Читать онлайн "Елабуга"

24 августа 1941

Андрей

Что произошло, Андрей так и не понял. Только что он стоял в Борисоглебском переулке у памятника Цветаевой, а вот он уже стоит на том же месте, только памятника нет, на улице заметно прохладнее и что-то вокруг не то. На музее отсутствовала табличка, дом выглядел гораздо хуже, а окна крест-накрест были заклеены полосками бумаги. Немного тошнило и кружилась голова.

— Что же ты, сынок, ограбили тебя, что ли, стоишь в одном исподнем? На пьяницу не похож вроде.

Андрей растерянно посмотрел на спрашивавшую у него женщину: «Почему в исподнем? — подумал он. — Брюки на месте, футболка тоже. Дурацкая, правда, но других чистых дома не оказалось, пришлось надеть эту».

— Что-то случилось? А где всё... — он обвел кругом рукой, пытаясь понять, как случились такие внезапные перемены в окружающем.

— Война, сынок, случилась, так то давно уже, третий месяц пошел. Тревога воздушная была, ночью поспать не дали, так то ночью. А сейчас — ничего не случилось. — женщина явно говорила о чем-то, для него по прежнему непонятном, да и головокружение мешало воспринимать ее слова.

— Я был в музее, вот, здесь, — Андрей показал на здание, — потом вышел, а памятник пропал...

— Какой музей, сынок, ты головой ударился, что ли? Нету в нашем доме никакого музея. И памятников тут никогда не было, я давно тут живу, с двадцать пятого года. Давай-ка я тебя к участковому нашему сведу, он разберется, а то что-то не то с тобой.

Андрей воспринимал происходящее несколько отстраненно, как будто это происходило не с ним. Голова шумела, в ушах звенело, слова женщины про войну и бомбежку прошли мимо его внимания, он почти безвольно шел за ней, не обращая особого внимания на окружающее.

Провожатая куда-то завела Андрея, открыв перед ним дверь с табличкой. Глаз зацепился за фрагменты надписи «НКВД... уполномоч... милиции...». Женщина провела его по коридору, постучала в дверь, оттуда донеслось «Входите» и завела Андрея в комнату.

Прямо напротив двери со стены на входящего смотрел портрет Сталина. Андрей на мгновение остановился, глядя на портрет, но женщина потянула его за руку:

— Проходи, не стой, — и тут же, не останавливаясь, обратилась к сидевшему под портретом милиционеру в темно-синем кителе:

— Вот, значит, товарищ сержант, на улице стоял, возле нашего дома, в исподней рубахе, говорит чудное что-то, музей и памятник искал какой-то.

— Иди, Смирнова, я разберусь сейчас, — милиционер встал из-за стола и легонько подтолкнул женщину к выходу.

Следующие часа два Андрей невпопад отвечал сержанту на вопросы. Он понимал, что вокруг что-то не то, но этот надсадно кашляющий милиционер в каком-то старорежимном кителе без погон (в петлицах — два треугольника, очевидно, указывающие на сержантское звание), портрет Сталина, громкоговоритель, бубнящий что-то на стене — всё это не давало сосредоточиться, собраться с мыслями. Из-за никак не желавшей встать на место головы он чувствовал себя будто во сне.

— Ты, сволочь, будешь говорить правду? Что ты мне тут городишь про будущее и памятники?

Милицейский сержант занятно брызгал слюной, когда кричал, но Андрею смешно не было. Он уже устал объяснять сержанту, что вышел из музея Цветаевой в Борисоглебском переулке, где за какие-то смешные деньги ему провели индивидуальную экскурсию, остановился сделать селфи возле памятника — и вдруг памятника не стало, а Андрея добрые люди привели к участковому инспектору милиции Вострякову, где этот самый молоденький сержант уже слегка осипшим голосом пытался добиться от него, где его документы и правду о содержимом его карманов.

Содержимое самое банальное: телефон, карта «Тройка», музейный билет и горстка мелочи. Но сержанту так не казалось. Он, наверное, воображал себе раскрытие шпионской сети и третий треугольник в петлицу, а, может, и орден на груди. Возможно, из-за этого он пока решил не докладывать о странном задержанном (а Андрей уже превратился из добровольно пришедшего в задержанного, о чем сержант сообщил ему), а пытался разузнать все сам. Да и телефон в опорном пункте, или как он назывался в этом времени, отсутствовал. Наверное, связь осуществлялась дотелефонными способами.

