Выберите полку

Читать онлайн
"Сочетай"

Автор: Шопорова Валя
Untitled

2+1=4

Глава 1

Тома поджидал очередной сюрприз – Оскар взял его на автогонки. Шулейман сомневался, что Том оценит зрелище по достоинству, но сам в прошлом любил посмотреть и с трибуны, и трансляции, потому решил попробовать приобщить его к данному спорту. Выбрал Гран При Валенсии по удобству расположения, остальные гонки проходили значительно дальше, в Китае, Японии, Бахрейне, штате Аризона и так далее. Заманчиво выглядела финальная гонка сезона Формулы 1, которая должна пройти в Абу-Даби, так бы двух зайцев убил – и на гонки Тома сводил, и столицу ОАЭ ему показал. Но та гонка стартует только двадцатого ноября, а он задумал поездку сейчас. Финальная гонка Формулы-Е тоже сойдёт, тем более Том никогда не будет возражать против Валенсии.

Гонка оглушала рёвом моторов и шумом трибун, комментариями крикливого испанского арбитра, истово болеющего за соотечественника Маркеса, что тому не помогало. Пугала скоростью, накалом эмоций, которых Том не понимал в силу непричастности к спорту, но отгородиться от них не мог, они проходили через тело волнами, вибрацией от скоростного движения болидов, невероятных, походящих на серебристые космические корабли.

- В гоночных соревнованиях бывают аварии, вплоть до летального исхода, - рассказывал Шулейман. – Некоторые ради аварий гонки и смотрят, я этого интереса не разделяю, чья-то жизнь всё-таки, мы не в средневековье, чтобы улюлюкать на чью-то публичную кончину.

Трибуны взорвались шумом, когда вперёд вырвался некто Урриага, фаворит сезона, отчего-то до этого отстававший в заезде.

- О, он наш, оказывается, из Ниццы, хотя и Эстебан, - сказал Оскар, загуглив фамилию претендента на чемпионский титул. – Можно было бы за него поболеть, не будь ему двадцать один год.

- Что плохого в этом возрасте? – не понял Том, повернув к нему голову.

- Ничего. Но я что-то не доверяю молодняку, когда дело касается гонок.

Фаворит снова отстал, уступив лидерство сопернику, фамилию которого Том не расслышал.

- Надо было ставки сделать, чисто наугад пальцем ткнуть, чтобы азартнее было смотреть, - усмехнулся Оскар, взглянув на Тома, и вернул внимание к трассе, на которой разворачивался ожесточённый заезд.

К своему удивлению, Том наблюдал за гонкой с интересом, хотя и не знал ни гонщиков, ни правил, ни кого бы хотел увидеть победителем. Зрелищный спорт.

- Я был на гонках один раз, - сказал Том, наблюдая за лихим движением болидов, - но не в качестве зрителя, я там работал.

- Работал на гонках? – переспросил Шулейман.

- Я снимал фотосессию для рекламы на их фоне.

Оскар сощурился, кое-что заподозрив:

- Случайно не для Bottega Veneta на прошлогоднюю осеннюю коллекцию?

- Да, - подтвердил Том.

- Охренеть! – воскликнул Шулейман, перекрывая шум трассы и болельщиков. – Так это твоих рук дело? Потрясающая работа. Я видел пару рекламных фотографий, и они произвели на меня впечатление, я даже купил бы что-то из той коллекции, будь в ней мужская линия, хотя я не поклонник бренда.

- Ты серьёзно? – растерянно спросил Том.

Он знал, что достаточно хорош в искусстве фотографии, но от Оскара редко можно услышать чистую похвалу, потому с трудом мог поверить, что эти восторженные слова для него, заслужены им.

- Да. Очень достойная работа, - кивнул Шулейман, говоря спокойнее, без шуток.

Поразмыслив о чём-то, он положил руку Тому на плечо и повернулся к нему корпусом:

- Слушай. Мне нужны фотографии для официальной страницы. Сделаешь?

- Я? – удивился Том.

- Ты, кто ещё? – Оскар усмехнулся. – Я уже три месяца тяну. Не люблю постановочные фотосессии, никогда в них не участвовал. Фотографа выбрать тоже беда – половина из них будут на меня слюни пускать, а половина нос задирать, что крутые, раз я его или её выбрал. С тобой таких проблем не возникнет, что, бесспорно, плюс. Так что, возьмёшься? – он выжидающе посмотрел на Тома.

Том в замешательстве заправил волосы за ухо, через паузу пожал плечами:

- Хорошо, если ты хочешь, я попробую.

- Отлично, - Шулейман хлопнул его по плечу, улыбнулся. – Здесь громко, обсудим условия после гонки.

По завершении гонки, отойдя от трассы, со стороны которой продолжал доноситься шум расходящихся болельщиков, вернулись к разговору.

- Оскар, ты попросил меня, потому что мы состоим в близких отношениях? – остановившись и повернувшись к нему, Том задал вопрос, который его заботил и на который, как он думал, знал ответ.

- Нет. Я хочу, чтобы ты меня снял, поскольку для меня это предпочтительный вариант, я уже объяснил почему, и мне вправду понравилась твоя работа. Думаю, ты справишься.

Том беззвучно вздохнул носом, не отводя от Оскара взгляда. Хотя не мог уличить его в лукавстве, сомнения всё равно не оставляли полностью.

- Хорошо, - кивнув, Том повторил своё согласие. Замялся, закусил в задумчивости губы, глядя на Оскара. – Но нам нужно кое-что обсудить. Дело в том, что на съёмочной площадке я главный, всегда я командую. По-другому я не работаю, не могу.

Неловко говорить об этом Оскару, но лучше оговорить данный нюанс заранее, чем потом за командирские замашки нарваться на словесную оплеуху или не вести в съёмочном процессе и запороть работу. Шулейман также кивнул:

- Окей. Я в профессиональной съёмке ничего не смыслю, так что будет справедливо, чтобы ты командовал. Я согласен слушаться, думаю, один раз переживу. Что-нибудь ещё?

Том ответил отрицательно, и Оскар сказал:

- Тогда идём дальше. Скажи номер своего счёта, - он вытащил из кармана телефон, чтобы записать цифры.

- Зачем? – не понял Том.

- Чтобы я перевёл тебе плату. Индивидуальная фотосессия у тебя стоит тридцать тысяч, я правильно помню?

