Читать онлайн "Остров невезения"

Каюта больше не напоминала ни смесь лаборатории и библиотеки, ни жилое помещение вообще.

Стол, ещё недавно накрытый тонкой скатертью, заставленный изысканными закусками, сейчас превратился в оплавленную чёрную глыбу. От него всё ещё тянуло жаром и запахом перегретого металла — знак Слаанеш, нанесённый кровью, выгорел дотла — вместе с материалом, на котором его начертили. Пол был залит чем-то липким, тёмным. Хлопья сгоревшей плоти висели в воздухе, медленно оседая на всё.

Эзнаэр стоял в центре этого кошмара, всё тело ломило, голод – вечный голод его расы, обострился настолько, что казалось, внутренности выворачивает наружу. Вопреки всему, сквозь усталость и боль пробивалось острое, пьянящее чувство – он выжил. Несмотря на почти физическое давление голода, друкари чувствовал себя цельным. Главная цель достигнута. Удача вернулась к нему.

Эзнаэр оглядел комнату.

Альбертина стояла в двух шагах, всё ещё обнажённая. Пепел падал ей на плечи. В тусклом свете она казалась статуей из алебастра. Её фигура... Эзнаэр успел хорошо узнать это тело, но сейчас оно было иным. Тонкие цепочки мышц плотно обтягивала белая, почти прозрачная кожа. Веснушки и волосы, ещё недавно огненно-рыжие, теперь отдали свой цвет и стали жемчужно-белыми. Она смотрела на свои руки с выражением искреннего удивления. В этом взгляде было несвойственное ей ранее жадное любопытство.

Дьяченко сидел на единственном уцелевшем стуле. Спину священник держал идеально прямо, глаза его были открыты, но разум блуждал где-то далеко. Он всё ещё был во власти пережитого преображения. Не отдавая себе отчёта в том, что делает, Дьяченко обтирал лицо куском бывшей скатерти. На голове священника, там, где должны были быть редкие седые волосы, теперь сиял тонкий золотой венец, украшенный искусной гравировкой. Аквила и змеи сплетались в единый узор – образец, которого не найти ни в одном требнике. Он родился здесь, в этой грязной каюте, среди вони горелой плоти и варп-порчи. Святость, выкованная в адском пламени, или извращённая пародия на чистоту?

Мастер пустоты Малколм Мордино сидел на корточках у стены, обхватив голову руками.

Хирургеон Ромелий Кути с жадным, почти непристойным любопытством разглядывал скорчившегося у его ног лейтенанта Лобанова. Пальцы доктора уже тянулись к ранам, оценивая, примеряясь, предвкушая, будто это и не человек вовсе, а занимательный анатомический атлас.

Окровавленный, лишённый нижней челюсти, вздрагивая обрубками рук и ног, Лобанов тихо скулил, и этот звук — единственный живой, человеческий звук в комнате — казался неуместным, отвлекающим от главного, произошедшего здесь совсем недавно.

В воздухе пахло гарью, кровью, потом и почти исчезнувшим сладковатым мускусом порчи — тот самый запах, который Эзнаэр теперь узнал бы из тысячи. Друкари шагнул к Альбертине и взял её за руку. Её пальцы дрожали, но, когда она подняла голову, в глазах штурмана была не растерянность, а скорее понимание соучастника.

— Всё хорошо, — сказала она тихо. — Я чувствую себя хорошо... лучше, чем когда-либо.

Эзнаэр кивнул и как невесту к алтарю подвёл её к капеллану Дьяченко. Они стояли, торжественно взявшись за руки, пока наконец священник не обратил на них внимание. На мгновение во взгляде Дьяченко мелькнул ужас — он только теперь увидел комнату такой, как она есть. Грязь, сгоревшие обои, изуродованное тело Лобанова, пепел на своих руках, но потом испуг сменился чем-то иным. Принятием? Смирением? А может, той самой пустотой, которая возникает, когда человек перестаёт быть просто человеком?

— Хранитель традиций, — голос Эзнаэра звучал ровно. — Вы спасли нас. Запечатали прорыв варпа.

Дьяченко моргнул. Провёл рукой по лицу. Это движение было суетливым и настойчивым, словно попытка слепца узнать новую форму, определяя её кончиками пальцев.

— Да? Я... я помню это пламя над столом, — его голос звучал хрипло и был полон неуверенности. — Фиолетовый свет, боль.