От расстройства, что ничего не получается, милиционер даже стукнул Андрея в ухо, и это, как ни странно, привело того в себя. Сон наконец перешел в реальность.

«Надо выбираться отсюда и побыстрее, этот дебил сейчас доложит по команде и меня запрут, в лучшем случае, в дурдом, а в худшем — просто вальнут. Нет, в худшем — это когда в подвалы кровавой гебни засунут, узнавать рецепты оружия победы». Выбираться в той одежде, в которую Андрей сейчас был одет, не получилось бы никоим образом: если низ еще как-то мог сойти за местную одежду, то верх, составлявший собой футболку с надписью «обнулись» с О-умлаутом, не подходил к действительности никак. Ибо действительность была двадцать четвертого августа одна тысяча девятьсот сорок первого года.

«Ладно, хрен с тобой, сержант милиции Востряков, считай, что тебе не повезло, хотя ты об этом еще не знаешь». Андрей теперь решил, что ему делать и жизнь снова двинулась в каком-то направлении, хотя и было оно, это направление, маловероятным и даже фантастическим.

В этот момент сержант склонился над столом в очередном приступе кашля и Андрей, не теряя времени, привстал, наклонился и с левой ударил его в висок. Голова милиционера от удара дернулась и он, медленно заваливаясь вместе со стулом, удивленно глянул на Андрея, не соображая, что же произошло. Тянулось это долю секунды, потом стул рухнул и голова сержанта глухо ударилась об угол сейфа. Андрей обошел стол и посмотрел на лежавшего на полу милиционера. Тот, не мигая, уставился бессмысленно внезапно окосевшим взглядом, а правая нога его судорожно подергивалась. Из носа потекла кровь. Подбежав к двери, Андрей трясущейся рукой закрыл ее изнутри на щеколду.

«Да не хотел же я тебя, Востриков! Вот веришь — хотелось только вырубить! Что ж за херня такая? Блин, не повезло тебе, парень, вроде как перелом основания черепа на ровном месте. А это не лечится»**. Андрей прикинул, сержант, уткнувшийся носом в натекающую лужу собственной крови, вроде бы одной с ним комплекции. Можно воспользоваться его форменной одеждой, тем более, что она ему уже больше не понадобится, а Андрею поможет выбраться из милицейского участка, а дальше — дальше будет действовать по ситуации.

Но одно дело — подумать, а другое — сделать. Он еще минут пять сидел на корточках у тела милиционера, пытаясь заставить себя начать. Наконец, решился и потянул за китель.

Форму стаскивать пришлось долго, пуговицы никак не расстегивались, непонятная портупея все время мешалась, но все кончилось и Андрей начал переодеваться. Китель немного жал в плечах, сапоги немного болтались на ноге, но движений особо не сковывало. Если только особо глубоко не дышать: сержантское брюхо оказалось намного меньше, чем у него. Сержанта он оттащил в угол, чтобы не было видно из окна. В сейфе, кроме его вещей, лежал сержантский наган и боеприпас — десяток запасных патронов россыпью. Кроме того, мародерка обогатила Андрея на двести пятьдесят рублей. Он покрутил в руках купюры, не зная, много это или мало? «О чем я хоть думаю? Сколько ни есть, сгодятся! Выберусь, разберемся». Он глубоко вдохнул, выдохнул и открыл дверь кабинета. На пороге Андрей оглянулся и вдруг увидел отлетевшую в угол милицейскую фуражку, замершую почти на самом краю лужицы крови. «Хорош бы я был в неполной форме, — подумал он, — как раз до первого патруля».