- Я не возьму у тебя деньги, - ответил Том твёрдо, удивленный тем, что Оскару пришло в голову ему заплатить.

- Почему? – Шулейман его тоже не понял, взглянул пытливо.

- Потому что… - Том набрал в лёгкие воздуха, но зря, поскольку мощный, основательный ответ загнулся в зародыше. – Потому что. Это неправильно и неуместно. Мы не чужие друг другу люди, мы встречаемся. У близких не берут деньги за какую-то услугу, - объяснил он, как думал.

- Я нанимаю тебя не как своего партнёра, а как специалиста. За чужую работу я привык платить, - Оскар чётко разъяснил свою позицию. - Так понятнее?

Том ещё поспорил, но в итоге сдался и согласился получить деньги за свою работу.

- Номер, - напомнил Шулейман, разблокировав экран, и вбил в заметки продиктованные цифры. – Переведу оплату в день съёмки.

Договорились на субботу в полдень, через четыре дня, предварительно Оскар обрисовал Тому задачу. Предстоящая фотосессия заставляла Тома волноваться, испытывая смесь предвкушающей радости и тревоги, потому что люди статуса Оскара очень взыскательны, а он, пусть и профессионал, но не его уровня. То, что получит за работу оплату, внушало мысль, что всё будет серьёзно, что это именно работа, а не личная услуга, во время которой можно чувствовать себя более расслабленным. Том не хотел разочаровать Оскара и искренне хотел сделать фотографии, которые ему понравятся.

Том готовился, вечерами после свиданий изучал фотографии Оскара, даже референсы набросал, чтобы заранее представлять не только в голове, как будут выглядеть кадры. Считал эту сессию самой ответственной в своей жизни и из-за статуса модели, и из-за личной значимости съёмки. Но, встретившись с Оскаром в арендованной студии, Том понял, что вся подготовка была зря, бессмысленна и бесполезна. Нельзя Оскара снимать по наметкам. Не получится.

- Привет, - поздоровался Том, голосом выдавая, что от одного взгляда потерял всю хватку, которая помогала ему управлять моделями, как куклами, и создавать выдающиеся фотографии.

- Привет. Начнём? – поинтересовался Шулейман.

- Нужно подготовить аппаратуру. Подожди немного.

Шулейман отошёл в сторону и уткнулся в телефон, периодически поднимая голову и с интересом наблюдая за передвижениями Тома. Редко когда он мог увидеть Тома таким собранным и не знал, что Том радовался возможности не смотреть на него и настроиться на основную работу. Том таскал осветительные приборы и отражатели.

- Почему ты сам всё носишь? – спросил Оскар. – Здесь должны быть специальные люди.

- Мне так проще, - отозвался Том и пояснил: - Мне проще самому всё установить так, как мне надо, чем объяснять это кому-то, я чувствую лучше, чем формулирую.

Поставив последний прибор к выбранной локации, Том стал двигать, поворачивать и настраивать аппаратуру, чтобы добиться идеального света, который наиболее удачно подчеркнёт силуэт и лицо Оскара. Выключил осветители, решив, что лучше будет смотреться естественный свет, льющийся из панорамного окна на противоположной стене. Не остался доволен видом через визир установленной на штатив камеры, включил обратно, понизил мощность и играл с ней до тех пор, пока не увидел то самое, идеально сбалансированное сплетение естественного и искусственного света.

- Всё готово. Встань здесь, - попросил Том, указав на место у светлой, едва зеленоватой стены.

Шулейман занял указанное место, встав лицом к Тому. Сняв камеру со штатива – со штатива он не любил работать, если есть выбор, ощущения не те, - Том повесил её на шею, окинул Оскара оценивающим взглядом, нащупывая ракурсы, и снова почувствовал, насколько же бесполезны его подготовительные усилия. Оскара не нужно ни ставить, ни улучшать хитростями выигрышных поз. Он уже совершенен, в нём есть всё – и внешность, и фактура, и взгляд, и мощная неповторимая энергия, пробирающая окружающих и вживую, и с фотографии. Оскар просто стоит, а уже готова эффектная картинка, он, Том, здесь и не нужен, его полезность сводится к нажатию на кнопку.

Прошли две минуты, а Том так и стоял с камерой в руках и смотрел на Оскара, не замечая за собой, что уже откровенно пялится. Перестав понимать, чего они ждут, Шулейман вопросительно выгнул бровь:

- Это у тебя такой способ настроиться на рабочий лад?

- Нет, - Том тряхнул головой, отгоняя наваждение, испытывая внутри стыд за своё поведение.

Профессионал он или кто? Дело не в том, что Оскар входит в двадцатку сильнейших мира сего, не в том, что он охуенный, а в том, что он – Оскар. Его Оскар, который на Тома действовал как алкоголь в вену – то ли пьянит, то ли травит, парализуя. Но именно с «просто Оскаром» Том умел взаимодействовать, опыт более десяти лет со дня знакомства. Потому должен взять себя в руки, собраться, вспомнить всё, что может помочь, и сделать эту работу самым лучшим образом, на какой способен. Облажаться сейчас – хуже, чем прослыть дилетантом на весь мир. Потому что Оскар попросил его, поверил в него, и Том не должен его подвести.

- В какую позу мне встать? – поинтересовался Шулейман.

- Фотографии должны быть официальные, представительные, но не сухо-деловые, - Том обобщил через своё видение то, что Оскар рассказал ему вначале недели. – Думаю, удачно будут выглядеть естественные позы. Твоя наиболее частая поза – со скрещенными на груди руками. Начнём с неё.

Приняв озвученную позу, Шулейман уточнил:

- Мне в анфас остаться?

- Да. – Том поднял камеру к глазу, щёлкая пробный кадр. – Подбородок чуть выше. Слишком высоко…

Том едва не прикусил язык, настолько непривычно было командовать Оскаром, но сдержал укол эмоций, потому что это глупо, он не просто наглеет, а Оскар сам передал ему бразды правления. Постепенно Том втянулся, вошёл во вкус, не так, как вёл себя с другими моделями, и не отрывался в единственный раз, когда ему выпала возможность быть главным, а командовал и направлял в той профессиональной мере, которой требовала успешная съёмка.

Процесс пошёл бодрее. Том говорил Оскару встать так и так, сам перемещался, пробуя разные ракурсы. Требовались фотографии в полный рост и по пояс. Отсняв достаточно фотографий первого типа, Том опустил камеру и подошёл к Оскару. Обвёл его взглядом, поправил воротник рубашки, коснулся ткани рукава.

