, его прошлое представлялось боевиком в какой-либо банде или охранником мелкого клан-лидера там же. На это же указывали клановые татуировки, украшавшие его руки от локтей до самых кистей рук, которые сейчас сжимались в большие увесистые кулаки.

— И как теперь мы отсюда выберемся? — будучи на голову выше бригадира, Руфус смотрел на него сверху вниз, нависая своей массивной тушей.

— Когда все закончится, — было очевидно, что бригадир волнуется, но старается говорить ровно и сдержано, — включат лифты и нас поднимут.

— О нас даже не вспомнят! Нижние уровни не заселены, так что сюда никто давно не ходит. Да ради таких как мы они даже жопу свою не почешут, не то чтобы починить подъемник.

Говоря все это, Руфус медленно надвигался на бригадира, пока тот, отступая шаг за шагом, не уперся спиной в стену рядом с заваленным выходом.

— Ты только что убил нас, выпердыш грокса, — процедил Руфус сквозь щербатый рот и изо всех сил ударил бригадира по лицу…

…Сотис, а точнее тот бесформенный кусок мяса, в который он превратился, больше не шевелился, не подавая признаки жизни. Руфус занес руку для очередного удара и остановился, внезапно осознав, что последние несколько минут он наносил удары по безжизненному телу. Тогда он поднялся с колен и провел ладонью по своему лицу, размазывая по нему кровь.

— Ну, хоть поживем напоследок по-человечески, — внезапно Руфус широко улыбнулся, демонстрируя оскал своих неровных зубов.

Иранда содрогнулась при виде его раскрасневшегося, с кровавыми разводами лица и с побелевшим, теперь казавшимся еще более уродливым шрамом. С ужасом Иранда подумала, что было время, когда Руфус ей даже нравился. Сильный и своенравный. Но сейчас, после всего случившегося, она испытывала к огромному, напоминающему огрина рабочему только отвращение и страх.

— Что скажете, братцы, поживем? — Руфус, под слабый, зарождающийся гул толпы, перерастающий в согласные, одобрительные возгласы шагнул к Иранде. — Поживем, еще как поживем. Никаким богам разврата и похоти такого не снилось, как мы поживем.

Она задрожала, пронизанная холодом, родившимся где-то внутри нее и охватившим все ее естество за долю секунды. Завороженная нереальностью происходящего, в которое она отчаянно не хотела верить, Иранда смотрела, как медленно поднимается большая, изрисованная татуировками рука Руфуса и приближается к ее побледневшему от страха лицу.

— Правда? — он взял ее грязными, пахнущими прогоркшим маслом пальцами за подбородок.

Иранда почувствовала себя загнанной в ловушку. Удерживаемая его руками, больше похожими на железные тиски, она озиралась по сторонам в поисках поддержки и не находя ее. Ее взгляд, затравленный и мечущийся, натыкалась на грубые лица, исполненные злобой, безразличием, похотью и животным страхом.

— Ты ведь скрасишь наши последние часы, перед тем как мы начнем убивать друг друга, понукаемые голодом, отчаянием и удушьем? Иран-да?

— Император защищает, — пробормотала она.

— Император защищает, — Руфус хищно оскалился, и вдруг, грубо разбрызгивая изо рта слюну, рассмеялся. — Защищает верных своих и преданных своих. А на нас он мочится! Со своего золотого, невъебенного такого, трона мочится! Уж поверь, ему нет дела ни до одного из нас. Подружкой твоей мы тоже займемся, — остановив потоки устрашающего смеха, Руфус кивнул в сторону еще одной женщины, стоящей неподалеку и бледной, как полотно. — Но, позже… когда ты износишься.

Руфус снова засмеялся. Показно, с вызовом и ожесточением в каждом издаваемом им звуке. От этого смеха мурашки поползли по спине Иранды. Она еще раз с бесконечным отчаянием во взоре огляделась по сторонам, убедилась, что никакой надежды на спасение нет и до глубины души пожалела, что не осталась наверху защищать город. Страшное осознание происходящего накрыло ее с головой, как цунами накрывает беспомощного, тщедушного человека. Она поняла, что будет жалеть об этом всю свою недолгую оставшуюся ей жизнь, и закрыла глаза, чтобы не видеть, что будет дальше.


РЭКУМ. ПОСЛЕ ЗАКАТА

Алита Штайн, Палатина Ордена Феникс, закурила, унимая дрожь в уставших пальцах. После заката наступление орков прекратилось, и тяжелые орудия замолчали. Но благословенная тишина не наступила. Яростный шум боя уступил место стонам раненых, шепоту молитв и предсмертным крикам умирающих. Большую часть доставленных в их приход людей составляло гражданское население. Сегодня к полудню прорвавшиеся в город орки продвинулись до жилых блоков и учинили там настоящую резню. Они убивали и калечили всех без разбора, и в первую очередь тех, кому нечем было себя защитить. Часть рабочих предпочла спуститься на нижние уровни бараков, уходящих под землю, и спрятаться там, заваливая входы изнутри, тем самым, обрекая себя на медленную, мучительную смерть, в том случае, если верхние этажи будут полностью захвачены орками или если им не удастся расчистить завалы и баррикады. Однако перспектива встретиться с безжалостными ксеносами прямо сейчас пугала их еще больше. Были и те, кто, вооружаясь, чем только можно, вступали с орками в бой. Но только к вечеру защитникам удалось отбросить зеленокожих обратно на территорию ремонтного цеха и сортировочного сектора.

Глядя на бесконечный поток прибывающих раненых, Штайн задумалась, что совсем скоро их количество поднимется до той отметки, когда сестры будут не в состоянии оказать помощь всем. Еще сегодня утром Алита Штайн отдала распоряжение экономить медикаменты и при операциях использовать только местную анестезию, либо обходиться вообще без нее, оставляя наркоз для особо серьезных случаев и операций. И теперь глухие, плохо сдерживаемые стоны, незримой аурой боли окутавшие госпитальные палаты, выворачивали ее душу, оглушая сильнее, чем грохот выстрелов и взрывов.

Только сейчас Алита поняла, что ничего не ела со вчерашнего вечера. Но как только она об этом подумала, к горлу подкатил неприятный комок. Вряд ли бы ей удалось сейчас проглотить хоть один кусок, чтобы не выблевать его потом обратно.

«Горячий рекаф должен помочь», — подумала она, делая глубокую затяжку.

Она уже собиралась воспользоваться выдавшейся свободной минутой и заняться этим вопросом, когда услышала сзади торопливые шаги:

— Сестра, — по голосу Алита узнала Ванессу, — там один раненый. Ему совсем плохо.

— Что с ним? — бросила Штайн на ходу, поспешно следуя в палату, на которую указала молодая послушница.

— Его только что прооперировали, — невысокая ростом, Ванесса едва поспевала за широкой походкой Палатины. — Операция прошла без осложнений, но потом у него резко поднялась температура, и его всего начало трясти.

— Шок, — на этих словах Алита вбежала в палату.

А в следующее мгновение она увидела, как лежащий у дальней стены раненый в агонии пытается сорвать с себя синткожу.

— Ремни! — крикнула Алита, подбегая к раненому. — Быстрее!

Но Ванесса, вместо того чтобы быстро выполнить приказ, замерла. Она смотрела, как Алита пытается удержать раненого, который вырвался, словно одержимый; слышала его стоны, переходящие в хриплый рык; и медленно перебирала пальцами левой руки, будто что-то пересчитывая.

— Живо! — Алита оглянулась, чтобы понять, почему медлит Ванесса.

Этого хватило, чтобы хватка ослабла и раненый вырвался. В это время дверь в палату открылась.

— Разрешите… — заглянувший внутрь гвардеец молниеносно оценил ситуацию.

В следующее мгновение он уже был возле раненого, крепко удерживая его, пока Алита закрепляла ремни.

Убедившись, что раненый надежно зафиксирован и больше не в состоянии себе навредить, Алита отыскала в своей набедренной сумке инъектор с необходимым препаратом и ввела его содержимое пациенту. После этого постепенно движения раненого гвардейца начали замедляться и он, обессиленный, распростерся на покрытом пятнами крови матраце.

Штайн устало провела рукой по вспотевшему лбу и посмотрела на гвардейца, так вовремя оказавшегося поблизости.

— Что у вас? — спросила она без излишней строгости в голосе, понимая, что, если бы гвардеец не заперся без разрешения в палату госпиталя, все могло бы закончиться печальнее.

— Еще раненые, сестра, — он кивнул в сторону двери. — В коридоре.

— Конечно, — Алита откинула со лба упавшие волосы. — Сейчас ими займутся.

— Разрешите идти, сестра.

— Идите, — выдохнула Штайн и повернулась к Ванессе. — Значит так, — в ее тихом голосе клокотал вулкан, который Палатина сдерживала изо всех сил, не давая его содержимому вырваться наружу. — Ты. Сейчас. Выйдешь отсюда. И займешься ранеными, которых только что доставили. Ты поняла меня?

Ванесса медленно кивнула головой, словно только что отошла от тяжелого сна.

— Очень хорошо.

Штайн взяла со столика у дальней стены еще один инъектор с успокоительным и положила его в карман своего халата, провожая глазами молодую послушницу. Затем провела рукой по растрепавшимся волосам, убирая их обратно под головной убор, одновременно восстанавливая сбившееся дыхание. Тошнота улетучилась, как и чувство голода.

Алита Штайн широко растопырила пальцы, подождала, пока мелкая дрожь в них полностью прекратилась, после чего, окинув взглядом госпитальную палату, полную раненых мужчин и женщин, сложила на груди аквилу.

— Император, наш свет путеводный. Будь с нами в час скорби нашей и озари к победе наш путь, — прошептала она.

ДЕНЬ 7

РЭКУМ

Больше всего он боялся сгореть заживо. И каждый раз, садясь за гашетку огнемета, Ангус возносил молитву Императору, дабы Он даровал ему быстрый конец, когда наступит очередь их «Гончей» вспыхнуть умопомрачающим факелом и превратиться в ужасающую и неумолимую плавильную печь. Однажды Ангусу пришлось лично доставать из почерневшего остова взорванной машины то, что некогда было ее экипажем. И эта картина вгрызлась в его память, не оставляя до сих пор. Она возникала перед сержантом каждый раз, когда он занимал место стрелка, воспроизводя в памяти все краски и подробности того дня.

Три больших фрагмента, потерявшие схожесть с человеческими телами, припеклись к почерневшим стенкам «Гончей» и никак не хотели отскребаться. Синтетические волокна их одежды, расплавившись там, где не сгорели окончательно, надежно сцепили как клеем обуглившиеся останки со стальными листами боевой машины. Удушливый, вызывающий тошноту запах забивался в ноздри, налипая на них отвратительной маслянисто-пепельной пленкой, не давая глубоко вдохнуть. Даже противогаз не спасал от того смрада, что стоял в выгоревшем брюхе «Адской Гончей», а от рвотных позывов не спасали даже голодные желудки.

Больше, чем виденная им картина, Ангуса с тех пор преследовал запах, постоянно напоминая о себе, возникая в памяти. Так что огнеметчику время от времени начинало казаться, что он вновь ощущает этот тошнотворный противно-сладковатый, чуть-чуть с горчинкой, шлейф в своих ноздрях. В такие моменты он делал несколько глубоких вдохов, словно хотел «продышаться», до тех пор пока воспоминание не блекло и не уходило из его памяти.

Вот и сейчас ему снова почудился омерзительный запах.

«Бог-Император человечества! — Ангус со всей силой вдавил гашетку огнемета, глубоко вдыхая и с шумом выдыхая горячий спертый воздух. — Защити Твоего слугу и избавь меня от опасности».

Как будто отзываясь на эту молитву, «Адская Гончая» под управлением водителя увеличила скорость. Ответом на это послужил звериный рев напирающих спереди зеленокожих.

…Он ничего не почувствовал. Снаряд вошел ему точно в переносицу, принеся мгновенную смерть, без мучений.

Прорыв захлебнулся.

Идущая на острие атаки «Гончая» встала, окруженная со всех сторон зеленокожей ордой. Огнемет потух. В мановение ока, утробно рыча, ксеносы облепили бронированную машину. И в следующие секунды несколько огромных орков уже вскрывали верхний люк. Им потребовалось всего несколько минут, чтобы справиться с этой задачей. А еще через секунду после этого из кабины «Адской Гончей» раздалось несколько выстрелов и следом полный боли короткий крик, тут же заглушенный оголтелым ревом…

— Проклятые ксеносы! — полковник Райт с размаху опустил увесистый кулак на стол.

— Вывести актуальные данные! — уже спокойнее приказал он, кивая адъютанту в сторону гололитического экрана.

На большом экране, закрепленном на одной из стен, тут же замигали красные огоньки. Они загорались все больше и больше, пока не заполнили весь участок, обозначенный, как склады, а часть их распространилась на территорию космопорта. Оценив текущее положение, полковник Райт нахмурился еще больше. Потеря данного стратегического объекта может стать решающей в битве за город, и поэтому он готов был сейчас пойти на крайние меры, только чтоб выбить зеленокожих из зоны космопорта, расчистив территорию хотя бы до мастерских.

— Это все? — он посмотрел на вытянувшегося перед ним адъютанта.

— Так точно, полковник, — отрапортовал тот. — Последние сводки.

Продолжая хмуриться, Райт развернулся в сторону кадет-комиссара Доу. По приказу Тумидуса его прикомандировали к ополченцам из рабочих.

— Как ведут себя новобранцы? Они хоть что-то умеют?

— Особых нареканий нет, полковник, — отрапортовал Доу. — Однако низкий уровень военной подготовки и дисциплины не позволяют говорить о них, как о полноценном войсковом подразделении.

— Что имеем, — хмуро произнес вполголоса Райт, потом посмотрел на стоящего рядом с ним капитана Роглева. — Принимай командование, капитан. Не танкисты, не пехота, зато много и в наличии. Возьмешь огнеметный взвод, то, что от него осталось, в качестве усиления, и прорываете фронт зеленокожим здесь, здесь и здесь.

Райт отметил на экране три точки, и те мгновенно загорелись желтым.

— Ты, капитан, — он перевел взгляд на стоящего рядом капитана второй бронетанковой роты Варсиана Эйба, — впиливаешься в этот сектор и делишь зеленокожих тварей надвое. Да так, чтоб они потом не соединились. Все. Исполняйте.

Капитаны ответили коротким «Есть» и вместе с кадет-комиссаром покинули помещение, и полковник вновь сконцентрировал свое внимание на экране, где тревожно мигали красные точки. Постепенно увеличивая свою численность, они медленно расползались по всему экрану, тесня те, что светились зеленым, все дальше к административному сектору. И на этом бесконечно большом, алом поле, одиноко мерцали три желтых огонька, обозначая места будущего прорыва.

Полковник Райт сложил руки на груди в аквилу, и, склонив голову, тихо прошептал:

— Император, помоги им. Защити верных солдат Своих.

Под прикрытием огнеметной техники сформированные из бывших рабочих отряды шли в наступление. Поддерживаемые силами регулярных частей с флангов, они атаковали орков, противопоставляя их дикой, звериной ярости отчаянное сопротивление тех, кому больше нечего терять. Сдерживая зеленокожую орду ценой собственных жизней, и в буквальном смысле заваливая их натиск собственными телами, защитники Рэкума силились перевести оборону в наступление, переломив этим самым ход битвы.

Пламя неистово впивалось своими горячими языками в усиленную броню, покрывавшую «Адскую Гончую», стремясь пробиться сквозь ее огнеупорные пластины и испепелить всех находящихся внутри грозной машины. Их едва не подбили, и они чудом избежали прямого попадания направленной в их «Гончую» ракеты. Она пролетела мимо, разорвавшись совсем рядом, в один момент уничтожив целое отделение пехотинцев, превратив тех в кровавое месиво и смертельно ранив осколком водителя огнеметной бронемашины. Его бьющееся в смертельной агонии тело все еще истекало кровью, фонтаном бьющей из разорванной трахеи, когда Доу занял его место у штурвала. К грохоту и шумам, наполняющих кабину «Адской Гончей», примешались натужные хрипы умирающего водителя, которые стихли уже через минуту, когда мучимое предсмертными судорогами тело, наконец, перестало дергаться. Но, поглощенные текущей схваткой, никто из находившихся рядом с ним не обратил на это своего внимания.

— Справа! — крикнул кадет-комиссар огнеметчику, направляя машину на волну зеленокожих, несущуюся прямо на них.

Вихрем вырвавшееся из ствола пламя охватило группу здоровых орков, пытавшихся пробиться к смертоносной машине. Отвратительный запах горелого мяса, уже до этого наполнявший кабину, усилился, хоть это и казалось невозможным.

— Центр! — снова выкрикнул Доу, продолжая направлять охваченную по бортам машину в сторону ксеносов.

От проникающего внутрь дыма перехватило дыхание. Бушующее снаружи пламя уверенно пробивалось к намеченным жертвам.

— Нужно уходить! — крикнул Графт, понимая, что еще немного, и огонь полностью охватит кабину, и тогда…

Вместо ответа кадет-комиссар увеличил скорость до предела, и «Адская Гончая» из последних сил рванулась вперед, уничтожая и давя все, что попадалось на ее пути. Внезапно, Армений увидел впереди уродливую конструкцию, на которой был закреплен большой таран и несколько тяжелых орудий, и понял, куда нацелился Доу. Самоходная платформа орков стояла как раз рядом с автозаправщиком и была сейчас как нельзя более уязвима.

— Варп меня забери… — выругался Графт, осознав, что хочет сделать кадет-комиссар.

Он хотел крикнуть, что это безумие и что он не согласен вот так здесь умирать, но в этот самый момент, снаружи раздался взрыв.

Армений пришел в себя и, отчаянно тряся головой, постарался оценить ситуацию. Из-под приборной доски вырывалось наружу пламя и уже почти подобралось к повисшему на штурвале кадет-комиссару. Одновременно с осознанием того, что теперь нет того, кто мог бы его остановить, перед Графтом замаячил слабый лучик надежды.

«Надо валить», — с этой яркой, как вспышка взрыва, мыслью он устремился к заднему люку.

Но должно быть Сам Император был против его спасения. Снимающий блокировку рычаг заклинило. Осознав это, Армений услышал скрежет собственных зубов. Если бы этот кадет не приложился головой во время последнего взрыва и не потерялся, вместе они бы, скорее всего, смогли вырваться из этой смертельной ловушки.

Отчаянная мысль о неминуемой смерти прибавила Графту сил, и он с остервенением налег на заклинивший рычаг. Тот поддался, и через секунду нижний люк был открыт. Уже приготовившись выпрыгнуть из горящей машины, рабочий бросил еще один взгляд на потерявшего сознание кадета.

…Он никогда никому не помогал.

Как-то он прошел мимо парнишки, попавшегося уличной банде, которая его истязала, думая только о том, что ухмыляющиеся подонки уже заняты и не должны обратить внимание на него самого. Помнится, однажды он всадил нож в спину жертвы только для того, чтобы никто не подумал, что он против жестокой расправы, которую они тогда учинили над проигравшим. В его жизни было столько насилия, грабежей и убийств, что он не смог бы сосчитать их все, даже если бы очень захотел.

Он никогда никому не помогал, и ему тоже — никто и никогда…

«Да ну, какого…» — внезапно, пронеслось у него в голове.

В один рывок Графт оказался у водительского сидения. Едва сбив жгучие языки огня, уже облизывающие синюю кадетскую шинель, он подхватил раненого и подтащил к люку. Он и сам в этот момент не смог бы ответить на вопрос, почему он это делает. Единственная мысль, которая крутилась у него в голове, была, что: «Не все же они, в конце концов, законченные суки, и должны же быть среди них люди».

Спроси кто-нибудь, и Армений не смог бы ответить кто такие, эти «они». Комиссары, бригадиры, арбитры, просто те, кто в свое время не преступил через Имперский закон… Графт не знал этого и думать об этом сейчас не хотел. Он просто подтащил к спасительному люку так и не пришедшего в сознание кадет-комиссара и вытолкнул его наружу.

Он уже собрался выпрыгнуть следом, когда неуправляемая и к тому времени почти полностью охваченная пламенем «Гончая» врезалась в автозаправщик…

…Невыносимая боль, подобно гигантской волне, захлестнула все его тело. За свою жизнь, в которой было всего так много, от мелких побоев до серьезных травм и переломов, Армений даже не предполагал, что может быть настолько больно. Ему показалось, будто каждая клеточка его тела корчится и извивается в жестокой агонии. Графт уже открыл рот, чтобы зайтись в истошном крике, но невообразимая боль кончилась также внезапно, как и началась. И в тот же момент он открыл глаза, чтобы тут же прищуриться от непривычно яркого света. Непрерывно моргая, ему с трудом удалось разглядеть приближающуюся к нему невысокую фигуру. Остановившись рядом, пока он валялся на вздыбленном рокрите, молодой парнишка внезапно протянул Графту руку. Тогда он моргнул еще раз, прогоняя коварную влагу из слезившихся глаз, и наконец узнал его. Это был тот самый парень, мимо которого когда-то прошел Армений, позволив банде с ним расправиться. И сейчас этот парень как ни в чем не бывало стоял над ним, совершенно не изменившийся с тех далеких дней, и с такой невероятной легкостью во взоре протягивал Графту раскрытую ладонь, широко и по-доброму улыбаясь.

«Ты жив?» — Армений захотел задать этот вопрос, но в тот же самый миг вдруг понял, что уже знает на него ответ.

И тогда на его давно забывшем, что такое настоящая радость, лице, расцвела ответная улыбка, и Графт испытал ни с чем не сравнимое облегчение. Нет, не потому, что ушла страшная, пронизывающая все тело до самого основания боль. А потому, что вместе с ней ушел унижающий и оскверняющий душу страх, который до этого сопровождал Армения на протяжении всей его жизни; даря тем самым самую настоящую свободу, которую только может обрести человек…


МЕЖДУ РЭКУМОМ И НЕМОРИСОМ

Предрассветное клокотание птиц заставило Юджина улыбнуться. Этот незатейливый пересвист вернее любой разведки сообщил ему, что зеленокожих поблизости нет. Он перевел взгляд на кадет-комиссара. Тот, проведший большую часть дня и часть ночи в тяжелом полузабытьи, наконец, уснул. И теперь беспокойно метался в тяжелом мареве сна.

— Ну, как он? — тихо спросил проснувшийся и подошедший к Юджину сержант.

— Спит, — отозвался гвардеец.

— Это хорошо, — Ким слегка помассировал кончиками пальцев красные от усталости и недосыпания уголки глаз и добавил. — Рассвет скоро. Выступать пора.

Юджин кивнул. Он прекрасно понимал, чем был оправдан заданный сержантом темп. Ким гнал гвардейцев, до минимума сократив время на привалах и ночевках, стремясь как можно скорее доставить раненого кадет-комиссара в Рэкум. Все они видели, что, несмотря на прилагаемые усилия, Кимдэку все труднее справляться с учащающимися приступами боли и кашля, и что он постепенно угасает, все чаще проваливаясь в беспамятство.

— Так точно, — согласился Юджин и добавил вслед уходящему сержанту. — Отдохнули пару часиков, и будет.

Он собирался сказать что-то еще, но замер, замолчав на полуслове.

— Слышите? — шепотом спросил он, обращаясь к Киму.

— Ничего, — так же шепотом отозвался Ким, разворачиваясь к Юджину.

— И я нет, а должны бы.

Сказав это, гвардеец вновь замолчал, напряженно прислушиваясь. Но лес затих, и раздававшиеся еще несколько минут назад птичьи трели смолкли, как смолкли и все остальные звуки, указывая на то, что все вокруг замерло в ожидании чего-то или кого-то. А потом, спустя несколько минут тревожного беззвучия, до них донесся слабый шум передвижения. Кто-то, стараясь не привлекать внимания, шел через лес.

— Не орки, — одними губами произнес Ким.

Юджин кивнул, нацеливая по знаку сержанта свой лазган в сторону источника звуков. Остальные гвардейцы к этому времени уже заняли огневые позиции, выцеливая потенциального врага, и готовые подавить его огнем тут же, как только он себя проявит. Но когда среди деревьев мелькнули две синие шинели кадет-комиссаров, Юджин с облегчением выдохнул, сам удивляясь тому, насколько можно радоваться встрече с представителями комиссариата. Следом за кадет-комиссарами показалась высокая фигура в длинном сером плаще и шляпе с завышенной тульей, какие носят инквизиторы.

— Не достаточно скрытно, сержант, — с суровой холодностью в голосе, произнес инквизитор, чтобы быть услышанным, пока Ким поднимался в полный рост.

— Инквизитор, — Юджин услышал, как Ким обращается к Барро, и уже через секунду понял, что с двух флангов от группы инквизитора движется отделение гвардейцев, на всякий случай взявших их на прицел.

Сержант, сложив руки на груди в аквилу, шагнул навстречу инквизитору, и Юджин последовал его примеру. Руки Барро, на секунду, взметнулись в ответном жесте.

— Доложите подробности, — приказал он.

Сержант не успел ответить, как из-за спины Юджина послышался хриплый, изможденный голос:

— Господин инквизитор, разрешите доложить о текущей ситуации.

Сам Юджин резко обернулся на голос и увидел кадет-комиссара, нашедшего в себе силы, чтобы сесть, и сейчас делающего попытки подняться на ноги.

— Господин инквизитор, — Ким сделал еще один шаг в сторону Барро, — кадет-комиссар серьезно ранен.

Он не успел договорить, когда, шатаясь от слабости, Кимдэк поднялся сначала на одно колено, а затем встал полностью, опираясь левой рукой на одно из деревьев, а правую, прикладывая к груди в однокрылой аквиле. Одновременно с этим жестом на лице кадет-комиссара промелькнула короткая гримаса боли, но он все равно остался стоять, лишь чуть более сильно пошатнувшись.

— Аве Император, кадет-комиссар, — Барро приблизился к Кимдэку почти вплотную.

— Аве Император, — ответил Джонас, переводя свой расфокусированный взгляд на инквизитора.

— Вы можете лечь, — Барро протянул Кимдэку руку. — Я выслушаю вас так, — и, помогая Джонасу вновь занять горизонтальное положение, сделал сержанту знак, чтобы все остальные отошли.

Кимдэк говорил тихо, то и дело останавливаясь, чтобы восстановить дыхание, а Барро слушал его внимательно, не подгоняя и не прерывая, лишь иногда задавая сопутствующие вопросы по ходу повествования.

— Это все? — Спросил Алонсо, когда кадет-комиссар закончил говорить.


— Так точно, господин инквизитор, — ответил Кимдэк, и, задышав еще тяжелее, наполовину прикрыл веки.

— Отдыхайте, — кивнул Барро, отходя от кадет-комиссара. — Сержант, — подозвал он Кима.

— Здесь, господин инквизитор.

— Выберете из своих гвардейцев двух человек и возвращайтесь с ними в Рэкум. Кадет-комиссар Шульц пойдет с вами и покажет, как попасть в город, минуя орков. Оставшиеся двое пойдут со мной. Если по пути следования вы заметите что-то необычное, что угодно, по прибытии немедленно доложите обо всем увиденном Лорду-Комиссару Тумидусу. Исполняйте.

— Слушаюсь, — сержант тут же развернулся к гвардейцам, занявшим позиции по периметру вокруг места их временной стоянки. — Форд, Юджин! Поступаете в распоряжение господина инквизитора. Сименс, Уэбб — со мной.

— Кадет-комиссар, — обратился Ким к подошедшей Шульц, после того как она получила последние распоряжения Алонсо. — Отряд готов выдвинуться к Рэкуму.

— Выступаем, — кивнула Клавдия.

Сименс и Уэбб уже наклонились, чтобы поднять носилки, на которых лежал Кимдэк, но Шульц, не говоря ни слова, отодвинула Уэбба в сторону.

— Я понесу, — она прожгла взглядом на мгновение застывшего от удивления гвардейца и, взявшись за один конец носилок, повторила уже громче: — Выступаем.


РЭКУМ. ПОСЛЕ ЗАКАТА

Тишина ночи не принесла покоя, и Хильдегад Витинари начала медленно массировать виски, чтобы унять зарождающуюся боль. Через несколько минут это помогло, но сон по-прежнему не шел. Губернатор вспомнила, как утром она попыталась поговорить с полковником Райтом, потом с Лордом-комиссаром Тумидусом. А после даже с капитаном Хариусом. И как все ее попытки оказались тщетными. Каждый из них по-своему, в вежливой и даже аристократической форме, пусть и с оттенком грубости, присущим всем военным, отстранился от дальнейшего обсуждения происходящего. Ей недвусмысленно намекнули, что в той ситуации, в которой теперь находился Рэкум и вся Ферро Сильва, командовать и принимать решения должны военные, а не губернатор, каким бы статусом и властью она не обладала на этой планете в мирное время. На самом деле, где-то в глубине души Хильдегад Витинари отдавала себе отчет, что ее желание поговорить с ними, с любым из них, узнать ситуацию и перспективы, на самом деле продиктовано не чем иным, как страхом. Понимала она и то, что ее вопросы здесь и сейчас только отвлекали офицеров от решения проблемы, имя которой было «орда», и что ее присутствие, как на территории штаба, так и на позициях, мягко говоря, нежелательно. Кроме этого, Хильдегад догадывалась и о том, что ответы, полученные ею от командующих, какими бы те ни были, никак не повлияют на исход, уготованный Рэкуму и его жителям, и что всей правды ей, скорее всего, не сообщат. А повлиять на исход сражения могут лишь слаженность действий, отвага и мужество тех, кто сдерживал сейчас натиск зеленокожих ксеносов, ценою своих жизней замедляя их продвижение в сердце Рэкума и предпринимая все новые и новые отчаянные попытки отбросить ревущую ораву назад. Она понимала. И все же, понимая все это, хотела, чтобы с ней по-прежнему считались, как с губернатором. Нет, она не питала иллюзий относительно того, что сама она никак не может повлиять на результат той кровавой бойни, что шла сейчас на улицах города. Отлично понимала, почему ее фактически отстранили от власти, и понимала, что подобное решение продиктовано заботой об эффективности и здравым смыслом. Понимала, но ничего не могла поделать с тем нарастающим гневом, что поднимался в ее душе.


«Разве справедливо оставлять меня в неведении, когда вокруг творится… Такое!» — Хильдегад Витинари остановилась, не в состоянии ни продолжить мысль, ни как-то ее систематизировать.


В памяти почему-то всплыл эпизод из далекого детства, когда ее отца только назначили на пост губернатора Ферра Сильва, и они прибыли на злополучную планету. Тогда ей было совсем мало лет, и она восхищалась великолепием мира, который открылся перед ней. Все казалось ей тогда прекрасным. Высокие деревья и густые, темные, почти черные травы. И странное, пепельное небо, нависающее над головой столь низко, что казалось, вот-вот прижмется к самой земле.

Помнила, как ее поразил Храм Императора. Сила и величие буквально исходили от его высоченных стен, купола, переливающегося всеми возможными цветами, и необъятных колонн, с которых свисали алые штандарты с вышитыми золотыми аквилами.

А потом начались серые, как местное небо, будни. Все изменилось не сразу. Не в один день. Но столь же неумолимо, как быстро сменяющие друг друга свет и темнота в коротких сутках Ферро Сильва. Витинари росла, и жизнь перестала казаться прекрасной сказкой, приобретая грубые и подчас уродливые очертания суровой реальности. Все чаще отец посвещал ее в тонкости управления колонией, с каждым прожитым днем все больше приходящей в упадок. Мир, в котором Хильдегад пришлось жить, словно бы стряхнул с себя праздничную позолоту, оставив лишь мрачные тона. И лишь Губернаторский Дворец своим неземным изяществом напоминал Витинари тот прекрасный, сказочный день, когда она впервые увидела его хрупкую гармонию. Когда отец умер, Хильдегад заняла его пост. Запрос о ней, как о будущем правоприемнике, Себастьян Витинари подал заблаговременно и все устроил, словно готовился к своей кончине заранее. Когда это произошло, яркие радостные дни, уже столь редкие и непостоянные, окончательно ушли из жизни Хильдегад Витинари, похороненные со всем светлым, что было в ее жизни ранее. Началась рутина, пепельно-серая, под стать здешнему небу.

Хильдегад устало провела рукой по сбившейся прическе. Нет, она уже давным-давно не строила никаких иллюзий и представляла свое будущее совершенно не в розовом свете, как когда-то, совсем в раннем детстве. Но такого конца она явно не ожидала. Сама возможность скорой смерти от орочьих клинков застала Хильдегад Витинари врасплох и теперь загоняла в тупик, сотканный из страха и ощущения безысходности, оплетая юного губернатора отчаянием, как тонкими ремнями из сыромятной кожи. Они впивались в нее, оставляя на мыслях кровоточащие рубцы, сковывая идеи и отдавая во власть паническому настроению.

«Мне необходимо выспаться», — подумала Хильдегад, лежа у себя в спальне, пытаясь заснуть и негодуя от того, что у нее нет возможности и власти хоть что-то изменить.

Она вспомнила, какой бодрой и отдохнувшей почувствовала себя на следующее утро после приема снотворного. Этот чудесный препарат, который она нашла после смерти отца среди его вещей, действительно ей помог. Хильдегад поднялась с кровати, прошла к изящному секретеру и, отперев одну из дверец, достала оттуда старую шкатулку, куда поместила найденные капсулы. Небольшая, выполненная из черного эбена, изящная, инкрустированная самородными камнями хризоберилла, шкатулка была выстлана внутри черным нубуком и чуть более чем на треть заполнена овальными бледно розовыми капсулами. Ключ для их вскрытия лежал тут же, поверх них.

Хильдегад задумалась о том, каким образом это снотворное попало к ее отцу, как часто он прибегал к его помощи и сколько этого препарата было у него изначально.

«Жаль, я не знаю, откуда это лекарство доставляли», — подумала Витинари, вскрывая бархатистую на ощупь капсулу маленьким ключиком и рассуждая о том, насколько своевременно этот препарат был ею обнаружен.

Распечатав капсулу, губернатор положила ключик обратно в шкатулку и, тщательно ту заперев, вернулась в кровать. Там, забравшись под одеяло, отстроченное шелковыми кружевами, Хильдегад бережно выпила драгоценное снотворное. Затем, она растянулась во весь рост, отдаваясь нежным простыням, и с блаженной улыбкой на устах, сомкнув потяжелевшие враз веки, погрузилась в мир ночи без сновидений.