Коридор перед кабинетом радовал пустотой. Андрей вышел на улицу и остановился, прикидывая, куда же теперь? В голове пронеслись мысли о письмах Сталину, песнях Высоцкого и прочих необходимых действиях, которые должен осуществить нормальный попаданец, но, как пронеслись, так и унеслись. Не о чем было писать Сталину, песни Высоцкого помнились фрагментарно (как и все остальные песни, впрочем), в телефоне ничего стратегического не было, кроме пары детективов и десятка музыкальных треков. Что происходило в августе 41 на фронте, Андрей точно не помнил. Единственное, что сейчас почему-то он помнил лучше всего, что ровно через неделю в Елабуге покончит с собой Цветаева.

Марина

Пароход еле полз по Каме. Полтораста километров до Чистополя оказались поездкой на Луну. Марина сидела на палубе и ей было все равно. Будто кто-то другой говорил ей, что надо поехать в Чистополь, разузнать, можно ли туда переехать, потому что в Елабуге делать было нечего. Не было работы (в местном пединституте её небрежно отвергли, хотя она точно знала, что места там были), с квартирной хозяйкой ссоры начались чуть не с первой секунды. Молоденький военрук из пединститута обещал помочь с жильем, но и там не получилось, хозяева, узнав, что ни пайка, ни дров у Марины нет, в комнате отказали. К тому же, как рассказал Мур, когда ее не было, к квартирной хозяйке, когда ее не было дома, приходил какой-то чин из НКВД, выспрашивал, что она делает и что говорит.

Стихи ушли давно — вместе с Сережей и Алей, вместе с поденщиной переводов, вместе с серостью и безысходностью. Жить стоило только ради Мура, но и эта ниточка все чаще казалась Марине призрачной и ненужной. Франция, из которой уехали всего два года назад, казалась полузабытым сном, да и Москва, из которой уехали всего две недели назад, на этом пароходе тоже казалась таким же сном.

Андрей

Направление Андрей не выбирал. Судьба не стала нарушать его задумчивое состояние и ноги сами понесли в сторону Борисоглебского переулка

— Андрей Григорьевич, подождите, пожалуйста! — послышалось сзади.

Единственный человек, который знал отчество Андрея на этом свете, сейчас лежал без сознания в помещении опорного пункта милиции и Андрей не знал, как ему реагировать на такую новость. Поэтому решил последовать совету Ахматовой, которая рекомендовала не поворачивать голову, если кто-то кричит «дурак» и пошел дальше. Но сзади послышались ускоренные шаги и голос раздался уже ближе:

— Да подождите же, Андрей Григорьевич!

Чуть запыхавшись, к нему почти подбежал пожилой полноватый мужчина в светлом льняном костюме и соломенной шляпе.

— Андрей Григорьевич, вы, ради Бога, извините, но вам надо пройти со мной. Здесь недалеко.

— Вы меня с кем-то спутали, гражданин. Никуда я с вами не пойду.

— Вы, конечно, вольны идти куда хотите, но сами подумайте, далеко ли у вас получится уйти с чужими документами? Идет война, документы и у милиционеров проверяют. Что тогда?

— Вы кто такой? Что вам от меня надо?

— Андрей Григорьевич, я — тот, кто вам помочь может. Я тоже из две тысячи двадцатого года, поверьте, ничего плохого против вас я не замышляю. Пройдемте со мной, здесь рядом всё.

— Ладно, пойдемте. Как к вам обращаться?

— Михаил Николаевич. Извините, не представился сразу. Михаил Николаевич Щербаков. Ну, а кто вы, я знаю.

И в самом деле, оказалось недалеко. Уже через пару минут они поднимались по лестнице старого дома. Михаил Николаевич открыл дверь квартиры на третьем этаже и пригласил Андрея:

— Заходите, Андрей Григорьевич, нам сюда.

В квартире было почти пусто. В прихожей на гвозде, забитом в стену, одиноко висел синий плащ. Справа две двери, ведущие, видимо в комнаты, были закрыты, прямо по коридору через приоткрытую дверь виднелась ванная.

— Нам сюда. — На кухне, куда Щербаков сразу завел Андрея, стояли два грубо сколоченных табурета и стол. Из посуды наблюдались две кружки и закопченный чайник.

— Чай будете? Я сейчас воду вскипячу кипятильником. Извините, что так по-спартански, здесь никто не живет, квартиру на всякий случай держим. Вот он и приключился, случай этот.