- Хочу что-то сделать с твоей рубашкой, - озвучил Том свои намерения, не имеющие определённой формы.

Хотел… чего-то. И не факт, что только как фотограф. Как человек тоже. Человек, который хочет прикасаться и быть рядом. У Тома на челюстях ходили желваки, пока сосредоточенно думал, пытаясь понять себя и поймать за хвост и разглядеть неоформленную идею.

- Хочешь её с меня снять? – усмехнулся Шулейман.

- Не думаю, что голый торс уместен на официальных фотографиях, - Том улыбнулся, снова приложив ладонь к его крепкому плечу. – И я не хочу, чтобы всякие там смотрели на тебя без рубашки.

Оскар хохотнул:

- Всякие там на меня и так смотрят, причём давно. В инсте у меня разве полностью обнажённых фоток нет.

Том вновь поправил воротник рубашки, придавая ему лёгкую небрежность. Отступил на шаг, нацелил на Оскара камеру. Заснял. Включил режим боке, сделал несколько фотографий. Отошёл от изначальной концепции, отдавая чувствам и ощущениям право вести его, и просто творил, чтобы потом вместе с Оскаром выбрать подходящие снимки.

- Положи руку так, - Том показал на себе.

Запечатлел кадр, в котором бриллианты на циферблате часов Оскара создали яркие блики, отражая боковой свет. Слишком дерзко. Том переставил свет Оскару за спину – потом затрёт лампу, не проблема, зато как выглядит.

- Прищурься немного, - руководил Том. – Повернись вполоборота. Меньше.

Вновь Том подошёл к Оскару, трогая по ткани. Да чего ж он хочет-то? Сам не знал. Влекло непреодолимо, как на тянущей цепи, зацепленной крюком где-то за грудиной. Это не просто «хочу». Том видел в Оскаре рабочий объект, произведение искусства и человека, которого знал лучше, чем самого себя. Особенно на ощупь. Но этого мало, чертовски мало наизусть. Том провёл ладонями по рукам Оскара, вниз – по голой расписанной татуировками коже, по щекочущим волоскам; вверх – чувствуя ладонями рельеф плотных мышц. До упоения от прикосновений.

Добравшись до воротничка рубашки, Том потеребил его, загибая уголки, коснулся подушечками пальцев обнажённой горячей кожи между ключиц. Расстегнул на одну пуговицу больше, пригладил ткань на груди Оскара слева. Поднял камеру, беря его в объектив крупным планом, со всеми точностями. Но палец лежал на кнопке, не нажимая, Том разглядывал Оскара через видеоискатель и опустил камеру, не сделав фотографию.

Шулейман поймал его руку, притянул к себе и поцеловал, чтобы перестал маяться – и отнюдь не без удовольствия. Том принял поцелуй и ответил, свободной рукой держа камеру, второй обнял Оскара за шею.

- Как включить видеозапись? – спросил Оскар, забрав у Тома камеру.

Том показал кнопку, и Шулейман развернул его спиной к себе, требовательным, направляющим прикосновением ладони к щеке повернул голову вбок, назад, насколько возможно. И снова приник к губам, раздвинул их языком, не встречая сопротивления, и одновременно нажал кнопку, держа камеру на вытянутой руке, в то время как второй обнимал Тома, оплетя поперёк груди. Камера писала их поцелуй, запечатлевая все волнующие подробности вплоть до скольжения языка по языку, мелькающих в открытых ртах.

Том облизнул губы, когда Оскар его отпустил. Глаза блестели. Шулейман принялся расстегивать пуговицы на рубашке:

- Примерь, - сказал он, загоревшись идеей.

Не совсем понимая смысл не спрашивающей согласия просьбы, Том снял тёмно-синий свитшот и надел протянутую ему рубашку. Застегнул пуговицы, оставив расстегнутыми две верхние, и подвернул длинные для него рукава.

- Тебе идёт, - высказался Шулейман.

- Разве? – Том взглянул на него и затем оглядел себя.

Рубашка Оскара была ему очень велика и висела балахоном.

- Оверсайз нынче в тренде. С узкими чёрными или серыми штанами будет самое то. Возьми на вооружение.

Взяв отложенную камеру, Шулейман изучил взглядом кнопки и, найдя нужную, направил объектив на Тома.

- Ну-ка, покажи себя. Улыбнись.

Смутившись, растерявшись, словно в первый раз перед камерой, Том трогательно улыбнулся. Повернулся боком, оглядываясь через плечо, согнул руку к груди, показав кисть, кажущуюся особенно тонкой в оформлении широкого одеяния.

- Кто из нас здесь фотограф? – спросил Том шутливо.

- Сейчас я, - ухмыльнулся Шулейман, на секунду опустив камеру.

Хотя и не понимал смысла действия, которое только отвлекало от работы, Том позировал Оскару, совсем не как Джерри в бытность модели, не как сам двигался перед камерой во время собственных сессий, а по-домашнему, как те, кто никогда не снимались профессионально.

- Тебе вправду нравится? – полюбопытствовал Том о своём внешнем виде. – Ты же говорил, что не любишь балахоны?

- В любом правиле есть исключения, в данном случае это рубашки. Возьми на вооружение, что они тебе идут. Но только светлых цветов, лучше всего белые, - подчеркнул Оскар, - чёрные вообще мимо.

Наигравшись, Шулейман вернул Тому камеру, а себе рубашку, и вернулись к делу. Нужно было ещё поработать над портретными фотографиями по пояс, дойдя до которых ранее Том ушёл немного не в ту сторону.

- Покурить хочу, - известил Оскар через полчаса и, сунув в губы сигарету, щёлкнул зажигалкой.

Можно ли здесь курить, нельзя – его не волновало. Том собирался подождать, но передумал и нацелил на Оскара камеру, чтобы сделать пару фотографий для себя. Даже курил он невероятно эффектно.

- Выдохни дым в объектив, - попросил Том, медленно подступая к нему.

Глубоко затянувшись, Шулейман выпустил в глаз камеры струю дыма. Хороший кадр. После перекура Том сделал ещё пару фото и потянул Оскара в другую локацию студии, к фактурной тёмной стене, в которой основной чёрный свет дополняли вкрапления нитей разных оттенков серого. Изначально полагал, что Оскар не будет смотреться на тёмном фоне, но решил попробовать и понял, что глубоко ошибался.