ДЕНЬ 8

НЕМОРИС

Прошло несколько дней, с тех пор как он добрался до Немориса. За это время, хоть он и недостаточно хорошо изучил город, зато обзавелся некоторыми весьма ценными в его положении вещами. Первой его находкой стал портативный синтезатор пищи, обнаруженный в одном из огромных зданий, почти полностью уничтоженном орками. Это решило вопрос с пищей на долгое и долгое время, так что больше Ларна этот вопрос не мучил. Впрочем, с того самого момента, как ему удалось выжить, сумев избежать преследований со стороны зеленокожих, и благополучно добраться до Немориса, Ларна более ничего не заботило. Словно он преодолел последнее препятствие на своем жизненном пути, и теперь ему не о чем было беспокоиться и нечего бояться. Предоставленный в кои-то веки самому себе, обретя одиночество, которое бывший гвардеец упорно именовал свободой, он бродил тенью по уничтоженному городу, впитывая в себя энергию разрушения, господствующую тут на каждом шагу. Бесцельно блуждая по улицам, заваленным нехитрым скарбом, распотрошенным звероподобными ксеносами, и останками последних защитников города, Ларн наслаждался мыслью, что согревала его в пасмурные дни и безлунные, гнетущие своим холодом ночи. Он выжил.

Вот и теперь, бредя по грязному рокриту и вдыхая ставший уже привычным воздух, полный запахов разложения, Ларн то и дело поднимал взгляд на небо, собирающееся исторгнуть из себя очередной дождь, первые капли которого, подобно разведчикам, уже устремились к поверхности Ферро Сильва. Одна такая капля, холодная и плотная, разбилась о щеку Ларна, когда он в очередной раз посмотрел в налитые свинцовыми тучами небеса. Следом за ней, упала еще одна, еще холоднее. Потом еще и еще. И, внезапно для самого себя, поддаваясь внутреннему, усиливающемуся в своем безумии ражу, Ларн засмеялся.

Он выжил и теперь утробно хохотал, запрокинув голову и бросая вызов исходящему горьким ливнем небу. Стоя под потоком далеких, чужих слез, Ларн чувствовал, как они скатываются по его векам и скользят по щекам, пока он выплевывал хриплый смех из содранной гортани. Раскат грома, разнесшийся по округе, на мгновение перекрыл его хохот, но не смог его остановить. Подобные харканью звуки продолжали изрыгаться из открытого рта Ларна, устремляясь ввысь, навстречу грому и дождю, и утихли лишь тогда, когда предатель насмеялся вдоволь. Он огляделся по сторонам, озираясь, словно приходя в себя от поглотившего его ночного кошмара, и мысли его начали возвращаться к реальности.

Он видел, как пару дней назад в мертвый город вошли гвардейцы. Ларн наблюдал за ними из тени наполовину разрушенных зданий, подобно голодной гиене с гнилостных миров Класхины. Испытывая к ним смесь жгучей ненависти и страха быть обнаруженным недавними собратьями по оружию, он не решился ни обозначить собственное присутствие, ни напасть исподтишка, чтобы разжиться с трупов бывших товарищей чем-нибудь полезным. Немногочисленный отряд гвардейцев пробыл в Неморисе всего одну ночь, и ушел, унося с собой на носилках раненого. Ларн не видел его лица, но сразу узнал человека на самодельных носилках по кадетской шинели.

«Он что, бессмертный?» — с ненавистью подумал бывший гвардеец.

Но потом решил, что кадет-комиссару все равно уготована судьба где-то умереть. Не здесь, так в другом месте. И, что скорее всего, он не переживет дороги обратно до Рэкума.

«Другой бы на его месте давно подох, — думал Ларн, вспоминая, как упрямо исподлобья смотрел на него кадет-комиссар, требуя гранату, — а за этим проверять приходиться, сам на тот свет не отправится».

Но вскоре мысли Ларна метнулись в другую сторону, переключившись с кадет-комиссара на более насущный для него вопрос. Что делать дальше. Вернуться в Рэкум Ларн не мог. Да и не имел этого желания. Однако оставаться в Неморисе надолго так же не имело никакого смысла. Орки могли вернуться сюда в любое время. И даже если зеленокожие больше не придут в Неморис, все равно рано или поздно находимые Ларном запасы еды и питья должны были закончиться. Так же оставалась возможность, что его найдут имперцы и расстреляют за дезертирство, или же… Подобных «или» вставало перед Ларном множество, и все они кончались для него одинаково мрачно. В какой-то момент Ларн даже подумал, что для него было бы проще умереть где-нибудь на поле боя, с криком «За Императора!». Где он будет овеян славой и почестями. Предатель в его душе тут же прервал эти мысли. Какая, варп ее раздери, слава? Она предназначена для генералов и комиссаров. Для таких вот, как этот кадет. Почести и слава достаются им и им подобным. А он был просто мясом в их мясорубке, и не более.

«Я не хочу умирать, — повторил Ларн самому себе. — Ни за Императора, ни за кого бы то ни было еще».

«И я не хочу, — отозвался внутри него голос, — но что ты будешь делать, чтобы и дальше оставаться живым?»

«Что Я буду делать? Что МЫ будем делать. Ты сам сказал, что тоже хочешь жить», — ответил Ларн самому себе.

И тогда, его внутренний Я засмеялся. Громче и безудержнее, чем прежде. Он раскинул руки, поднял к небу лицо и расхохотался в полный голос, глядя, как на сером небе наползают друг на друга кучевые облака, и, ловил, ловил широко открытым, смеющимся ртом, искривленном в неистовом и диком веселье, холодные капли все усиливающегося дождя.


РЭКУМ

Кадис ощутила себя и почувствовала, как сознание медленно возвращается откуда-то из небытия. Тупая, равномерная боль скреблась с левой стороны спины и груди, время от времени прожигаемая яркими, пронзающими насквозь вспышками. Кадет-комиссар попыталась открыть глаза, но не смогла поднять отяжелевшие веки. В голове стояло монотонное гудение высокой частоты, как от огромного роя издающих вибрирующий писк насекомых. Постепенно это гудение начало складываться в голоса вдалеке, пикирующие друг на друга в каком-то странном споре.

— В таком случае, я не смогу определить, в чем причина, — голос, несомненно, принадлежал женщине. — Признаться, до сегодняшнего дня я не наблюдала ничего подобного в своей практике. Чтобы определить…

Голоса в голове Кадис, снова начали сливаться в монотонное гудение, разрезающее слух своими высокими вибрациями. Смертельная слабость сковала ее тело, а перед внутренним взором начали проноситься обрывки недавних событий…

…Первый взвод второй роты, под командованием лейтенанта Ганса Рихтера Дрюлла, занимавший позицию на левом фланге фронта, проходившего теперь по самому центру жилого квартала Рэкума, не выдержал и дрогнул. Залп из дальнобойных орудий и ракетометов накрыл первую шеренгу гвардейцев, и разорванные залпом тела осели на вздыбленный взрывами рокрит. Грохот орудий перекрывал крики живых и предсмертные вопли умирающих.

— Полный назад! — голос лейтенанта Дрюлла попытался перекрыть общий рев, громыхающий над местом сражения. — Перегруппироваться!

— Недопустимо, лейтенант! — взор Морзус полыхал гневом. — Вы провалите фланг и подставите под смертельный удар ксеносов основные ударные силы!

— Нас уничтожат!

Рука Кадис метнулась к лаз-пистолету.

— Мы выстоим!

…Жар разлился по телу, отупляя сознание.

«Мы выстоим!»

«Мы воины Императора и слуги Его. Даже смерть не удержит нас на нашем пути к победе!»

…Далекие голоса продолжали кружить, то сливаясь вместе, то разделяясь настолько, что можно было понять смысл произносимых ими фраз…

— Не на этих условиях, Магос. При всем моем уважении, — этот голос, судя по всему, принадлежал старшей сестре ордена. — То, что вы предлагаете, не что иное, как пытки.

— Я сообщу о своих выводах их Лорду-Комиссару. Окончательное решение остается за ним. — Раздался звук шагов, и голос, что-то возражавший, слился с ними, в один ритмичный набат.

…Тело лейтенанта Ганса Дрюлла распласталось где-то внизу, на залитом кровью рокрите вместе с другими телами. Она не помнила, как он упал, но это было не важно. Важно было продержаться до подхода «Химер» с их тяжелым вооружением, не дав атаке орков прорубиться сквозь их ряды. Она подняла вверх правую руку, сжимая в ней рукоять лаз-пистолета.

— Гвардейцы! Смерти нет и нет страха! Император защитит тех, кто верен Ему! Вперед! Мы уничтожим врагов Его, что встали у нас на пути!

Почувствовавшие минутную слабину своих противников орки ожесточили атаку, грозя полностью смять фланговые позиции и прорваться к административному сектору. В ответ на попытку прорыва гвардейцы дали дружный залп, выставив мощность лазганов на максимум. Те, у кого батареи подошли к концу, достали фраг-гранаты, встречая взрывами вырывающихся вперед из общей массы зеленокожих монстров.

Кадис слышала, как, перемалывая под лязгающими траками тела и скрежеща по почерневшему от взрывов рокриту, к ним спешат на помощь бронированные машины.

— Держаться! Мы стоим на пороге победы! Император смотрит на нас! — очередной взрыв разорвал голову набегающего на Морзус огромного орка.

Взрывная волна ударила ее в корпус, и что-то острое вонзилось в грудь, пробивая ее насквозь. В глазах почернело.

«Император защитит!» — она не могла понять, крикнула она это вслух или подумала про себя.

Внутри, вспарывая грудь многогранной, вгрызающейся в плоть, болью горели вонзившиеся осколки. Морзус пошатнулась, не в силах вздохнуть от нарастающего жжения, словно в раны залили фосфекса.

«Боль ничто, потому что вера моя сильна!» — она прокричала это самой себе, делая следующий шаг, и превозмогая сковавшие ее алые путы страдания и муки.

Подоспевшие «Химеры» дали залп по напирающим рядам ксеносов, отбросив их назад необоримой стеной шквального огня.

— Не сейчас. О, Император, только, не сейчас, — едва слышно прошептала Кадис, моля Его дать ей силы не упасть прямо сейчас и довести начатую атаку до конца.

…Он ответил на её молитву. Когда боль достигла испепеляющего сознание фортиссимо, ноги подкосились, и Кадис рухнула, не в силах двигаться дальше и не в состоянии более сдерживать исполненный бесконечной муки стон, их контратаку подхватили. Поднялись, обрушивая на врагов всю свою ярость, гвардейцы из соседних взводов. «Химеры», перебрасываемые с других участков на место прорыва, все пребывали, сокрушая ряды зеленокожих тварей своим благословенным огнем спаренных орудий. Наступление орков было остановлено и отброшено назад. Но Морзус этого уже не увидела. Ослепленная нарастающим внутри жаром и звенящей болью, она лежала на обильно политом кровью рокрите, чувствуя как постепенно нестерпимый жар отступает, а на его место приходит леденящий душу и кости озноб.

…Где-то на кромке гаснущего сознания хлопнула одна из дверей. Проявившаяся ненадолго реальность, дрогнув, как предрассветная дымка, исчезла. Сознание Кадис вновь погрузилось во мрак…

РЭКУМ. ПОСЛЕ ЗАКАТА

Кимдэк резко дернулся и, не приходя в сознание, глухо застонал. На бледном лице выступила испарина, и ее холодные, липкие капли медленно покатились ото лба к вискам.

Несколько часов назад, когда Джонас окончательно впал в горячку и беспамятство, кадет-комиссар Шульц распорядилась сделать кратковременную остановку. Пока гвардейцы переводили дух, она лично зафиксировала раненного, привязав ремнями его руки и ноги к носилкам, после чего аккуратно вставила Кимдэку в рот кляп и зафиксировала его голову еще одним последним ремнем. Увидев все это, Уэбб лишь удивленно взглянул на сержанта Кима. Тот так же без слов утвердительно кивнул, а позже, когда их группа снова двинулась в путь, сменив у носилок Сименса и Шульц, коротко бросил Уэббу:

— Мы совсем близко от Рэкума. Орки где-то тут, а раненый может застонать или закричать в любую минуту.

Услышав ответ, Уэбб промолчал и только вновь посмотрел на раненого кадет-комиссара. Кимдек по-прежнему был без сознания и, обливаясь потом, тяжело дышал. Затем Уэбб перевел взгляд на Клавдию Шульц, но предпочел почти тут же отвести его в сторону.

Они уже подходили к входу в тоннель, ведущему в город, когда тело Кимдэка сотряс очередной приступ судорог. Ким, жестом приказав Уэббу поставить носилки, склонился над раненым. Пот градом скатывался с лица и шеи Джонаса, а из-под кляпа доносились едва различимые стоны.

— Я такое уже видел, кадет-комиссар, — сержант повернулся к Клавдии Шульц. — Раненому требуется срочная помощь.

— Сколько? — строго спросила Шульц

— Около тридцати минут, кадет-комиссар. Возможно, чуть больше.

— Успеем, — отрезала Шульц и скомандовала, берясь за край носилок: — Бегом!

В кабинете слышен был только монотонный голос Ван Калифшер и не менее монотонный, но более тихий гул работающих воздушных очистителей. Если бы не они, в комиссариате было бы еще жарче, и духота была бы просто нестерпимой.

Октавиан выслушал Магоса, не перебивая и не задавая вопросов. В самом конце ее речи он заложил руки за спину, сцепив там в замок, и после того, как Серафима Ван Калифшер замолчала, неподвижно стоял еще какое-то время, мысленно принимая решение.

— Зубы орка, — произнес он наконец так, что это прозвучало, скорее, как ругательство, нежели констатация факта о причине ранения одного из кадетов.

— Скорее всего, — отозвалась Ван Калифшер. — Один из удаленных образцов на это указывает. Однако сложно сказать, чем еще была поражена пациентка. Скорее всего, поражающие элементы после проникновения разложились уже в раневых каналах, что и стало причиной начавшегося воспаления.

— Природу которого вы до конца определить не можете, — закончил за Магоса Лорд-Комиссар.

Серафима поджала тонкие губы так, что они превратились в бесцветную линию.

— Я высказала мнение о необходимости проведения ряда тестов для выявления возможной скрытой угрозы и как причин ее возникновения, так и способов борьбы с нею.

Она замолчала, продолжая смотреть на Лорда-Комиссара и ожидая, что он скажет в ответ.

— Я услышал вас, Магос, — холодно, без эмоций произнес Тумидус. — И навещу кадет-комиссара сегодня же. Она в сознании, может говорить?

— Нет, Лорд-Комиссар, — возразила Ван Калифшер. — Когда я осматривала ее, она все еще была без сознания, однако с тех пор могло что-то измениться. О состоянии ее здоровья лучше всего справиться у сестер. Они делают все от них зависящее, чтобы раненые получали своевременную помощь и как можно скорее возвращались в строй. Они, несомненно, Невесты Императора, и творят под час невероятное одними лишь молитвами Ему, не говоря о том, насколько хороши их таланты в области врачевания, — немного сдержанно улыбнулась Серафима.

— Я встречусь с кадет-комиссаром Морзус, после чего сообщу о своем решении, — подвел итог Гай Тумидус.

В ответ на это высказывание Магос совершенно безэмоционально кивнула Лорду-Комиссару. Она более не проронила ни слова и покинула кабинет, распахнув дверь ровно настолько, чтобы выйти.

Октавиан проводил Ван Калифшер тяжелым взглядом, и когда дверь за Магосом закрылась, повторил:

— Зубы орка!

Но теперь в том, что это было грубое ругательство, сомневаться не приходилось.

ДЕНЬ 9

РЭКУМ. ПЕРЕД РАССВЕТОМ

Собравшихся в комиссариате было немного. Семь офицеров старшего звена склонились над большим столом, на котором было разложено несколько карт. Воздух в помещении казался спертым и душным, несмотря на то, что системы очистки воздуховодов работала исправно. Глубоко вдохнув и оторвав взгляд от расстеленных карт, полковник Райт оглядел собравшихся. Он демонстративно расстегнул верхнюю пуговицу мундира, потом снял фуражку и положил ее на один из ящиков с боеприпасами, что стояли возле стены. Офицеры, окружавшие стол, переглянулись и последовали примеру своего командира, готовые далее разговаривать без чинов.

— Итак, господа офицеры, — откашлявшись, произнес Райт, — наше положение критическое. Орки прут дуром, и за последние сутки продвинулись на территорию жилых блоков здесь, здесь, и здесь.

Полковник отметил захваченные сектора на карте и с легким раздражением бросил взгляд в сторону той стены, где раньше висел большой гололитический экран. Что послужило причиной его выхода из строя, так и осталось для полковника Райта загадкой, и, пока технопровидцы бились над ее разрешением, пришлось воспользоваться старыми чертежами схемами, чудом сохранившимися в архивах Рэкума.

— Также ксеносами почти полностью захвачен космопорт и прилегающие к нему территории, — продолжил Райт после секундной паузы. — Если мы не остановим их сейчас и не отбросим…

Полковник резко замолчал, но лица окруживших его офицеров подсказали ему, что все присутствующие здесь и так прекрасно понимали их общие перспективы безо всяких пояснений.

— Если они нас уронят, — продолжил полковник Райт чуть более тихо, — и если мы упадем, то уже не сможем подняться. Даже всеми молитвами Золотого Трона.

— За такие слова я должен был бы тебя расстрелять, — спокойно и даже чуть меланхолично отозвался Гай Тумидус.

— Конечно, должен, — в тон ему отозвался полковник. — Только если мы все-таки упадем, расстреливать будет уже некого.

— И некому, — добавил Лорд-комиссар многозначительно.

В воздухе повисла пауза.

— Значит так, — прервал тишину полковник Райт и указал на обширную область, наискось заштрихованную карандашом, обозначающую космопорт. — Отсюда зеленозадых, нужно будет выбить сегодня же. Роглев.

— Здесь, — отозвался капитан.

— Возьмешь у Слайдера второй взвод и бросишь на этот участок. Поддержишь его атаку и закроешь оркам путь к перерабатывающему комплексу. Запомните: эти твари не должны попасть на территорию комплекса. Даже если… — полковник на долю секунды замолчал. — То есть никогда, — подытожил он.

— Теперь Эйб, — не услышав привычного «Здесь», полковник обвел взглядом присутствующих. — Что с ним?

— Получил серьезное ранение, — ответил комиссар Гвинеро, переводя взгляд с карт на полковника Райта. — Но он выкарабкается.

— Почему сразу не доложили?

— Не успели, — хмуро отозвался один из офицеров, на котором как раз в этот момент остановился гневный взгляд полковника.

— Должны успевать! — попытался сдержать эмоции полковник Райт и посмотрел на Гая Тумидуса. — Необходимо удержать орков, которых удалось заблокировать в ремонтных цехах, и не дать им объединиться с основными силами. Возьмете на себя, Лорд-Комиссар?

— Буду рад.

— Вот и отлично, — Райт перевел взгляд на комиссара Гвинеро. — Какие у нас потери?

— Вот предварительные подсчеты, — комиссар нажал руну на своем инфопланшете, пересылая имеющиеся данные полковнику.

Быстро пробежав полученное сообщение глазами, Райт помрачнел.

— Среди погибших, — добавил комиссар Гвинеро, — капитан СПО Максимилиан Хариус.

— Как? — голос полковника стал сухим и строгим.

— Во время вчерашней атаки. Попал в мясорубку, которую устроили зеленокожие в космопорте.

— Сразу? — спросил Райт, но без особой надежды в голосе.

— Нет, — Карро Гвинеро покачал головой, — его нашли еще живого. Сестра, которая оказывала ему помощь, сказала, у него не было шансов. Она подарила ему Милость Императора.

Говоря это, Гвинеро вспомнил, с какой благодарностью смотрел на него и на Алиту Штайн Максимилиан в те несколько секунд, когда по его венам разливался смертельный наркотик, даря истерзанному орочьими рубилами телу успокоение.

Полковник Райт понимающе кивнул:

— Император защищает, — произнес он, осеняя себя аквилой, и его примеру последовали остальные офицеры.

Полковник выдержал минуту молчания. В опустившейся тишине тихо пискнули один за другим несколько инфопланшетов, сообщая о новых сводках, поступивших с линии обороны.

— Теперь господа офицеры я хочу услышать каждого из вас, — продолжил Райт. — Высказывайте свои предположения и планы относительно будущей операции. Для победы нам понадобится исключительная сплоченность и слаженность действий. Итак, слушаю.

Она вернулась в казарму перед самым рассветом, получив совсем немного времени на сон. Не снимая шинели, Хольмг легла на свое место и уперлась немигающим взглядом в потолок. Спустя несколько минут в пустую казарму вошел Тэрон Конг. Заметив Атию, он подошел к ней и сел на соседнюю лежанку.

— Где остальные? — спросила его Атия бесцветным голосом, не отводя взгляда от потолка.

— Шульц заступила на дежурство. Раннер контролирует трупо-уборочную бригаду.

Тэрон Конг, так же не снимая сапог и не раздеваясь, повалился на жесткий топчан, заменяющий им кровати и без особой надежды в голосе спросил:

— О Кадис что-то известно?

— Пока ничего, — отозвалась Атия, чувствуя одеревенение во всем теле.

Она могла поспорить, что Тэрон сейчас испытывает то же самое.

— Информация про Кальяса подтвердилась, — было неясно, спрашивает Конг или констатирует текущую ситуацию.

— Доу вернулся, — вместо ответа сказала Хольмг.

Они обменивались информацией и фразами потухшими голосами, наполовину прикрыв налитые от усталости свинцом веки.

— Выживет? — все так же безлико спросил Конг, но на этот раз это все же прозвучало, как вопрос.

— Может выжить, — так же без надежды в голосе ответила Хольмг.

Ставшая уже непривычной тишина резала уши.

— Кимдэка доставили к сестрам, — заговорила вновь Хольмг после некоторого молчания. — Наверное, его уже прооперировали.

— Успешно, — по голосу Конга вновь было не понять, спрашивает он или утверждает.

— Не известно, — отозвалась Хольмг. — Я как раз сопровождала раненых и видела, как его принесли. Он потерял много крови, и раны серьезные.

— Через несколько часов начнется наступление. Наша задача: выкинуть орков за пределы города, — Тэрон почувствовал, как его веки медленно тяжелеют и начинают полностью закрываться. — У нас есть чуть больше полутора часов, чтобы выспаться, — Добавил он, окончательно погружаясь в сон.

И через мгновение до Атии Хольмг донеслось его глубокое, ровное дыхание. Она хотела последовать его примеру, но внезапно охватившее ее чувство тревоги не дало этого сделать. Сон как рукой сняло, несмотря на то, что еще совсем недавно она готова была заснуть на ходу или стоя.

Когда через час за ними пришли, Атия Хольмг так ни разу и не сомкнула глаз.


НЕМОРИС

Ларн вжался осунувшимися плечами в холодную стену барака, наполовину обрушенного, со следами гари и копоти на обвалившихся стенах, на которых огнеметами расписались орки. От охватившего его страха язык во рту пересох и намертво прилип к небу, не желая повиноваться своему владельцу.

«Они пришли за мной», — лихорадочно думал Ларн, ища в себе силы встать и убраться отсюда как можно дальше, но так и не находя их. Его ссутулившиеся плечи вздрагивали каждый раз, когда он делал попытку оторвать их от стены здания, и оттого лишь вжимались в нее все сильнее. Так продолжалось до тех пор, пока группа людей во главе с инквизитором не прошла мимо барака, за которым Ларн прятался, и не свернула за очередное наполовину разрушенное здание. Только тогда предавший Свет Императора судорожно перевел дух и с трудом повернул голову в ту сторону, куда ушел отряд инквизитора.

Предатель был уверен, что группа людей, прибывших в Неморис, пришла по его душу, и что навел ее «семижильный» кадет-комиссар. Его синюю шинель он узнал бы из тысячи. И хотя Ларн не разглядел его лица, он не усомнился ни на мгновенье, кто скрывается под синим сукном кадетской шинели. «Семижильный». Это прозвище, данное им кадет-комиссару, плотно осело у бывшего гвардейца в голове.

«Вот тварь семижильная», — стонал про себя Ларн, со страхом думая, что кадет-комиссар специально вернулся за ним, чтобы призвать предателя и дезертира к ответу. То, что вместе с кадет-комиссаром в Неморис прибыл инквизитор, лишь подтверждало догадки Ларна и усиливало его страх перед грядущим и неотвратимым наказанием. Голос разума, конечно, мог бы сказать, что израненный, потерявший много крови кадет не смог бы сейчас так бодро идти. Что он вообще не смог бы осилить расстояние от Немориса до Рэкума и обратно без посторонней помощи. Что сам по себе путь туда и обратно занял бы больше времени. И, наконец, что ради поимки одного дезертира в Неморис не отправился бы лично представитель Святой Инквизиции. Но все эти и еще многие другие доводы из тех, что мог бы предъявить Ларну его разум, были надежно похоронены под тягостной массой страха и охватившего его безумия, когда человеком начинает управлять паранойя, погоняющая упряжкой маниакальных идей и фатальных предубеждений. Его разум, некогда способный мыслить, рассуждать и делать выводы, теперь был сломлен и раздавлен под натиском разросшегося страха, постепенно поглощавшего Ларна кусочек за кусочком. Пожирающего его изнутри и, от поглощения которого невозможно было убежать или скрыться, а можно было лишь, смирившись, принять неизбежное и отдаться этому опустошающему душу чувству целиком, без остатка, растворившись в нем окончательно.

До того, как Неморис был осквернен и уничтожен, в этом теперь почти полностью разрушенном здании располагался пост блюстителей правопорядка. На это указывали как частично сохранившиеся надписи на почерневших от выстрелов и запекшейся крови стенах; так и тела тех, кто это здание защищал, облаченные в форму спец.охраны шахтерского комплекса. Здание казарменного типа стало тем оплотом, в котором заперлись выжившие, когда стало очевидно, что зеленокожая орда одержала верх, и город перешел полностью под контроль ксеносов. Но, в конечном счете, пала и эта последняя цитадель, разрушенная тяжелым ракетным оружием орков. Должно быть, даже после того, как массивные двери, ведущие в здание, были уничтожены направленным взрывом, то, что еще оставалось от правительственного строения, еще долго использовали в качестве мишени. Стены от выпущенных в них снарядов почернели и осыпались, а там, где остались стоять, были выкрошены выстрелами до половины, превратившись в тонкие, неровные полоски из камня, готовые вот-вот сломиться и обрушиться. Пол был завален камнями, арматурой и фрагментами тел. Медленно следуя по коридорам, официальным и подсобным помещениям, Алонсо Барро мысленно восстанавливал произошедшие здесь кровавые события. Некоторые люди, что оказались в этом здании в свои последние часы, не дожидаясь жестокой развязки, покончили с собой. Их можно было назвать счастливчиками по сравнению с теми, кто стал свидетелем окончательного прорыва орков на последнюю захватываемую ими территорию обреченного города. Еще живые тела тех, кто был в последней из комнат, куда ворвались зеленокожие звери, были выволочены на улицу и разорваны под улюлюканье дикой орды ксеносов. Энергетический след от ужаса потрошимых и свежуемых заживо людей до сих пор витал над их изуродованными, оборванными, со свисающими лохмотьями содранной кожи телами.

Сопровождаемый своей небольшой свитой Алонсо Барро, весь превратившийся в слух, взирал глазами своей души, разыскивая место, с которого все началось. Он почти слышал вопли терзаемых людей, улавливал тонкую вибрацию от слабого биения их сердец и то, как они остановились, перестав отсчитывать удары. Видел орды беснующихся монстров и то, как стекает горячая, дурманящая кровь по их оскаленным мордам, чувствовал истошный, непередаваемый словами ужас, разивший от того, кому уготовано было судьбой стать последним выжившим человеком в Неморисе. Но все это было не то, что разыскивал сейчас инквизитор. Закрыв глаза и ведомый под руки Авелем и «Немым», псайкером из его свиты, Алонсо считывал варп-следы, чтобы разыскать «ту самую точку», тот момент, в котором произошел перелом, место обряда или жертвоприношения, где пролилась первая кровь, с которой начался тот ритуал, результатом которого стало все то, что сейчас происходило на Ферро Сильва. Почтив минутной остановкой и скорбным молчанием тех, чьи жизни закончились так страшно, инквизитор двинулся дальше по реке звуков, продолжая восстанавливать страшные картины последних минут Немориса. Повсюду были слышны отголоски предсмертных криков, воплей ужаса и отчаяния и рев ликующих орков. Но Алонсо Барро, отвергая все это, продолжал исследовать мертвый город шаг за шагом, каким-то невероятным чутьем зная, что вскоре нащупает то, зачем он пришел сюда, в Неморис. Сейчас. Это было где-то здесь, совсем близко. Оно шевелилось под плотным потоком звуков, омывающего его слух. Вот. Барро замер, прислушиваясь и напрягаясь так сильно, что он услышал слабеющее эхо собственных шагов. Стараясь не обращать внимания на ту какофонию из врап-следов, что царила вокруг, он сделал еще один шаг…

Едва различимый шепот коснулся его обострившегося до предела слуха. Это было, как если бы он попытался разглядеть одинокую каплю в нескончаемом ливне дождя, обрушившегося с небес на землю.

Шепот стал чуть различимее, превращаясь из стаккато одинокой капли в тонкоголосое пение журчащей струйки. Алонсо ухватился за этот звук и поплыл к нему сквозь бушующие волны всех прочих звуков. Тихое журчание перешло в стройную мелодию горного ручья. Инквизитор напрягся еще сильнее, направляя всю свою волю на то, чтобы услышать.

Теперь сквозь музыку падающей воды Алонсо Барро начал различать слова. Они звучали мягко и нежно, окутывая сознание тончайшим шелком покоя, и в то же время вгрызались в него, подобно тому, как впиваются в разрезаемую ими плоть зубья цепного меча. Слова превратились в поток. Полноводной рекой они катились, образуя волны и перекаты, впадая в огромный океан.

И в этом океане, полном созвучий, как привычных уху, так и чуждых, ранящих сам слух, среди прочих пронзающих разум слов было одно, которое заставило инквизитора содрогнуться. Всего одно слово. Имя. Имя одного из четырех извечных врагов человечества.

Алонсо Барро открыл глаза и понял, что бьется в конвульсиях на раскрошенном рокрите. Он попытался крикнуть, но вместо этого из его горла вырвался сдавленный хрип. Потом его вырвало желчью, и наконец Алонсо Барро потерял сознание под тяжестью внезапно окруживших его криков, стонов и проклятий, среди которых победным гимном возвышалось и кружило над всеми прочими звуками имя бога перемен.


РЭКУМ. ПОСЛЕ ЗАКАТА

Наступление началось, как и планировалось — на рассвете. Но лишь к середине дня гвардейским частям при поддержке ополченцев из числа рабочих удалось существенно продвинуться и отбросить орков назад, полностью освободив жилой сектор. И только когда светило начало скатываться по небосклону в закат, защитникам Рэкума удалось плотно закрепиться на отвоеванных позициях. Теперь день клонился к вечеру, и тяжелый бой был наконец окончен. Серые сумерки захватили в свои плотные объятия залитый кровью, стонущий Рэкум. Оставшиеся в живых орки укрылись на территории ремонтных цехов, в самом дальнем его краю, там, где строения были меньше всего и располагались настолько близко друг к другу, что проходы между ними напоминали старинные лабиринты, крайне извилистые и запутанные.

Карро Гвинеро открыл глаза и обнаружил себя лежащим между двумя крупными телами зеленокожих. У одного из орочьих тел прямым попаданием из машинного орудия была оторвана голова; у второго отсутствовали ноги и был полностью раздроблен низ безобразного туловища. Отвратительная, густая кровь, растекаясь от разорванных тел, заливала все вокруг, в том числе, самого Гвинеро. Комиссар зашевелился, пытаясь подняться, и отвратительная жижа начала скатываться с его одежды жирными, дурно пахнущими сгустками. Едва не поскользнувшись в этой хлюпающей массе, состоящей из крови и вывалившихся кишок, Гвинеро медленно встал на ноги, огляделся и понял, насколько сильно у него кружится голова.

«Слабость, — подумал он, — сейчас пройдет».

Он сделал несколько шагов и понял, что хромает. Посмотрев вниз, комиссар обнаружил, что его нога чуть ниже колена вывернута под неестественным углом, будучи, по всей вероятности, сломанной. Однако не было ни крови, ни боли, и только непомерно раздувшаяся нога, так, что сапог стал казаться тесным, и доходящее до тошноты головокружение указывали на сильное внутреннее кровотечение.

«Надо перетянуть», — подумал Гвинеро и пошатнулся.

Перед глазами поплыли фиолетовые круги. Шум в голове усилился. Быстро, как только мог, он снял ремень и перетянул ногу чуть выше колена. Затем мутным взглядом окунул недавнее поле боя, ища глазами «Командирку». Ее дымящийся остов чернел в нескольких метрах впереди — далеко или близко, Карро сказать не мог. Окружающая реальность плыла перед ним, то и дело меняя очертания, и у него никак не получалось сосредоточиться. Он сделал несколько мучительно медленных шагов, с трудом подволакивая искалеченную ногу, в абсолютной, неестественной тишине, как будто кто-то совершенно лишил его слуха. Тишина била по ушам, и эти толчки горячими, глухими ударами разносились по голове, вызывая монотонную, изматывающую боль.

Тишина сменилась однообразным гудением огромных силовых установок и машинерий, и голову от нарастающей боли начало пригибать к земле. Впереди, невдалеке от догорающей командирской «Химеры», под нагромождением из тел зеленокожих, сквозь треклятую пелену, укрывающую зрение, Гвинеро разглядел руку с зажатым в ней огнеметом…

Он тотчас же узнал его.

— Медик! Срочно! — закричал комиссар, видя, как рука едва заметно подрагивает, и не слыша собственного голоса.

— Полковник Райт! — Гвинеро показалось, что из ушей начала сочиться кровь от его крика, но слов своих он по-прежнему не слышал. — Он жив!

Чья-то размытая тень метнулась на периферии зрения комиссара, устремившись в сторону, куда он указывал. Шум в голове усилился. Последнее, что увидел Карро Гвинеро перед тем, как потерять сознание — как из-под обугленных зеленокожих тел вытащили полковника Райта. Он еще дышал.


НЕМОРИС. ПОСЛЕ ЗАКАТА

«Ведана».