Через полчаса они пили чай с закаменелыми баранками и разговаривали, как старые приятели. Михаил Николаевич, без костюма и соломенной шляпы оказавшийся вовсе не пожилым и совсем не полным, объяснил, как во время какого-то эксперимента на установке с зубодробительным названием случился сбой чего-то не менее зубодробительно называющегося и теперь, чтобы отправить Андрея назад, надо что-то там тонко настраивать и когда оно настроится, толком никто не знает.

— А вы, Михаил Николаевич, как здесь так быстро оказались?

— Так на меня аппаратура настроена, Андрей Григорьевич, поэтому я могу с определенными ограничениями туда и назад перемещаться, но меня через переносной модуль послали, а он только на меня настроен. Жаль, не успел, несчастный сержант этот не пострадал бы. Но вы не расстраивайтесь по поводу этого милиционера, жалко его, конечно, но тут поначалу и заместитель Ежова пострадал в компании с комбригом одним, такое дело. К тому же, Андрей Григорьевич, все эти люди, — он махнул рукой в сторону окна, — они ведь уже все умерли.

Такое легкомысленное отношение к чужим жизням несколько покоробило, но Андрей виду не подал. Сам он за свою бурную молодость смертей видел немало: вторая Чечня, а потом работа фельдшером на «скорой» приучили к тому, что люди вокруг умирают, а временами и много.

— Поживете здесь, Андрей, документы я Вам железобетонные дам, хоть в Кремль ходи (хотя и не советую туда ходить), одежда в шкафу есть, денег более чем достаточно. Еду можно покупать в коммерческих магазинах, они работают. Мне, к сожалению, через час надо возвращаться, у переносного модуля ограничение по времени. Раз в неделю я к Вам наведываться буду, сообщать, что и как.

— Не надо, Михаил Николаевич, я, пожалуй, уеду.

— Куда, Андрей? Это здесь я еще как-то помочь смогу, да и перемещение только здесь работает. А там — никакой гарантии.

— Ничего, Михаил Николаевич, ничего. Я поеду в Елабугу.

— Что вы там забыли, Андрей? Эта ваша Елабуга, извините, находится прямо в центре жопы мира. Это только по карте туда ехать десять часов на машине, а в жизни вы туда доберетесь неизвестно когда!

— Я все равно поеду. Там сейчас Марина Цветаева. И жизни ей осталась одна неделя ровно. Понимаете, я ведь себе потом простить не смогу, что я знал, мог ее спасти — и не сделал.

— Я над вами, Андрей, не начальник, приказывать не могу. Мне ваша Цветаева, извините, не так дорога, как вам. Но препятствовать не буду. Пойдемте, покажу, где что находится, документики вам соорудим, да и пойду я.

Управились за час. Михаил Николаевич выписал Андрею паспорт на его же имя, проявив мастерское владение пером с тушью и вклеив тут же напечатанную на вытащенном из тайника принтере фотографию, написав на обороте карандашом фамилию.

— Есть легенда, что при тщательной проверке наличие фамилии на обороте фотографии смотрят. Проверить не получилось, вот и пишем на всякий случай. Теперь вы, Андрей, невоеннообязанный инвалид, вот и справочка соответствующая. Вот вам деньги, здесь двести тысяч крупными, а здесь пять тысяч помельче. Отчет не нужен, напечатаем, сколько надо. Я буду здесь каждое воскресенье, начиная с тридцать первого августа. Жду вас, Андрей.

— Михаил Николаевич, а вы мне зачем помогаете? Откуда такая горячая любовь? Бросили бы меня, да и хрен с ним. Тем более, что никто, кроме вас и не знает, что я здесь оказался.

— Понимаете, Андрей, так получилось, что вы — всего лишь четвертый человек, которого наш прибор смог перенести. Кого попало — не пускает. Так что вы нам гораздо нужнее, Андрей, чем мы — вам. Начальству только потом такого не говорите, не поймут.

— А если я не захочу у вас работать?

— Что, правда не захотите? — Щербаков посмотрел на Андрея с улыбкой.

— Наверное, захочу. Поговорим потом.

— Ну и ладно. До свидания. И удачи вам! — Михаил Николаевич пожал протянутую навстречу руку Андрея и вышел из квартиры.