- Не хочешь попробовать сидя за столом? – Том обернулся к Оскару, положив камеру на письменный стол, который также имелся в локациях для съёмок.

Шулейман заблокировал его с двух сторон руками, упёршись в ребро стола, почти прижался со спины, говоря в затылок:

- Я хочу разложить тебя на этом столе и засадить на всю длину. Но не буду, - приглушённая издевательская усмешка. – А фотографироваться за столом не хочу, не в моём вкусе такие приёмы.

С его первым словом, произнесённым искушающим низким голосом, Том непроизвольно перестал дышать и вдохнул только тогда, когда Оскар договорил и отступил.

- Оскар, так тоже не делай, пожалуйста, - сказал Том, собирая обратно мысли, разлетевшиеся от его подлого приёма.

- Заблаговременное разжигание желания посредством всего лишь слов. Учись, - усмехнулся Шулейман. – Томительное ожидание удовольствия обостряет ощущения. Я бы тоже послушал, что ты хочешь со мной сделать.

- Я бы с удовольствием послушал, если бы затем мы перешли от слов делу, - тихо вздохнув, Том прильнул к Оскару, закрыл глаза и уткнулся носом под челюсть. – Мне иногда кажется, что я не доживу… Сколько осталось?

Шулейман машинально обнял его, ответил:

- Месяц.

Том издал новый, мучительный вздох, почти стон.

- Я точно не доживу.

Не отлипал от Оскара, дышал его запахом с шеи, хоть этим довольствуясь и успокаиваясь. Настолько хорошо, уютно чувствовал себя в его руках, что мог бы так остаться надолго и даже заснуть. Шулейман отстранил Тома, чтобы коротко поцеловать в губы, и весело шлёпнул по заднице:

- Стимулирующий аванс ты получил. Вперёд, работай!

Том хотел было ответить Оскару касательно его выходок и слов, но ограничился осуждающим взглядом, который опровергала улыбка уголками губ и тепло в глазах. По завершению фотосессии, занявшей три часа с небольшим, Оскар сказал скинуть ему видео и те фотки, которые он снимал, и положил на стол лист с распечатанным вензелем букв «OS»:

- Сможешь сделать на заднем плане? – спросил Шулейман. – Или надо было сразу на фоне снимать?

Том посмотрел на картинку, коснулся пальцами, обдумывая варианты соединения фотографий с рисунком, прежде чем ответить:

- Смогу. Есть в электронном варианте? – он поднял глаза к Оскару.

Тот выудил из заднего кармана флешку и положил рядом с распечаткой. Том улыбнулся:

- Сколько всего ты носишь в карманах?

- Не с сумкой же мне ходить, - Шулейман развёл кистями рук. – Пробовал – мне неудобно.

Последний рабочий вопрос закрыли, и Шулейман повёз Тома на обед. Вечером перед сном Том увидел в инстаграме Оскара новый пост – видео их поцелуя с провокационной, бьющей в лоб подписью: «Во время фотосессии посетило желание трахнуть фотографа». Разозлиться, что ли, что Оскар опять это сделал, выставил его в непристойном свете на весь интернет? Как на него злиться? Том лишь снисходительно улыбнулся и покачал головой.

На эти выходные остались во Франции и просто покатались по окрестностям Ниццы, что Тому тоже очень пришлось по нраву: Оскар за рулём, он на пассажирском сиденье, дорога с потрясающими видами по обе стороны, скорость, и Оскар на время убрал крышу, что окрылило, вызвало душевный подъём свободой ветра, несмотря на то, что поездки в кабриолете уместнее летом, а не поздней осенью. Первая остановка – ближайший город, Канны. Том с интересом глазел в окно, пока в голову не ударило узнавание – отсюда Джерри вылетел в сторону Великобритании, свершив их с Оскаром развод. Наиболее знаменитое место Канн, Дворец фестивалей и конгрессов, где проводится Международный Каннский кинофестиваль, Том посмотрел и сказал, что дальше не хочет оставаться в Каннах, честно рассказав о причине.

- Вот и перебьём тебе ассоциации, - возразил Шулейман, намеренный познакомить Тома с городом вне зависимости от его желания. – Тут тоже есть интересные места, Канны красивый город.

- Давай не сегодня, хорошо? – Том положил ладонь на его руку, улыбнулся. – Сегодня я хочу отдыхать и наслаждаться жизнью, а не думать, каким я был идиотом и сколько боли нам обоим принёс. Канны совсем недалеко от Ниццы, мы в любой момент можем съездить.

Нехотя Шулейман согласился. Не так уж он и любил Канны. По сути, город запомнился ему лишь тем, что здесь тоже отрывался в клубах, бухал и имел всех, кого находил достойными своего внимания. Ещё как-то запёрся на фестиваль в неизменных джинсах и трахнул в туалете одну небезызвестную актрису, которая ныне добропорядочная жена, мать двоих детей и поборница осознанного потребления. Та мадам поднялась на сцену вместе со съёмочной командой-победителем прямиком с его члена. А сам Шулейман сел на режиссера, потому что поленился идти до свободного места и негоже ему сидеть где-то вдалеке. Ему тогда было двадцать три. Разумеется, ничего этого не показали в записи церемонии, и Пальтиэль как обычно замял скандальную ситуацию с участием сына. Эту историю Оскар поведал Тому в числе прочих занимательных фактов про Дворец фестивалей.

- Хорошо, что ты поселился в Ницце, а не Каннах, - Том оглянулся, когда они покидали город, и посмотрел на Оскара. – Ницца намного лучше.

- Согласен.

Далее отправились в авто-тур по всему Провансу. Шулейман круто повернул, выруливая на вьющуюся дорогу, чтобы сделать большой крюк и поехать по побережью – километры вдоль моря. Классический кинематографический момент, воплотить в реальность который мечтают многие. Со скоростью вождения Оскара – можно только летать. Пользуясь тем, что крышу он снова убрал, Том отстегнул ремень и привстал, раскидывая руки в стороны.

- Сядь, кретин! – Шулейман дёрнул его за пояс джинсов, усаживая на место. – Вывалишься на первом повороте и познаешь прелесть множественных переломов и размазанного ровным слоем по асфальту лица.