Привычного отклика не последовало. В этот момент Алонсо Барро вздрогнул всем телом, а затем резко открыл глаза, осознавая, что уснул на покрытом пылью, осколками рокрита и шлака полу, небрежно раскинув руки и неестественно вытянув затекшую от непривычной позы шею. Невысокий ящик, на котором он перед этим сидел и первоначальное назначение которого было утеряно, стоял чуть поодаль, а невдалеке от него была видна небольшая лужа, источающая запах желчи и частично переваренной пищи. В помещении было пыльно, душно, холодно и темно. Тусклый свет, исходивший от единственной оставшейся целой лампы, не мог осветить огромное полуподвальное помещение, так что углы комнаты оставались скрытыми в паутине мрака, едва подрагивающей и меняющей очертания. Но Алонсо не требовалось яркого освещения. Гораздо важнее было то, что комната была пуста и хорошо звукоизолированна и что она почти не пострадала от рук зеленокожих.

«Ведана», — вновь мысленно позвал Барро.

На этот раз ответ последовал незамедлительно, а через несколько секунд ожидания тяжелая и неповоротливая дверь приоткрылась, и в полумрак комнаты проскользнула тонкая, легко узнаваемая фигура. Немного сутулясь, она подошла к инквизитору.

— Есть след, — Алонсо показалось, что его голос больше похож на скрежет старого неисправного сервитора. — Но необходимо точно определить место, где еретики провели самый первый обряд. Ты и Сэм займетесь этими поисками. Остальным обследовать город. Обо всех находках докладывать немедленно. Со мной останется кадет-комиссар.

Барро облизнул пересохшие губы.

— Ступай, — голос предательски сорвался, переходя в нечленораздельное сипение.

За то время, пока инквизитор говорил, Ведана стояла перед ним, ни разу не шелохнувшись. Она не поднимала глаз, уперев свой тяжелый, немигающий взгляд в пол.

«Мне нужны результаты», — подытожил Барро, почувствовав, как это мысленное усилие отбирает у него последние силы, а в виски впивается тонкий стержень боли.

«Ступай», — он сконцентрировался, подавляя в себе усталость и слабость.

«Да», — Ведана кивнула и покинула комнату, так и не подняв на инквизитора взгляд.

Дверь вновь тяжело скрипнула. Алонсо глубоко и бесшумно вдохнул несколько раз, кончиками пальцев прикрыв веки и слегка массируя их, подготавливая себя перед тем, как вновь отправиться на поиски незримых следов, оставленных культистами. Однако несмотря на то, что теперь ему было известно, что именно искать, гораздо больше надежд на успех в этой миссии инквизитор возлагал на псайкеров.

Барро поднял сочащийся усталостью взор на массивную, едва покосившуюся на петлях дверь, затем окинул взглядом полумрак подземелья, еще раз глубоко вдохнув, закрыл глаза, приступая к поискам.

ДЕНЬ 10

РЭКУМ. УТРО

К началу второго дня вонь от горящих костров, не потухающих ни на минуту, достигла центральной площади. Смрад от сжигаемых тел зеленокожих проник в Губернаторский Дворец и, казалось, пропитал в нем все до последнего угла или гобелена. Губернатор с отвращением поморщилась, не находя себе места. Отвратительный, тошнотворный запах, смешиваясь с раздражением и беспокойством, не отпускающим Хильдегад, превращался в гремучую смесь, терзающую губернатора. Мечась по собственному дворцу, как по гигантской клетке, и не находя выхода из сложившейся ситуации, Витинари срывала злость на немногочисленных слугах, остававшихся при ней, и даже в порыве гнева привела в неисправность сервитора уборщика, запустив в него одной из бесценных ваз, подаренных когда-то ее отцу. Ее полностью отстранили от каких бы то ни было решений. Ее не ставили даже в известность о происходящем. Обо всем ей рассказывал Накир, и Хильдегад была уверена, что астропат говорит ей далеко не обо всем. А еще был страх. Гнетущий, липкий, как воздух, пропахший вонью от черных костров, впивающийся своими мерзкими скользкими пальцами в саму душу, марая ее гноем отчаяния и разлагая, подвергая гниению.

«Я должна знать, что происходит», — губернатор поднялась с кушетки, на которую присела незадолго до этого.

Вставать почему-то было тяжело, словно каждая клеточка ее тела была разбита усталостью. Но Витинари справилась с этим и, собравшись, вышла из покоев. Она пересекла несколько залов и фойе, прошествовала по опустевшим коридорам, некогда наполненных приятным гомоном слуг. Одинокой фигурой, губернатор спустилась по мраморным лесенкам, ведущим из дворца. Ей показалось, что они потемнели от гари и пепла, разносящихся над Рэкумом. А возможно, так оно и было.

«Все горит, как и моя прежняя жизнь», — мысль вспыхнула и резко потухла, превратившись в такой же серый пепел, что кружа осыпался, разносимый слабым ветром.

Глубоко вдохнув и тут же закашлявшись, вытирая с глаз проступившие слезы, Витинари двинулась в сторону рабочих кварталов, откуда тянулся душный, липкий дым. Миновав несколько патрулей и постов охраны, добравшись до разрушенных бараков, губернатор остановилась при виде четырех рабочих, которые тащили начинающую разлагаться огромную тушу орка. У могучего зверя была наполовину отрублена голова, которая болталась из стороны в сторону при каждом их шаге. Она была готова вот-вот оторваться от могучего торса, а сам монстр источал отвратительный запах затхлой плесени, от которого Хильдегад едва не вырвало. Запах был намного хуже даже въедливого дыма от костров. С трудом сдержав позыв рвоты и вернув себе едва не утраченное самообладание, губернатор подошла ближе.

— Куда вы его несете? — Хильдегад произнесла эти слова так, словно выблевала их.

Один из рабочих с лицом, обмотанным тканью, махнул рукой в сторону ремонтных цехов и промычал что-то из-под импровизированной маски.

Хильдегад Витинари развернулась, не дожидаясь пояснений и желая убраться отсюда как можно скорее. Она направилась в указанном направлении, и чем ближе она подходила к окраине города, тем омерзительнее и гуще становился запах. Могло показаться, что здесь его можно трогать руками на ощупь. Увидев стоящего у одного из огромных погребальных костров Лорда-Комиссара, губернатор, прижимая к ноздрям и рту вышитый серебряной нитью носовой платок, направилась к нему.

— Вы их сжигаете? — спросила она, стараясь почти не дышать и глухо произнося слова на выдохе.

Лорд-Комиссар развернулся в сторону Хильдегад.

— Губернатор? — сквозь непроницаемую дыхательную маску его голос казался еще более грозным, совершенно лишенным человеческих эмоций.

Его рука в перчатке из красной кожи с золотыми аквилами на отворотах потянулась к маске. Сняв ее, Гай Тумидус протянул маску Витинари:

— Возьмите, губернатор. Здесь нельзя долго находиться без спец средств.

Та забота, которая послышалась Хильдегад в речи и действии Лорда-Комиссара, заставила ее вспыхнуть от внезапного приступа негодования. Тем не менее, она приняла маску из рук Тумидуса, буквально выхватив, настолько Витинари хотелось как можно быстрее ею воспользоваться. Краем сознания губернатор успела подумать, насколько нелепо она тут смотрится — среди разрушенных кварталов, завалов из осколков бетона и камней, среди бурых проплешин высохшей крови и разбитой техники. Где уставшие, покрытые слоем грязи и копоти люди, увешанные оружием, готовые в любой момент начать бой и отразить очередную атаку ксеносов, таскают мертвые тела и куски тел.

С лицами закрытыми дыхательными масками или просто смоченными в растворе обрывками ткани, из-под которых смотрели на мир понурым и уставшим, потухшим взором люди поворачивались, оглядываясь на Хильдегад. Однако, взглянув мельком, люди быстро отводили свои взгляды от губернатора и ее изящного платья, фиолетовый бархат которого уже изменил свой цвет на грязно-лиловый и которое все больше покрывал слой гари.

Черная от копоти, оставляющая разводы на пурпурных перчатках Витинари маска закрыла ей половину лица, скрыв тем самым проступивший на щеках у губернатора румянец смущения.

— Вы их сжигаете? — повторила она свой вопрос.

— Да, губернатор, — просто ответил Гай Тумидус, продолжая следить за тем, как большие зеленые туши стаскивают в один из четырех костров и, казалось, нимало не испытывая дискомфорта от дыма, который его обволакивал. — Эти твари крайне живучи. Необходимо быть полностью уверенными в том, что те, кто здесь лежит, мертвы и больше не поднимутся.

Губернатор почувствовала, как к ее горлу снова подкатил ком, а сердце учащенно забилось.

— Они могут быть живы? — и без того вздрагивающий голос из-под маски был едва слышим.

— Иногда такое бывает, губернатор. Поэтому, прежде чем отправить зеленокожих на костер, их черепа разбивают.

Губернатор сглотнула, уже с трудом сдерживая тошноту.

— Кроме того, — продолжил лорд-комиссар, — оркоиды размножаются спорами. Огонь, гарантирует полную зачистку местности от возможного заражения.

— Я поняла вас, — сдержанно произнесла губернатор.

Она постояла еще мгновение, приходя в себя, прежде чем отняла маску от лица, протягивая ее обратно Лорду-Комиссару.

— Оставьте, — выражение лица Тумидуса не менялось, словно оно было выполнено из адамантия. — Вам еще возвращаться к себе во Дворец.

— Спасибо, — Витинари сама удивилась, насколько неуверенно сейчас прозвучало слово благодарности, которое она выдавила из себя.

Она уже развернулась, чтобы уйти, когда услышала за спиной обращение Гая Тумидуса.

— Губернатор. — Она обернулась. — Есть еще один момент, — ей показалось, что бесстрастное до этого лицо Лорда-Комиссара тронула легкая, но отчего-то пугающая улыбка. — Труп врага всегда пахнет приятно.

Проводив губернатора долгим взглядом, Гай Тумидус вернулся к самому большому костру и, соорудив маску из небольшого куска ткани, продолжил любоваться, как огонь поглощает ненавистную плоть ксеносов. Спустя четверть часа он увидел, как со стороны административной части города к нему медленно хромал комиссар Гвинеро, с трудом наступая на покалеченную ногу.

— Уже на ногах, комиссар, — заметил Гай Тумидус вместо приветствия, складывая на груди аквилу.

— Не в первый раз, — отозвался Гвинеро. — Аве Император.

Гай Тумидус едва заметно понимающе кивнул. Он сам не любил, когда делали акцент на полученных им ранениях.

— Что слышно о полковнике? — негромко спросил Тумидус.

— Жив, — Гвинеро едва заметно вздрогнул от острого приступа боли.

Они оба замолчали.

Святое пламя огня рвалось ввысь. Его трепещущие на ветру, алеющие языки пожирали тела ксеносов, превращая те в пепел. Жаркий не по времени года ветер, подхватывая его невесомые, хрупкие хлопья, разносил их на своих незримых крыльях, словно желал помочь своему собрату огню искоренить само воспоминание о зеленокожих тварях. А по улицам Рэкума уже, следуя положенному в подобной ситуации протоколу, двигались бригады, вооруженные огнеметами, прожигая едва ли не до основания рокрит, стены зданий, и все, куда только могли попасть споры зеленокожих. Пламя, изрыгаемое их огнеметами, подхватывало серый пепел от костров, изничтожая его и превращая в ничто.

Хильдегад Витинари давно вернулась в Губернаторский Дворец, а Гай Октавиан Тумидус все стоял у костров, смотрел, как гвардейцы подтаскивают все новые и новые тела зеленокожих, и с чувством выполненного долга любовался, как в жарком танце огня навеки исчезают с лица земли поверженные враги. Он покинул место уничтожения зеленокожих лишь тогда, когда догорел последний из костров, и ксеносов, не преданных огню, не осталось. Только после этого Гай Тумидус вернулся в комиссариат. Там он принялся изучать сводки о понесенных потерях, территории, перешедшей под контроль гвардии и местного ополчения, и о последних передвижениях противников, занявших оборонительные позиции вокруг города.

Лорд-Комиссар откинулся на спинку стула. Боль в плече, распоротом орочьим клинком до самого локтя, нарастала, но он не хотел прибегать к обезболивающему. По крайней мере, часто. Он просто закрыл глаза. Если боль игнорировать, она пройдет. Этот урок Гай Тумидус усвоил еще во времена Схолы. Просидев несколько минут в тишине, он вернулся к рапортам и отчетам и только к позднему вечеру позволил себе несколько часов сна. Пройдя по коридору, отделяющему помещение штаба от небольшой комнаты, где лежали его личные вещи, Октавиан лег на узкую кровать и закрыл глаза. Перед внутренним взором продолжили мелькать списки погибших, выведенной из строя техники, оставшемся в распоряжении горючем и запасах снарядов и еще множество цифр и подсчетов.

«Император Всемогущий. Дай мне силы, чтобы выполнить мой долг и сокрушить тех, кто мешает мне», — мысленно произнес он.

Последнее, о чем вспомнил Тумидус перед тем, как провалиться в черный омут сна, это тактическая карта приведенного в рабочее состояние дисплея, на которой красными сигнальными огнями были отмечены скопления орков и захваченные ими территории.

ДЕНЬ 11

РЭКУМ. ПЕРЕД РАССВЕТОМ

Он не помнил, как проснулся и что ему снилось, и уже за это он был благодарен Императору. Мрачные, тяжелые сны, которые приходили к нему в те краткие минуты отдыха, которые себе позволял Октавиан, выматывали его до предела. Порой ему казалось, что лучше вовсе обходиться без сна, чем погружаться в ту пучину кошмаров, что представали перед ним всякий раз, как он закрывал глаза. Резко моргнув несколько раз, Лорд-Комиссар огляделся и понял, что его разбудило. На пороге небольшой комнаты стоял Карро Гвинеро, едва заметно опираясь о дверной косяк.

— Докладывай, — Гай Тумидус в одно движение поднялся с постели.

Он пристально посмотрел на комиссара и увидел, как тот, не говоря ни слова, извлек из-под шинели, накинутой на плечи, бутылку амасека. Прошла секунда. Долгая секунда, полная беззвучных слов.

Не меняя выражения лица, Гай Тумидус с какой-то тяжестью в движениях пожал плечами:

— У меня в кабинете есть лучше, — ответил он, не глядя Карро в глаза и сосредоточив свой взгляд на этикетке бутылки.

Гвинеро кивнул.

Они вышли из комнаты и прошли в помещение штаба. Там Октавиан прошел к столу, за которым он обычно просматривал отчеты, открыл один из ящиков и достал оттуда бутылку коллекционного амасека. Следом за бутылкой из того же ящика были извлечены два бокала и наполовину выдавленный тюбик с питательной пастой. Все это, не говоря ни слова, Тумидус выставил на крышку стола, и пока Гвинеро, прихрамывая, подходил ближе, поднес еще один стул. Так и не сев, Карро откупорил бутылку и разлил напиток по бокалам. По комнате, слабо освещаемой дежурными лампами, разнесся хорошо узнаваемый запах с тонким шлейфом миндаля и перца. Синхронно они взялись за бокалы, наполненные до краев, и, встретившись взглядами, выпили их содержимое. Так же синхронно они поставили бокалы обратно на стол, и только когда был налит второй круг, Гай Тумидус произнес:

— Через четырнадцать стандартных суток на планету прибудет подкрепление.

Его голос отозвался глухим эхом, и могло показаться, что он исходит не от живого человека.

— Если не будет возмущений в варпе, — отозвался Гвинеро, занимая стул рядом с Лордом-Комиссаром.

— Если не будет возмущений в варпе, — согласился Лорд-комиссар. — А до этого времени…

Их взгляды снова встретились.

— У них не получилось, — Тумидус произнес эти слова почти шепотом, и было не ясно, спрашивает он или утверждает.

— Легкие почти полностью уничтожены. И еще несколько органов. Необходимо вмешательство техножрецов и сложная система имплантатов, которой нет на Ферро Сильва, — таким же шепотом ответил Гвинеро.

Они подняли бокалы и, залпом опустошив их, поставили на стол.

— Сколько осталось? — в голосе Гая Тумидуса впервые за все эти дни послышалась бесконечная усталость.

Гвинеро посмотрел на хронометр:

— Имеющийся в распоряжении аппарат сможет поддерживать его жизнь еще семь минут. Потом, если ситуация не изменится…

Гай Тумидус ничего не ответил и, разлив из бутылки по третьему кругу, сделал из своего бокала большой глоток. Они помолчали.

— Хороший выпуск, — нарушил упавшую тишину Гвинеро. — Достойный.

Гай Тумидус слабо улыбнулся:

— Возможно, лучший.

— Будущее покажет.

Они, вновь замолчали. В наступившей тишине одиноко пискнул инфопланшет. Гай Тумидус прочел поступившее сообщение и, поднявшись со стула, посмотрел на Гвинеро.

— Семь минут прошли, — Карро Гвинеро последовал его примеру, вставая.

— Прошли, — с отрешенной усталостью кивнул Лорд-комиссар и, потянувшись рукой в ящик стола, достал оттуда еще один бокал.


РЭКУМ

Кадис Морзус сидела на ступеньках, ведущих в комиссариат, и смотрела в бесконечное серое небо с редкими лиловыми прожилками. Ей не суждено было покинуть эту планету и когда-либо увидеть над своей головой другое небо. Теперь она знала это наверняка. Эта простая мысль укрепилась в сознании сегодняшней ночью, когда она, очнувшись от очередного кошмара, что преследовали ее все последние ночи и те часы, что она провела в беспамятстве, приняла окончательное решение относительно своих дальнейших действий…

Раны, полученные ею, горели не переставая, причиняя сильную боль при каждом вдохе. С момента ее ранения прошла почти неделя, и за это время стало ясно, что с каждым днем состояние ран только ухудшается. Они не затягивались, продолжая кровоточить, а в последние несколько дней к крови начала примешиваться какая-то слизь, обильно сочащаяся из раны. Должно быть, именно она вызывала все усиливающееся жжение, от которого не спасали обезболивающие инъекции, давая лишь краткую передышку между приступами болезненных спазмов, от которых перехватывало дыхание. Вызываемый воспалением жар не покидал Морзус, заставляя ее обливаться потом и испытывать постоянную жажду, которая изматывала ее не меньше боли. Однако несмотря на все эти грозные симптомы, слабость от ран постепенно уходила, и Кадис начала предпринимать попытки подняться с кровати. Сидя на больничной койке и надсадно дыша, словно только что пробежала кросс, кадет-комиссар вспоминала, как на утро следующего же дня после того, как она впервые пришла в себя, ее навестил Лорд-Комиссар Тумидус.

Каждый шаг Лорда-Комиссара отдавался звоном стали, словно он выковывал своей походкой разящий клинок. Дойдя до койки, на которой лежала Морзус, Октавиан резко остановился и, окинув раненую продолжительным взглядом, произнес:

— Кадет-комиссар, ваше самочувствие.

Она предприняла попытку приподняться и сложить руки в аквилу, но Гай Тумидус знаком приказал ей оставаться лежать.

— Готова вернуться в строй и служить Империуму, — Кадис отчеканила эту фразу, несмотря на душивший ее спазм, и замолчала, с трудом сдерживая кашель.

— Вы получили серьезное ранение, кадет. Несколько поражающих элементов не были извлечены из ваших ран, и, по предварительной оценке медиков, остались в теле и либо разложились там, либо остались недосягаемыми для обнаружения и последующего извлечения. Проведенная операция не смогла их выявить. Сестры, да поможет им Император в их нелегком труде, считают, что вы в скором времени предстанете перед Золотым Троном.

Он сказал это на одном дыхании, без излишних эмоций, спокойно и строго глядя на Морзус, внимательно следя за ее взглядом.

— Если это так, Лорд-Комиссар, я бы хотела принести пользу своей смертью, — кажется, ее голос дрогнул, когда она говорила эту фразу.

Кадис никогда не питала надежды, что ее жизнь окажется чересчур долгой. Смерть подкарауливает комиссаров каждый день, и ее бывает подчас очень трудно избежать. Порой практически невозможно. И все же…

— Досточтимый Магос Ван Калифшер изъявила готовность провести ряд тестов, чтобы определить причину заражения и степень угрозы, которую оно таит в себе. Данные исследования помогут существенно продвинуться в дальнейшей борьбе с подобными заражениями, если они повторятся, и могут помочь спасти много жизней верных Имперцев.

Ее голос снова так некстати предательски дрогнул:

— Для этого Магосу потребуются живые образцы, Лорд-Комиссар?

— Да, кадет-комиссар, живые образцы, — ответил Гай Тумидус.

…Сегодня утром она написала рапорт на имя Лорда-комиссара Гая Октавиана Тумидуса с просьбой передать ее, кадет-комиссара Кадис Морзус, представителю Магос Биологус в качестве подопытного образца, как возможного носителя неизвестного либо малоизученного Империумом заболевания. Далее прилагался список отклонений, которые произошли с ней за последнее время…

— Ваши раны еще не зажили, — одна из сестер госпитальер стояла возле Кадис, пока та надевала на себя кадетский мундир, тщательно застегивая его на все пуговицы.

— Я продолжу лечение у Магос Биологус, сестра, — морщась от очередного приступа боли, ответила Морзус.

Медленно она вышла из палаты, проследовав через длинные коридоры монастыря к выходу. Уже перед последними дверями, ведущими во двор, она встретила Палатину Штайн. Та, сложив в качестве приветствия на груди аквилу, на секунду остановилась.

— Вы уходите? — в ее приятном певучем голосе строгости было не меньше, чем у Лорда-Комиссара Тумидуса.

— Моим дальнейшим лечением займется Магос Ван Калифшер, — открытый взгляд Кадис устремился на Алиту Штайн.

На секунду Морзус показалось, что Палатина сейчас возразит ей так же, как она возразила самой Ван Калифшер, когда та настаивала на необходимости экспериментов и ряда опытов.

«Это мой выбор», — подумала Кадис, не отводя взгляда, продолжая смотреть в глаза Штайн.

— Вы все знаете, кадет-комиссар, — это не было вопросом.

— Точно так, сестра, — да, она знала.

— Император защищает, — Палатина сделала шаг, намереваясь продолжить прерванный путь. — Комиссар.

Без посторонней помощи Морзус дошла до здания комиссариата. Там, в коридоре, она увидела Хольмг, дежурившую у кабинета Гая Тумидуса.

— У себя? — спросила Кадис, нащупывая левой рукой бумагу с изложенным на ней рапортом, составленным заранее.

Хольмг взглянула на хронометр:

— Будет через восемнадцать минут.

— Мой рапорт, — Кадис подала Атии сложенный пополам листок. — Передайте Лорду-комиссару, когда он вернется. Я буду ждать на улице, — добавила она.

Неожиданно, получив в распоряжение восемнадцать минут личного времени, Кадис поспешила покинуть здание комиссариата и вышла на воздух, пропахший гарью и дымами, пронизываемый тонкими солнечными лучами разогнавшего кучные облака светила. Она сняла фуражку, и ветер тут же растрепал ее коротко остриженные волосы. Кадис сверилась с хронометром. В ее распоряжении оставалось еще четырнадцать минут. Устало она опустилась на холодные, облупившиеся ступени и посмотрела в небо планеты, которая станет для нее могилой. Там гонимые ветром пушистые облака пробегали по далекому солнечному диску, то позволяя его лучам пробиваться к земле, то закрывая их собой. Морзус смотрела на них и думала о том, как можно наиболее ценно использовать то немногое время, что у нее еще оставалось.

Когда из комиссариата вышла Хольмг и села рядом, Кадис не повернула голову в ее сторону. Просто чуть подвинулась. Молча приглашая сесть рядом.

Они обе молчали. И их молчание было напряженным, как будто слегка извиняющимся.

«Болит?»

«Да».

«Сильно…»

«Нестерпимо, но я справлюсь».

«Справишься. Я знаю».

Порыв ветра подобно сухому приливу окатил двух молчащих кадетов.

«Я могу хоть чем-то помочь?»

«Уже поздно. Я не улечу с этой планеты. Никогда».

Кадис прислушалась. Атия вздохнула? Нет, это ветер. Всего лишь ветер.

Атия Хольмг поднялась на ноги:

— Лорд-Комиссар вас ожидает, кадет, — она отряхнула шинель, приводя себя в порядок.

Кадис поднялась и поправила фуражку:

— Я готова, — спокойно произнесла она.

Полы синей кадетской шинели колыхнулись.

Пока Морзус, сопровождаемая Хольмг, шла по длинному коридору комиссариата к кабинету Гая Тумидуса, могло показаться, что ворвавшийся в здание порыв ветра подгоняет кадетов в спину.

Не сбавляя темпа, Кадис вошла в кабинет, оставив Атию за порогом.

За большим столом сидел Лорд-комиссар, а рядом с ним стояли два регулятора.

— Кадет-комиссар Морзус, — обратился к ней Гай Тумидус, протягивая бумагу, — ваш рапорт о передаче вас как объекта для изучения ксенотической заразы представителю Ордо Биологус мной одобрен и подписан. Сдайте все оружие, кадет-комиссар, — Лорд-Комиссар посмотрел на Морзус: — С этого момента, ваша жизнь более вам не принадлежит.

Дверь кабинета Лорда-комиссара широко распахнулась, и Хольмг увидела выходящую оттуда Кадис. На секунду их взгляды снова встретились.

«Император защищает».

Порыв настойчивого ветра, прорвавшегося с улицы в коридоры комиссариата, взметнулся в последний раз и затих. Или это все же был едва слышный вздох.

«Император защищает».

Их взгляды разошлись, чтобы больше никогда не встретиться.

Атия сложила знак аквилы на груди и посмотрела вслед уходящей Морзус.

— Аве, — едва слышно прошептала она, но Кадис ее уже не слышала.


НЕМОРИС

Ларн осторожно высунулся из своего укрытия, глядя, как пять человек обыскивают очередной дом. Теперь сомнений не оставалось: они искали его, чтобы расправиться с предателем. Ларн поежился. Но это дерганое движение его плеч не было вызвано страхом. Противный северный ветер, разгуливающий по мертвым улицам Немориса, причинял бывшему гвардейцу больше беспокойства, чем страх быть пойманным. Ларн улыбнулся, обнажая желтые зубы. Было забавно понимать, что еще недавно, только задумавшись над перспективой попасться в руки вчерашних однополчан, он был готов собственноручно застрелиться, лишь бы избежать этой страшной, как ему тогда казалось, участи. А теперь… Все изменилось так внезапно. Бесконечный животный страх, ранее гнездившийся на самом дне его мрачного иссохшего колодца, именуемого душой, исчез. Растворился подобно туману под жгучими солнечными лучами. На смену раздирающему страху с его потными, до крови впивающимися в сознание пальцами пришло безразличие. Оно вошло в Ларна размеренной, чуть прихрамывающей походкой, закупорив пустой колодец его души массивным воротом и воссев на нем с лицом безжалостного правителя. Тот, что прежде был рабом, ныне дорвался до безграничной власти, на какую только способен.

— Ищите, — прошептал Ларн, потирая костяшки пальцев, сам не понимая, почему так делает: от холода, нервного возбуждения или по какой-то иной, неизвестной ему причине. — Может, найдете. Себе на голову.

Потрескавшиеся и обветренные губы предателя растянулись в ядовитой усмешке, мгновенно обезобразившей его и без того уродливое лицо.

«Я убью их по одному, — Ларн вновь потер костяшки пальцев с такой силой, что они покраснели. — Или нет. Не убью. Достаточно будет покалечить, чтобы они не смогли убежать и позвать других на помощь»

Мечтательно он задумался о том, как перед ним лежит связанный, беспомощный инквизитор с переломанными руками и ногами, а Ларн плюет на него сверху вниз и продолжает наносить удары ногами по искалеченным ребрам и почерневшему от крови лицу.

Этот образ настолько захватил предателя, что он на мгновение утратил связь с реальностью. Однако очередной порыв ветра хлестнул его по бледным, грязным, впалым, словно у голодающего, щекам, и Ларн прервал свои грезы, вновь поведя зябнущими плечами.

«Сначала, надо разобраться с этими, — подумал он, втягивая шею в ссутулившиеся плечи, еще больше сгорбливаясь под ледяными пощечинами ветра. — Я разберусь, разберусь…»

После чего тихо, чтобы не привлечь к себе внимания, он покинул свой наблюдательный пункт, почти мгновенно растворившись среди развалин мертвого города.


НЕМОРИС. ПОСЛЕ ЗАКАТА

Он метнулся из стороны в сторону и затих, подобно дикому зверю, чудом ушедшему от погони и теперь с трудом переводящему дух. Но на самом деле Сэм не был дичью. Он сам был охотником. А его добычей был не зверь и не человек, а место. То самое место, где не так давно проклятые культисты призывали силы хаоса и откуда незримыми нитями расползалось зловоние скверны. Сэм долго шел по этому дрожащему, скользкому следу. Запах тления и смерти уводил его то в одну сторону, то в другую, заставлял плутать по всему Неморису, несколько раз уводил к самой окраине города и даже дважды пропадал, словно издеваясь над своим преследователем. Но Сэм с настойчивостью опытной ищейки снова и снова разыскивал слабую нить и продолжал идти по ней, пока наконец не остановился. Теперь он был уверен, что нащупал то самое место, которое так долго искал.

Он не мог сказать точно, сколько просидел без движения. Время одинокой каплей упало в бездну призрачного мира и там иссякло. Лишь спустя вечность Сэм осторожно пошевелился и аккуратно приблизился к пульсирующему силой кругу. Тот был неровный, с рваными, источающими тошнотворный запах краями и тяжелым, опустошающим душу цветом черной крови. Мысленно псайкер порадовался, что в этом мире он видит все вещи размытыми, а цвета тусклыми. Ему не хотелось даже представлять, как выглядит место, оскверненное хаосом, во всем своем ужасающем великолепии. Выждав несколько мгновений, он сделал еще один шаг, потом еще и еще. Пульсирующий, булькающий чернеющей массой круг выглядел мрачно, но, как ни странно, он по-прежнему не излучал желтые волны опасности. Именно грязно-желтыми разводами, как маркерами, Сэму приходило видение, что дальше продвигаться нельзя. И чем интенсивнее был цвет, тем серьезнее угроза от обозначенного им места. Это был его личный маркер, выработанный им за долгие годы практики. Однако тут угрозы не было. Никакой, даже самой блеклой и слабой. Псайкер продвинулся вперед еще на шаг.

Со стороны могло показаться, что медленно бредущий по разгромленному городу человек или крайне нетрезв, или сошел с ума. Движения его тела изменялись от рваных и резких до плавных и пластичных совершенно внезапно, не поддаваясь систематизированию или логике. Из его полуоткрытого рта стекала на подбородок слюна, а глаза, не мигая, смотрели в одну точку, сфокусировавшись на чем-то бесконечно далеком, уходящем за грань понимания. Зрачки сузились, превратившись в едва заметную точку на фоне светло голубой, почти белесой, радужки. Спутанные, неровно подстриженные черные волосы с множеством седых прядей хаотично покрывали голову и лицо, местами доходя до плеч, ссутуленных и поникших.

За странным человеком следовала женщина. Она шла, раскачиваясь из стороны в сторону, будто была готова упасть в любой момент. Ее неестественно худое, изможденное тело согнулось настолько сильно, что длинные пальцы на бледных руках почти касались иссеченного пулями и осколками гранат рокрита. Там, где завалы от разрушенных зданий или импровизированные баррикады поднимались достаточно высоко, ее ладони начинали касаться этих возвышений, и тогда создавалось впечатление, что женщина идет на четырех вытянутых и невообразимо худых конечностях. Она неестественно выгибалась под беспощадными порывами ледяного ветра, дрожа всем своим худым телом. Никто не мог и предположить, что на самом деле Ведана, шедшая следом за Сэмом, с бдительностью оценивала каждый его шаг, зорко следя за каждым его движением. Ее задачей было страховать его от любых неожиданных ментальных атак, против которых он, поглощенный поиском, был открыт и беспомощен. И она готова была ринуться ему на помощь в доли мгновения.

Ларн наблюдал за псайкерами из своего укрытия и ухмылялся. Было забавно смотреть, как эти двое метались по всему Неморису, в попытках выяснить то, что открылось ему самому уже давно. Предателю казалось странным и смешным, как долго псайкеры искали место, где каких-то несколько недель назад пролилась кровь первой жертвы. Место, откуда все началось и от которого сейчас распространялась аура безысходности. Именно она подпитывала в нем то безразличие, которое охватило Ларна несколько дней назад и которое к данному моменту пропитало собой все его существо до последнего клочка спутанных мыслей. Предавшись убаюкивающим потокам, исходящими от места ритуала, Ларн закрыл глаза. Перед его внутренним взором пронеслись картинки никогда не виденного им прошлого.

Человек прошел мимо предупреждающих знаков и табличек, обогнул покосившийся шлагбаум и остановился только тогда, когда ступил на край уходящей вниз заброшенной штольни. На человеке была одежда простого рабочего, но небольшая потертая временем нашивка на левой стороне комбинезона говорила, что у носившего ее есть второй уровень допуска. Однако, присмотревшись, можно было догадаться, что данная одежда этому человеку не принадлежала. Изрядно поношенный комбинезон был с другого плеча и висел на нынешнем своем владельце, как на вешалке. Человек был худ и не высок ростом, в отличие от прежнего хозяина одежды, что была сейчас на нем. К тому же он был слишком юн, чтобы иметь допуск выше третьего уровня. Человек взглянул вниз, в черную утробу штольни, и на его молодом лице с изящными чертами и чересчур тонкими, неровными надбровными дугами несмотря на прохладный ветер и пасмурную погоду проступила испарина. В длинных, подрагивающих пальцах человек судорожно сжимал обшарпанный инфопланшет, вцепившись в него, словно в нем заключалась его последняя надежда на спасение. В зеленых, почти изумрудных глазах замерла невообразимая тоска по бескрайним равнинам, в которой метались всполохи животного страха. Вся фигура человека, каждое его движение, каждый взгляд и не вышептанный, немой стон выражали отчаяние и безнадежность. Он еще раз посмотрел вниз. Зловещее черное горло уходило в саму преисподнюю и манило человека сделать роковой шаг.

Юноша едва заметно качнул головой, словно не соглашаясь с предложенным ему решением, потом включил инфопланшет, перечитал сделанную в нем ранее запись и добавил несколько слов. Потом он еще раз взглянул в бездонное лицо своей будущей смерти, закрыл глаза и шагнул вперед.

Никто в Неморисе не заметил, как молодой рабочий сорвался и упал в старую штольню. Никому в Неморисе не было до этого дела. Никому, кроме одной женщины.

Все это время она молча сидела на каменистом дне уходящих под основание города катакомб и ждала, когда ОН придет к ней. И теперь, когда ОН, наконец, явился на зов, она осторожно поднялась с острых камней, подошла к своему долгожданному гостю. Бережно, с какой-то извращенной заботой, она погладила жертву, которую столь долго поджидала, по коротким, колючим волосам. Дрожащей от вожделения рукой она коснулась еще горячей крови, сочившейся из расколотого черепа, и обвела ею несколько символов, изображенных на стене штольни. Те вспыхнули голубым сиянием, и в их неровном свете на гаснущем экране инфопланшета, умирающего рядом со своим обреченным хозяином, мелькнула последняя запись: «Уже поздно что-то менять».