— Так и было. Сначала я просил вас соединить нас с Альбертиной узами брака, а потом началось то, что вы видели, — прервал его Эзнаэр. — Реальность дала трещину, и в разрыв полезли щупальца, потусторонний ужас сковал всех. Тогда вы запели слова, неизвестных мне молитв. Постепенно вам удалось закрыть разрыв. Вы брали плоть у нас, и создали своей волей из неё, этот плащ.

– Наверно… – прошептал капеллан – Не помню точно, но я молился. Я никогда так не молился в своей жизни. Слова... Мои слова, я не понимаю, откуда они. Я не помню их… Дети мои, поверьте, я…

– Хранитель, оставьте сомнения. – голос друкари был твёрд и настойчив. – Вас направляло нечто, что давало вам силы.

Друкари чуть крепче сжал руку Альбертины и с прежним напором продолжил:

— Обвенчайте нас. Доведите дело до конца.

Дьяченко с удивлением смотрел на ксеноса, так будто только теперь по-настоящему разглядел его. В его взгляде мелькнуло что-то. Недоумение? Ирония? Понимание? Священник перевёл взгляд на Альбертину — обнажённую, прекрасную, с белыми волосами и телом, в котором уже угадывалось нечто нечеловеческое, снова на Эзнаэра — ксеноса в разорванной одежде, с серой кожей и глазами, в которых горел голод.

— Здесь? — спросил он. — Сейчас?

— Да, здесь и сейчас, — твёрдо сказал Эзнаэр. — Варп коснулся нас. Моя природа... Я не человек. Это могло спровоцировать прорыв. Если следующий переход убьёт меня, я хочу, чтобы Альбертина была моей женой.

— Я согласна, — тихо сказала Альбертина.

Эзнаэр замолчал, давая священнику впитать полуправду. Ритуала не было. Брак — вещь понятная в глазах мон'кей, он превращал их связь в нечто приемлемое. Аль не колебалась ни секунды — не зря.

Вопрос был в том, не звучала ли просьба слишком правильно, не было ли заметно скрытой за ней лжи, но к счастью, Дьяченко не был похож на человека, готового копать глубже. Он смотрел на них и видел что-то своё.

Капеллан молчал, но недолго.

— Странная ночь! Абсурдная просьба! — сказал он, не обращаясь ни к кому конкретно.

Священник снова ушёл в себя, беззвучно двигая губами, будто спорил с кем-то. Нервно коснулся рта рукой и заговорил вновь со страстью и сомнением одновременно:

– Ксенос просил обвенчать их, и варп пытался помешать мне. Зачем? Неужели это — путь? Если так, тогда стану я орудием Твоим!

Он расправил плечи — жилистое, аскетичное тело, из которого ушёл весь лишний жир, сгоревший в пламени ритуала. Золотой венец на его голове тускло мерцал. Он начал службу.
Голос его, чистый и сильный, заполнил комнату, заглушая стоны Лобанова и потрескивание остывающего металла. Эзнаэр не был знатоком имперских обрядов, но даже он чувствовал, что в них что-то не так. Интонации смещались, паузы возникали не там, где нужно, а иногда священник вдруг замолкал на полуслове, и в глазах его вспыхивал тот самый фиолетовый отблеск, который только что погас, когда закрылся зев портала.

Альбертина отвечала на вопросы. Её голос звучал ровно, но пальцы дрожали в руке Эзнаэра. Она смотрела на него и ему казалось, что штурман улыбалась удивлённо и радостно. Она всё воспринимала серьёзно? Верила в этот фарс, в эту грязную пародию на таинство, совершаемую полубезумным священником посреди бойни?

Мордино, сидевший у стены, поднялся и, шатаясь, подошёл ближе. Он встал рядом с Аль, словно свидетель, и молча положил руку ей на плечо — тяжёлую, тёплую. Кути тоже приблизился, но замер со стороны Эзнаэра. Он стоял, ссутулившись и постоянно возвращаясь взглядом к телу Лобанова. В его взгляде горело нетерпение исследователя.

— ...объявляю вас мужем и женой перед лицом Бога-Императора, — торжественно произнёс Дьяченко. Голос его дрогнул на последнем слове, и на мгновение Эзнаэру показалось, что священник сейчас нервно рассмеётся или разрыдается, но тот просто замолк. — Что Бог сочетал, того человек да не разлучает.

Формула завершила ритуал, и Эзнаэр наклонился, чтобы поцеловать Аль. Её губы были мягкими, живыми, и в этом поцелуе не было покорности жертвы. Когда они оторвались друг от друга, в комнате повисла тишина. Настоящая, звенящая тишина — даже Лобанов затих, словно почувствовав, что происходит нечто, выходящее за пределы его понимания.