Том пристыжено опустил голову и честно защёлкнул ремень безопасности. Перспектива размазанного по асфальту лица произвела эффект. Прованс интересовал Тома даже без цветущих полей, но он жил с уверенностью, что Прованс – это город, и премного удивился, узнав от Оскара, что это целая историческая область, в которой прожил столько лет, так как туда и Ницца входит. Как неловко.

- Надо тебе репетитора по географии нанять, - сказал Шулейман. – Ладно, не знать, где находится какая-то далёкая, никак не относящаяся к тебе страна, но не знать географию места, где живёшь – это край.

- Феликс полагал, что я всю жизнь буду с ним и никуда не поеду, поэтому не считал, что география мне нужна и не учил меня ей, - слабенько оправдался Том.

Слабенько, потому что уже много лет волен познавать мир и учиться чему угодно, но дело в том, что учиться он не любил, когда речь не идёт о неком деле, которое вызывает личностный интерес, как было с изучением испанского языка и искусства фотографии. А Джерри учиться любил, много читал, Том же заставлял себя читать, потому что хорошая литература делает человека лучше и чтобы не отставать от «старшего брата», но уже год не брал в руки ни одной книги. Ещё одно, в чём Джерри на ступень выше – ему не нужно заставлять себя заниматься тем, что способствует развитию, как духовному, так и физическому, да и изначально он куда умнее в плане наук и жизни. Если сравнивать себя с ним – комплексов не оберёшься, называется, хочешь почувствовать себя убогим – сравни себя с блистательной личностью, полностью идентичной тебе в плане исходных характеристик. Хорошо, что Том не сравнивал, приняв, что соперничество бессмысленно, они просто разные личности – немного смешно думать о разных личностях применительно к себе и своей альтер. Лишь иногда накатывало чувство собственного безнадёжного отставания, как сейчас, например, поскольку реально стыдно не знать, где живёшь.

Заехали в Экс-ан-Прованс – город, из которого родом Марсель. Наконец-то Том понял, о каком Провансе говорил друг, не ошибся, что звучало данное наименование, но не запомнил начало. Красивый город, тоже солнечный и уютный, скромнее Ниццы. Тома обуяла грусть от мыслей о друге, с которым до сих пор не встретился, хотя давно имел возможность. Что останавливало? Много чего, но ни одной действительно веской, оправдывающей причины.

- Что на этот раз? – осведомился Шулейман, боковым зрением приметив тоску на его лице.

- Это родной город Марселя.

Закатив глаза, Оскар адресовал Тому вопрос: «Куда ж мне тебя отвезти, чтобы ты там не нашёл повод для грусти?». Том потёр ладонью плечо:

- Я замороченный, знаю.

- Чудно, что знаешь. Плохо, что не пользуешься знанием. Ты должен либо идти и исправлять ситуацию, либо не делать ничего и не страдать. Третьего варианта не дано. В идеале не дано. В твоём случае как раз третий вариант наиболее распространён. Ты говори-говори, я ж волнуюсь, когда ты не болтаешь обо всём, что стукает в твою не очень здоровую голову.

- Похоже на сарказм, но не он, - вслух рассудил Том.

- Ты делаешь успехи, - Оскар усмехнулся, - правильно понял такой сложный момент. Глядишь, когда-нибудь научишься всегда распознавать, когда я шучу, прибегаю к иронии, сарказму.

- С иронией у меня проблем нет, с сарказмом сложнее. А шутки… У тебя очень непонятные шутки.

- Да, я заметил, что спустя десять лет ты по-прежнему веришь, когда я шучу.

- Давно ты меня так не учил, - Том повернулся к Оскару вполоборота, улыбнулся, забывая печаль, которую вытесняла память, где множество подобных моментов.

- И толку с тебя мало, когда я не втолковываю тебе в голову жизненные истины, - веско заметил Шулейман, скосив к нему глаза.

- Я не возражаю, втолковывай, - Том вновь улыбнулся, чуть склонив голову набок.

- Вот и умница.

Шулейман усмехнулся и, обхватив Тома рукой за плечи, потянул к себе, чтобы чмокнуть в лоб. Том вскинул лицо, с готовностью подставил губы под поцелуй, не думая о смертельной опасности скорости, которую Оскар не сбавил. Но Шулейман был благоразумнее и вернул внимание к дороге, оставив Тома без поцелуя. Сказал, заметив его разочарование:

- Я всё ещё не хочу погибнуть молодым, особенно в автомобильной аварии. Страстные поцелуи на большой скорости хороши только в кино.

- Ты никогда так не делал?

- Нет, за рулём всегда предпочитал минеты – и приятно, и обзор никто не загораживает, и как минимум одна рука свободна.

Том немного запутался, как ему реагировать, с одной стороны, это ещё одно грубое в своей циничной прямоте откровение о бурной жизни Оскара до него (возможно, даже после него), подробности которой не радовали, вызывали то ужас, то грустную зависть, то ревность, то, в лучшем случае, смятение. С другой стороны, ему приятно, что они разговаривают обо всём и честно, своими «Я», а не улучшенными, более одобряемыми версиями себя. Том сел в кресле боком, подогнув ноги, и смотрел на Оскара влюблёнными глазами. Потом вернулся в ровное положение, потому что виды за лобовым и оконными стёклами проносились прекрасные, на них тоже хотелось посмотреть.

- Останови, - попросил Том, тронув Оскара за бедро, когда они отъехали от второго города.

- Зачем?

- Пожалуйста.

Съехав к обочине, Шулейман затормозил и вопросительно воззрился на Тома.

- Убери крышу, - озвучил тот вторую просьбу, тонко, очень мило улыбаясь. – Куда нажимать? – Том посмотрел на приборную панель.

Шулейман дал команду крыше сложиться. Как только над ними раскрылось ясное небо, Том одним движением отстегнул ремень безопасности и шустро и ловко перебрался на кресло Оскара, на его бёдра, лицом к лицу. И поцеловал, нежно обхватив за щёки ладонями. Без умысла о большем. Просто хотел выразить то восхитительное, циркулирующее внутри сиятельным теплом, что чувствовал.

- Чем тебя поцелуй в закрытой машине не устроил? – Шулейман усмехнулся в его губы.

- Я хотел, чтобы на фоне мира, - Том ответил не очень понятно, но честно и трогательно, поглаживая подушечками пальцев у виска.

- Через стекло от мира не те ощущения?

- Помолчи.