Женщина улыбнулась, обнажив несколько почерневших, наполовину сгнивших зубов, и побрела прочь, в глубину замысловатых переплетений штолен, пещер и проходов, пошатываясь из стороны в сторону, то и дело запинаясь о выступающие камни и смеясь. Смеясь беззвучным хохотом безумия, роковым набатом разносившегося по призрачному миру псайкеров.

На мгновение, на лице Ларна отразилось бледное подобие того сумасшедшего смеха, но он тряхнул головой, и видение прошлого померкло, растворившись в реальности. Предатель затаил дыхание, ожидая, что сейчас псайкер сделает еще пару шагов и угодит в уготовленную специально для него ловушку. Ларн лично установил растяжку из нескольких гранат на самом краю обрыва, но теперь, вдруг испугался, что псайкер пройдет мимо нее.

«Нет, — подумал про себя Ларн, — он не смог бы ее увидеть, даже при ярчайшем свете солнца, а уж тем более, в такой темноте»

Отступник мысленно улыбнулся, вспоминая, как относительно молодой, но уже потерявший обе ноги и глаз инструктор учил его, неопытного новобранца, работе сапера. В дальнейшем эти уроки Ларну не пригодились, но сегодня он вспомнил все, чему его обучали, и создал поистине шедевр. Ларн понял, что гордится произведением рук своих, как могла бы гордиться мать сыном, ставшим героем Империума.

Между тем, псайкер подошел почти к самому краю штольни и замер, остановившись.

«Ну, давай же», — Ларн сам не понял, подумал он это или произнес вслух.

Псайкер простоял, не двигаясь, несколько минут, и предателю показалось, что прошла целая вечность. Затем псайкер вздрогнул всем телом, словно через него пропустили электрический разряд, и двинулся обратно.

«Этого не может быть!» — Ларну показалось, что в этот самый миг вся несправедливость мира обрушилась на него и затопила в своих мутных, гнилостных волнах.

«Нет!» — мысленно вскричал он, и в ту же самую секунду раздался оглушительный по своей силе взрыв.

ДЕНЬ 12

РЭКУМ. ПЕРЕД РАССВЕТОМ

Он медленно открыл глаза, изо всех сил пытаясь сосредоточиться и понять, где находится. Он помнил, что был ранен. Что гвардейцы несли его в Рэкум. Помнил свой разговор с инквизитором и лицо, склонившейся над ним Клавдии Шульц. Все остальное выпало из его памяти. Кимдэк провел рукой по груди. Тело под бинтами отозвалось тянущей болью.

«Император защищает», — подумал Кимдэк и попробовал подняться. Со второго раза это ему удалось, и, сев на кровати, он начал осматривать помещение, в котором находился. Это была квадратная комната, в которой стояло около двух десятков кроватей. Все они были заняты, кроме одной во втором ряду слева. Там, на сером, пропитанном кровью и потом матраце алели свежие следы, свидетельствуя, что совсем недавно на нем лежал раненый. В дальнем углу комнаты, рядом с дверью, стоял стол с медицинскими препаратами, за которым, уронив голову на руки, спала одна из сестер.

Кимдэк медленно попытался встать, но не удержался и тут же повалился обратно. Среагировав на шум, сестра вскинула голову и, увидев падающего Кимдэка, поспешила к нему.

— Нет-нет. Лежи, — она подбежала и подхватила его за плечи. — Лежи.

— Какой сегодня день? — Кимдэк почувствовал, как заныли отвыкшие от движения мышцы. — Мы в Рэкуме?

— Да. Мы в Рэкуме, — Ванесса уложила голову Кимдэка на небольшой валик. — Все хорошо. Город стоит.

— Сколько я тут?

— Почти четверо суток, кадет-комиссар. После операции вы провалились в кому, и мы уже не надеялись… — сестра неловко замолчала. — Дать воды? — спросила она, осматривая повязки Кимдэка.

— Да, — при упоминании о воде ему сразу захотелось пить.

Кимдэк провел языком по воспалившемуся небу и понял, насколько пересохло у него во рту. С помощью сестры он приподнялся, сделал несколько жадных глотков из протянутой кружки и откинулся назад, прислонившись спиной к холодной, каменной стене.

— Я посижу, — он настойчиво отстранил руку Ванессы.

На соседней кровати застонал и зашевелился еще один раненый, и сестра госпитальер, оставив кадет-комиссара, быстро подошла к нему. Сначала она склонилась над стонущим гвардейцем, но затем быстро метнулась к столику и, схватив оттуда небольшой инъектор, кинулась обратно. Она не успела ввести препарат, когда тело гвардейца выгнулось, подобно арочному мосту, сведенное жестокой судорогой. Спустя несколько мгновений оно обмякло, безвольно растянувшись на испачканном матрасе, а к запаху запекшийся крови и немытых тел добавился запах человеческих испражнений. Ванесса медленно, чуть растеряно вернулась обратно к столу и положила на него так и не использованный инъектор. Затем вернулась к телу гвардейца и, склонившись над умершим, тихо зашептала слова заупокойной молитвы.

Откинувшись на стену и сложив руки в аквилу поверх бинтов, Кимдэк мысленно воззвал к Повелителю человечества:

«О, Божественный Император, взгляни на меня с добротой. Даруй мне силы и дальше, преданно служить Тебе, искореняя врагов Твоих».

Он повторил про себя эту фразу несколько раз, прежде чем сестра поднялась с колен и подошла к Кимдэку:

— Его сейчас унесут, — ее голос едва заметно подрагивал. — Ложитесь, вы еще очень слабы.

Кимдэк не стал спорить с очевидным. Его силы, которые еще только начали восстанавливаться, действительно были на исходе. Но, вытягиваясь на кровати, кадет-комиссар мысленно пообещал себе, что, начиная с завтрашнего дня, начнет потихоньку вставать и что приложит все силы к тому, чтобы как можно быстрее оправиться от ранения и вернуться в строй.

— Я молю, чтобы раны мои затянулись и силы вернулись ко мне, — прошептал он, погружаясь в сон.


НЕМОРИС. ПЕРЕД РАССВЕТОМ

Сэм знал, что это агония. Понимал, что ему никто не поможет и что агония его будет долгой. Настолько долгой и мучительной, что к тому времени, когда смерть соизволит его забрать, она станет для него милосердным избавлением. Он знал, что боль, которая нещадно терзала его искалеченное тело, теперь будет сопровождать его всегда, и что даже после смерти он может остаться в ее жестокой, безграничной власти. Псайкер, принявший смерть в призрачном мире, рисковал навеки остаться в нем, где его разум стал бы бесконечно балансировать на узкой грани между мирами, не живя и не умирая, ежесекундно погружаясь в пучину боли, которой не наступит конец никогда, и переживая последние мгновения свой жизни бесконечно. Он не слышал своего дыхания, как не слышал ничего, оглушенный и потерявший полностью ориентацию в пространстве. Не осознавал своего тела, что с ним и где он находится. Весь мир сжался для него в одну непрекращающуюся конвульсию с растекающейся по всему его существу болью.

Барро внимательно осматривал покалеченного псайкера, пока один из гвардейцев, монотонно перечислял все повреждения, полученные Сэмом.

— Почти полностью раздроблены ноги. Несколько осколков пробили брюшную область и застряли там. Потребовался бы медицинский сервитор, чтобы их извлечь. Кроме того, он получил серьезную контузию. Его глаза, — Юджин замялся, подбирая слова, — они странно реагируют на свет. Либо он ничего не видит, либо находится без сознания. Мы ничем не смогли ему помочь. Чудо Императора, что мы доставили его к вам живым.

— Ступайте, — Алонсо подкрепил приказ, сделав знак рукой в сторону двери.

Гвардеец, мгновенно отсалютовав, скрылся за ней раньше, чем инквизитор успел сказать что-либо еще. Было очевидным, что он торопился как можно быстрее оставить и самого Барро, и его умирающего псайкера. Проводив взглядом закрывающуюся за гвардейцем дверь, Алонсо перевел его на Сэма. Его прерывистое, редкое дыхание почти не прослушивалось. На посеревших, вытянувшихся в ниточку губах выступила розоватая пена. Из-под открытых век на мир взирали безжизненные глаза. В левом из них инквизитор заметил обширную гематому, которая медленно расползалась по помутневшему зраку. Постепенно темная до черноты кровь полностью залила глазное яблоко так, что оно стало больше походить на глаз демона или чудовища. А пена на губах из бледно-розового приобрела пронзительно алый цвет, все интенсивнее скатываясь по заострившемуся подбородку.

Барро холодно взирал на агонию умирающего, понимая, что не может ничем облегчить его участь. Даже принести мгновенную смерть он был сейчас не в праве. Выброс энергии от насильственного убийства псайкера, когда душа его была в плотном контакте с силами варпа, могла повлечь за собой энергетический взрыв, последствия которого могли стать как непредсказуемы, так и непоправимы. Начиная от зарождения демонической сущности до создания варп-разлома.

Инквизитор посмотрел на Ведану. Ее тонкая высокая фигура безмолвно стояла в одном из дальних углов, совершенно не приметная для остальных, сливаясь со сгустками мрака, притаившимися на грани света и тени.

«Ты говорила с ним?» — мысленно обратился к ней Алонсо, чувствуя, как от напряжения у него вздуваются вены на висках.

«Нет. Я не пробилась к его сознанию», — так же мысленно ответила Ведана, тихо приблизившись к длинной поваленной трибуне, на которую уложили Сэма.

Дыхание умирающего почти прекратилось, превратившись в отрывистые всхлипы на грани слышимости. В такт этим всхлипам шли короткие конвульсии, сотрясающее изуродованные останки того, что некогда было телом.

— Ты можешь помочь ему? — раздражение в голосе Барро было из-за охватившей инквизитора усталости, и Ведана это понимала.

— Нет, — слово вырвалось у нее вместе с выдохом, и его эхо, отразившись от холодных потолков и пустых стен, умерло на излете.

— Мы должны идти дальше, — инквизитор едва склонился над умирающим, складывая на груди знак аквилы. — Теперь только Император сможет его защитить.

Алонсо прошептал короткие слова молитвы и снова посмотрел на Ведану. Внешне она никак не изменилась, но инквизитор ощутил ее дрожь, и как она напрягается изнутри, глядя на предсмертную агонию своего собрата.

«Уходим», — мысленно приказал Барро, одновременно вырывая разум псайкера из тягостных раздумий, в которые та погрузилась, и делая знак следовать за ними.

Молча Ведана шевельнулась и начала двигаться к двери. Она устремила взгляд своих незрячих глаз к полу, низко опустив голову. Проходя мимо умирающего собрата, она вздрогнула так, словно ее саму пронзила такая же судорога, что прокатилась в этот момент по истерзанному телу Сэма.

— Уходим! — резкий окрик инквизитора заставил ее вздрогнуть еще раз.

Теперь несколько иначе, так, что она пошатнулась от этого крика.

Когда Алонсо последним покидал комнату, псайкер еще дышал. Последнее, что услышал в своей жизни Сэм, был скрип закрываемой двери. После этого он прожил еще долгие десять часов.


РЭКУМ

Прорыв произошел на территории, прилегающей к космопорту, когда волна орков, начала стремительную атаку. Одновременно с этим зеленокожие начали свое наступление еще по трем направлениям. Оттеснив к ангарам гвардейцев, сильно «разбавленных» ополчением из бывших рабочих, орки собирались развивать атаку дальше, когда против них с позиций второго эшелона обороны выступили «Химеры». Встреченные болтерным ливнем плотного огня, звери подавились собственной атакой и вынуждены были отступить. Особо крупные особи зеленокожих, вошедшие в состояние неконтролируемой ярости, еще пытались продолжить наступление без поддержки основной массы своих сородичей. Они врывались в ряды людей, сминая их и оставляя позади себя прогалины, покрытые кровью и кишками из выпотрошенных тел, но и они в конце концов падали, сраженные множественными попаданиями из лазганов или искромсанные штыками тех, чьи запасы энергетических батарей подошли к концу. Остервенение, с которым ополченцы и гвардейцы обрушивались на врагов, превосходило всю ярость вагха, который пытались продемонстрировать орки. Тех зверей, которым, несмотря ни на что, удавалось порваться за укрепления и редуты на территорию ангаров и складских помещений, отлавливали и добивали, не давая монстрам шанса даже близко продвинуться к рабочим кварталом, с таким трудом отвоеванным ранее.

Он стоял там. Склонившийся над чем-то, издающий утробные, чавкающие звуки. Мгновенно отреагировав на приближение, зеленокожий монстр поднял то, что можно было назвать головой, и Атия увидела, как с его оскаленных клыков стекает кровь вперемешку с отвратительной слизью. Секунду спустя, когда взгляд Атии Хольмг скользнул вниз, к своему ужасу, она поняла, что у ног истекающей мерзостью и злобой твари, лежит человеческое тело. Обглоданное человеческое тело. Монстр издал гортанный рев и, отшвырнув изорванный труп так, что тот с силой ударился в стену соседнего дома, кинулся вперед. Сделав несколько выстрелов из лаз-пистолета почти в упор, Атия выхватила силовой меч. Ворвавшийся в ближний бой зеленокожий монстр принес с собой запах гнили и тлена. С его когтистых лап скатывались густые капли слизи, и сам он весь был покрыт странной билирубиновой субстанцией, под которой просматривались элементы доспехов и одежды, присущей оркам. В первые минуты могло показаться, что ксенос вынырнул из какой-то зловонной лужи, но присмотревшись, становилось понятно, что слизь сочится из многочисленных ран, полученных им в бою. Такая же омерзительного вида субстанция стекала у орка изо рта и по его острым клыкам.

Смрад, исходящий от чудовища, был настолько удушающим, что в другой ситуации Атию бы непременно вырвало. Но сейчас она продолжала наносить удар за ударом, сдерживая натиск превосходившего ее по силе и массе противника и противопоставляя ему скорость и маневренность в сочетании с техникой и хладнокровным расчетом наносимых ударов. За спиной Хольмг раздались крики. Она не обернулась на них, лишь отметив про себя, что действия орка стали еще яростнее. Еще секунда, и зеленокожий выродок замахнулся, направляя в своего противника невероятной силы удар, который, несомненно, должен был бы размозжить Атии голову. Клавдия Шульц возникла из-за спины Хольмг, делая резкий выпад и подставляя свой клинок под удар. Вместе они не дали ксеносу проломить выставленный блок, принудив сделать шаг назад. Воспользовавшись этой возможностью, Атия начала проводить контратаку, которую тут же поддержала Шульц. Два почти синхронных росчерка клинка, и Клавдия почувствовала, как ее меч вспорол вязкое тело монстра, впиваясь в его недра.

Она приложила все силы, чтобы вогнать лезвие как можно глубже в смердящую плоть, и сделала вперед под-шаг, когда большие, липкие от пузырившейся слизи, руки монстра схватили ее за плечи и с невероятной силой отшвырнули прочь. Клавдия выпустила рукоять меча, оставив клинок в груди монстра, чувствуя боль в груди от пришедшегося в нее удара. Она уже ощутила под ногами рокрит, когда до ее слуха донесся противный хруст. А спустя долю секунды левую ногу пронзила острая боль. Шульц хотела сжать зубы, чтобы не закричать, но в этот самый момент голова ее резко дернулась и со всего размаха врезалась в каменный выступ дома. Последняя мысль Клавдии Шульц была о том, что у орка открыт левый бок для удара и что необходимо контратаковать именно сейчас. Потом боль в раздробленной кости ушла и одновременно с ней ускользнули остатки сознания, погружая разум кадет-комиссара в черную бездну небытия.

Откинув от себя одного из противников, монстр полностью переключился на второго, но Хольмг уже ждала его. Она подскочила к нему на расстояние вытянутой руки и вогнала свой меч чуть ниже того места, где застрял клинок Клавдии. Одновременно с наносимым ударом Атия ухватилась за его торчащую рукоять другой рукой и изо всех сил потянула на себя. Монстр взревел. Из обнажившейся раны фонтаном вырвался поток мерзкой жижи.

«Это кровь?» — успела подумать кадет-комиссар, стремясь вырвать из груди монстра свой клинок, когда тот схватил ее за руку чуть выше правого локтя.

Другой рукой зверь попытался ухватить Атию за плечо, но, вздрогнув всем своим громоздким телом, начал оседать. Увидев, что противник почти побежден, Хольмг сильнее потянула за рукоять своего силового меча. Тот подался вперед. Губы кадет-комиссара уже тронуло бледное подобие улыбки, когда издыхающий зверь из последних сил рванул Хольмг за предплечье.

Тень улыбки исчезла, и лицо Атии исказила гримаса боли. Мир раскололся на части, когда она замахнулась мечом, который держала в левой руке. Уже обрывком сознания кадет-комиссар поняла, что падает в зловонную жижу, в которую стремительно начал превращаться монстр. Голоса за спиной стали ближе. Но потом вдруг начали отдаляться и внезапно стихли, оставляя Атию Хольмг один на один с навалившейся на нее темнотой.

Темнота схлынула с нее так же внезапно, как пришла. Голова кружилась. Тупая боль отдавалась в плече, словно Атия отлежала руку. Самой руки она не чувствовала и, попытавшись ею пошевелить, поняла, что ничего не происходит. Руки словно не было, и тогда Хольмг открыла глаза.

Мрак, окруживший Хольмг, медленно начал развеиваться, раскалываясь на отдельные светлые пятна, которые постепенно складывались в картину. Она лежала на рокрите, а рядом с ней сидела сестра из Ордена Госпитальер, шевеля губами и что-то произнося. Прошло несколько секунд, прежде чем Атия расслышала знакомые слова, льющиеся негромким шепотом:

— Император встретит меня, и я буду объят его святостью.

— Если только я пронесу верность Ему через это время мучений, — закончила Атия вместе с сестрой и, убедившись, что не может пошевелить ни единым пальцем правой руки, начала ее осматривать. Первое, что она увидела, был жгут. Он стягивал руку почти у самого основания. Ниже, там, куда пришлась стальная хватка монстра, рука казалась невообразимо распухшей, а из-под слоя грязи и слизи, что оставила после себя тварь и которую сестра безуспешно пыталась оттереть, проглядывали куски торчащих костей, обрывки кожи и кровоточащей плоти. Хольмг судорожно сглотнула и отвернула голову, чтобы не смотреть на то месиво, что осталось у нее от руки. В этот момент взгляд кадет-комиссара уперся в растекшуюся невдалеке, источающую отвратительную вонь и пузырящуюся лужу. Все, что осталось от монстра, который только что ее атаковал. Атия сглотнула подкативший к горлу тошнотворный ком и перевела взор на сестру госпитальер. Та ответила ей участливым взглядом:

— Боли нет.

— Боль — иллюзия чувств, — прошептала Атия в ответ.

— Верно, — сестре, наконец, удалось оттереть слизь. — Я ввела небольшую дозу успокоительного. Это поможет.

Она взялась за поврежденное плечо обеими руками и потянула, складывая обломки костей, друг с другом. Атия с силой сжала зубы и закрыла глаза. Сквозь сбившееся дыхание послышался приглушенный рык. Внезапно Хольмг поняла, что онемение, плотно сковавшее ей руку, начало расползаться выше, за жгут. Подкатившую тошноту стало почти невозможно сдерживать.

— Руку надо удалить, — Атия чувствовала, что крупицы сил, что еще оставались в ней, покинут ее с минуты на минуту. — Выше раны. Прямо сейчас.

— Но…

— Скорее, — ей почему-то вспомнилась Кадис и ее ранение.

Хольмг почувствовала, как в голове поднимается невообразимый шум и ломящая виски боль. Перед глазами поплыли синие пятна, и губы кадет-комиссара дрогнули в беззвучной молитве:

— Брось меня в горнило войны, дабы выковать из меня оружие Твоих Битв.

Сквозь деревенеющее сознание Атия ощутила холодное прикосновение в области предплечья, а до ее умирающего слуха донеслось урчание монолезвия пилы для ампутации.

— Испытывай меня как угодно. Удостой причастия героев… — прошептала Хольмг, но договорить так и не смогла.

Остатки сил покинули ее, и кадет-комиссар провалилась в беспамятство, плотной пеленой обволакивающее изможденную плоть.


НЕМОРИС

Когда-то глубокий, почти отвесный спуск был оборудован лифтом, который поднимался и опускался, доставляя рабочих к шахтам и обратно. Но это было давно, в те времена, когда Неморис еще только возводили. Позже, когда вместо палаток и временных сооружений над отработанными шахтами был возведен рабочий городок и рабочих перестали привозить к местам разработок посменно, лифт разобрали. Потом место было решено закопать и засыпать шлаком, однако это так и не было сделано. Когда из-за несчастного случая погибло несколько рабочих, провалившихся в старую штольню, ее обнесли по периметру проволокой и установили заграждение, как предполагалось тогда — временно. Теперь же, пережив процветание и упадок планеты, вторжение орков и окончательную гибель Немориса, пустая глазница заброшенной шахты впилась своим отрешенным и немигающим взглядом в инквизитора, что стоял на самом ее краю, вглядываясь в черноту ее зева.

Барро кивнул, и наскоро сработанная платформа с двумя гвардейцами начала медленно опускаться в штольню.

«Ведана, — мысленно приказал Алонсо, — следи за ними».

«Да», — мгновенно отозвалась псайкер.

Инквизитор отошел от края штольни и бросил взгляд в сторону кадет-комиссара и оставшихся гвардейцев, которые вчетвером крутили лебедку. Трос, пропущенный через блок, спускался все ниже и ниже. Ведана, стоя у самого края, там, где совсем недавно взирал во мрак уходящей вниз штольни инквизитор Барро, вдруг встрепенулась и задергалась всем телом. Дрожь, родившаяся в ее тонких кистях, со скоростью лесного пожара передалась рукам и следом и всему телу, а лицо Веданы, до этого спокойное, исказила гримаса боли. Псайкер упала, как подкошенная, на колени, схватившись руками за живот, словно из того выскребали внутренности, и ее скрюченные до судорог пальцы впились в одежду в тщетной попытке ее разорвать. В это же мгновение со дна шахты раздался протяжный душераздирающий крик.

Барро развернулся почти мгновенно. В считанные секунды он оказался возле Веданы, подхватывая ее и не давая рухнуть вниз. Ее похолодевшие, как ледышки, пальцы, еще раз судорожно вздрогнули, силясь вонзиться в собственную плоть. Из-под повязки, покрывающей глаза псайкера, появились тонкие кровяные разводы, стекающие по смертельно побледневшим щекам.

«Они, — мысленно простонала псайкер. — Они уничтожены. Враг искалечил их».

— Быстро! Вытаскивайте их! — оттащив Ведану от края штольни, Барро присоединился к гвардейцу и схватился за трос.

Те несколько долгих минут, прежде чем платформа вынырнула из мрачного зева шахты, показались инквизитору вечностью. Едва стальная решетка подъемника, показавшись у поверхности, была вытащена на неровную поверхность расколотого рокрита, Алонсо Барро склонился над лежащими на ней гвардейцами, и на краткое мгновение его охватил ступор.

— Бессмертный Император… — прошептал стоящий позади Юджин, в то время как оставшиеся гвардейцы еле сдерживали позывы рвоты.

— Ведана, — произнес инквизитор, не отрывая взгляда от окровавленных тел, настолько спокойным голосом, что от его звучания хотелось содрогаться больше, чем от созерцания того, во что превратились тела людей, бесформенной грудой лежащие на платформе. — Что ты почувствовала?

Алонсо развернулся в ее сторону одновременно со стоном, вырвавшимся со стороны псайкера:

— Их тела… — голос Веданы звучал слабо и дрожал настолько, что слова с трудом было разобрать. — Они… Их вывернули… наизнанку.

— Так и есть, — совсем тихо произнес Лонгин, пытаясь понять, как такое вообще могло случиться с людьми.

Инквизитор шевельнул пальцами. Осторожно он коснулся останков одного из гвардейцев, желая осмотреть тех более тщательно.

Тело несчастного было разорвано в области живота и верхняя его часть, в буквальном смысле, оказалась вывернута, подобно перчатке, наизнанку. С разломанных, неестественно перекрученных ребер, свисали окровавленные ошметки легких и сердца, а вывороченный позвоночник уходил к фантасмагорично выгнутым плечам, под которыми угадывалась окружность черепа. Оторванные по локоть руки валялись рядом в луже крови и обрывках плоти, из обрубков которых выпирали потрескавшиеся кости. Глядя на эту страшную и в то же время завораживающую картину, очень хотелось верить, что гвардеец умер сразу, до того, как все это было проделано над его телом. То, что осталось от его напарника, было смято и искорежено настолько, что в нем уже почти не угадывалось даже намека на человеческое тело. То, что некогда, скорее всего, было черепом, ныне широкое и сплюснутое теперь больше походило на огромное, чуть вогнутое блюдо, по которому в произвольном порядке размазали глаза, нос и рот. Бывшие колени были вывернуты назад, под странным, непостижимым геометрией углом. Руки переплетены за спиной, отчего и без того раздутая до невероятных размеров грудная клетка казалась еще больше. А ступни ног сломаны пополам, изгибаясь вместе с армейскими ботинками так, что их носы оказались притянутыми к заднему краю подошвы. Барро невольно вздрогнул, когда, склонившись совсем низко над изломанным гвардейцем, услышал, как из его шарообразной, жутко раздутой груди, вырвался стон, а на расплющенном лице задрожали веки. До его слуха донесся рвотный позыв откуда-то сзади, когда на размазанном, покрытом кровью и сукровицей лице, потерявшим любое сходство с человеческим, один глаз открылся, и в его расплывшемся, трепещущем зрачке отразился невообразимый ужас и бесконечный океан боли…

Они отреагировали мгновенно. Их выстрелы синхронно прозвучали среди всеобщего оцепенения, охватившего гвардейцев. Голова несчастного раскололась. Черная, как чернила, кровь еще растекалась из прострелянной головы гвардейца, а инквизитор и кадет-комиссар уже простреливали тело второй жертвы несколькими одновременно сделанными выстрелами. Изуродованное нечто дернулось несколько раз и вновь замерло, теперь уже навсегда.

— Сохрани нас Трон, — с суровой отрешенностью во взоре произнес Алонсо Барро, убирая свое оружие и складывая на груди аквилу.

Остальные последовали его примеру, шепча про себя молитву Императору.

— Сжечь, — приказал он после непродолжительного молчания, повернувшись затем к Ведане. — Ты будешь «вести» меня, пока я буду спускаться, и до тех пор, пока не поднимусь обратно.

Псайкер открыла рот, должно быть, чтобы возразить, но инквизитор прервал ее мысленно, сурово и безоговорочно:

«Если связь со мной прервется, ты выжжешь это место дотла. Будь бдительна. Мы все уже можем нести на себе скверну».

«Да», — мысленно прошептала Ведана.

Авель смотрел на псайкера. Из-под ее повязки, скрывающей слепые глаза, продолжали катиться рубиновые слезы. Они прожигали багряные дорожки, которые, высыхая, превращались в бурый иссохший пепел. Она вздрогнула, как от удара плетью, развернув лицо в сторону инквизитора. Она молчала, как молчал и сам Барро. Но молчание это звучало громче и многозначительнее тысячи слов.

РЭКУМ. ПОСЛЕ ЗАКАТА

С неистовой силой ветер хлестал его по лицу. Миллиарды острых песчинок, врезались в иссушенную кожу. Глаза слезились. А он все продолжал идти вперед, зная, что рядом никого не осталось. Зная, что обезумевший ветер занес серым песком могилы, оставленные позади, как и само воспоминание о них. Смертельно хотелось пить. Он продолжал идти, зная, что умрет здесь, в забытом Императором месте. Что его безымянная могила, сложенная из праха и песка, пополнит бессчетный ряд безликих курганов, по которым сейчас ступает он сам. Ветер завыл еще сильнее и словно бич полоснул по стонущим от напряжения глазам. Горячая слеза сорвалась из-под дрогнувшего века и, упав на щеку, заскользила вниз, прожигая за собой дрожащий след. Ее соленая влага растеклась по губам, когда они встали препятствием на ее пути. С ужасом Гай Тумидус осознал, что от жажды, выжигающей его изнутри подобно радиоактивным палящим лучам, он готов пить что угодно. Даже собственные слезы. К горлу подкатил тошнотворный ком из праха мертвой пыли, что окутывала все здесь. Когда, скатившись по второй щеке, жгучая как лава слеза сорвалась и устремилась вниз, чтобы исчезнуть в бесконечном потоке песка и ветра, Октавиан подставил ладонь, прерывая ее падение в пропасть. Он поймал ее, такую горячую, что казалось, она вот-вот прожжет его ладонь насквозь, и такую неподъемную, будто в ней была тяжесть целого океана слез. Медленно Лорд-Комиссар поднял ладонь вверх, поднося ее к лицу, и, взглянув на нее, вдруг понял, что это кровь…

…Он вздрогнул и очнулся, сметая с встрепенувшегося разума остатки ночных кошмаров. Поняв, что уснул сидя за столом, опустив голову на руки, Октавиан поднялся, разгоняя кровь в затекших конечностях. Бессонные ночи дали о себе знать. Он резко расправил плечи, привычным движением поправил сбившийся мундир, после чего сделал по кабинету несколько шагов, слегка массируя себе кончиками пальцев виски. Видение окончательно исчезло, оставив после себя горьковатый привкус во рту. Пройдя кабинет вдоль и поперек, Лорд-комиссар вернулся к столу, за которым сидел, и продолжил просматривать поступившие рапорты и сводки. Прочитав поступившие донесения, Лорд-Комиссар поднялся. Миновав кадет-комиссара, дежурившего у входа в кабинет, Гай Тумидус прошел вдоль длинного коридора и вышел на улицу Рэкума, спустившись по обветшалым ступеням. Его рука потянулась к внутреннему карману.

«Сегодня не тот день», — привычно возразил сам себе Октавиан.

Он привычным жестом поправил фуражку с черепом и крыльями орла и направился в сторону Миссии сестер Госпитальер. Ночь, охватившую Рэкум, разрезал свет прожекторов, установленных по всему городу. Теперь все они работали в полную мощность, не выключаясь даже в дневные часы. Посты из гвардейцев, получивших серьезные ранения для того, чтобы продолжать сражаться на передовой, но из тех, кто был еще способен самостоятельно передвигаться и держать оружие, были расставлены по административному сектору, и на пути от комиссариата к Храмовому комплексу Лорд-Комиссар насчитал как минимум три таких.

«Если зеленокожие не перестанут прибывать на планету, лишь вопрос времени, как скоро они ворвутся в город, — думал Тумидус, подходя к Миссии. — И теперь все зависит от инквизитора и того, сможет ли он выявить причину их появления и полностью ее нейтрализовать».

Он сложил на груди аквилу, остановившись возле одной из статуй Бессмертного Императора, что возвышалась в Храмовом комплексе. Огромная площадка перед Его изваянием была обрамлена по периметру скульптурами, изображающими смертных людей, преклонивших колени перед Повелителем человечества. Это добавляло и без того исполинскому образу в центре, выполненному в золоте и стали, еще больше мощи и величия, зрительно увеличивая в размерах, хоть это и казалось чрезмерным. Фигуры коленопреклоненных людей были расположены таким образом, чтобы между каждым из них могло встать еще как минимум трое, и давая тем самым пройти к статуе Владыки людей. Лорд-Комиссар на мгновение задержался перед изваянием Его, опустившись на колено, подобно выполненным из гранита людям. Он молчал и даже мысленно не произносил молитву, хотя знал каждую из них наизусть, просто открывая свое сердце перед Возлюбленным всеми и вознося самую свою душу к Его стопам. Простояв так несколько минут, Тумидус продолжил свой путь к Миссии сестринства.

О своем визите Лорд-Комиссар известил заранее, и Палатина Штайн ждала его. Она встретила Тумидуса в одной из палат, временно пустовавшей, из которой было вынесено все лишнее и которую готовили для очередного потока раненых, чтобы их было, где разместить при необходимости.

— Аве Император, — приветствовал Гай Тумидус Алиту Штайн, едва переступая порог.

— Аве Император, — отозвалась Палатина, и ее руки сложились на груди в Имперского орла. — Вы пришли справиться о здоровье вашего кадета?

— Да. Мне доложили, что ей отняли руку прямо на поле боя. С чем была связана подобная мера?

Алита со сдержанной холодностью кивнула:

— Решение о проведении подобной операции должно было быть принято мной лично, но ваш кадет меня опередила. И теперь могу с уверенностью сказать, что ее приказ был как верен, так и своевременен.

— Поясните, Палатина, — вежливо и в то же время требовательно произнес Лорд-Комиссар.

— Несколько поступивших к нам раненых имели в ранах аналогичную слизь, что была обнаружена у кадет-комиссара Хольмг, перед тем, как ей отняли руку. На сегодняшний день все они под особым контролем и переведены в закрытый стационар, — сообщила Алита Штайн.

— Причина? — в голосе Тумидуса Штайн услышала не удивление или вопрос, а скорее, понимание и предположения, которым суждено было подтвердиться.

— Признаки того же заражения, что проявились у самого первого пациента, но теперь в более серьезной форме. И если тогда мы только столкнулись с подобным проявлением, то теперь можно уверенно говорить об еще одной угрозе, которая исходит от самих ксеносов либо от их оружия.

— Заражение?

Штайн сдержано кивнула.

— Я уже сообщила об этом досточтимому Биологусу Ван Калифшер.

Гай Тумидус согласно кивнул, оставаясь при этом совершенно безэмоциональным.

— Что с моим кадетом? — сухо спросил он безо всякой паузы, словно торопил Палатину с ответом.

— Никаких признаков заражения, — Алите почудилось, что на этих ее словах прежде непроницаемое лицо Лорда-Комиссара чуть просветлело. — Она потеряла много крови, и сейчас все еще пребывает без сознания, однако раны ее довольно быстро заживают.

Октавиан снова кивнул.

— Милостью Императора, — продолжила Штайн, после непродолжительной паузы, — состояние еще одного вашего кадет-комиссара, поступившего к нам, так же улучшилось. Однако я бы хотела, чтобы он более точно исполнял рекомендации сестер.

— Что с ним? — Строго спросил Тумидус.

— Улучшения явные, раны заживают, но ему еще рано покидать больничную палату. Я бы сказала, слишком рано.