В тишине вдруг отчётливо прозвучал голос Кути:

— Боже правый... — он склонился над лейтенантом. — Его нужно срочно в лазарет! Живо!

Это восклицание, как камень, брошенный в стекло, разрушило неестественное очарование момента. Волшебный сон или колдовской морок закончились, спали, и всем стало ясно, что их окружает. Загаженная комната, изломанная мебель, сгоревшие или разорванные книги. Их одежда оставляла желать лучшего, а у их ног лежало тело искалеченного человека, которому нужна была срочная помощь.

Суета стала спасением от неловкости. Мордино схватил со стула чью-то куртку. Попытался набросить её на плечи Аль. Кути, уже вызвав по воксу лазарет и приказав подать носилки, колдовал над Лобановым, бормоча что-то неразборчивое. Эзнаэр помог поднять искалеченное тело и перехватил взгляд Кути. Друкари едва заметно кивнул хирургеону: «Да, но потом!».

Когда Лобанова унесли, Эзнаэр повернулся к Дьяченко. Священник стоял, глядя на свои руки, и на лице его застыло выражение, которое невозможно было прочитать.

— Святой отец, — тихо сказал Эзнаэр. — Вы не представляете, что за чудо сегодня совершили.

— Представляю, — ответил Дьяченко, и в его голосе не было ни благоговения, ни ужаса. Только странная, отстранённая констатация факта. — Я стал путём его воли. Я взял свою и чужую плоть, чтобы заштопать дыру в реальности. А потом обвенчал человека и ксеноса в каюте, которая больше похожа на бойню. — Он усмехнулся — коротко, безрадостно. — И всё же я думаю, Император доволен. Капеллан провёл рукой по золотому венцу на голове и покачал головой. Потом развернулся и, не сказав больше ни слова, вышел из каюты, оставив Эзнаэра и Аль одних среди пепла и запёкшейся крови.

— Это было то, о чём ты предупреждал, чего боялся? — начала она и замолчала.

Эзнаэр кивнул и добавил совсем тихо:

– Не только. Надеюсь, он найдёт для остальных ту правду, которая их устроит.

В ответ Аль не отстранилась, а лишь крепче прижалась к нему. Эзнаэр обнял её и закрыл глаза. Вокруг пахло гарью и смертью, на полу хрустели осколки разбитого оборудования, а плечи Аль укрывал лишь плащ, сотканный из боли и веры — чудовищный трофей этой ночи. Он укутал её этим плащом, прижимая к себе, и они замерли среди разрухи — двое, соединённых теперь не только варпом и кровью, но и словами, произнесёнными над ними безумным священником.

Эзнаэр впился в её губы ответным поцелуем — не нежным, а утверждающим, как ставят печать. Потом, не спрашивая, подхватил на руки. Плащ, сотканный из боли и веры, волочился за ними, пока он нёс её прочь из разрушенной каюты — мимо Мордино, который отвёл глаза, мимо Кути, склонившегося над Лобановым. Никто не сказал ни слова. Её обнажённое тело, прижатое к его груди, было укрыто только этим плащом. Всё, что смогла сделать сама Аль, это спрятать лицо у него на груди.

В её каюте он опустил её на постель. Они были грязные, пропахшие гарью и чужой кровью. В этот раз не было долгих, изучающих ласк, не было экспериментов — только жадное, почти грубое утверждение жизни. Её пальцы царапали его плечи, его зубы оставляли следы на её шее. Движения были рваными, дыхание — сбивалось, и в этой неэстетичной, почти животной близости никто не останавливал другого и не проводил границ.

Потом, когда он заснул — мгновенно, как отключили питание, — Альбертина лежала без сна, прижавшись к его груди. Его сердце билось не так, как у людей: ритм был чужим, но уже привычным. Мысли возвращались к прорыву, которого она почти не помнила. Только вспышки: фиолетовый свет, крик, его голос.

Зачем он просил обвенчать нас? Метит территорию? Смешно! Отвлёк внимание? Возможно. Дал мне самой выбирать как вести себя теперь? Не уверена. А почему я позволила ему нести меня нагло и демонстративно, как вещь, как трофей. Сама ведь просто прятала лицо, будто беспомощная девочка? Глупости всё это! Вопросы, вопросы, вопросы и, если честно, пока никакого желания отвечать на них.

Важно лишь то, что он справился. Пора спать.