Том приблизился к лицу Оскара и снова прижался губами к губам, запечатывая ему рот тягучим поцелуем. Больше Шулейман не нарушал красивый момент лишней болтовнёй и со вкусом участвовал, держа Тома за поясницу. Клонящееся к горизонту солнце окрашивало небеса в золото и пурпур, обливало кожу цветом.

- Мне нельзя так ехать? – нацеловавшись, Том сидел у Оскара на коленях и гладил по плечам.

Сам понимал, что нельзя, будет обзор загораживать и мешать управлению автомобилем, но очень не хотелось возвращаться на своё место. Ещё чуть-чуть посидеть бы на коленях. Но пришлось вернуться в пассажирское кресло, Оскар подтолкнул, и продолжили путь. Шулейман проехал мимо плантаций виноградников, к винодельне Chateau La Coste, прославившейся своими напитками ещё в Прекрасную эпоху1

- Выбирай.

Пройдясь вдоль полок, Том взял из углубления бутылку интересной формы, со скошенными боками основной части и плавно загнутым горлышком, вызывающим ассоциации с вытянутым цветочным бутоном. Повертел бутылку в руках - в прозрачном стекле перетекал розовый напиток. По-настоящему розовый. Розовое вино пил только Джерри, потому Тома немного удивляло, что оно не просто носит такое название, как в случае с белым вином, которое вовсе не белого, а жёлтого цвета.

- Урожай двадцатого года не был удачным, - высказался Оскар, - другое выбери.

Том обернулся к нему:

- Ты сказал мне выбирать и не признаёшь мой выбор? – претензия тоже вышла с улыбкой.

- Я подсказываю, - сказал Шулейман и подозвал работника винодельни. – Нам нужно что-то сорта гренаш. Подскажите лучшее вино.

Отыскав подходящий под пожелания Шулеймана напиток, мужчина продемонстрировал клиентам бутылку, рассказал о характеристиках.

- Подходит, - кивнул Оскар. – Откупорьте.

Подоспел второй работник с бокалами, которые наполнили розе́. Вино сорта гренаш гармоничное, фруктовое. Том оценил – Шулейман потому и запросил его, что гренаш отвечал вкусам Тома. Вкусно. И почему Джерри не понравилось, когда пробовал розовое игристое на одном из множества рабочих мероприятий? Том облизнул губы. На голодный желудок алкоголь сразу проник в кровь, покушаясь вскружить голову.

Вышли в другое помещение, с окнами. Том поднял бокал, покрутил и поймал преломлённый тонким стеклом и розовым напитком луч почти упавшего солнца. Стараясь не сдвинуть эту руку ни на миллиметр, второй рукой он вытащил из кармана телефон и запечатлел вдохновенный, хотя и не уникальный кадр. С момента начала нынешних отношений, особенно с началом каждодневных встреч, его инстаграм полнился новыми и новыми публикациями. Том фотографировал захватывающие виды, интересные места и Оскара на их фоне. Только себя не фотографировал. Том не разделял всеобщей страсти к селфи и не понимал смысла однотипных фотографий, на которых человек загораживает собой часть того, что действительно стоит показать. По его мнению, не нужно сунуть себя всюду, все и так в курсе, что это твоя страница. И сейчас тоже, щёлкнув бокал, Том сфотографировал Оскара: прикладывающегося к бокалу, задумчиво глядящего куда-то в окно и щурящегося на яркое закатное солнце. Породистый, шикарный, он может пить из горла что угодно, и эти характеристики никуда не уйдут. Опустив телефон, Том улыбнулся – немножко пьяно, много счастливо.

- Достаточно, - Шулейман забрал у Тома бокал и поставил на подоконник. – У нас впереди ужин. Как ты, очень голодный? Сначала поужинаем, потом остальное посмотрим, или наоборот?

- А что остальное?

- Культурная программа, - Оскар ухмыльнулся и приобнял Тома за талию, отводя от окна. – Давай начнём, а там разберёмся, сразу всё посмотрим или продолжим после ужина.

Том согласился – и прихватил с подоконника свой бокал, в котором оставалось вино. Chateau La Coste примечательна и уникальна тем, что нынешний хозяин соединил вино, архитектуру и искусство, с его подачи на территории появились арт-центр архитектора Тадао Андо, выставочный центр архитектора Ренцо Пьяно, музыкальный дом архитектора Френка Гери и более тридцати арт-объектов авторства Луизы Буржуа, Александра Колдера, Ай Вейвея, Джона Роша и других мастеров искусства, которые можно обнаружить среди виноградников и оливковых рощ. Том с интересом слушал Оскара, который рассказывал о выставленных арт-объектах, вставляя едкие комментарии касательно того или иного примера современного искусства, и маленькими-маленькими глотками потягивал вино, растягивая удовольствие.

- Как это? – Том остановился у озера и наклонил голову к плечу, озадаченно разглядывая огромного чёрного паука, стоявшего прямо на глади воды.

Шулейман встал рядом с ним:

- Полагаю, он установлен на крепления, находящиеся под поверхностью воды.

- Но вода прозрачная, а там ничего не видно, - Том удивлённо посмотрел на Оскара и отвернулся обратно к поражающей, завладевшей его любопытством скульптуре, наклонял голову вправо, влево, силясь разглядеть нечто под поверхностью озера, но ничего не мог заметить.

Как ни подбивало любопытство полезть в воду и лично проверить, на чём же стоит паук, Том удержался, не без участия Оскара в принятии решения. Вторым, что заставило его остановиться и в изумлении округлить глаза, была зависшая над землёй сплюснутая зеркальная сфера. Том даже позволил себе её потрогать, благодаря чему увидел такую же зеркальную подставку, что и создавала ощущения парения в воздухе. Ресторан на территории Шато тоже выступал знаковым местом и арт-объектом – он представлял собой «плавающий» на воде стеклянный куб, на кухне которого колдовал известный шеф Жэраль Пасда, чей ресторан в Марселе имел три звезды Мишлен. В центре зала располагалась подвешенная к потолку удивительная скульптура «Пара». Том долго разглядывал «металлический клубок», прежде чем понять, что это два человека, сплетённые руками, ногами, телами.

- На нас похоже, - сказал Том и перевёл взгляд к Оскару.

Ведь это правда. Они два непохожих человека из совершенно разных миров, которые сплетены столь многим и столь намертво, что не разорвать. Не нужно разрывать, иначе умрёшь от кровопотери – медленно, бессмысленно, утонув в серости дней, которые могли быть яркими и счастливыми.