— Я навещу его, возможно, сегодня. Есть что-нибудь еще, что мне необходимо знать? — уточнил Лорд-Комиссар, глядя на Штайн и собираясь уходить.

— В Миссию поступает слишком большое количество раненых, в связи с чем, наши запасы препаратов на исходе. Хуже всего дело обстоит с обезболивающими и анестезией. Я уже докладывала об этом факте подполковнику Кнауфу. Так же, как и о том, что большую часть операций нам приходится проводить «на живую», — голос Палатины едва различимо дрогнул. — Мы молимся, чтобы Император укрепил сердца раненых и придал им силы стойко переносить все тяготы и муки.

— Император защищает, — с ледяным спокойствием Октавиан сотворил на груди аквилу.

— Подполковник ответил мне то же самое, — так же сложила руки в аквилу Алита. — И в те минуты, что остаются у нас с сестрами между помощью раненым и служебными обязанностями, мы взываем к Бессмертному и Всеблагому Богу-Императору, дабы проявил Он милосердие к тем, кто приносит себя в жертву, защищая Империум от врагов, и отдает жизни в служении Ему.

Не говоря ни слова, Гай Тумидус извлек из глубин черной шинели небольшой контейнер, украшенный личной монограммой, и протянул Палатине:

— Возьмите. Это хорошее обезболивающее. Действует быстро и наверняка, так что, думаю, достаточно будет и половины дозы.

— Я прослежу, чтобы оно досталось вашим кадетам, — ответила Штайн, принимая лекарство из рук Лорда-Комиссара, но тот непреклонно качнул головой:

— Нет, Палатина. Проследите, чтобы оно досталось тем, кто в нем больше всего нуждается. Мои кадеты в состоянии перенести такую мелочь, как боль. Они не рядовые гвардейцы и, тем более, не ополченцы из гражданского населения.

«Он говорит о своих кадетах так, словно лично выковал их из стали», — подумала Алита, но, посмотрев на Тумидуса, ничего не произнесла вслух.

Словно услышав ее мысли и соглашаясь с ними, Октавиан ответил ясным, немигающим взглядом, преисполненным гордости этого стяга доблестных и бесстрашных.

— Сообщите мне, если в состоянии кадет-комиссаров появятся существенные ухудшения, — обратился Лорд-Комиссар к Штайн, по-прежнему не выдавая на своем лице ни малейшей эмоции.

— Непременно, — пообещала она.

— Император защищает, Палатина, — произнес Тумидус, вновь осеняя себя символом Святой аквилы.

— Аве, — отозвалась Штайн.

Она лично проводила Лорда-Комиссара до самого порога Миссии и еще несколько минут смотрела вслед его удаляющейся фигуре. Она увидела, как Гай Тумидус остановился возле статуи Защитника человечества, склонив голову и преклонив одно колено. Опустившись на колени, Палатина мысленно присоединилась к его молитве, о чем бы этот суровый воин ни просил сейчас Императора. Она поднялась с колен через секунду после того, как это сделал Лорд-Комиссар, после чего поспешила вернуться к делам, которых было много.

Гай Октавиан Тумидус чеканным шагом возвращался в комиссариат, чтобы оттуда отправиться на передовые позиции. Остатки усталости развеялись в прах, и о том, чтобы уснуть или отдохнуть, не было и мысли. Уже подходя к крыльцу комиссариата, взгляд Лорда-Комиссара упал на болт-пистолет, покоящийся у него на поясе. Страшное заражение, благодаря проведению Бога-Императора, не коснулось еще одного его кадета. И все же риск пока еще оставался.

Октавиан вновь посмотрел на болт-пистолет. Если понадобится, он сделает это сам. Он сделает это быстро.

ДЕНЬ 13

НЕМОРИС. ПОСЛЕ ЗАКАТА

Поиск другого входа в заброшенную штольню занял почти сутки. Еще сутки ушло на то, чтобы расчистить завал, ведущий внутрь узкого, пропахшего смрадом разложения тоннеля. Все это время Барро сопоставлял и примеривал имеющиеся в его распоряжении факты с выводами из них проистекающих, то так, то этак складывая в уме частички мозаики. То и дело погружаясь в пучины транса, он вновь и вновь возвращался к одной единственной точке. Она пульсировала в глубине шахты, источая мантры безумия, подобно незримым волнам страха, на который стекаются хищники, алкающие крови отчаявшейся жертвы. Лишь один раз за все это время Алонсо прервал свои размышления, внутренне обратив свое внимание на Ведану. Псайкер словно впала в каталептический шок, не реагируя на окружающую ее действительность и не отзываясь ни на что вокруг. Она пребывала в этом состоянии не долго, и, выйдя из него, тут же мысленно потянулась к инквизитору.

«Он ушел».

Так, всего двумя словами она обозначила, что душа умирающего псайкера отныне не принадлежала этому миру, и более никак не вспоминала о нем. И только к вечеру следующего дня, почувствовав немой вопрос, возникший в голове Барро, все так же не произнося ни слова вслух, произнесла: «В муках».


РЭКУМ. ПОСЛЕ ЗАКАТА

Она медленно размежила веки, открывая глаза. Вокруг было темно, лишь откуда-то издалека доходил едва различимый свет и доносились приглушенные голоса. Атия попыталась прислушаться, но очень скоро поняла всю тщетность данной затеи. Она попыталась определить, где находится, но единственное, что удалось ей различить в свете тусклого света, пробивающегося сквозь щели под дверью, что лежит она в небольшой комнате без окон и что, судя по окружавшей ее тишине, она находится тут одна. Она совершенно не чувствовала тела, настолько, что не смогла бы определить, стоит она или лежит. Также она не ощущала совершенно никакой боли, хотя именно жгучая, невыносимая боль где-то в плече и ломота во всем теле была ее последним воспоминанием. Атия закрыла глаза и попыталась прислушаться к собственным ощущениям. Внезапно в комнате резко похолодало. Или ей это только показалось? Прилагая титанические усилия, она попыталась их снова открыть, но силы оставили ее, и она снова провалилась в безвременье…

ДЕНЬ 14

НЕМОРИС

Тканевые маски не спасали, а наоборот, казалось, заставляли задыхаться еще больше, хоть это было и не так. Спертый, наполненный ужасающим запахом мертвечины воздух сдавливал легкие, не давая вдохнуть полной грудью. Ощущения были такие, как будто приходилось дышать водой. Лонгин несколько раз хрипло выдохнул, сдерживая рвущийся наружу кашель. Алонсо Барро, борясь с такими же приступами кашля, прерывисто дыша, шагнул вперед, продолжая ощущать каждой клеткой своего тела угрозу, исходящую от камней, что выстроились вокруг них в узкое горло штольни. Очень и очень медленно они продвигались вперед к тому месту, над которым одиноким светлым пятном маячил выход на поверхность. Ведана, согнувшись почти к самому дну штольни в кашле, перемежающимися позывами к рвоте, шла впереди всех. Сразу за ней шел Барро, а замыкал шествие кадет-комиссар, в одной руке сжимая болт-пистолет, в другой — силовой меч, готовый выполнить любой приказ по первому слову инквизитора.

«Здесь», — раздался в голове Алонсо голос Веданы, и почти тут же ее шаги замерли.

Инквизитор и кадет-комиссар остановились, внимательно глядя на замершую впереди псайкера. Теперь было слышно лишь сдавленное, хриплое, на грани рвоты дыхание и более ничего. Могло показаться, что прошла вечность, прежде чем псайкер пошевелилась.

— Не опасно, — произнесла она вслух и зашлась в тяжелом кашле.

«Здесь пролилась кровь первой жертвы», — инквизитору показалось, что голос Веданы, раздавшийся в его голове, теперь стал звучать тише.

Барро «прислушался» и сам уловил вибрацию, слабую, как пульс умирающего. Он сделал вперед еще несколько шагов и наконец узрел то, что явилось первопричиной.

В конце длинного неровного коридора забоя, под слабым пятном света, дотягивающимся сверху, лежало нечто, отдаленно напоминающее груду разлагающейся плоти, от которой исходил тот тошнотворный запах, что пропитал здесь абсолютно все.

Алонсо осторожно переступил кучу гнили, делая шаг вперед, вставая на полкорпуса позади Веданы. В напряженной тишине инквизитор услышал, как рядом с ним остановился кадет-комиссар. Тишина стала настолько же вязкой, как удушливый смрад, обволакивающий их толстым и жирным слоем отвращения. И тогда груда плоти шевельнулась и подняла на воззрившихся на нее людей гниющее бесформенное лицо. Оно выплыло из задрожавшей подобно желе массы и раззявило оплывший рот, как будто силясь что-то произнести…


РЭКУМ

…Должно быть, она ненадолго задремала. Еще полностью не отойдя от тягостного ощущения после долгого сна, Атия попыталась провести рукой по лицу и тут же вспомнила…

Мысленно содрогнувшись, открывая слипшиеся от долгого сна веки, она осторожно коснулась левой рукой правого плеча. Острыми зубами в плечо тут же вцепилась боль. Культя, которую Атия нащупала своими пальцами, заканчивалась сразу под плечевым суставом. И тогда она вспомнила все.

Дверь резко распахнулась, впуская в комнату свет и свежий поток воздуха, и на пороге показался невысокий силуэт.

— Где я? — Атия не узнала собственного голоса.

— Уже проснулись, кадет-комиссар? — голос, ответивший Хольмг, показался ей чересчур молодым. — Не беспокойтесь, вы в госпитальных палатах.

Обладательница юного голоса чем-то щелкнула, и комната наполнилась слабым неоновым светом, который все же заставил Атию прищуриться.

— А к вам посетитель приходил, — девушка в одеждах послушницы подошла к Хольмг вплотную и внимательно осмотрела повязку.

— Кто? — спросила Атия, продолжая морщиться от света и по-прежнему не узнавая собственного голоса, таким глухим и хриплым он ей казался.

— Сам Лорд-Комиссар, — убедившись, что повязка на культе чистая и надежно зафиксирована, юная послушница отошла к небольшому хромированному столику, на котором были разложены инъекторы. — Справлялся о вас, хотел узнать…

Послушница не успела договорить и, уловив позади себя движение, обернулась. К своему величайшему удивлению, она увидела, как пошатываясь, смертельно бледная пациентка поднялась с кровати и уже почти перешагнула через порог.

— Стойте! — сестра догнала ее, пытаясь подхватить Хольмг под руку, которой не было. — Вам нельзя вставать. Ваши раны…

— Я должна доложить Лорду-Комиссару, — лицо Атии побледнело еще больше, хоть это и казалось невозможным. — Где он?

— Вчера! — голос сестры сорвался на крик. — Это было вчера!

Хольмг остановилась. Перед глазами все поплыло. К горлу подкатила тошнота.

— Это было…

— Вчера, — юная сестра почти умоляюще посмотрела на Атию. — Он приходил вчера, пока вы спали.

Кадет-комиссар пошатнулась, и послушница, быстро обойдя ее с другой стороны, подставила плечо, видя, что пациентка сейчас упадет.

— Вас нельзя было беспокоить, и Лорд-Комиссар ушел, — сказала сестра, помогая Атии вернуться к койке и сесть.

— Хорошо, — поддерживаемая послушницей, Хольмг села на койку, чувствуя, что ее сейчас вырвет, если она не ляжет. — Помоги мне…

— Да, да, конечно.

— Что здесь происходит? — голос прозвучал резко, подобно выстрелу тяжелого болтера.

— Палатина, пациентка хотела… — послушница резко замолчала, встретившись глазами с немигающим взглядом наставницы.

— В ночную смену, — строго произнесла Штайн, делая знак рукой послушнице, что та может идти. — На неделю, с сегодняшнего дня. Исполнять.

— Слушаюсь, Палатина, — быстро юная сестра скрылась за дверью.

Алита Штайн присела на край кровати.

— Боли есть? — она осторожно приподняла повязку, посмотрела, как идет процесс заживления и удовлетворенно кивнула.

— Нет, — у Хольмг пересохло в горле, и она закашлялась.

— Не врите мне, кадет, — Штайн поднесла Атии стакан с водой и помогла сделать несколько глотков. — От вас мне нужна правда, чтобы как можно скорее поставить вас на ноги.

— Так точно, — сдержанно ответила Хольмг, чувствуя, как боль впивается в плечо с новой силой.

— Это нормально. Так и должно быть. А теперь отдыхайте, — Штайн поднялась, максимально приглушая свет. — Можете считать, что это приказ. Здесь их отдаю я.

И она вышла, осторожно закрыв за собой дверь. Но Атия уже ничего не слышала. Она снова погрузилась в тяжелый сон, в котором монстры кромсали ее на части, поочередно отрывая руки и ноги, пока не превратили ее в кровоточащий обрубок.

Но милость Императора безгранична. И терзавшие Хольмг кошмары наконец ушли, оставляя ее в одиночестве, пустоте и безмятежности.


НЕМОРИС. ПОСЛЕ ЗАКАТА

Болты, выпущенные будущим комиссаром, пронзили колыхающуюся, гниющую массу и вспенили ее, погружаясь в самые ее недра. Но Барро уже знал, что это бессмысленно. Стараясь слиться с сознанием Веданы как можно плотнее, Алонсо Барро направил силу в самую суть того, что стояло у них на пути, чтобы разрушить его до основания. От стен начал исходить стон, распространяя вокруг себя отраву ереси и пытаясь заслонить собой гниющее нутро.

«Твой праведный гнев и Твоя гневная сила наполняют меня!» — инквизитор вскинул вперед руки, с силой сжимая в сцепленных ладонях Святую Инсигнию.

Стон, начавший исходить от стен, теперь усилился, окутывая инквизитора своими мрачными холодными волнами, стремясь поглотить и подчинить своей воле.

Поддерживаемый Веданой, сопротивляясь тому, чтобы упасть под гнетом враждебной воли, Алонсо сделал еще один шаг вперед, приближая Инсигнию к извивающейся массе.

Стон превратился в бесконечные волны шепота, который все усиливался, пока из его смердящих волн не вышло полное имя. Оно предстало перед инквизитором во всем своем шокирующем великолепии, окруженное венцом из багряно-алых брызг, облаченное в стонущие одежды, сотканные из запахов тлена и еще дымящихся ран. И весь этот образ вопил и стенал, и взывал к инквизитору с единственным призывом: покорись!

Алонсо Барро пошатнулся, едва устояв на ногах, и в его сознании вспыхнул неистовой силой гнев.

«Я верный слуга Его! Властью, данной мне Священной Инквизицией, я уничтожу ересь!»

Призывающий вопль коварного бога перемен перешел в смерч визга. Его бесконечно расширяющаяся воронка высекла искры на безжизненных камнях, заставив инквизитора на мгновение оглохнуть.

«Именем Его!»

Горячие клубы пара и тонкой взвеси пыли поднялись от дна штольни. Воздух вокруг стал совершенно плотным и жарким. Он словно лава затекал в легкие, обволакивая и обжигая их, не давая вдохнуть. Барро сделал еще один шаг вперед, почти коснувшись Инсигнией разлагающегося лица, что продолжало взирать на него из кучи сгнивших кусков мяса с выпирающими оттуда костями цвета желчи. И тогда загорелся воздух.

Он вспыхнул фиолетовым огнем прямо перед инквизитором. Неровные, хаотически мечущиеся язычки пламени подрагивали, создавая тонкую завесу между пальцами Барро, в которых Алонсо сжимал Инсигнию, и наполовину сгнившим трупом, который вопреки всему подавал признаки жизни. По горлу Алонсо прошла судорога. Он начал задыхаться, с трудом вдыхая воздух, обжигающий и едкий. Барро нашел в себе силы, чтобы вытянуть руки с Инсигнией еще дальше вперед, коснувшись ими полосы огня и пронзив ее насквозь, и коснуться святым символом Инквизиции монстроузных останков. В это же мгновение на руки инквизитора обрушился немыслимый жар, граничащий с болью. Однако Барро остался стоять непреклонным, продолжая посылать удары один за другим, стремясь как можно скорее уничтожить проклятое имя.

«Да распространиться Его Священный Свет! И да выжжет он любую скверну, мерзкую перед Взором Его!»

Связь с Веданой вдруг ослабла настолько, что инквизитор понял: еще немного, и он окончательно перестанет ее ощущать. Его пальцы начали воспламеняться.

«Сейчас! — крикнул Алонсо, превозмогая боль в загоревшихся руках, используя всю свою мощь псайкера и с трудом удерживая Инсигнию. — Разом!»

Нить, объединявшая их сознания, лопнула со звоном, как порвавшаяся струна. Разросшийся, уже полностью скрывший руки инквизитора огонь, жадно пожирал трепещущую, истерзанную плоть, стремительно подбираясь к костям. Когда это произошло, и загорелись сами кости, боль стала настолько невыносимой, что Барро закричал. Он собрал последние силы, чтобы высвободить свое сознание из тех пут, которыми оплела его боль, и понял, что теряет контроль.

«Во имя Твоих мук и кровавого пота; во имя Золотого Трона Твоего; Во имя гибели Твоей и воскрешения, как Бога Человечества — храни и укрепляй нас, сражающихся ради Тебя».

Обуглившаяся плоть почернела и начала осыпаться мелкими хлопьями пепла. Алонсо пошатнулся и…

Чьи-то сильные руки удержали его от неминуемого падения. Чья-то непоколебимая воля слилась с его. Имя бога перемен затрепетало, потом задрожало в жестоких конвульсиях, и, наконец, распалось на отдельные звуки. Эти звуки изошли стоном и, отразившись от стен слабеющим эхом, угасли.

Инквизитор и кадет-комиссар единым порывом ударили в самое сердце истошно визжащего, еще пытавшегося сопротивляться, не живого, но и не мертвого существа.

«О, Всемогущий и Святейший Император, вижу я свет Твой и осязаю присутствие Твое».

Разложившийся труп завопил, исторгнув из глубин своих последний, полный отчаяния стон, затем дрогнул, нелепым образом изогнулся и, вспыхнув черным огнем, разом превратился в золу. Эта зола смешалась с прахом, в который к этому моменту полностью превратились кисти инквизитора, и опала, рассыпавшись по каменному дну штольни.

Барро медленно развернулся, увидел стоящего рядом с собой кадет-комиссара, словно осознавая присутствие последнего; перевел взгляд на его руки, которыми Лонгин поддерживал Алонсо, не давая тому упасть; потом уронил свой взор на торчащие из обуглившихся рукавов, почерневшие, потрескавшиеся кости и потерял сознание.


РЭКУМ. ПОСЛЕ ЗАКАТА

Хильдегад Витинари услышала громкий смешок позади себя, но не обратила на него внимания. Это лживые слуги. Они подглядывают за ней и смеются. Наверняка их приставили шпионить за ней. Надо будет выяснить, кто на это осмелился.

«Кто? — губернатор мысленно усмехнулась со всей горечью, на какую была способна. — Это все они. Прилетели, чтобы лишить меня власти. Статуса. Жизни…»

Хильдегад вдруг со всей отчаянностью поняла, что не живет. Жизнь закончилась, сменившись чередой дней, полных унылого и бесцельного существования. Как давно это началось? Она не могла сказать. Возможно, еще тогда, когда она получила пост губернатора Ферро Сильва после смерти своего отца. А возможно, что еще раньше.

«Я совсем одна», — думала губернатор, с тоской устремляя взгляд к высоким потолкам личных покоев, где среди розовых облаков мерцали люминесцентным светом серебряные звезды. — Вокруг меня нет ни единого человека, на которого можно было бы положиться».

Это соображение беспокоило ее уже который день, прорастая своими корнями в мысли, разрывая их, делая тревожными и совершенно не подконтрольными голосу рассудка. От нее все скрывают. Не говорят всей правды. И наверняка плетут сети заговора.

«Надо перестать об этом думать, иначе я сойду с ума», — эта мысль засела у Витинари в мозгу с упорством вколоченного гвоздя. Однако перестать думать не получалось. Наоборот. Тягостные мысли растаптывали спокойствие губернатора, заставляя с нарастающей ненавистью ко всему живому пялиться в изящный потолок, красота которого и ощущение беспечности, от него исходящее, вызывали еще большую злость.

Сон. Надо лечь спать. Губернатор неестественно улыбнулась. В последние дни сон стал для нее отдушиной, бегством от невыносимого дневного кошмара. Поднявшись с нагретого ложа, ступая по роскошному ковру, в ворсе которого стопы утопали почти до щиколотки, Хильдегад подошла к изящному трельяжу. Выполненный из Хрустального дерева, названного так за полупрозрачные волокна, имеющие бледно молочный оттенок, губернатор привычным жестом открыла шкатулку, контрастирующую с бледной чистотой древесины трельяжа чернью своих форм. С благоговением губернатор смотрела на россыпь розовых капсул, покоящихся внутри. Еще несколько ночей спокойного, умиротворяющего сна и столько же пробуждений в приподнятом состоянии духа, с чувством, что любая проблема разрешима. Что надо только подождать, и все пройдет само собой. Из коридора снова раздался смешок. Проклятые слуги! Она выяснит, кто подослал их. Но это будет завтра. Сегодня она слишком устала, чтобы отвлекаться на этих… Этих… Она никак не могла подобрать подходящее слово.

«Об этом я тоже, подумаю завтра», — ешила Хильдегад.

Она вынула заветную капсулу из шкатулки, вскрыла специальным ключом и, сжимая в ладони заветный эликсир, вернулась в кровать.

ДЕНЬ 15

НЕМОРИС. ПЕРЕД РАССВЕТОМ

— Император, дай мне силы, — со стоном прошептал Барро, медленно приходя в себя.

Вернувшаяся одновременно с сознанием боль напомнила ему, что он все еще жив.

— Ведана, — ему показалось, что он прокричал ее имя, в то время как на самом деле его голос был едва слышен.

«Да», — Алонсо показалось, что голос псайкера слаб настолько, будто она умирает.

— Где он? Где кадет? — еще до конца не придя в себя, Барро ощутил, что лежит на рокрите, поддерживаемый чьими-то руками

Ведана не успела ответить. Ее опередил сам Лонгин.

— Здесь, господин инквизитор, — Авель сделал шаг вперед.

— Подойди, — инквизитор пронзил подошедшего кадета взглядом полуоткрытых глаз, словно хотел дотянуться до самых отдаленных уголков его души, и Лонгин невольно повел плечами, почувствовав, что его будто просвечивают насквозь.

Ощущая, как некая сила шарит в его сознании, сам того не ожидая, кадет-комиссар испытал глубочайшее чувство вины, хоть и не понимал, из-за чего оно могло возникнуть. Мысленно Авель тут же вознес молитву Императору, в надежде обрести контроль над собой и получить ответ.

Инквизитор сделал рывок и сел, справляясь с ознобом, охватившим его тело, и нестерпимой болью в почерневших костях. Находящийся рядом с ним гвардеец помог Барро, подхватывая его.

— Ты — несанкционированный псайкер, — хрипя от напряжения произнес Алонсо, не спуская глаз с кадет-комиссара.

Обвинение прозвучало для Авеля как гром среди ясного неба. Не зная, что ответить, он застыл на месте, не отрываясь глядя на инквизитора, наблюдая как тот при помощи одного из гвардейцев с трудом пытается подняться.

— Я псайкер, господин инквизитор?

Барро не ответил. Должно быть, он хотел что-то сказать, но его глаза начали закатываться, и стало понятно, что он вот-вот потеряет сознание.

К Лонгину подошел гвардеец. Кажется, его звали Юджин.

— Кадет-комиссар, — тихо заговорил он, глядя на Авеля, — разрешите обратиться.

— Говори, — сосредоточенно ответил Лонгин, мысленно не отпуская то, что только что услышал от инквизитора.

— Кадет-комиссар, — продолжил Юджин все так же негромко. — Ожоги очень серьезные. Я не медикус, но такое видеть доводилось.

— И? — напряженность в голосе Авеля усилилась.

— Резать надо, кадет-комиссар, — мрачно ответил Юджин. — Фарматек у меня с собой есть. И там есть все необходимое.

— Резать, — мрачно повторил Авель, сосредоточив взгляд на обугленных костях, торчащих у Барро из сгоревших и местами оплавленных рукавов.

Пока гвардеец извлекал имеющиеся в его распоряжении хирургические инструменты для полевой ампутации, Лонгин достал из подсумка небольшой инъектор и, опустившись перед инквизитором, начал вводить его содержимое Алонсо.

Почувствовав укол, Барро открыл глаза.

— Не поможет, — слабо произнес инквизитор, гладя на склонившегося над ним кадет-комиссара. — Придется держать. И дай мне что-нибудь прикусить. Ведана, — на этот раз послышались шаги, и вскоре их шаркающая поступь замерла, когда псайкер опустилась возле Барро.

«Да», — она и впрямь была очень слаба.

Инквизитор окинул взглядом ссутуленную фигуру, от которой исходила аура изможденности:

— Следи за ним очень внимательно, — Алонсо слегка повернул голову, кивнув в сторону кадет-комиссара. — Если возникнут малейшие подозрения в ереси или порче варпа — убей на месте.

— Ты псайкер, — он снова обратился к Авелю. — Не обученный, не санкционированный и сильный. Ты представляешь угрозу. Серьезную угрозу для себя и для окружающих, — на мгновение лицо инквизитора исказила гримаса боли, но он быстро взял себя в руки и продолжил. — Ты сам знаешь, как надлежит поступать в таких случаях. Тебя этому учили.

— Так точно, господин инквизитор, — глухо отозвался Авель.

— Но сейчас ты можешь оказаться полезен, — Барро тяжело втянул в себя воздух, сдерживая стоны. — Наблюдай за собой и контролируй каждый свой поступок. Ведана и я будем следить за тобой. Я убью тебя на месте, стоит тебе только начать оступаться.

— Так точно, господин инквизитор, — еще глуше повторил Лонгин.

В этот момент Алонсо показалось, что кадет-комиссар хочет что-то еще сказать или спросить, но к ним уже шел Юджин. В руках гвардеец нес медицинскую скатку с инструментами для подобной операции в полевых условиях, несколько фарматеков и ленточную пилу. На последней Барро задержал взгляд, не отводя его и не моргая. Пока Юджин расстилал скатку и выкладывал на ней инструменты, Барро несколько раз глубоко вздохнул, как это делают пловцы перед долгим и тяжелым погружением под воду.

— Я готов, — произнес он, когда все приготовления были закончены, мысленно взывая к Императору и закусывая кожаный ремень, протянутый ему одним из гвардейцев.

НЕМОРИС

По серому, слепому, безразличному к всему миру небу плавно двигались облака. Авель Лонгин посмотрел на инквизитора. Тот полусидел, откинувшись на стену одного из разрушенных зданий, с вытянутыми вперед руками, пока Юджин заканчивал перевязку. На лице Алонсо Барро застыла холодная маска отрешенности, но Авель знал, какую адскую боль сейчас испытывает инквизитор, потому что, сам того не желая, чувствовал отголосок этой боли, словно только что он, а не Алонсо Барро, потерял в бешеном огне обе руки и пережил ампутацию под местной анестезией. Его собственные руки жгло, от кончиков пальцев, до самых локтей, но Авель понимал — это жжение, которое окатывало сейчас кожу его рук, не могло сравниться с тем, что чувствовал инквизитор.

Когда гвардеец закончил накладывать бинты на культи и, отдав честь, отошел от инквизитора в сторону, Авель приблизился к Барро.

— Что будет со мной дальше, господин инквизитор? — спросил Лонгин после небольшой паузы, когда Алонсо сфокусировал на нем потухший взгляд.

— Черные Корабли Инквизиции, — Барро говорил тихо, медленно произнося слова, но при этом с той же сталью в голосе, что и всегда. — Ты знаешь о них?

— Так точно, господин инквизитор.

— Это твое будущее, — было видно, каких усилий инквизитору стоило сдерживаться, чтобы не демонстрировать мучившую его боль. — Единственное из возможных.

— Инквизитор…

— Да, кадет.

— Что будет потом?

— Потом? — Барро на минуту замолчал.

Небо потемнело еще больше. С его грязно-серой, бесконечной равнины сорвались и устремились к земле первые эмиссары дождя. Но усилившийся ветер тут же подхватил кучевые дождевые облака и погнал их прочь за Неморис и дальше к северу.

«Пройдет стороной», — подумал Алонсо Барро, на краткий миг прислушиваясь, как свистит ветер, разгулявшийся между разрушенных стен мертвого города.

— Я мог бы затребовать тебя в свою свиту, — сказал, наконец, Алонсо голосом, в котором умерла надежда, и снова посмотрел на гонимые в сторону темно-серые облака. — В том случае, если ты переживешь обучение.


РЭКУМ. ПОСЛЕ ЗАКАТА

Октавиан оторвал взгляд от тактической карты и, посмотрев на подполковника Кнауфа, утвердительно кивнул:

— Теперь, когда Рэкум почти весь очищен от зеленокожих, необходимо закрепить успех. Мутанты остались только в одном из районов космопорта, и сегодня же этот вопрос будет решен. После этого необходимо будет в кратчайшие сроки восстановить прорванные участки городских стен и полностью восстановить периметр.

— Будет сделано, Лорд-Комиссар, — ответил подполковник Кнауф, принявший командование после смерти полковника Райта.

И, выдержав тяжелый взгляд Гая Тумидуса, не то с вопросом, не то с глухой печалью в голосе, добавил:

— От группы инквизитора Барро по-прежнему никаких известий.

— Отсутствие новостей тоже новость, подполковник, — не меняя выражения лица, заметил Тумидус, делая пометки в инфопланшете.

— Не склонен расценивать данный вид новостей как добрый, — Кнауф с едва заметным сомнением качнул головой.

— Добрые новости абсурдны сами по себе, — строго возразил Лорд-Комиссар. — Доброты нет и не может быть. Это досужие вымыслы еретиков, которые подобной демагогией хотят сломать стальной хребет нашей воли. Скажите это ксеносам, которые жаждут ворваться в Рэкум, чтобы устроить пир на костях павших из тех, кто останется в живых.

Подполковник нахмурил брови и опустил взгляд в сторону.

— Вы можете мне не рассказывать о зверствах, которые устраивают зеленокожие, Лорд-Комиссар. Я не первый раз воюю против этих ублюдков и знаю, на что они способны.

Оба офицера замолчали.

— Самыми первыми о том, что инквизитор Барро справился со своей задачей, нам расскажут орки, — произнес после паузы Гай Тумидус.

— Что вы хотите этим сказать? — мрачно поинтересовался Кнауф.

— То, что они перестанут прибывать под стены Рэкума, подполковник. И это единственная добрая новость, которую мы можем получить, — выделив голосом слова «добрая новость», Октавиан строго взглянул на Кнауфа.

Тот встретил этот взгляд своим и стоял, не отводя его и в то же время не возражая. Повисла пауза, в конце которой Лорд-Комиссар снова заговорил.

— Отдайте приказ полностью освободить территорию космопорта, подполковник, — велел он. — Под контролем ксеносов не должно остаться ни пяди Рэкума.

— Будет сделано, Лорд-Комиссар, — по-прежнему не отводя взгляда, ответил Кнауф.

ДЕНЬ 16

НЕМОРИС. ПЕРЕД РАССВЕТОМ

Они уходили! Ларн изобразил на осунувшемся лице звериный оскал, который теперь обозначал у него улыбку, и продолжил незримо ото всех провожать незваных гостей. Они убирались из его города, и при этом — не все. Один подох где-то тут, и Ларн собственными глазами видел, как он подорвался на установленной им растяжке. Предатель мечтательно улыбнулся, вспоминая услышанные им крики жертвы, когда у той ломались бедренные кости, и изуродованные взрывом ноги отрывались от изувеченного тела. Этот крик, настоящий, чистый, исполненный боли и страдания, сулящий мучительную агонию, до сих пор эхом отдавался в ушах Ларна, лаская слух, словно лучшая из мелодий. Ларн даже остановился на несколько минут, перестав шевелиться, вновь переживая те сладкие мгновения. Когда музыка отчаяния перестала литься в нем, Ларн возобновил бесшумный шаг, продолжая взглядом, полным ненависти, смотреть вслед уходящим людям.

Во главе их небольшой группы шел крепко сбитый гвардеец с лазганом наизготовку, готовый в любую минуту отразить нападение возможного неприятеля. Следом шел инквизитор. С одной стороны его поддерживал еще один гвардеец, с другой — кадет-комиссар. Длинный плащ инквизитора, как и кадетская синяя шинель, были обожжены, словно вместе со своими владельцами побывали в самом чистилище. Следом за ними брела высокая, облаченная в странные изодранные и почерневшие от копоти одежды женщина без возраста, с грязной повязкой на лице, закрывающей глаза и половину лица. Приглядевшись, Ларн заметил выделяющиеся белизной, местами окрашенные кровью, бинты на руках инквизитора. Сами руки выглядели неестественно, и казались намного короче, чем у нормального человека.

«Взрывом оторвало, что ли?» — подумал Ларн, глядя вслед шагающему тяжелой, пошатывающейся походкой инквизитору.

Со стороны могло показаться, что он не падает только благодаря поддерживающим его спутникам, и эта приятная для сознания мысль настолько его позабавила Ларна, что, несмотря на близость врагов, он чуть не рассмеялся, с трудом вовремя сдержавшись. Внутренне ликуя, предатель еще раз взглянул инквизитору в спину в попытке определить, насколько тому сейчас плохо. Словно в насмешку над чаяниями Ларна, движения инквизитора стали чуть более отточены, и походка немного выровнялась.

Ларн сплюнул от досады.

«Еще один несгибаемый», — зло подумал он, вспоминая, как Кимдэк требовал от Ларна дать ему гранату.

В задумчивости Ларн перевел взгляд на двоих гвардейцев, составлявших арьергард небольшого отряда.

«Забавно, — думал Ларн, глядя, как небольшой отряд выходит за пределы города. — Что они будут делать, когда на них нападут орки? Много, много орков!»

Извратившаяся фантазия предателя начала рисовать ему картины одну страшнее другой, вызывая в нем дикий, безудержный хохот. Чужаки ушли, и Ларн мог больше не сдерживать его. Издавая гаркающие, хриплые, совершенно не похожие на человеческий смех звуки, он направился к центру города, туда, откуда пришел. Снова начал накрапывать дождь, и редкие капли попадали Ларну на запрокинутое лицо, глаза и язык. Безудержный хохот предателя все усиливался, разносясь предвестником безумия по мертвым улицам опустошенного города. Наконец, предавший Императора остановился. Ларн и сам не заметил, как снова вышел к заброшенной штольне. Как раз, с противоположной стороны от того места, где взорвался человек из команды инквизитора.