Не каждый день в ресторане бывают такие высокие гости, потому шеф-повар лично вышел поздороваться и спросить, всё ли им понравилось. Том с искренней улыбкой поблагодарил его за прекрасный ужин, особенно выделив закуску и десерт. Шулейман был значительно скупее на похвалу, но и его всё устроило, кроме скульптуры, о чём он сказал – небезопасно располагать что-то громоздкое над головами посетителей (скульптура висела точно над центральным столиком), поскольку, как бы хорошо оно ни было закреплено, есть шанс, что упадёт. Не мог он ни к чему не придраться. Как реагировать на такое замечание шеф не знал, растерявшись, так как никто и никогда не высказывался неодобрительно в адрес скульптуры, которая всех восхищала, и только заверил, что она закреплена надёжнейшим образом.

После ужина вернулись к обходу территории, неспешно прогуливались по темноте и в половине одиннадцатого снова зашли в ресторан, чтобы перекусить на грядущую дорогу и выпить в случае Оскара кофе, в случае Тома – чёрного чая. Том обнял ладонями гладкую чашку.

- Оскар, давай останемся на ночь? Здесь так… - Том вдохнул полной грудью, прикрыл глаза, - уютно.

Это место – настоящее воплощение устойчивой фразы: «Искусство жить». Том так и подписал фото бокала. Art de vivre.

- Ладно, - согласился Шулейман после некоторых раздумий, - переночуем, а завтра поедем дальше.

Для тех, кому недостаточно одного дня наслаждения праздником неспешной жизни, здесь был и отель, в интерьерах которого соединились лёгкая буржуазная роскошь и современный вариант узнаваемого прованского стиля. Отель не пришёлся Шулейману по вкусу, и он нашёл кучу придирок к номеру. Ему не нравилась воздушная лёгкость в интерьере комнат, замешанная на маниакальном обилии белого цвета, французские окна – обычные, не упирающиеся в пол и не посеченные на квадраты лучше, а плетёную мебель, без вкраплений которой не обошлось, вообще считал атрибутом деревни и презрительно фыркал, не стесняясь озвучивать своё резкое мнение. Том воспринимал его ворчание легко, с улыбкой и вставил слово:

- Нет в деревне ничего плетёного.

- Тебе почём знать? – Оскар, обходивший апартаменты, остановился и обернулся. - Или наконец-то признал, что Морестель деревня?

- Морестель не деревня. Но Паскаль и, соответственно, Джерри жили в деревне. После раскола у меня не отшибло его память.

В этот раз второй номер Шулейман не стал снимать. Перед сном в одной постели Том придвинулся ему под бок, полез целоваться.

- Я не поддамся, отстань, - усмехнулся Оскар, отодвигаясь.

Том не отступил, прильнул к нему, перебирая пальцами по груди.

- В чём дело? Я же не настаиваю на большем, хочу только поцеловаться.

- Ты от меня не отлипаешь. Для разнообразия можно лечь спать и без часа лобызаний.

- Я был бы рад, если бы ты от меня не отлипал.

Шулейман фыркнул:

- То-то я помню, как ты жаловался, что я тебя замучил, затрахал и вообще достал с приставаниями.

- Я был молодой, глупый, и моя сексуальность тогда ещё не до конца раскрылась, - находчиво и не кривя душой промурлыкал Том, сгибая ногу, чтобы положить её на Оскара.

- Вообще-то, у тебя и тем более у меня пик сексуальной активности в прошлом, - резонно ответил Шулейман, - он у мужчин приходится на восемнадцать-двадцать лет, дальше плато и спад.

Перестав игриво улыбаться, Том приподнялся на локте и бесхитростно посмотрел ему вниз:

- У тебя уже спад?

- У меня всё работает отлично, - усмехнулся Оскар, не сочтя за оскорбление то, что ничуть не являлось правдой. – Но в целом утверждение о неминуемом спаде сексуальной активности у мужчин с возрастом, иногда уже к тридцати годам статистически справедливо.

Том немного поразмыслил над полученной информацией и вскочил на Оскара верхом, наклонился к лицу, почти ложась на него грудью.

- Раз всё хорошо, требую своего удовольствия.

Шулейман обхватил Тома и перевернул их, оказываясь сверху, между его разведённых ног. Усмехнулся криво:

- Ты точно мазохист. У тебя потом стоит так, что едва трусы не рвутся, но ты всё равно упрямо желаешь ласкаться и изводить себя.

- Лучше я буду страдать от возбуждения, чем от его отсутствия, - серьёзно ответил Том, глядя ему в глаза.

- Из твоих уст это таки прозвучало гениально. Ладно, сдаюсь, - с блуждающей ухмылкой сказал Оскар и сам его поцеловал.

Утром Том проснулся от поцелуев в плечо, в ощущении тепла от горячего тела, обнимающего сзади, гладящего руками по голой коже живота, бёдер ниже трусов. Не открывая глаз, он улыбнулся губами и повернул голову, подставляя губы под поцелуй. Шулейман поцеловал его поверхностно и скользнул ладонью вниз по животу, забираясь под резинку боксеров. Том сильно прикусил губу, вздохнул и немного откинул голову назад, чем заслужил влажный поцелуй под ухом. Как будто дивный сон из тех, что посещали в разлуке, где он, едва проснувшийся, разморенный со сна, просыпался не один и сходу окунался в наслаждение. Но всё взаправду. Чтобы убедиться, что не спит, Том накрыл ладонью руку Оскара, двигающуюся у него в трусах. Не сон, явь. Том улыбался, и млел, и выгибался не от удовольствия даже, а от сладости момента.

Чтобы было удобнее, Шулейман спустил с Тома бельё до середины бёдер и взял его руку, заводя ему за спину. У Тома это движение ассоциировалось с одним – с заломом, и он сам согнул руку под прямым углом, прижимая к спине.

- Не можешь ты не выкинуть что-нибудь странное, - услышал он усмешку над ухом. – С чего бы мне заламывать тебе руку? Я совсем другое хотел сделать, - Оскар взял ладонь Тома, разгибая руку, и направил вниз.