«Как же здорово все сложилось! — думал Ларн, вновь переживая тот драгоценный для него момент. — Жаль, что я установил только две растяжки. Надо было больше, чтобы все они до последнего человека…»

…Все внутри Ларна оцепенело, и даже мысли его превратились в застывший лед.

«ДВЕ!» — эта мысль успела пронзить Ларна за секунду до того, как прогремел взрыв, и в его тело впились обжигающие внутренности осколки, а сам он низвергся в чернеющую пасть штольни…


РЭКУМ

Удар обрушился на него откуда-то сверху и скользнул вниз по ребрам. Своими зазубренными краями тесак вгрызся в плоть, разрубил последнее из ребер и, оставив после себя рваную рану, вошел в живот. Тэрон вздрогнул от острой боли, но все же нашел в себе силы не упасть, оставшись стоять на ногах. Мутнеющим взором кадет-комиссар увидел, как зеленокожему точно в висок попало несколько лазерных выстрелов. Сконцентрированный огонь прожег череп, покрытый криво склепанными листами железа, играющими роль шлема, и мерзкая туша, закачавшись и обмякнув, свалилась к ногам Конга.

Сражение подходило к концу.

— Жив? — Байон подбежал к Тэрону, подхватывая его, не давая упасть.

— Зацепило, — прошипел Конг сквозь крепко сжатые челюсти, чувствуя, как подкашиваются ноги и мутнеет в глазах. — Скольких мы потеряли?

Раннер окинул поле боя, где выжившие помогали раненым, что могли передвигаться сами, и над неподвижными телами тяжело раненных уже склонялись прибывшие к месту сражения сестры Ордена Госпитальер.

— Около трети, — ответил он через минуту, придерживая Конга и помогая тому опуститься на рокрит лишь.

— Куда? — к ним подошла одна из сестер.

— Живот. Чоппа.

Госпитальер только кивнула и, склонившись над раненым, начала оказывать первую помощь, одновременно с этим тихим голосом читая молитву об избавлении от боли.

Передав Конга ее заботам, Байон еще раз осмотрел недавнее место битвы.

— Всем дееспособным взять оружие и убедиться, что среди орков не осталось выживших! Отбуксировать выведенную из строя технику! Осмотреть убитых. Чтобы ни одной единицы оружия или комплектующих к нему не осталось на поле боя! Обеспечить доставку раненых в госпиталь!

Приказы раздавались один за другим. Раннер расслышал, как позади него госпитальер, закончив с первой помощью раненому кадету, отдавала распоряжение двум санитарам:

— В госпиталь, оперировать. Срочно. Никакого движения и питья.


СТАНЦИЯ ВОКС-СВЯЗИ. ПОСЛЕ ЗАКАТА

Когда их отряд подошел к станции, над головами уже поблескивали звезды. Словно желая поиздеваться, пасмурное, затянутое тучами днем небо к вечеру расчищалось, чтобы подарить холодную, звездную ночь. Ветер с неистовой силой хлестал уставших людей, пронизывая их своими порывами до костей и вырывая из зябнущих тел последние остатки тепла. Тяжелый запах разлагающихся тел, разносимый по округе, пропитывал собой все, до чего получалось дотянуться. И в довершении всего, в небе над станцией неумолимым, мрачным оркестром гудел рой пирующих и тут же сливающихся в экстазе насекомых.

Почувствовав, что сдержаться у него не получится, Юджин сделал шаг в сторону, выблевывая из себя скудный вчерашний ужин.

— Святой Трон, — пробормотал он, оттирая губы тыльной стороной ладони.

Кадет-комиссар кинул в его сторону быстрый взгляд, но ничего не сказал. Он лишь перевел взгляд в другую сторону, туда, где поддерживаемый Уэббом остановился инквизитор Барро. Несмотря на его попытки скрыть собственную слабость, его состояние все равно было видно окружающим.

— Что дальше, господин инквизитор? — обратился Лонгин.

— Произвести тщательную разведку. Особое внимание уделить месту, где был обнаружен переход, — он бросил взгляд на вышку связи, что одиноким и зловещим символом смерти, безысходности и разложения устремлялась под самые небеса. — Кадет-комиссар, вам надо будет подняться на самый верх.

— Так точно, господин инквизитор, — без тени сомнения или смущения ответил Авель, но Барро, все же уловил в его голосе скрытый вопрос.

Алонсо замолчал, взвешивая внутри себя все «за» и «против», как и перспективы и возможные пути выхода из сложившейся ситуации. Наконец, он снова заговорил.

— Подняться наверх не смогу ни я, ни Ведана. Поэтому пойдете вы, кадет. Я проведу краткий инструктаж, как распознать метку губительных сил и что необходимо сделать, чтобы нейтрализовать ее в случае обнаружения. Ваши способности псайкера сделают остальное. Оружие вы оставите внизу. На всем протяжении выполнения задачи вы будете находиться под контролем Веданы и моим. С земли вас будет «вести» снайпер. При первом же подозрении, что вас коснулось тлетворное влияние варпа и ереси, вы будете уничтожены. Вам все понятно, кадет-комиссар?

— Так точно, господин инквизитор, все.

Барро сдержано кивнул:

— В таком случае, слушайте меня внимательно, кадет-комиссар, — голос инквизитора перешел на тихий шепот.

Так продолжалось несколько минут, на протяжении которых Лонгин сидел рядом с инквизитором, совершенно не меняясь в лице, словно на нем застыла посмертная маска, и лишь в самом конце едва заметно качнул головой в знак принятия или согласия.

— И да поможет вам Бог-Император, — произнес Барро, уже громче.

— Аве Император, — ответил Лонгин, складывая на груди руки в аквилу.


РЭКУМ. ПОСЛЕ ЗАКАТА

Он остановился, не дойдя нескольких шагов до комиссариата, и на секунду закрыл глаза. Мимолетная слабость. Поддаться усталости и дать себе несколько часов сна. Она продлилась четыре секунды и сдохла, растоптанная в прах стальной волей Лорда-Комиссара. Решительно Гай Тумидус зашагал мимо комиссариата к Миссии.

Он застал Штайн стоящей на коленях перед величественной статуей Императора. Ему даже показалось сначала, что это прибавилась еще одна безмолвная скульптура молящегося, столь неподвижно стояла Палатина, склоняясь в своем молении. Не говоря ни слова, Октавиан присоединился к Штайн и так же молча последовал за ней, когда Палатина закончила свою молитву.

— Вы пришли справиться о состоянии ваших кадетов? — спросила Алита, когда они вышли за пределы круга, образованного коленопреклоненными статуями.

— Общее состояние раненых. Сколько среди них, тех, кто сможет встать на защиту Рэкума с оружием в руках, сестра, — они шли рядом друг с другом, не поворачивая голов, глядя перед собой.

Штайн слегка кивнула, а кисти ее рук вспорхнули к груди, складываясь в аквилу.

— Благодарение Богу-Императору, многих из тех, кто поступил к нам, все же удалось спасти. Эта цифра будет больше, если им не придется подниматься с оружием в руках в ближайшее время.

Лорд-Комиссар не ответил, и Алита продолжила.

— Всех, кто может стоять на ногах и держать оружие, я направлю их к командирам завтра же с утра, — произнесла она после небольшой паузы.

Они проделали еще несколько шагов в молчании.

— У кадета серьезное ранение в живот, — снова заговорила Штайн. — Его прооперировали, но он потерял много крови.

— Он выживет? — Лорд-Комиссар произнес это так, что Алита подумала, будто ему все равно, выживет кадет или нет.

Где-то вдали на пределе видимости вспыхнула и погасла молния, перечеркнувшая черное ночное небо. Не сговариваясь, Гай Тумидус и Алита Штайн посмотрели в ту сторону, где начиналась гроза. Они сделали еще каждый два шага, прежде чем до их слуха донеслись раскаты грома. А спустя минуту на мрачном небосклоне вновь пронеслась молния. На этот раз еще ярче.

— Если переживет эту ночь, — ответила Штайн.


ДЕНЬ 17

РЭКУМ

День ушел на то, чтобы восстановить пробитые в стене бреши в районе складов и возле космопорта. Для этих целей были выгнаны все, кто оставался в Рэкуме и был способен двигаться. Работы не закончились и с наступлением ночи, и лишь под утро изможденные люди получили возможность хоть немного отдохнуть. Однако Тумидус понимал, что это всего лишь передышка, купленная у неприятеля ценой многих жизней.

— Сообщение, Лорд-Комиссар! — голос кадет-комиссара Кимдэка, быстро вошедшего в кабинет, оторвал Октавиана от изучения данных.

— Докладывайте, — потребовал Тумидус.

— Получено только что и зашифровано кодом Священной Инквизиции, — отрапортовал кадет-комиссар, подавая Лорду-Комиссару инфопланшет.

Октавиан быстро пробежался по тексту, затем еще раз, после чего посмотрел на Кимдэка.

— Оповестите всех старших офицеров, чтобы немедленно прибыли для совещания штаба, — приказал он.

— Слушаюсь, Лорд-Комиссар, — отдав честь, кадет-комиссар быстрым шагом вышел за дверь.

Проводив его взглядом, Октавиан еще раз прочитал сообщение, полученное от Барро. Угроза вторжения ксеносов на Ферро Сильва была нейтрализована. Портала, из которого появлялись на планете зеленокожие, больше не существовало, но даже для достижения этого потребовалось заплатить еще одну цену. Башня вокс-связи была разрушена и восстановлению не подлежала.

«У нас не будет возможности связаться с кораблем поддержки, когда он прибудет», — но эта мысль, родившаяся в голове Гая, была тут же им отброшена: сейчас надо было решить проблему орков.

На лицо Лорда-Комиссара легла усталость. Он уже не помнил, сколько спал последний раз и сколько после этого обходился без сна.

«Император наш Свет Путеводный, Надежды человеческой луч средь галактики тьмы. Хоть служим Ему, Он наш величайший слуга», — произнес про себя Тумидус, закрывая глаза.

Несколько мгновений он просидел так в молчании, с закрытыми глазами, мысленно читая литанию.

Когда собрались офицеры штаба, невозможно было сказать по Лорду-Комиссару, что он хоть немного устал. Его голос, движения и выражение глаз были тверды и несли в себе нерушимую крепость стали, как и всегда.

— Господа офицеры, — начал Тумидус после того, как все приветствия соответственно субординации были закончены. — Мы отбросили ксеносов за пределы Рэкума, но не за пределы планеты. Мы не можем допустить, чтобы враг опомнился после нанесенного нами удара и начал восстанавливать силы. Поэтому именно сейчас необходимо добить их окончательно.

— Наши ресурсы истощены, Лорд-Комиссар, — со своего места поднялся подполковник Кнауф. — Живой силы и техники — критический минимум.

— Значит, вы должны предоставить такой тактический план, который позволит одержать нам победу теми силами, которые есть в вашем распоряжении. Я жду от вас решения поставленной задачи, а не объяснений, почему она не может быть выполнена.

В помещении повисла пауза.

— Так точно, Лорд-Комиссар, — голос подполковника звучал мрачно и твердо. — Решение будет найдено.

— Здесь и сейчас, — не менее твердо заявил Тумидус. — У нас нет времени на раздумья и сомнения.

— Мы могли бы уничтожить самых сильных особей, Лорд-Комиссар, — поднялся один из майоров.

Вся левая сторона его лица была «перепахана» осколками от недавнего взрыва, так что левого глаза совсем не было видно из-под бугристых наплывов и уродливых рубцов из синтетической кожи.

— Как вы предлагаете это сделать, майор? — спросил Тумидус, продолжая сверлить по очереди взглядом остальных офицеров.

— Пробраться на территорию их лагер и установить заряды, — продолжил майор.

— Надо будет дойти до самого центра, — Кнауф с сомнением посмотрел на майора Витаро. — Чтобы подобраться к орочьим боссам потребуется все мастерство лазутчика.

— И знание подрывного дела, — кивнул Октавиан, не давая подполковнику закончить. — Ваша мысль понятна.

— Именно так, Лорд-Комиссар, — согласился Кнауф и замолчал.

— В таком случае, найдите такого человека, который сможет осуществить данный план, — по тому, как Тумидус произнес эту фразу, было ясно, что возражений он не потерпит. — Так же должен вас проинформировать, что с данного момента связи на большие дистанции не будет. Зона покрытия для отправки вокс-сообщений, вновь сокращается до минимума, который может обеспечить переносная вокс-станция.

— Но как же связь с орбитой и подкреплением, которое должно вскоре прибыть, Лорд-Комиссар? — спросил подполковник Кнауф, в то время как остальные офицеры молча смотрели на Октавиана.

Тот обвел собравшихся строгим взглядом:

— Связи не будет, — и добавил еще более твердым тоном. — И я бы не возлагал все надежды на помощь, которая должна прибыть. Проблему с орками нам надлежит решить самостоятельно.

Как и планировал Октавиан, совещание штаба не заняло много времени. Долгих обсуждений не требовалось, и последние могли скорее повлиять на ситуацию в худшую сторону, нежели хоть как-то ее улучшить или прояснить. Идея с организацией подрыва орочьего лагеря была на текущий момент самой лучшей и сулила обеспечить тот перелом в расстановке сил, который, в свою очередь, гарантирует полную победу над врагом. Так что все последующее время было потрачено не на поиски других вариантов действий, а на подробную проработку принятого к реализации плана.

Лучшие знатоки подрывного дела из тех, кто имелся в наличии, должны были войти в сформированное отделение. Возглавить отделение решено было поручить одному из кадет-комиссаров, Байону Раннеру, про которого Гай Тумидус как-то сказал, что тому самое место быть комиссаром у катачан. Данному отделению поручалось произвести минирование территории, на которой расположились орки, максимально близко к центральному расположению их лагеря, чтобы область взрыва в первую очередь распространилась на их лидеров и самых крупных особей.

Лорд-Комиссар и подполковник обсуждали последние детали намеченного плана, когда в помещение вошли капитан Эйб и кадет-комиссар Раннер.

— Аве Император, — хором произнесли они, едва переступив порог.

— Аве, — Тумидус сотворил аквилу. — Вы объяснили кадету, что от него потребуется, капитан?

— В общих чертах, Лорд-Комиссар, — ответил Эйб и закашлялся. Последствия недавнего ранения давали о себе знать.

— В порядке, капитан? — бросил Кнауф, хоть и знал, что это не так.

Он слышал, с какими хрипами говорит капитан Эйб после ранения (одно из орочьих рубил пробило капитану грудь и серьезно повредило правое легкое), но в то же время понимал, что тот скорее умрет, чем признается в своей слабости.

Эйб кивнул головой, сдерживая рвущийся наружу кашель:

— В полном, подполковник, — он вернул свой взгляд Тумидусу. — Лорд-Комиссар.

— В вашем деле есть отметка, что вы обучались подрывному делу, — Октавиан внимательно окинул капитана взглядом, меряя того с ног до головы. — Ваше текущее состояние не позволит вам принять непосредственное участие в операции и быть включенным в мобильную группу. Тем не менее, ваши знания могут оказаться полезными. Поэтому вас вызвали. Наша задача разработать план подрыва таким образом, чтобы свести ответную атаку зеленокожих на «нет» еще до того, как прозвучат первые выстрелы.

— Так точно, Лорд-Комиссар, — Эйб сдержал очередной приступ кашля, салютуя.

— На вас, кадет-комиссар, будет возложена ответственность за выполнение поставленной задачи, — Гай Тумидус перевел взгляд на Раннера.

— Поставленная задача будет выполнена, Лорд-Комиссар, — без малейшего сомнения в голосе, четко и твердо ответил Байон, добавив в конце: — Любой ценой, Лорд-Комиссар.


МЕЖДУ НЕМОРИСОМ И РЭКУМОМ

Он резко сел и открыл глаза. Вокруг было так тихо, что инквизитор удивился. Прохладный и чуточку сырой воздух был пропитан тонким ароматом безмятежности. Он поднялся с того места, где задремал, и окинул лагерь тревожным взглядом. Ведана спала, свернувшись калачиком у подножия высокого сухого дерева. Слева, чуть поодаль от нее, спал один из гвардейцев. Еще двое расположились в небольшой ложбинке, и спали спина к спине. А рядом с ними, опершись на ствол, стоял кадет-комиссар. Его голова склонилась до самой груди, и, приглядевшись, Алонсо Барро понял, что он тоже спит. Инквизитор хотел было их разбудить, но почему-то не стал. Вместо этого он тихо прошел чуть вперед, вышел за пределы лагеря и принялся внимательно рассматривать спящих со стороны. Вглядываясь в их уставшие, посеревшие лица, инквизитору казалось, что вот-вот он сможет прочитать все их самые потаенные мысли. Он был на волосок от разгадки, когда его внимание привлек едва уловимый аромат горячего рекафа. Инквизитор не успел удивиться и лишь повернул голову в сторону, откуда исходил запах. Почти тут же тонкий шлейф аромата усилился, из ускользающего превращаясь в тяжелый и насыщенный. Алонсо Барро вздрогнул всем телом и понял, что идет по лесу и что место их остановки осталось далеко у него за спиной. Наверное, он шел довольно долго, хоть и не мог вспомнить, сколько именно. Небо над головой посерело, предвещая скорую ночь. Его шаг замедлился, и одновременно с этим начало замедляться время. Он прошел еще довольно долго, постепенно сбавляя шаг, а серые сумерки вечера так и не перешли в темноту ночи. Тогда инквизитор остановился. Какой-то неясный шум привлек его внимание. Странное жужжание, словно от огромного роя насекомых, кружащего в поблекшем небе. Алонсо Барро поднял к небу глаза и увидел огромную черную воронку, поднимающуюся над Рэкумом. Она кружилась, подобно зловещему смерчу, несущему смерть и разрушение всему живому. Поднявшаяся над центром Рэкума, она разрасталась все больше и больше, пока не расползлась над всем городом, поглотив его целиком своей ненасытной, зудящей многомиллионным хором пастью. Жужжание усиливалось, затмив собой все прочие звуки, не оставив во вселенной ни единственной ноты, не принадлежащей этому звуку. В конце концов, оно усилилось настолько, что слилось в единую ультразвуковую волну, оглушившую Барро, лишив его одновременно слуха и дара речи и погрузив в иной, бесконечно опустошенный мир, окрашенный в монотонные серые тона. Серый цвет оплел его, не давая возможности пошевелиться. Инквизитор, вобрав полную грудь воздуха, попробовал закричать и рухнул на колени, не в силах пронзить ни единым звуком сковавшее его безмолвие. И тогда, в этом безголосом, бесцветном мире, у самого края уха стоящего на коленях инквизитора, пронеслось слабое дуновение ветерка, и его напряженный до предела слух уловил в едва различимом шепоте имя бога перемен.

По телу Алонсо Барро размашистой волной прошла судорога, он резко сел и открыл глаза…


РЭКУМ. ПОСЛЕ ЗАКАТА

Четыре заряда аманала в титановых корпусах были заложены по четырем сторонам обширного лагеря орков, раскинувшегося под стенами Рэкума. На самых крайних его точках. Еще столько же, были выложены полукругом там, куда удалось пробраться, максимально приблизившись к скоплениям зеленокожих. Один за другим выполнившие минирование гвардейцы, получив подтверждение, растворялись во мраке ночи, чтобы поскорее покинуть лагерь ксеносов.

Оставался последний заряд, когда Ким и Раннер переглянулись: задача была выполнена. Поразмыслив, Ким сделал несколько отрывистых жестов, указывая в центр лагеря, где расположилась орочья «элита», если это слово, вообще, применимо по отношению к огромным кровожадным тварям, отличающихся от своих безобразных собратьев еще более насыщенным зеленым цветом и повышенной плотностью кожи, натянутой поверх груды перекаченных ассиметричных мышц.

Байон внимательно всмотрелся в точку, куда указывал Ким. Там, в самом центре лагеря зеленокожих развалилась огромная уродливая туша, и, судя по ее размерам, можно было предположить, что обладатель столь выдающегося сложения является непосредственным лидером орочьей орды и, соответственно, лучшим ее воином. Кадет-комиссар одобрительно кивнул головой: убить главаря значило разбить устрашающую в своей массе орду ксеносов на воинствующих одиночек, борющихся друг с другом за право стать очередным вожаком.

«Я сам, — просигналил кадет-комиссар Киму. — Возвращайся».

Сержант ответил «принято к исполнению» и поспешил выполнить приказ. Стараясь не вдыхать глубоко ужасную вонь, исходящую от ксеносов, Ким бесшумно пополз по направлению к Рэкуму. Вымазанный в испражнениях ксеносов камуфляж лип к телу, вызывая одно лишь желание — как можно скорее смыть с себя эту мерзость. Почти выбравшись за пределы спящих орков, Ким оглянулся. Глядя в прицел ночного видения, он увидел, как, аккуратно пробираясь между рядами ксеносов, Раннер медленно продвигаться к центру.

Первый, кого увидел сержант по возвращении, был Лорд-Комиссар Тумидус. Он подошел к Киму своим чеканным шагом и с мрачной жесткостью в голосе спросил:

— Где кадет-комиссар, сержант?

— Он приказал всем возвращаться, а сам остался крепить последний заряд, Лорд-Комиссар, — доложил Ким, отдавая воинское приветствие.

Он не успел услышать ответ Гая Тумидуса, когда вдруг из-за стен донеслись громкие возгласы, и в просыпающемся лагере зеленокожих замелькали огни.

«Что-то не так», — подумал про себя Ким, не в силах отвести взгляд от сурового лица Лорда-Комиссара, одновременно с этим стараясь не смотреть тому в глаза.

— На какое время выставлена детонация, сержант? — казалось, еще более ледяным голосом, чем обычно, спросил Тумидус.

Ким посмотрел на хронометр, испытывая странную радость, что может наконец оторваться и посмотреть куда-то еще.

— Осталось двадцать семь минут, Лорд-комиссар. Но, — голос сержанта слегка дрогнул от внезапно охватившей его неуверенности, — мы использовали кислотный детонатор. Может потребоваться чуть больше времени. Если кадет-комиссар успеет покинуть область…

Гай Тумидус резко развернулся и, не дослушав, быстрым шагом подошел к подполковнику Кнауфу, стоящему в отдалении в окружении нескольких капитанов и лейтенантов.

— Подполковник, — Лорд-Комиссар осенил себя знаком аквилы, глядя, как руки Кнауфа и офицеров из его окружения складываются в ответном жесте. — До начала операции меньше двадцати семи минут. Готовность номер один.

— Так точно, Лорд-Комиссар, — ответил подполковник.

Готовые начать в нужный момент атаку гвардейцы уже были построены, ожидая только приказа к наступлению от своих командиров. Рядом, сформированные в отдельные боевые бригады, стояли рабочие и служащие. Все, кто мог держать оружие.

Подполковник Кнауф успел отдать несколько коротких приказов, когда со стороны лагеря орков донесся душераздирающий крик.

Он боролся. Боролся с самим собой. Невообразимо, невероятно долго. Из последних сил. Он до последнего сдерживал себя. Но, в конце концов, проиграл в этой борьбе. Его помертвевшие от боли губы разомкнулись, и он закричал, вспарывая безмолвие ночи. Его услышали все. Крик полный нестерпимой, немыслимой боли. Глубокий и протяжный, он все продолжался и продолжался, заставляя содрогаться даже самые стойкие сердца.

Этот крик, полный невыносимой боли, услышали все. Он раскатился по рядам выстроившихся для атаки гвардейцев и по рядам рабочих бригад. От сестер госпитальер, часть из которых производила обход тех раненых, что плохо могли передвигаться и занимали места на стенах у дальнобойных орудий, до технопровидцев, читающих последние успокоительные песнопения Духам Машин оставшейся в строю техники.

Алита Штайн в сопровождении послушницы находилась на фронтальной стене, где лично осматривала тех раненых, что были выписаны ею из госпиталя несколькими часами ранее. Таких было много. Преимущественно, все они нуждались в немедленной госпитализации, но вместо этого раненых распределили из десантных отрядов в орудийные расчеты, чтобы те вели поддерживающий огонь со стен города. И сейчас все, что могла предложить им Штайн, несколько индивидуальных фарматеков, укомплектованных лишь частично, и только для тех, кто держался в строю из последних сил, с трудом удерживая себя от того, чтобы не упасть тут же. Закончив обход, они с Ванессой были уже на полпути к лестнице, ведущей вниз со стены, когда до них донесся ужасающий вопль.

Они остановились разом, одновременно развернувшись в сторону орочьего лагеря. Следом за первым воплем раздался второй, третий. Так кричать мог только человек, испытывающий неописуемую боль. Алита увидела, как вздрогнула послушница, и услышала, как по рядам гвардейцев пронесся шепоток. До чуткого слуха Штайн долетело имя одного кадет-комиссара, и в ее глазах, что оставались единственно подвижными на той безэмоциональной маске, в которое превратилось лицо, отразилось понимание. Алита повернула голову в сторону послушницы, и увидела, как та прижала ладонь к полуоткрывшемуся рту. Палатина заглянула в глаза юной сестры:

— Все скоро закончится, — на фоне разносимых порывами ветра криков голос Штайн показался Ванессе воплощением неземного спокойствия. — Он замолчит. Обязательно замолчит. Он сильный. Он — комиссар.

Лицо комиссара Гая Тумидуса осталось неизменно спокойным, не отражающим никаких эмоций. Лишь незаметно для всех его левая кисть сжалась в кулак.

«Молчи, кадет. Терпи. Ты — не имеешь права. Ты — комиссар!» — мысленно произнес он так, как если бы стоял рядом с Байоном, давая ему приказ.

И словно в ответ на это, глас истязаемого умолк, оставляя в душах оцепеневших на мгновения людей, эхо трепещущего ужаса от пронесшегося крика.

Кулак комиссара сжался еще сильнее.

«Вот так», — мысленно Гай Тумидус кивнул своему воспитаннику и начал отсчет наступившей тишины. Которая станет (Лорд-Комиссар знал это наверняка) непомерно долгой.

Он не просил жизни или избавления от мук. Даже быстрой и безболезненной смерти. Он молил Императора о единственной милости: чтобы тот вырвал голос из его истерзанного тела и дал умереть молча. И когда из его охрипшего горла перестал вырываться крик, Байон Раннер наконец испытал облегчение.

Напряжение в сведенной руке нарастало. Гай Тумидус продолжал свой счет, столь долго тянущийся, складывая минуты, оставшиеся до взрыва, в бесконечность.

Каждый кусочек его плоти превратился в сплошную, нескончаемую муку. Но теперь это была только боль. Просто боль без снедающего душу чувства стыда.

И когда тело кадет-комиссара снова выгнулось в агонии; когда орочий клинок подцепил последний лоскут кожи и рванул его на себя, окровавленными, ободранными губами отрешенно и почти беззвучно Байон прошептал:

— Император встретит меня, и я буду объят его святостью.

Затем кадет-комиссар с трудом сфокусировал расплывающийся взгляд на одной из туш, что его окружали и кто были его палачами, улыбнулся дрожащим от неимоверного напряжения ртом и шагнул в вечность.

Стоящие на стенах Рэкума люди увидели, как под оголтелый рев ликующих орков выступил вперед один из ксеносов. Он высоко поднял окровавленный стяг, сделанный из обрывков человеческой кожи, и, потрясая им, что-то прорычал.

До предела стиснутый кулак разжался. Комиссар Гай Октавиан Тумидус закончил свой страшный отсчет.

Шепот ужаса пронесся по рядам гвардейцев. Некоторых вырвало. А спустя три минуты, прогремела оглушающая симфония взрывов.

Сам ад разверзся под стенами Рэкума. Безумная ярость огня поглощала ксеносов, испепеляя их мощные тела, словно те были из тончайшего бумажного волокна. Рыча и воя, в надежде спастись выжившие зеленокожие пытались убежать как можно дальше от эпицентров взрывов и от живых факелов, вырывающихся из моря пламени, единственной целью которых было догнать разбегающихся собратьев и превратить их в такие же обгорающие куски плоти.

Когда эхо взрывов и рев исчезающих в бешенстве пламени зеленокожих стихли, в образовавшемся звуковом вакууме голос Лорда-Комиссара Тумидуса прозвучал невообразимо громко, решительно и непоколебимо. Его клич пронесся над рядами защитников Рэкума, вырывая их из оцепенения и вселяя бесстрашие и стойкость в их сердца.

— Вперед, к победе! Сегодня ни один ксенос не войдет в город! Ни сегодня, ни завтра! Никогда! Мы — слуги Императора! Мы уничтожим врагов, оскорбляющих Его взор!

Во мраке ночи расцвел алый сигнал, призывая войска обрушиться на орды зеленокожих. Долгое ожидание закончилось. И с этой самой секунды Лорд-Комиссар был уверен в исходе битвы, словно Император лично пообещал ему победу. Так же, как он был уверен в незыблемости Золотого Трона и как был уверен в том, что любая ночь, какой бы долгой она ни была, заканчивается рассветом.

Когда слабое тепло первых солнечных лучей коснулось его грубой, обветренной, посеревшей от копоти и гари щеки, ни в Рэкуме, ни за его пределами, насколько хватало глаз, не осталось ни единого ксеноса, который бы еще дышал. И тогда, стоя на черной, выжженной до самого основания земле и понимая, что вокруг нет ни одного врага, с которым можно было бы еще сразиться, в битве изливая скопившуюся под сердцем боль, Гаю Октавиану Тумидусу нестерпимо захотелось завыть от навалившегося наизнанку выворачивающего душу чувства опустошения и потери.


ДЕНЬ 18

РЭКУМ

Губернатор продолжала слушать Накира и даже что-то отвечала ему. Кажется, он говорил про одержанную победу над ксеносами и о том, что совсем скоро должно прибыть подкрепление. Еще он что-то говорил про связь, изоляцию и, кажется, что-то про потери. Огромные, так он, наверное, сказал.

Она не слушала. Какая разница, сколько погибло сегодня ночью, если мир Ферро Сильва для нее утерян. Кто она? Губернатор на планете, которая вскоре станет куском бесполезного камня, затерянного в галактике.

«О чем я думала, когда просила о помощи?» — думала Хильдегад, монотонно кивая в такт излагающему сводку произошедших событий Накиру.

«Зачем звала кого-то, если в любом случае Рэкум и Неморис доживают свои последние времена? Разработки закроют. Оставшихся рабочих вывезут, раскидав по другим горнодобывающим рудным мирам. А что будет со мной?»

На мгновенье ей показалось, что погибнуть от нашествия орков было бы не самым плохим решением.

«Я могла бы этим снискать славу? Ведь именно о ней говорит сейчас Накир, рассказывая о подвигах всех этих мертвых гвардейцев».

Витинари вспомнила огромные чадящие костры, на которых, исходя невероятной вонью, сгорали уродливые тела орков. Неужели она согласна была умереть в лапах одного из них? От одной мысли об этом Хильдегад показалось, что ее сейчас стошнит.

«А тогда в чем смысл?» — она стояла, размышляя над внезапно вставшим вопросом, продолжая кивать головой так, словно ее беспокоило все, что сейчас говорил ей астропат.

Витинари вдруг привиделась шкатулка из черного дерева с восхитительными хризобериллами, украшающими ее верх и бока. То, как она открывает ее и смотрит на завораживающие розовые капсулы, покоящиеся на гладком, бархатистом на ощупь нубуке. Они давали покой, отрешенность от мира и смысл всему вокруг.

«Но их же осталось совсем мало!»

Должно быть, беспокойство, охватившее в этот момент губернатора, отразилось на ее лице, потому что Накир поспешил сказать что-то утешающее или успокаивающее. В ответ она улыбнулась и сказала какую-то банальность про то, что все закончится хорошо и что она верит в то, что Император защищает. Но на самом деле, губернатор Хильдегад Витинари была отсюда бесконечно далека.

Губернатор улыбнулась, когда услышала, что зеленокожих ксеносов уничтожили до последнего. На ее лице отобразилось сочувствие, когда речь зашла о потерях. А когда Накир сообщил, что среди погибших подполковник Кнауф, Хильдегад Витинари изобразила неподдельную скорбь…

…Она думала о том, как подойдет к ларцу, откроет его изящным ключом, который теперь всегда носила на запястном браслете, и достанет одну из этих обворожительных розовых капсул. О том, как бережно сожмет ее хрупкое, выполненное из тончайшего стекла тельце в ладони. Она пройдет в спальню, утопая ногами в нежнейшем ворсе ковра, заберется в постель и там, вскрыв драгоценную капсулу специальным ключом, выльет все ее рубиновое содержимое себе в рот. Потом почувствует, как снадобье начинает действовать, и отдаст себя потоку безмятежности, позволяя окутать себя бархатными непроницаемыми покрывалами, за которыми уже не будет ни радости, ни печали, ни беспокойства. Будет только пустота и благость. И тишина. Тишина, от которой не хочется смеяться, не хочется плакать. Потому что в ней нет желаний, стремлений, падений и взлетов. Ничего, что напоминало бы жизнь…


РЭКУМ. ПОСЛЕ ЗАКАТА

Одна из сестер оттерла ей со лба горячий пот. Но Алита Штайн не обратила на это никакого внимания. Она вся была сосредоточена на операции. Быстрыми и четкими, как у сервитора, движениями она стремительно устраняла возникшее у раненого кадета внутреннее кровотечение. Ее изящные, длинные пальцы хирурга, окровавленными бабочками порхали над оголенными внутренностями. В какой-то момент Алите показалось, что она справилась с задачей, но в ту же секунду разошелся еще один внутренний шов, и полость живота вновь начала наполняться кровью. В этот раз еще быстрее и интенсивнее.

Плазма закончилась еще несколько дней назад, и с тех пор сестры регулярно жертвовали свою кровь, отдавая ее раненым, наряду с теми жителями, кто был не в состоянии сражаться, но кто добровольно приходил к Миссии в желании хоть как-то помочь защитникам Рэкума.

— Он теряет слишком много крови, — отрывисто произнесла Штайн. — У нас есть, что-нибудь?

— Нет, — одна из ассистирующих сестер быстро закатала рукав. — Я дам свою.

— Нет, — возразила Штайн. — Ты еще не оправилась после сегодняшнего утра. Лучше я.

— Но вы не можете отдавать кровь и оперировать! Не можете!

На долю секунды пальцы у Алиты замерли, прервав свой стремительный полет.

— Не смогу, — согласилась она, и ее руки вновь пришли в движение. — Давай ты. Помогите ей, — отрывисто бросила Штайн второй из ассистирующих сестер.

Внезапно тело кадета сотрясла жестокая судорога, и приток крови в полости увеличился.

— Бог-Император Человечества, — зашептала Алита слова молитвы, — даруй милость Твою. Взгляни с добротой на Твоего слугу и солдата и защити его от опасности.

Устремившись по катетеру, кровь начала поступать в тело раненого, но и этого было недостаточно. Лицо сестры, вызвавшейся быть донором, побледнело.

«Где же?» — лихорадочно думала Штайн, ища еще один микроразрыв тканей, чтобы зашить как можно скорее.

По телу кадета прошло еще две судороги, одна за другой, мешая Алите сконцентрироваться на ране. Наконец, она зацепилась взглядом за место, которое кровоточило. Аккуратно Палатина поднесла к нему зажим и вдруг увидела, как из соседнего шва начала просачиваться белесая жидкость, мало походившая на кровь.

Алита почувствовала, как у нее сжимаются внутренности. Ее руки на автомате еще продолжали делать операцию, но ее сознание уже обо всем догадалось. И спустя несколько мгновений, когда мутная жидкость приобрела еще более белый оттенок, постепенно сгущаясь, худшие опасения Штайн подтвердились. Становясь все более и более вязким, гной начал заполнять рану.

Палатина глубоко вздохнула и, внутренне собравшись в кулак, заставила себя остановиться. Она уже видела подобное, видела не раз и понимала (правильнее сказать, знала наверняка), что дальнейшая операция бессмысленна. Если бы речь шла о конечности, она бы, не задумываясь, произвела ампутацию, пожертвовав ногой или рукой, чтобы спасти раненого и избежать дальнейшего заражения, но тут…

— Прекратить операцию, — упавшим голосом произнесла Штайн и, пережимая катетер, по которому поступала донорская кровь, прошептала. — Император встретит тебя, и ты будешь объят Его Святостью.

Тело Тэрона Конга забилось в агонии. Алита посмотрела на хронометр, засекая время. Прошло девятнадцать секунд, прежде чем по агонизирующему телу прошла последняя волна судорог.

Душа кадет-комиссара устремилась к золотому свечению, туда, где ждал его Император.

Штайн устало провела тыльной стороной ладони по лбу, оставив на нем тонкий красный след.

— Еще раненые? — она посмотрела на ассистирующую сестру.

Та отрицательно покачала головой.

Алита прерывисто вдохнула, и горечь больничного воздуха мгновенно облепила небо и язык. Она еще раз посмотрела на залитый кровью операционный стол с покоящимся на нем телом.

— Я сообщу Лорду-Комиссару Тумидусу, — произнесла Палатина и покинула операционную, оставляя за спиной напряжение, молитвы и отчаяние.

Перепачканные кровью хирургические облачения так и остались на Палатине, когда она вышла за порог Миссии.

Поток раненных, поступавших все утро и весь день после ночного сражения, закончился, и теперь создавалось ощущение некоторого затишья. Гроза, так долго обходившая Рэкум стороной, наконец-то обрушилась на него. Всю вторую половину дня небо над городом раздирали молнии, сопровождаемые громом, но теперь, ближе к ночи, затянутые бесконечными тучами небеса просто посылали на землю струи монотонного дождя, словно оплакивая павших защитников Рэкума вместе с теми, кому посчастливилось выжить в этом бою.

Выйдя на ступени, ведущие во внутренний двор, Алита Штайн остановилась и, подставив лицо под холодные капли дождя, послала свой взгляд к небесам. В ее памяти всплыл давнишний эпизод, когда она сама была совсем юной послушницей…

…Ее охватил ступор. Алита, не отрываясь, смотрела на искаженное болью лицо и не знала, что делать.

Гвардеец умирал. Окровавленные, покрытые грязью и нечистотами пальцы прижимали к низу живота вывалившиеся из рваной раны внутренности, также покрытые слоем грязи и крови. Из раздробленного плеча торчали осколки костей, одна из которых нанизала на себя знак аквилы, некогда бывший шевроном, который ранее украшал форму гвардейца.

Вокруг раздавались проклятия, стоны, крики и молитвы. Издалека доносились выстрелы и взрывы, вплетающие свои грозные голоса в какофонию окружающих ее звуков, а она, не отрываясь, продолжала смотреть, как он молчит. Умирающий не проронил ни звука, и лишь по сузившимся в точку зрачкам да по вздутой от напряжения жилке у вспотевшего виска можно было понять, сколь ужасную боль он испытывает.

Алита опустила глаза. Ее взгляд скользнул по тому месту, где должны были быть ноги гвардейца, но их не было. На месте бедер торчали искалеченные обрубки, наспех перетянутые жгутом кем-то из полевых медиков. Было просто чудом, что раненого смогли доставить до сортировки и что он все еще был жив. Умирающий гвардеец дышал, судорожно поднимая и опуская грудь, в которой продолжало отмерять ритм измученное сердце, пока Алита стояла и смотрела в его немигающие глаза.

Резкий удар вывел ее из оцепенения. Рука будущей Палатины инстинктивно прижалась к пылающей щеке, в то время как сестра-настоятельница Ордена Феникс склонилась над гвардейцем, шепча слова молитвы:

— Император, дай мне силы, выполнить мой долг. Брат, прости меня за то, что я сейчас сделаю, — в ее руке блеснула игла инъектора. — Конец будет быстр.

И без того узкие зрачки раненого сжались еще сильнее, и гвардеец вздрогнул, после чего зрачки его медленно начали расширяться.

— И вечные врата широко распахнутся перед тобой.

Скованное маской нечеловеческой боли лицо умирающего просветлело, и сведенные мышцы расслабились, а жилка на виске пропала.

— Ты выполнил свой долг.

Взгляд гвардейца остекленел, и сестра-наставница закрыла его ощетинившиеся неподвижные веки.

— А я должна выполнить свой, — закончила она, поднимаясь.

А Алита так и продолжала стоять перед наставницей Бертранис, не зная, что сказать, лишь продолжая смотреть на шеврон с аквилой, пронзенный окровавленной костью.

Позднее, когда их отделение покинуло поле боя вместе с эвакуированными в тыл ранеными, и после того, как всем доставленным в госпиталь была оказана помощь, Алита стояла перед их Палатиной Гертрудой Жилье в присутствии сестры-наставницы Бертранис и слушала их слова, которые во многом сделали ее такой, какой она была сейчас.

В голове Штайн раздался голос Палатины Жилье, столь четкий, будто она слышала его всего несколько дней назад.

… — Его отделению поручено было занять стратегическую высоту, которую удерживали ксеносы с помощью тяжелого вооружения, — Палатина говорила так, словно клеймом выжигала каждое слово в душе послушницы. — Его звали Миклас Сил. Под прикрытием нескольких гвардейцев пробился к автопушкам и произвел взрыв. Высота была взята. Ксеносы полностью разбиты.

На секунду Жилье замолчала, но потом продолжила.

— Его нашли после боя. Он еще был жив. И продолжал жить, пока его транспортировали. Служа Императору, он сделал все, что было в его силах. И он заслужил того, чтобы с ним поступили так же.

— Но мы ничего не могли…

Палатина отрицательно покачала головой:

— Могли. И сделали. Мы подарили ему Милость Императора. То, на что вправе рассчитывать каждый гвардеец, когда больше ничего нельзя для него сделать, и ничем помочь, кроме как облегчить его страдания. Запомни, — голос Жилье стал тише, и от того еще сильнее врезался в сознание. — Каждый из тех, кого нам доводится спасать, чьи раны мы врачуем и кого возвращаем к жизни, чтобы он и дальше служил на благо Империума, ежедневно исполняя свой долг перед Императором, живет и действует на грани своих сил, порой свершая то, что лежит по ту сторону человеческих возможностей. То, что невозможно, но что ежедневно и ежечасно совершают наши доблестные воины. Помни об этом всегда.

Внезапно накатившие слезы в глазах Штайн стали настолько жгучими, что она едва различала стоящих перед ней Палатину и сестру-наставницу, а потом они резко исчезли, словно сам Бессмертный Император оттер их Своей рукой. И тогда взор Алиты прояснился, становясь кристально чистым…

…Дождь усилился, отчаянным стаккато барабаня крышам и навесам, рокриту и колоннам, стучась в мозаичные окна и витражи, хлеща тех, кто попадал под его неумолимые леденящие плети.

Она уже собралась направиться в комиссариат, когда увидела идущего к Миссии Гая Тумидуса. Не обращая внимания на хлеставший с небес ливень, Лорд-Комиссар шел, чеканя шаг, словно на параде, разбивая в мелкие брызги своей поступью образовывавшиеся лужи. Наконец он подошел к Штайн, осенив себя аквилой, и молча встал рядом с Палатиной, ни о чем не спрашивая и ничего не говоря. Они простояли так с полминуты, бок о бок, в молчании, не глядя друг на друга. Затем также молча Штайн медленно скрестила руки на груди, складывая их в Имперского орла. Октавиан повернул голову и посмотрел Алите в глаза. Она ответила таким же открытым взглядом, как был у Лорда-Комиссара, и едва заметно покачала головой. Гай Тумидус простоял еще несколько секунд, потом медленно кивнул и, круто развернувшись, ушел той же отточенной военной походкой, какой ходил всегда, не сбившись ни в одном движении.

Штайн проводила его взглядом:

«Мы ежедневно делаем то, что в наших силах, и еще то, что лежит по ту сторону человеческих возможностей. Но иногда у нас все же не получается».

Она развернулась и скрылась за дверями Миссии, за которыми, не переставая, продолжали рыдать небеса, посылая на землю потоки своих слез.

Дождь кончился под утро, оставив после себя промозглую сырость и серые, безликие сумерки с леденящими порывами ветра, от которых стыла кровь у дозорных и часовых на постах. Ночь не принесла измотанным до предела людям отдыха и покоя. Кошмары, пришедшие во снах, накрыли город в очередной неудержимой попытке хоть как-то сломить волю его защитников.

Губернатор проснулась посреди ночи от собственного крика.

Беззвучно плакала Ванесса, забывшаяся в полудреме в кратком перерыве между перевязками и уходом за ранеными.

Метались и едва слышно стонали, не приходя в сознание, получившие тяжелые ранения и увечья.

Погрузившись в собственный кошмар, спал Лорд-Комиссар.

…Он стоял над девятью свежими могилами, не в силах что-либо изменить. Он стоял один, бессильно сжимая в руке развивающиеся на холодном ветру красные кушаки. И у него не было слез…

ДЕНЬ 19

РЭКУМ

— В Храм, — коротко и безапелляционно произнес Барро, едва они ступили на территорию Рэкума.

Весь путь от выхода из подземного тоннеля до массивных врат Храма Императора инквизитор прошел на одном дыхании, не сворачивая, не останавливаясь и не сбавляя шаг. И только когда они вошли под величественные своды Храма, напряжение, которое сопровождало Алонсо на протяжении всего пути и которое так остро чувствовала Ванесса, исчезло.

Инквизитор шагнул по направлению к главной кафедре и опустился на колени, внезапно разом ощутив весь непомерный груз, что лег на его плечи за все эти несколько последних дней.

— Со всей моей силой, со всей моей волей, каждой крупицей моей души я отдаю свою душу и веру Бессмертному Императору, Пастырю Человечества, — прошептал почти беззвучно Барро и понял, что начинает терять сознание.


РЭКУМ. ВЕЧЕР

Он очнулся через несколько часов в большой комнате, что была отведена ему под личные покои. На руках были свежие повязки, а в голове небольшой туман, какой бывает после использования обезболивающих наркотиков. Барро осмотрелся и увидел сидящую рядом с ним Ведану. А чуть поодаль, у самых дверей стоял кадет-комиссар. Псайкер встрепенулась, едва Алонсо начал приходить в себя, почувствовав изменения.

— Кадет Лонгин, — позвал Барро, приподнимаясь на постели.

— Слушаю вас, господин инквизитор, — Кадет-комиссар приблизился.

Алонсо заметил, что Авель выглядит чуть более отдохнувшим, как и Ведана.

— Мне нужен полный отчет обо всем, что сейчас происходит в Рэкуме. Также мне необходимо увидеть Лорда-Комиссара Тумидуса, полковника Райта и губернатора Витинари. Это не терпит отлагательств, — распорядился инквизитор.

— Так точно, господин инквизитор, — Лонгин коротко отсалютовал и уже собирался покинуть помещение, когда Барро снова заговорил.

— Отправьте с этими поручениями кого-нибудь из гвардейцев или слуг, — Алонсо не спуская глаз смотрел на Авеля. — Вы должны оставаться рядом со мной ровно до тех пор, пока не прибудут корабли с поддержкой и не заберут нас с планеты. И после этого, до того времени, как я не передам вас на Черный корабль Святой Инквизиции.

— Так точно, господин инквизитор, — Барро показалось, что голос кадет-комиссара чуть дрогнул.

Тем не менее, он тут же вызвал из коридора дежурного, и, отдав соответствующие приказы, вернулся на свое место возле входа, где был ранее.

«Ведана», — позвал инквизитор и почувствовал резко накатившую слабость и боль в висках.

«Да».

«Следи за ним», — Барро откинулся на кровать, собираясь с силами, чтобы подняться.

Когда в комнату вошел Лорд-Комиссар, он уже сидел в одном из кресел с прикрытыми бархатным покрывалом руками, так, чтобы не видно было бинтов.

— Вы один, Лорд-Комиссар? — спросил Алонсо, кивая Тумидусу. — К сожалению, не могу вас приветствовать должным образом, — добавил он.

— Мне уже доложили, господин инквизитор, — Октавиан понимающе кивнул. — Я пришел один. Полковник Райт погиб от ран, а губернатор последнее время никуда не выходит.

— Что с ней? — тут же спросил Барро.

— Она сказывается больной и уставшей, но могу предположить, что дело тут не в болезни.

— Страх перед ксеносами?

— Скорее, перед общей ситуацией, — ответил Гай Тумидус.

— В таком случае, я встречусь с губернатором позже. Лично. А пока нам надо многое обсудить, и даже лучше, что мы будем вести диалог без свидетелей. Есть нечто, что услышать предназначено только вам, Лорд-Комиссар.

Серафима Ван Калифшер сделала пометку в инфопланшете, регистрируя полученный результат. Пошли восьмые сутки с того момента, как объект поступил в ее распоряжение. Восьмые сутки всевозможных экспериментов, целью которых было выяснить, что собой представляет та инфекция, которая поселилась в теле объекта. Уже на вторые сутки стало понятно, что по мере распространения заразы, она перестраивает все органы и плоть, заставляя те гнить и разлагаться. Однако этих наблюдений было недостаточно, чтобы судить о природе этого заболевания и о том, как можно было бороться с его распространением. Удаление пораженных органов не помогло остановить заражение, как и прижигание, вне зависимости от того, был использован обычный огонь или химическое соединение на основе фосфекса. Вне всякого сомнения, объект должен был умереть еще давно, если бы не поддержание жизни, которое обеспечивала Ван Калифшер и ее ассистенты, чтобы иметь возможность как можно больше выяснить о заражении и всем, что сопутствовало его изучению. К концу четвертых суток стало понятно, что вирус влияет не только на физическое тело, проникая всюду, даже в кости. Во время выявления данного факта Магос даже удалила объекту одну из плечевых костей, отчего одна рука теперь походила на живую плеть. Но вирус проникал еще и в сознание объекта, повергая его в состояние галлюцинаций и горячечного бреда. После этого варповое происхождение болезни стало невозможно отрицать, и оставалось лишь выяснить, как это могло произойти и в чем причина такого сильного влияния варпа через обычное ранение. Ей удалось это выяснить на шестые сутки, когда объект полностью потерял связь с реальностью, а возможно, и осознание себя. В тот день Ван Калифшер сделала запись в инфопланшете:

«Проникновение в рану частиц, подвергшихся активному воздействию со стороны варпа, сделало объект чувствительным к проявлению любой варп активности и подвергло весь организм смертельной мутации. Гарантировать, что после смерти объект не станет источником дальнейшего заражения и распространения болезни можно, только полностью его уничтожив в огне святого прометиума».

Вчера, она дополнила дневник еще одной записью:

«Ошибка. После окончательного разложения на физическом уровне опасность заражения исчезает. Опасность несет только соприкосновение зараженной ткани с открытыми ранами. При попадании в кровь. В остальных случаях заражение не происходит».

А сегодня утром мозаика сложилась окончательно. Те орки, что атаковали Рэкум, появились на планете через некий варп-портал, происхождение которого пока что оставалось для Магоса загадкой. Однако и без выявления причин его возникновения было ясно, что, пройдя через него, ксеносы оказались пронизаны его скверной. Те из них, кто имел на теле какие-либо повреждения, оказались заражены. И любая часть их зараженной плоти или выделений, попавшая в открытую рану или слизистую оболочку, вызывала то же заражение, которому подверглись они сами.

Ван Калифшер отложила инфопланшет в сторону, на секунду задумавшись о последующих процедурах, которые были у нее в списке. Медленно Магос подняла голову и уперла взгляд на стену из непроницаемого стекла, за которой лежала…

На секунду ее рука дрогнула над последним пунктом в списке намеченных экспериментов.

«Объект. Всего лишь объект», — напомнила себе Ван Калифшер.

И намеченная процедура осталась.


РЭКУМ. ПОСЛЕ ЗАКАТА

Она открыла шкатулку и посмотрела на заветные капсулы почти с ненавистью. Их оставалось совсем немного. Еще несколько дней она проживет в спокойствии и благоденствии. А потом у нее останется всего одна капсула. Это произойдет меньше чем через неделю, и после этого ей придется выбирать: мучиться от бессонницы или от ночных кошмаров или в последний раз насладиться покоем, оставив муки на следующую ночь. Этот проклятый выбор ей придется делать каждый Императором проклятый вечер. Но только до тех пор, пока она будет выбирать бессонную, наполненную тревогами ночь. Но потом она устанет. Это неминуемо, как неминуемо скрывается солнце после заката. Настолько устанет, что выберет покой и пусть короткое, но забвение. Она израсходует последнюю капсулу и тогда потеряет даже эту нелепую видимость выбора. Хильдегад закрыла глаза, содрогнувшись от бесконечной жалости к самой себе. Почему люди всегда обречены на страдания? Почему Император остается глух и слеп к их мольбам? К их бедам?

Она вздрогнула всем телом и открыла глаза. Как далеко она зашла в своих сомнениях! Она чуть не впустила в себя кощунство.

«Это все из-за страха, — не то успокаивала, не то убеждала себя Витинари. — Страха ночных кошмаров. Я боюсь их, и эту проблему необходимо как-то решить»

Она посмотрела на содержимое шкатулке, где на черноте нубука переливались розовым цветом капсулы. Сейчас они показались ей дороже Шанских диамантов, добываемых столь же редко, насколько сложно они поддавались огранке, и что делало их поистине бесценными. Внезапно обуявшее губернатора беспокойство ушло, впуская на свое место умиротворение и спокойствие. Капсулы еще не закончились. А значит, у нее еще есть время, чтобы, не поддаваясь панике, решить эту проблему. «Да, — улыбнулась сама себе губернатор. — Любую проблему можно решить». И та, что стояла сейчас перед Хильдегад, была не самая сложная.

Бережно. Приоткрыв ротик от охватившего ее возбуждения, Витинари взяла двумя пальчиками розовую капсулу и, закрыв на замок шкатулку, проследовала в спальню. Там она легла на кровать и, глядя на вычурный потолок, вдруг представила, что он полностью состоит из таких капсул и что стоит протянуть к нему руки, и они сами повалятся вниз. Губернатор пролежала так еще некоторое время, прежде чем вскрыть капсулу и выпить ее содержимое. Последнее, о чем подумала Хильдегад, это что у Магоса в лаборатории вполне может оказаться нужный ей препарат.

«Ну, конечно, — подумала Витинари, погружаясь в бархатистую дрему. — Отец наверняка получил это лекарство от Ван Калифшер. Помнится, они были весьма дружны. Как глупо, что я не подумала об этом сразу. Можно было бы избежать…»

Губернатор не успела подумать о том, чего избежать она могла бы. Сознание Хильдегад подхватила теплая, густая, как летний ночной аромат, волна и унесла прочь. Туда, где не было ничего, кроме бесконечной пустоты.

ДЕНЬ 20

РЭКУМ

Держа в левой руке алые комиссарские кушаки, Гай Октавиан Тумидус медленно прошел перед выстроившимися в ряд кадетами, на мгновение останавливаясь перед каждым из них, внимательно вглядываясь в лица, так, словно хотел навсегда запечатлеть их в своей памяти.

— Кадеты-комиссары! Я собрал вас, чтобы назвать имена тех, чье обучение завершено, и кто заслужил право носить комиссарский кушак, — теперь он стоял перед строем, глядя на каждого из них и на всех разом. — Леман Доу.

— Служу Императору во славу Империума Человечества!

— Джонас Кимдэк.

— Служу Императору во славу Империума Человечества!

— Тэрон Конг.

— Погиб за Империум! — отозвался хор голосов.

— Авель Лонгин.

— Служу Императору во славу Империума Человечества!

— Кадис Морзус.

— Погибла за Империум!

— Байон Раннер.

— Погиб за Империум!

— Кальяс Рэмм.

— Погиб за Империум!

— Атия Хольмг.

— Служу Императору во славу Империума Человечества!

— Клавдия Шульц.

— Служу Императору во славу Империума Человечества!

— Помните, что вместе с этим кушаком вы принимаете на себя всю ответственность, обязанности, права и полномочия комиссара.

Лорд-Комиссар снова прошелся вдоль строя, на этот раз останавливаясь перед кадетами, чтобы лично повязать каждому на пояс кушак, как символ полновластного комиссара.

— Теперь, вы полноправные комиссары. Поздравляю, — произнес он торжественно, когда был повязан последний кушак. — Аве Император!

— Аве Император! — этот крик был подхвачен и усилен громким хором голосов, когда комиссары в едином порыве сложили руки на груди в аквилы.

Он вновь задержал взгляд на каждом. На выражении их лиц и глаз, в которых сияла неподдельная гордость.

— Было честью оказаться здесь с вами, — произнес Тумидус чуть тише. — Вы мой лучший выпуск.

Инквизитор смерил Лонгина взглядом, задержавшись на алом, как кровь, кушаке.

— Вы должны будете его снять, — сказал он ровным и спокойным тоном, в котором не было места возражениям или вопросам.

— Так точно, господин инквизитор, — не выдавая охватившего его трепета, Авель коснулся кушака.

— Не сейчас, комиссар, — остановил его Барро. — Позже. Пока вы должны вести себя, как и положено комиссару, только что обличенному столь высоким статусом. Примите мои поздравления, комиссар. Вы, несомненно, заслужили оказанного вам доверия.

— Служу Империуму, — Авель осенил себя аквилой.

В ответ Барро чуть склонил голову, инстинктивно прижав культи к груди.

На мгновение на лице Алонсо отобразилась небольшая задумчивость.

— Ваши способности намного превышают среднестатистические, комиссар, — Заговорил инквизитор после непродолжительных раздумий. — И хоть, на самом деле, я удивлен, что они не проявились у вас раньше, в более юном возрасте, как это обычно происходит, но мудрость Бога-Императора безгранична, и возможно, ваше появление на Ферро Сильва именно сейчас не случайно, являясь провидением Всеблагого Защитника человечества.

Барро замолчал, внутренне взвешивая все обстоятельства и возможные решения.

— Вместе с Веданой вы поможете мне в одном очень важном деле.


РЭКУМ. ПОСЛЕ ЗАКАТА

Магос непреклонно взглянула комиссару в лицо:

— Я не смогу выдать вам тело подопытной Морзус. Ее похороны будут закрытыми, и никто из посторонних не сможет на них присутствовать. При всем моем уважении, даже вы, Лорд-Комиссар.

— Я должен ее увидеть, — не меняя голоса, повторил Гай Тумидус.

Ван Калифшер помолчала несколько секунд, принимая решение.

— Следуйте за мной, — произнесла, наконец, Магос после некоторого раздумья.

Она сделала жест рукой, приглашая Октавиана, и повела его долгими извилистыми коридорами к подъемнику, на котором они спустились на нижние уровни. Там, миновав ряд массивных, бронированных дверей, тянущихся и теряющихся в полумраке уходящего вдаль коридора, Ван Калифшер остановилась у одной из них.

— Здесь, — она открыла кодовый замок, жестом приглашая Лорда-Комиссара войти.

Мрачная комната, в которой оказался Октавиан, с порога обдала вошедших людей тяжелым, спертым воздухом с примесью химических реактивов, крови и человеческого страха. Голые, серые стены источали саму безысходность, столь всеобъемлющую, что даже смерть не сулила избавления от нее. Длинный ряд ячеек, закрытых стальными дверцами с магнитными замками и несколько дверец — с кодовым. Серые и безликие, под стать стенам, они почти сливались с ними. Если бы не освещение, падающее на них и заставляющее бликовать сталь, из которой были сделаны их корпуса и двери, они бы слились со стенами окончательно. Созерцание их и нескольких когитаторов для расшифровки и хранения данных заставляло трепетать сознание, рисуя в воображении то, что они могли скрывать за своими однотипными, безликими замками и в недрах машинной базы памяти. Сколько секретов хранилось в них. Мрачных, ужасающих, омытых страданиями и кровью тех, кого поглотили здешние камеры.

— Сюда, — Ван Калифшер указала на дверь, расположенную у дальней стены, с непробиваемым стеклом в верхней части. — Смотрите. У вас десять минут.

Она отошла в угол комнаты, не мешая Лорду-Комиссару своим присутствием и в то же время пристально следя за каждым его движением.

Безмолвно Гай Тумидус сделал несколько шагов вперед, подходя ближе к двери, пока не остановился прямо перед ней. Сквозь грязное, мутное стекло он увидел Морзус. Она лежала на столе для операций с непокрытой, обритой головой и почерневшим до неузнаваемости лицом. Запавшие губы вытянулись в тонкую щель. Синяки под глазами, казались иссиня-черными, а кожа под ними выцветшей и морщинистой, какая встречается только у очень старых людей. Все ее тело до самой шеи скрывала черная непрозрачная ткань, на которой едва были различимы проступившие багровые пятна.

Рядом с операционным столом расположился другой столик, поменьше. На нем были разложены предназначенные для вскрытия инструменты, и часть из них были в крови, указывая на то, что процедура перлюстрации уже началась и была прервана визитом Тумидуса.

Лорд-Комиссар простоял у двери не больше минуты, не отводя взгляда от стекла, с непроницаемым, как стены вокруг него, лицом и не мигая. Потом он резко развернулся, подошел к Ван Калифшер и, достав из-за пазухи красный сверток, протянул его Магосу.

— Когда вы будете ее, — Октавиан сделал паузу, словно подыскивая нужные слова, — хоронить, это должно быть на ней.

В первую секунду она собиралась возразить. Что тело не будет похоронено. Что большая часть того, что осталось от объекта, будет и дальше подвергаться экспериментам и разнообразным воздействиям. А то, что останется после всего этого, будет утилизировано в одной из печей лаборатории. Но эти слова так и не сошли с ее губ. Магос заглянула стоящему перед ней Лорду-Комиссару в глаза и прочла в них, что он все знает.

— Обязательно, — ответила Серафима, принимая сверток из рук Тумидуса.

В ответ на это, не произнося более ни слова, Лорд-Комиссар, осенив себя Имперской аквилой, круто развернулся и, чеканя шаг как на параде, вышел.

Когда дверь за Гаем Тумидусом закрылась, Ван Калифшер развернула сверток.

Алая, как свежая кровь, ткань казалась еще ярче на фоне серых, убивающих надежду стен.

И Магос поняла, что держит в руках красный комиссарский кушак.

День прошел для Хильдегад в раздумьях. После продолжительного сна, в который провалилась губернатор, она долго не могла прийти в себя и собраться с мыслями. Так было и в предыдущие дни. Пробуждение по утрам все чаще сопровождалось краткосрочной потерей памяти о последних событиях минувшего дня и о том, что Витинари было запланировано на день сегодняшний. Но в этот раз пропасть, что пролегла между «вчера» и «сегодня», казалась особенно непомерной. Лишь к полудню губернатор с трудом осознала, что намеревалась предпринять и что в ее планы входила встреча с Магосом Ван Калифшер. Вспомнив эту, казалось бы, столь важную и, не понять почему, забытую проблему, Хильдегад вдруг поняла, что совершенно не знает, как ее разрешить и что делать дальше. Свой первый порыв просто прийти к Ван Калифшер и попросить у нее снотворное или иной препарат, который бы внес спокойствие и ясность в мысли Витинари, избавив ее от ночных кошмаров, и необоснованных страхов, был ею отметен сразу. Губернатор готова была поставить все свои сбережения на то, что Магос откажет ей в этой просьбе, сколь бы убедительно ее ни преподнесла Хильдегад.

Поставив таким образом себя в тупик, Витинари до вечера просидела в своей спальне, раз за разом представляя себе будущий разговор с Ван Калифшер, снова и снова отвергая варианты этой беседы. Какие бы слова ни родились в голове у губернатора, с которыми она могла бы обратиться к Магосу, стоило Витинари мысленно их проговорить, как у нее тут же рождались возражения, которые, по ее мнению, должна была высказать в ответ Ван Калифшер. Проживая будущую встречу во всех возможных ее вариантах, к концу дня Хильдегад ощущала себя разбитой и опустошенной, лишенной всяческой надежды на помощь и преисполненной страхом перед грядущими ночными кошмарами, во власти которых она должна была оказаться столь скоро.

Опустившиеся на Рэкум сумерки только усилили ее подавленное состояние, и губернатор все больше ощущала себя загнанной в ловушку, из которой нет и не может быть спасения. Она уже готова была в отчаянии принять дозу заветного «избавления», как теперь мысленно называла рубиновую жидкость в капсулах, и провалиться в океан безвременья, когда в ее отчаявшемся мозгу родилось внезапно самое простое решение. Украсть. Взять самой, раз уж Ван Калифшер ни за что не даст Хильдегад «избавление» добровольно. От этой мысли голова Витинари закружилась, как от хорошего вина. Это решало все ее проблемы. Губернатор совершенно не сомневалась в том, что Магос обладает необходимым Хильдегад препаратом. Более того, Витинари была уверена, что запас его у Ван Калифшер не ограничен. И теперь, после принятия решения, что она просто возьмет его сама, отметался и еще один вопрос. Она не будет зависеть от Магоса ни в чем. Она возьмет «избавления» столько, сколько посчитает необходимым. Она заберет его весь до последней капсулы.

Она подошла к тайнику и вынула оттуда Единый Ключ, дающий ей, как губернатору, право доступа в любое здание. Хильдегад улыбнулась, как улыбаются дети при виде лакомства, и не удержалась от того, чтобы с особой, странной нежностью, погладить большой магнитный декодер. С его помощью удастся разрешить эту маленькую проблемку.

Губернатор вдруг вспомнила, как еще при жизни отца несколько лет назад Серафима Ван Калифшер прибыла с исследовательской миссией на Ферро Сильва. По словам Магоса, эта планета привлекла ее некоторыми своими формами жизни, которые, по ее мнению, требовали изучения. С тех самых пор Ван Калифшер занималась своими исследованиями и изысканиями, не вмешиваясь более ни во что и почти постоянно проводя все свое время в лаборатории, которую оборудовала в одном из выделенных ей зданий.

Накинув поверх платья накидку из шагреневой кожи, подбитую приятной плотной дайнемовой тканью, Витинари вышла из Дворца. Определенно, сегодня удача была на ее стороне. На нее никто не обратил внимания. Ни обслуга, пока она пересекала опустевшие залы дворца, двигаясь по его просторным коридорам и широким лестницам. Ни позже, когда она спустилась по парадным ступеням, обнесенным фигурной балюстрадой, от округлого балкона до мраморной дорожки, уходящей от дворца через палисадник причудливо сложенных камней.

Не привлекая ничьего внимания, чудом разминувшись с несколькими патрулями, Хильдегад подошла к невысокому с виду зданию, большая часть которого размещалась на подземных этажах.

Теперь Хильдегад Витинари была уверена, что поступает правильно. Ведь никто иной, как сам Император, огородил ее ото всех опасностей и привел к заветной цели с такой легкостью и изяществом. На мгновение она замедлила шаг, представив, что будет, если Ван Калифшер ее увидит и спросит, как и зачем она сюда попала. Но ответ пришел к ней еще до того, как она остановилась бы в нерешительности. Разве не потому у губернатора хранится «ключ от всех дверей», как не для того, чтобы им можно было воспользоваться? Все встало на свои места. Она была права. Права в каждом своем поступке. В каждом шаге. Хильдегад Витинари мысленно себе улыбнулась. Да, она все делала правильно. Она вошла в помещение и, двигаясь наугад, начала свои поиски.

По щекам текли тихие ручейки слез, своей влажной пеленой надежно укутывая покрасневшие, воспалившиеся глаза. Она шла через разрушенный квартал на юго-восточной оконечности города, куда рабочие бригады, занимающиеся разбором завалов и восстановительными работами, еще не добрались. Перед заплаканным взором все, что сейчас окружало Саллиту, расплывалась, как и дорога, по которой она шла, заставляя уставшую женщину спотыкаться раз за разом. Иногда она падала на колени, выставляя вперед вытянутые руки со сбитыми и ободранными в кровь ладонями. Иногда просто валилась ниц, подставляя с множеством кровавых подтеков лицо новым «поцелуям» осколков бетонных плит и камней, обильно покрывающих вздыбленный рокрит. Когда она так падала, то оставалась лежать неподвижно какое-то время, и в этот момент можно было подумать, что слабое тление жизни, что ее теплилось в ней, потухло, оставляя за собой лишь холодный пепел смерти. Но через некоторое время, иногда продолжительное, иногда не очень, Саллита вновь поднималась. Вставала, чтобы с маниакальной настойчивостью, из последних сил последовать дальше к намеченной ею цели. Мешковатые штаны, обвисающие на длинных худых ногах, были разорваны на коленях и голенях, превратившись в свисающие лохмотья. Из-под их грязных обрывков проглядывали кровоточащие ссадины и разливающиеся чернью синяки. Они свидетельствовали о многочисленных падениях, и казалось чудом, что кости под израненной, избитой плотью все еще целы и способны удерживать на себе вес тела. Давно уже не новая куртка от комбинезона, болтающаяся на тщедушной женщине, как на вешалке, была заляпана кровью, блевотиной и грязью неизвестного происхождения. Саллита упала еще несколько раз, прежде чем добралась до нужного ей дома. То, что это именно тот самый дом, подсказало ей покалывание в стертых до костей кончиках пальцев и слабый запах костра, донесшегося из руин. Негнущейся рукой, он потянула на себя ручку скособочившейся двери, повисшей на изогнутых петлях. Стены, в которые некогда были вмонтированы откосы, были разрушены и теперь чернели бесформенными грудами опаленных камней, по обе стороны от чудом уцелевшего входа. Надсадно заскрипев, дверь неохотно распахнулась менее чем на половину, и Саллита проскользнула в образовавшуюся узкую щель. Раздавшийся позади глухой звук, подсказал женщине, что дверь надежно захлопнулась. Точнее, подсказал бы, если бы Саллиту могли сейчас отвлечь подобные звуки и подобные мысли. На самом деле, она не обращала на них внимания, не замечая вокруг себя ничего из того, что ее окружало. Лишь долетающие откуда-то издалека слабые всполохи, какие бывают от открытого огня, смогли привлечь ее внимание, и Саллита, пошатываясь, вытянув вперед обе руки, как это делают слепые, побрела в сторону этих отблесков. По мере того, как она приближалась к источнику света, становилось очевидным, что где-то в конце длинного коридора горит небольшой костер. Шаркая по бетонному полу, запинаясь о раскрошенные, обвалившиеся фрагменты стен и потолка, едва удерживаясь от того, чтобы не упасть, Саллита все ближе подходила к слабым, подрагивающим язычкам огня, в свете которых уже можно было различить молчаливые фигуры, окружившие угасающий костер. Она подошла совсем близко, чтобы можно было разглядеть лица стоящих там людей. Все они были мрачны и опустошены, словно мертвецы, восставшие из могил, и бессильно взирали в пространство перед собой расфокусированным взором. Саллита остановилась рядом с одним из них и по примеру остальных немигающим взглядом уперлась в умирающее пламя. Прошло, минут пять, прежде чем она пошевелилась снова. Даже не задумываясь над происходящим, женщина как и все, что собрались в этом мертвом, пустом здании, молча вонзилась своими израненными пальцами в того, кто стоял ближе всех к костру и был одним из них. Жертва коротко вскрикнула и упала, разрываемая окровавленными руками обезумевших людей. В ужасающем молчании толпа в клочья рвала человека, не сопротивляющегося, остающегося безучастным собственным мукам, в те краткие мгновения, когда превратившиеся в кровожадных монстров люди лишали его жизни. Все закончилось в несколько считанных мгновений. И вскоре кровоточащие куски того, что еще секунду назад составляло тело человека, полетели на корм почти угасшему к этому времени огню. Дым стал маслянистым, густым и удушливым, тяжелым шлейфом стелясь по полу и между людей, оседая на их тела и лица. Возликовавшие языки пламени, жадно накинулись на подношение, насыщаясь им и становясь все больше и больше.

Когда пламя разгорелось настолько, что начало обжигать ей лицо, грозя уничтожить волосы и брови, Саллита сделала неровный шаг назад, но зацепилась за что-то и упала, выкинув ноги далеко вперед. Огонь тут же лизнул подошвы ее ботинок и потертые, мешковатые штаны. А спустя мгновение уже обе ее ноги были охвачены пламенем ниже колена. Саллита издала гортанный звук не то удивления, не то отчаяния, и десятки рук тут же протянулись к ней, чтобы разорвать ее плоть и чтобы насытить ею все разгорающееся, источающее чуть сладковатый запах пламя.

ДЕНЬ 21

РЭКУМ. ПЕРЕД РАССВЕТОМ

С остервенением в душе Витинари возвращалась в Губернаторский Дворец. Бесцельное блуждание по бесконечным лабиринтам лабораторного комплекса не принесло никаких результатов. Единственной ценной находкой стали какие-то записи, занесенные в инфопланшет, который уносила сейчас с собой Хильдегад. Она не могла сказать, зачем взяла его вообще в руки, когда нашла в кабинете. Он был ей не нужен, и не на его поиски она потратила столько времени. Но это было хоть что-то. И ее пальцы плотно сжались на его пласталевом корпусе, вцепляясь в найденную добычу.

Только когда она заперлась в собственных покоях, скинув с себя на пол плащ, пропахший зловещими запахами лабораторных компонентов, ее пальцы ослабили хватку, и Витинари медленно опустила инфопланшет на зеркальную поверхность небольшого прикроватного столика. Постепенно охватившая ее ярость начала спадать, и мысли вернулись в более спокойное русло.

«Она, должно быть, где-то прячет подобные препараты, — рассуждала Хильдегад, снимая с себя платье и накидывая пеньюар из натурального шелка Центврийского шелкопряда, подаренный ей отцом на совершеннолетие. — Чтобы найти их, мне потребуется слишком много времени, а его нет. Гораздо проще предложить ей обмен».

Взгляд губернатора скользнул по инфопланшету. Наверняка Магос захочет его вернуть, какая бы информация в нем ни хранились.

«Отличный момент для торга», — подумала Витинари, забираясь в постель.

Губернатор полежала так несколько минут, а затем резко поднялась, откидывая с себя атласное золотое покрывало, украшенное черными бутонами роз с лазоревыми лепестками и стеблями. Сон не шел. А где-то глубоко внутри зарождалось странное чувство необъяснимой тревоги, которую Хильдегад не могла объяснить и от которой не получалось избавиться.


РЭКУМ

«Один час, проведенный в праздности — награда, если она заслужена. Два — уже преступление. Сутки — ересь».

Октавиан повторил про себя это изречение, глядя на отрешенное лицо губернатора Витинари и на ее странный румянец, рдевший на щеках, так контрастирующий с остальной кожей лица, посеревшей и кажущейся обветренной.

— Контроль над Рэкумом восстановлен, губернатор, — произнес Гай Тумидус вслух. — К сожалению, не могу сказать то же самое про Неморис. Как и остальную территорию, на которой могли оказаться споры зеленокожих.

На этих словах Хильдегад, казалось, посерела еще больше, отчего кожа на ее лице приобрела пепельный оттенок.

«Страх — незримый убийца, — снова подумал про себя Лорд-Комиссар. — Опаснее ассасина Храма Кулексус, он пробирается в столь потаенные уголки души и действует настолько разлагающе, что уничтожить его возможно, лишь одержав полную и безоговорочную победу над ним. Выжигая полностью, до последней крупицы, очистив душу в огне яростного служения Бессмертному Императору и праведного гнева ко всему нечистому, что противоречит Священной Воле Его».

— Вы полагаете, что где-то на Ферро Сильва еще остались орки, Лорд-Комиссар?

Голос Витинари чуть звенел от возбуждения, вызывая в душе Октавиана очередное мысленное презрение к страху, который, должно быть, сейчас испытывала губернатор.

— Подобное нельзя исключить до тех пор, пока не будет достоверно известно, что вся территория Ферро Сильва была очищена от спор и не таит в себе угрозы появления на свет грибницы орков.

— Грибницы? — чуть протянула Хильдегад и сама же ответила на свой вопрос. — Да-да, Лорд-Комиссар, я знаю, как размножаются оркоиды. Просто мысли вслух.

«С ней что-то не так», — эта мысль плотно засела в голове Тумидуса, когда странный румянец на лице губернатора внезапно стал еще ярче, как будто вся кровь в теле прилила к ее щекам.

«Необходимо, чтобы с ней побеседовал Барро», — подумал Октавиан, решив, что сообщит тому о своих подозрениях сразу же, как закончится его визит к губернатору.

Он держал эту мысль в голове весь оставшийся разговор, который, впрочем, закончился весьма скоро. Гай Тумидус уже спускался с последней ступени, ведущей из Губернаторского Дворца, когда вокс-бусина в его ухе зашипела.

— Лорд-Комиссар, — голос вокс-связиста едва был различим на фоне шумов. — К юго-западу от Рэкума, в пяти километрах от города, засекли небольшую банду орков. Особи средних размеров в сопровождении нескольких гретчинов.

«Как я и предполагал», — мрачно подумал Тумидус и, быстро переключив канал, начал отдавать соответствующие приказы о выдвижении ударной группы для перехвата и уничтожения ксеносов.

Он не собирался давать оркам ни малейшего шанса на выживание и обустройства на этой планете.

Хильдегад Витинари стояла на балконе и смотрела, как «Химеры» с гвардейцами на броне, построившись в колонну, направляются к воротам города, чтобы его покинуть. Ее мечущийся взгляд взирал на разрушенный Рэкум, и губернатор чувствовала, как тонкие лапки страха медленно и верно опутывают ее замирающее сердце. На краткое мгновение Хильдегад показалось, что еще чуть-чуть, и оно остановится совсем.

Они бросали Рэкум. Теперь, когда с угрозой было покончено. А быть может, и нет.

«Он говорил, что орки могут появиться, где угодно. В любом месте и в любое время, — отчаянно думала Витинари, стараясь хоть немного сдержать в узде бушующий внутри нее страх. — И что теперь? Уйдут, посчитав свой долг выполненным?»

В ней боролись Страх и Гнев, порождая бурные эмоции, которые, не находя выхода, оседали где-то в самых потаенных глубинах души.

«Бросают мой город. Бросают меня. Что будет, когда они уйдут? Когда, снова, придут оголтелые орки? Кто защитит тогда?»

Она представила, что они могут сделать с ней и с каждым жителем города, и ее затрясло. Холеные пальцы рук завибрировали от мелкой, сотрясающей все тело дрожи. Они могут. Они могут…

Ей не хотелось об этом думать. Она должна что-то сделать. Что-то предпринять. Ей, снова почудился чей-то смех. Кто здесь? Никого. Только не выветривающийся запах спаленных орочьих тел. Как он сказал? Труп врага всегда пахнет приятно?

«Я не могу больше об этом думать», — решила Хильдегад, возвращаясь с балкона в апартаменты.

Подгоняемая хлесткими ударами страха, словно цепной плетью стегающими по ее обнаженной душе, губернатор направилась к массивному секретеру, умело сочетающему в себе строгость стальных элементов с благородством красного и эбенового дерева, и открыла потайной ящик. Оттуда, она достала старинный револьвер, подаренный ей когда-то отцом, и, повертев в руках, переложила в один из выдвижных ящиков, которые бесшумно открывались, движимые скрытой пружиной, стоило лишь нажать нужную панель.

«На всякий случай, — сказала Витинари сама себе. — Пусть он будет поближе. Хотя нет…»

Она снова достала оружие, на этот раз тщательно его осмотрев. Это древнее оружие не использовалось достаточно долго, и губернатор не была уверена, сможет ли оно выстрелить и не поврежден ли его механизм. В раздумьях она прошла с револьвером в спальню и, запершись там, села на подернутую покрывалом кровать, положив оружие перед собой. Затем она снова поднялась и принесла флакон с освященным маслом, набор специальных щеточек, несколько тряпиц — все то, что могло ей помочь в приведении оружия в надлежащее состояние. Она приносила это, вещь за вещью, каждый раз закрывая спальню на ключ, выходя из нее и возвращаясь. Затем, когда все необходимое было собрано, нимало не заботясь о масляных пятнах и грязи от чистки на сияющем чистотой золоте атласного покрывала, Хильдегад последовательно и методично, как показывал когда-то отец, принялась разбирать, чистить и смазывать револьвер. Она делала это с какой-то внутренней отрешенностью, забыв обо всем на свете, отдавшись единственной цели: сделать так, чтобы оружие стало готово к использованию.

«И зарядить», — подумала про себя Витинари, когда вся работа была ею завершена.

Закончив и с этим, Хильдегад с бесконечным удовлетворением посмотрела на этот револьвер. Он лежал в окружении разбросанных инструментов, истекая свежей смазкой, источая вокруг себе ее благоуханье, смешанное с такой долгожданной уверенностью и спокойствием настолько, что Витинари нестерпимо захотелось расплакаться.

Барро откинулся на спинку кровати, осознав, что подняться у него не получится, и чувствуя, как слабость разливается по всему его телу. Его вчерашняя попытка использовать псайкерские силы, чтобы определить, что за угроза нависла над Рэкумом, привела к тому, что он едва не впал в кому и пришёл в себя только сегодня утром. Очнувшись, он обнаружил возле себя Палатину Штайн в сопровождении еще одной сестры из Миссии. Они ухаживали за ним все те сутки, что он провел без сознания, молитвами укрепляя его дух и вводя различные стимулирующие вещества для поддержания тела. В результате их стараний Алонсо наконец пришел в себя, но при этом чувствовал себя так, словно из него выкачали всю кровь, а поверх каждого сустава надели вериги из цепей, так что Барро мог с величайшим трудом шевелиться.

— Ведана, — позвал он.

— Да, — псайкер сидела рядом с ним и отозвалась мгновенно.

— Ты чувствуешь то же, что чувствую я? — спросил он.

Псайкер медленно повела головой из стороны в сторону:

— Нет. Я ничего не чувствую, — почти по слогам произнесла она. — Хотя должна. Я чувствую пустоту. Она тревожит меня.

Инквизитор тяжело выдохнул. Ощущение нарастающей тревоги не покидало его с того самого дня, когда ему привиделась черная воронка над Рэкумом. Он почти физически чувствовал грядущее прикосновение чего-то зловещего, но не мог растолковать нарастающих опасений.

— Ведана, — Алонсо нашел силы чуть приподняться на постели. — В моем саквояже. На самом дне. Принеси мне Имперское Таро.

— Да, — псайкер поднялась, чтобы выполнить поручение.

Барро бросил взгляд на свои руки, затем перевел его на Лонгина, занявшего небольшое кресло поодаль.

— Комиссар, — Алонсо посмотрел в сторону Авеля и тот поднялся. — Вы когда-нибудь имели дело с Имперским Таро?

— Никак нет, господин инквизитор, — новоиспеченный комиссар подошел к Барро, занимая место возле его кровати.

— Сегодня вам предстоит ознакомиться с ним, — произнес Алонсо. — Мне необходимо любым способом выяснить, что тут не так, и сделать это надлежит как можно быстрее.


РЭКУМ. ВЕЧЕР

Ее мысли хаотично метнулись.

— Передайте досточтимому Магосу, что мне нездоровится и что я не смогу ее принять, — ответила губернатор пришедшему с докладом слуге и подумала про себя: «Зачем я лгу? Я ведь хотела, чтобы она пришла. Так зачем же?…»

— Постойте, — Витинари сделала неопределенный жест рукой.

Слуга, уже собравшийся покинуть покои губернатора, развернулся обратно:

— Что прикажете, губернатор?

— Проводите досточтимого Магоса прямо сюда, — на лице Хильдегад отобразилась задумчивость. — Мне нездоровится, но я все же найду силы встретиться с Ван Калифшер.

— Слушаюсь, миледи, — слуга поклонился.

Пока слуга выходил, Витинари вцепившись в волосы пальцами, сделала несколько нервных шагов по комнате. В конечном счете она подошла к кровати и, забравшись в нее, накрывшись наспех покрывалом, стала ждать.

Когда спустя несколько минут в покои вошла Ван Калифшер, ее встретил приглушенный свет и губернатор, полулежащая на взбитых подушках, с лицом цвета мокрого рокрита и с запавшими глазами на нем, словно ее и впрямь мучила некая болезнь.

— Простите мою бестактность, — Хильдегад изобразила на лице недомогание. — Я невообразимо плохо себя чувствую. И все же я весьма польщена вашим визитом.

— Госпожа губернатор, — Магос слегка склонила голову, окатывая Витинари требовательным взглядом.

— Что привело вас так поздно? — Хильдегад попыталась сделать вид, что не заметила, как смотрит на нее Ван Калифшер.

«Почему она всегда такая надменная? Я ей не нравлюсь или она просто считает себя выше других?»

— Я пришла поговорить с вами неофициально, — Магос с сомнением осмотрелась по сторонам, словно все происходящее ее настораживало.

— Я спросила, почему вы пришли так поздно, — Витинари постаралась сделать так, чтобы ее голос звучал требовательным и в то же время слабым, как это бывает у тех, кто болен.

— Я бы сказала, что дело неотложное и щекотливое, — ответила Ван Калифшер.

— Щекотливое? — губернатор изобразила на лице удивление. — Что вы имеете в виду?

— Сегодня ночью кто-то проник в мою лабораторию.

— В вашу лабораторию? — Хильдегад выделила голосом слово «вашу». — Наверное, вы хотели сказать, в лабораторию, в которой вам разрешили проводить свои исследования?

— Допустим, — Ван Калифшер говорила спокойно, как будто читала малышу рассказ перед сном. — Это не играет роли на данный момент.

«Почему она так меня ненавидит? Ведь я не сделала ей ничего плохого. Почему?»

— Не играет? — Витинари вдруг осознала, что запуталась относительно того, что говорить дальше и как себя вести.

— Послушайте, — Магос сделала вперед один шаг. — Довольно игр. Вчера в МОЕЙ лаборатории были вы. Вас зафиксировали системы слежения.

Повисла неловкая пауза.

— Вы меня обвиняете? У вас что-то пропало? — Хильдегад перешла в «наступление».

«Почему я так говорю. Я ведь хотела вернуть ей инфопланшет в обмен на лекарство. Разве это преступление? Преступление хотеть спокойно спать по ночам?»

— Вы ведете себя очень странно, госпожа губернатор, — в голосе Ван Калифшер появились требовательные нотки. — Вам так не кажется?

— Мне? Кажется?

«Я веду себя странно? Нет, не может быть. Определенно, она меня видела. Только вот, зачем она пришла? Ах да, я же украла у нее инфопланшет. Только за этим?»

— Госпожа губернатор, вы не оставляете мне выбора, — теперь в голосе Магоса звучала явная угроза.

— Выбора? — эхом отозвалась Витинари.

«Как она посмела так говорить со мной? Ах, да. Она хочет что-то потребовать от меня. Ну, конечно же! Она хочет, чтобы я вернула ей записи. Вернула…»

Хильдегад застыла в странном замешательстве, внезапно ее охватившем.

— Вы молчите, потому что вам нечего мне возразить? — строго спросила Ван Калифшер.

— Возразить на что? — Витинари почувствовала, как ее голова начинает раскалываться от боли, как будто чьи-то невидимые руки, сдавливали ее от основания и до самого темени.

— Это вы были вчера ночью в лаборатории и вы взяли мои записи, — Магос строго посмотрела на губернатора. — Просто отдайте инфопланшет, и я сделаю вид, будто этого разговора никогда не было. Что наша встреча не состоялась, и каждая из нас вернется к своей жизни, словно ничего не происходило.

— К своей жизни? — она сама не заметила, как рука нащупала револьвер в складках атласного покрывала.

Такой холодный. Он излучал спокойствие. И такой тяжелый. Зачем она взяла его? Да, спокойствие. Он излучал спокойствие. Ей так его не хватает.

— Что вы делаете?

Она только подержит его в руках, чтобы проникнуться его холодом и уверенностью. Уверенность. Да. Это то, что ей сейчас так необходимо. «Я всегда поступала правильно. Меня ведет Император. Император защищает. Почему у нее так исказилось лицо? Ей страшно? Она боится… меня?»

— Что вы сделали?..

«Ничего. Я взяла его в руку и нажала на спусковой крючок. Все остальное сделал он. Он решил отнять твою жизнь и сделал это. Я не понимаю, зачем ему это. Но мы не должны об этом думать. У Императора на все свои причины. Он защищает, но иногда убивает. Почему? Почему Он не защитил Рэкум? Почему не защитил Серафиму? Может, потому что Ему все равно?»

Хильдегад перевела взгляд с дымящегося револьвера на пол, где, прижав колени к животу, скрючилась агонизирующая женщина. Она лежала в растекающейся луже собственной крови, зажимая скрюченными пальцами рану на животе, пытаясь что-то сказать или просто ловя ртом воздух, с вытаращенными глазами, едва не вылезшими из орбит.

С чувством брезгливости Хильдегад Витинари подошла ближе. Она поочередно смотрела то на дымящийся ствол револьвера с небольшим глушителем на его конце, то на пол, где с ужасом на искаженном агонией лице умирала Магос…

Смотрела и думала, что пушистый ковер, привезенный по специальному заказу из Картахены, безнадежно испорчен. И что купить второй подобный станет для нее самой настоящей проблемой.


РЭКУМ. ПОСЛЕ ЗАКАТА

Было глубоко за полночь, когда гул возвращающихся боевых машин огласил окрестности Рэкума. От их рокота с разметавшимися волосами губернатор вскочила с постели, потянув за собой измятый и перепачканный, лоснящийся жирными пятнами атлас покрывала. Когда ее босые ноги коснулись влажного, чуть липкого ворса ковра, губернатор даже не заметила этого. Оставляя за собой багровые следы, она подошла к одному из окон и резко отдернула тяжелые, непроницаемые шторы, из бархата цвета алебастра с глубокими, темно-синими разводами на нем. Обнажив окна, она потянула руку впередц и, приведя в действие открывающийся механизм, распахнула створки. Хильдегад простояла так некоторое время, вдыхая полной грудью стылый, тяжелый, дурно пахнущий воздух и вглядываясь в то, что происходило на улицах города, и ее взору предстали четыре «Химеры», медленно ползущие по центральной улице Рэкума. Между ними шло десятка два гвардейцев, некоторые из которых были ранены, но не сильно. А те, кто после полученных ранений не мог самостоятельно передвигаться, сидели или полулежали на броне грохочущих машин. К кавалькаде уже спешили сестры из Миссии в сопровождении санитаров с носилками, чтобы как можно скорее оказать помощь пострадавшим.

Губернатор закрыла окно.

— Великий Бог-Император, — холодно вздохнула Витинари, прикладывая ладонь ко лбу. — Неужели все это нельзя было сделать тише и в светлое время суток.

Надежно задернув шторы, оставляя на них багряные разводы от перепачканных кровью рук, устрашающе смотрящиеся на белом с золотистой проседью бархате, Хильдегад пошла обратно. Она вновь пересекла кровавое пятно по центру ковра, и теперь карминовые следы, оставляемые ее стопами, потянулись в другую сторону

— Они тебя тоже разбудили? — спросила губернатор, подойдя к кровати и глядя безжизненными глазами в темноту.

Ответа не последовало.

— Сейчас, — задумчиво произнесла губернатор и включила изящный прикроватный светильник из оранжевой с белыми матовыми разводами соляной слюды, наполнив спальню мягким уютным кремово-золотистым светом.

— Так лучше? — спросила Витинари, вновь обращаясь к своему гостю и великодушно кивая, словно услышав одобрительный ответ. — Я оставлю немного света, чтобы тебе было не так страшно засыпать, — продолжила она, выдержав незначительную паузу, как будто общалась с собеседником. — Знаешь, я как-то привыкла, но ты… Ты ведь не такая сильная, как я. Ты еще можешь испытывать страх или дискомфорт.

Хильдегад увидела извиняющуюся улыбку на лице безмолвного гостя и улыбнулась в ответ, обезображивая свое почерневшее, почти потерявшее схожесть с человеческим лицо тем, что она посчитала улыбкой.

— Я понимаю, сначала это может показаться сложным, но потом… Потом, ты привыкнешь. Ты перестанешь бояться, как перестала бояться я. Ты все поймешь. Необходимо всего лишь немного времени, и все встанет на свои места. Поверь мне. Я знаю.

За окнами города, серые тона ночи медленно смешивались с бледно-розовыми красками рассвета. В покоях губернатора одиноко горел ночник, освещая своим тихим умиротворяющим светом Хильдегад Витинари, мирно спящую в своей кровати. Она спала, и безмятежная улыбка порхала на ее пунцовых губах. А рядом, с головой, покоящейся на плече у губернатора, лежал окоченевший труп с остекленевшими, широко открытыми глазами и застывшим выражением ужаса и боли на почерневшем лице.

ДЕНЬ 22

РЭКУМ. ПЕРЕД РАССВЕТОМ

Гай Тумидус поднял голову и открыл глаза. Полтора часа назад он уснул в кабинете за столом, положив голову на руки. Сон, если так можно было назвать то состояние тревожной полудремы, в которое он погрузился, был тяжелым. И все же он хотя бы частично помог восстановить силы.

Лорд-Комиссар поднялся из-за стола, поправляя мундир. Рука скользнула по лацкану и, потянувшись к внутреннему карману, замерла, так его и не коснувшись.

«Сегодня не тот день», — по привычке в который уже раз сказал себе Гай Тумидус, оставляя палочку лхо лежать на дне кармана.

Где-то глубоко внутри, медленно исподволь нарастало зародившееся еще вчера не прекращающееся чувство тревоги, когда Октавиан покидал помещение комиссариата. Минуя дежуривших в коридоре гвардейцев, Лорд-Комиссар вышел на улицу. На мгновение он замедлил шаг, спускаясь по ступеням. Но лишь на краткое мгновенье.

Он увидел направляющуюся к нему Шульц.

— Докладывайте, комиссар. — Коротко отсалютовал ей Октавиан.

— Лорд-Комиссар, в нижней части города, в рабочих кварталах, среди завалов, обнаружены подозрительные тела. Требуется ваше присутствие.

— Почему не доложили по воксу? — Гай Тумидус ускорил шаг, следуя за Шульц.

— Не работает, Лорд-Комиссар.

Он кивнул:

— Инквизитора известили?

— Так точно, Лорд-Комиссар. К нему отправился комиссар Доу.

Октавиан еще раз кивнул.

Они шли по нижним, оконечным кварталам Рэкума между оплавленных и разрушенных зданий, мимо еще дымящихся костровищ и завалов, мимо баррикад, обильно политых кровью и усеянных трупами, которые еще не успели убрать, окутанные предрассветной тишиной, что накрыла город своей незримой безмятежной вуалью. Но в звенящем безмолвии им все еще слышались вопли зеленокожих, грохот орудий, стоны умирающих и воодушевляющие крики, поднимающие изнеможенных гвардейцев в атаку…

Шульц мотнула головой, отгоняя из памяти минувшие картины жестокого боя. Вокруг по-прежнему не было ни звука, словно кто-то лишил их слуха.

— Удивительно спокойно, Лорд-Комиссар, — задумчиво произнесла Клавдия, посмотрев на Гая Тумидуса.

Тот отрывисто кивнул. Нарастающее где-то в глубине души беспокойство по-прежнему не покидало Октавиана. Словно споря с самим собой, он мысленно возразил, что с зеленокожей угрозой покончено, а если где-то и остались недобитые ксеносы, то, безусловно, их количество мало и не успеет разрастись до того, как все они будут перебиты, что произойдет в самое ближайшее время. Что опасности, которые плотным кольцом обступили Ферро Сильва, устранены. И что меньше чем через семь стандартных суток на планету должны прибыть и высадятся штурмовые части, запрошенные инквизитором.

«Тогда почему же…»

…До утра оставалось несколько минут, когда истекающий кровью Рэкум взорвался безумием бунта. Окончательно лишившиеся рассудка люди, часть из которых была вооружена для отражения атаки ксеносов, а часть просто похватала в руки все, что могло бы сойти за оружие, направили свой страх и отчаяние против горстки гвардейцев, которым удалось дожить до этого момента. Охватившее людей неистовство коснулось большинства жителей. Оно проникало в сознание, выдавливая его изнутри, пульсируя в висках и заполняя собой все естество…

Когда-то, давным-давно, в неудержимо далекой жизни, растерзанной пронзающей виски бесконечной болью, ее звали Молли. Он теперь, этот набор звуков, ничего не значил для нее. Они стали таким же пеплом, как и все прочие звуки, мысли, цвета. Все ее естество заполнило чувство отчаяния, перемежающегося с монотонной болью. Оно пожрало остатки разума, и ее опустошенное тело теперь бежало рядом с другими, такими же бездушными телами, исторгая из омраченных хаосом недр своих истошный вопль, взрезавший тишину раннего утра. По ее руке, крепко сжимающей взрывное устройство, прошел импульс, и она швырнула его далеко вперед, туда, где показались две ненавистные фигуры в алых кушаках. Обе эти фигуры стреляли по несущейся на них толпе, выкашивая передние ряды. На мгновение зрение той, что некогда была Молли, сфокусировалось, прослеживая полет брошенной ею взрывчатки. Расширившимися зрачками, которые беспощадно рвал на части начинающийся рассвет, она различила, как та из фигур, что была чуть меньше, рванулась навстречу брошенному взрывному пакету, накрывая его собой. А в следующую секунду, прозвучал раскатистый рев взрыва. Почти одновременно с ним голову одержимой хаосом женщины пробил тяжелый снаряд, выпущенный из болт-пистолета той из фигур, что была больше… Колени безвольно подкосились в едином движении, вместе с ее попыткой сделать следующий шаг. Она пошатнулась и упала на грязный рокрит, неестественно вывернув голову. В последний раз она конвульсивно дернула правой рукой, словно хотела на ней подтянуться в тщетной попытке продвинуться хоть немного вперед, и, наконец, замерла без движения. Но еще долго в ее потухших мертвых зрачках отражались картины кровавого боя…

Как отступали за внутренние стены административного сектора захваченные врасплох гвардейцы. Как одни из них жертвовали собой и сдерживали натиск обезличенных сумасшествием культистов, давая время другим уйти за стены и возвести там укрепления. Как плечом к плечу с рядовыми яростно сражались комиссары и как один из них, тот, что отступал последним, потонул в грохоте взрыва, исчезнув в пыли и осколках камней…

А в следующую секунду взрывная волна, забравшая жизнь Лорда-Комиссара Гая Октавиана Тумидуса, докатилась до ее бездыханного тела и вырвала из него мертвые глаза, оставив после себя лишь окровавленные глазницы.


РЭКУМ

Она полулежала в кресле, откинувшись на мягкую спинку. Ей было хорошо. В голове была полная ясность. При этом мысли текли плавно, словно золотые листья по зеркальной глади медленной осенней реки. Чувство одиночества оставило ее. Она больше не была одна. Она почти что ощущала, как некто незримо поддерживает ее. Помогает в это страшное время. Заботится о ней. И ей тоже надо было позаботиться о других. Все эти несчастные люди, которые вместе с ней оказались в этой ловушке, именуемой Рэкум. Она взглянула на женщину, откинувшуюся на подушки.

— Ты должна быть мне благодарна, — с упреком произнесла Хильдегад, заглянув Ван Калифшер в померкшие, подернутые белесой пленкой зрачки. — Это я спасла тебя от того ужаса, что здесь творится.

Губернатор провела рукой по спутанным волосам, чуть кокетливо их поправляя.

— Конечно, ты благодарна, — продолжила Хильдегад, «услышав» утвердительный ответ. — Иначе и быть не может. Но нет, даже ты до конца не осознаешь, на какие жертвы я готова пойти, чтобы спасти вас. Тебя. Весь город. Просто невыносимо сидеть здесь и ждать.

— Ты права, — губернатор поднялась с кресла, подошла к тому, что осталось от Серафимы Ван Калифшер, и поцеловала ее в щеку. — Хватит ожидать чьей-то помощи. Пришло время самой заняться этой проблемой.

Витинари подошла к двери и осторожно, почти бережно, взялась за ручку.

— Оставайся здесь, — она обернулась и с сожалением посмотрела на Серафиму. — Ты не сможешь помочь мне. Никто не сможет.

Хильдегад смахнула навернувшуюся было слезу.

— Мы можем больше не увидеться, так что не обижайся, но я тебе скажу, как подруга — тебе не помешало бы принять ванну. Пахнет от тебя отвратительно, — сказав это, губернатор бесшумно повернула ручку двери и вышла.

Она не успела спуститься по мраморной лестнице с изящно переплетенными перилами, как с улицы раздались выстрелы и крики. Витинари вздрогнула так, словно по ее телу пошел электрический разряд, но почти тут же поднявшееся напряжение спало, и мысли вновь потекли ровно и спокойно. Она вышла на улицу и медленно побрела в сторону рабочего сектора. Уже у самой арки, что отделяла его от административной части города, Хильдегад резко свернула направо, к одноэтажному одинокому строению, прижимающемуся к стене, что разделяла Рэкум на две части, и остановилась.

Если бы кто-то увидел губернатора в этот момент, он бы заметил, что Витинари стоит перед старой, едва различимой, закрашенной вместе с остальной стеной, массивной дверью, которая, судя по ее состоянию, оставалась нетронутой на протяжении не менее десяти лет.

Хильдегад простояла перед ней в задумчивости несколько минут, прежде чем вынуть большой ключ, и еще с минуту, перед тем как им воспользоваться. Наконец, приложив некоторое усилие, чтобы открыть неподдающуюся дверь, которую давно не открывали, губернатор проскользнула в образовавшуюся щель, после чего дверь с лязгом закрылась.


РЭКУМ. ПОСЛЕ ПОЛУДНЯ

Несколько часов яростной атаки обезумевших людей, потерявших человеческий облик и поглощенных единственной целью рвать в клочья тех немногих гвардейцев, кому удалось пережить все предыдущие битвы, сменились напряженным затишьем. Однако, было очевидно, что, перегруппировавшись, одержимые ересью и скверной вновь начнут наступление.

Они переглянулись между собой.

— Какие известия от инквизитора? — Кимдэк чуть устало посмотрел на Доу, лицо которого покрывала уродливая маска из рубцов соединительной ткани и наложенной синтетической кожи.

Теперь в Лемане невозможно было узнать того красивого кадет-комиссара, которым он прибыл на Ферро Сильва, как и узнать его в принципе.

— Помощь в пути и должна прибыть через шесть стандартных суток, если не возникнет никаких непредвиденных обстоятельств. Течения варпа не предсказуемы, — его голос, как и лицо, был лишен всяческих эмоций, и слова, произносимые лишенным губ ртом, звучали траурно, как погребальное напутствие. — Больше недели для нас, — пояснил он.

Кимдэк и Хольмг молча кивнули.

— Причины безумия? — задала вопрос Атия.

— Выявляются, — Односложно ответил Доу и добавил: — Я разговаривал с комиссаром Лонгином. Он будет оставаться при инквизиторе Барро вплоть до завершения нашего пребывания на Ферро Сильва.

Все трое после этих слов снова переглянулись.

— Инквизиция берет, не спрашивая, — отрешенно произнес Кимдэк, подводя под сказанным черту.

— Какова вероятность, что губительное влияние, которому подверглось большинство жителей Рэкума, не окажет аналогичного воздействия на всех остальных? — Хольмг понимала, что ответа на этот вопрос ей никто не даст, но все же озвучила его.

Ответом послужило напряженное молчание.

— С этой планетой сразу было все не так, — произнес наконец Доу. — Мы прибыли на Ферро Сильва относительно недавно, и если населяющие планету люди подвергались губительному влиянию достаточно давно, то мы не могли в полном объеме ощутить на себе это воздействие.

— Тем не менее, это может произойти с нами в будущем, — возразила Атия.

— Может, — коротко согласился Джонас. — И все же шесть Терранских суток — слишком маленький срок для подобного.

— Мы все знаем, как в этом случае надлежит поступить, чтобы не допустить измены Трону, — со сталью в голосе произнес Доу.

— При малейших признаках, — согласилась Хольмг.

— Без тени сомнения,