Со второй попытки Том понял его правильно: отогнул резинку трусов Оскара и тоже обхватил его ладонью. Двигать рукой в таком положении неудобно, но развитая усилиями Джерри гибкость сохранилась в теле, потому получалось без боли в вывернутом локтевом суставе. Как же хотелось направить член Оскара в себя, надавить головкой на сжатое колечко мышц. Но, во-первых, не готовился; во-вторых, нет смазки; в-третьих, понимал, что Оскар не согласится. После разрядки утро стало окончательно и бесповоротно добрым, несмотря на то, что не до конца выспался.

Блаженно выдохнув отходящие отголоски оргазма, Том устроился удобнее, намереваясь ещё немного поспать. Но у Шулеймана были другие планы, вытерев испачканную ладонь о наволочку, он откинул одеяло и встал. Том завозился, недовольный тем, что его раскрыли, натянул одеяло обратно и свернулся уютным клубком.

- Вставай, - Оскар настойчиво похлопал его по бедру. – У нас немного времени на остаток путешествия, я же должен вернуть Золушку домой к одиннадцати.

- Золушка не возражает, если не вернёшь, - Том обнял подушку, утопив в ней половину лица, и улыбнулся.

- Ага, всего лишь не выспится, на работе приляжет вздремнуть на скамейку и проснётся от того, что с неё снимают штаны. Оно мне надо?

- Почему по твоему мнению меня обязательно захотят изнасиловать? – отозвался Том из подушки. – Не беспокойся, я не позволю снять с меня штаны никому, кроме тебя.

Не удовлетворившись успокаивающим заверением, Шулейман сдёрнул с него одеяло. Том состроил обиженно-недовольную гримасу со сведёнными бровями и надутыми губами, упрямо не открывая глаз, попытался укрыться. Так дело не пойдёт, разговорами будить его можно долго. Оттолкнув руку Тома, которой он потянул на себя одеяло, Оскар собрал пальцами капли спермы и втолкнул их ему в рот.

Том мгновенно взбодрился, распахнул глаза, подскочил, отплёвываясь:

- Тьфу! Оскар! – воскликнул гневно и, утерев губы тыльной стороной ладони, взглянул на Шулеймана. – Это чья хоть?

- С твоего живота, логично, что твоя, - как ни в чём не бывало ответил тот и, взяв свои джинсы, велел собираться.

Их ждал завтрак, ещё пара-тройка интересных мест прованского региона и возвращение домой. Вздохнув, Том тоже покинул постель. Что-что, а убеждать Оскар умел.

Глава 2

Завтра я буду снова решать,

Дальше терпеть или преданно ждать.

Ты сердце моё разрываешь на части;

Самообман, иллюзорное счастье.

Винтаж, Огромное сердце©

К рекомендации Оскара Том прислушался и на свидание в понедельник явился в новенькой белоснежной свободной рубашке, небрежно, не полностью заправленной в тоже новые узкие чёрные джинсы, что сидели как вторая кожа и идеально подчёркивали ноги.

- Теперь мне ещё больше хочется тебя раздеть, - оценил Шулейман его внешний вид, бесстыдно разглядывая говорящим хищным взглядом.

Том растерянно поднял брови:

- То есть плохо? Ты говорил, что тебе особенно приятно меня раздевать, когда я одет в отстойную одежду.

- Запомни одну вещь – я всегда хочу тебя раздеть, - глядя в глаза, разъяснил Оскар. – Отстойные шмотки снимать с тебя приятно потому, что под ними скрывается куда более привлекательное тело, но и любая другая одежда на тебе вызывает у меня тот же интерес. Например, эта, - он кивнул на Тома. – Думаю, ты будешь очень возбуждающе смотреться в расстегнутой, распахнутой рубашке, тоже заведённый.

Том смущённо опустил взгляд, под столом потирая друг о друга коленями, закусил губы.

- Оскар, ты вгоняешь меня в краску, когда говоришь что-то подобное, а вокруг люди.

- Разве я вгоняю тебя в краску? По-моему, я вгоняю тебя в возбуждение.

Именно так, оттуда и краска. Также Том хотел воспользоваться другим высказыванием Оскара и начать говорить разогревающие пошлости, как делал он, но как описывать свои желания в действиях, если его сексуальная активность – это лечь и получать удовольствие? Как ни напрягался, Том так и не смог ничего придумать, а выдумывать что-то, чего не делал, не хотелось, да и не был уверен, что не будет выглядеть глупо со своей не подкреплённой опытом фантазией.

Куда лучше дело шло с порученной ему работой. Том считал кощунством обработку фотографий Оскара, поскольку в нём нечего исправлять, нечего добавить, но хорошо понимал, как работает презентация объекта через фото. В современном мире давно уже реальность приукрашивается на фотографиях, это правило, которое может нравиться, может расстраивать, но оно есть. Необходимый минимум – подкрутить яркость, контраст, искусственно добавить глубины, которой редко бывает достаточно у плоских изображений.

Перенести вензель на совместно выбранные под него фотографии Том пробовал двумя способами: совмещением двух электронных изображений и рисованием от руки. Второй вариант показался ему лучше, более живым. Щурясь, он раз за разом сверял каждую мельчайшую деталь, чтобы его рисунок в точности повторил оригинал. Обработав один снимок до финального вида, Том отправил его Оскару с вопросом:

«Тебя устраивает вид?».

«Если бы я не знал, подумал, что вензель висел у меня за спиной. Отлично получилось, мне нравится».

Обработав все фотографии в подобном ключе, Том послал их Оскару на согласование и, только получив одобрение, посчитал, что работа закончена, и выдохнул, перестав сидеть по ночам за ноутбуком и графическим планшетом. Свой не свой он Оскару, а к работе Том всегда относился ответственно, хотя в данном случае и не был уверен, что в ней есть смысл.

Том до последнего сомневался, что Оскар на самом деле использует сделанные им фотографии, что не подбодрил, обратившись к нему, пусть это и не в его стиле. Но зря. В инстаграме Шулейман одним постом опубликовал три фото, сопроводив их текстом: «Долго руки не доходили сделать официальные фотографии, не люблю я фотосессии и не имею желания работать с истеричками из шоу-бизнеса, но есть один фотограф, у которого я готов сниматься. Спасибо Тому Каулицу за отличные фотографии. Предупреждая сплетни, заранее отвечу на главный вопрос – нет, мой выбор продиктован не нашими личными отношениями, а тем, что Том – охрененный профессионал, который и не стелется передо мной, и звезду из себя не корчит. Завидуйте молча, вам тоже когда-нибудь повезёт, но не факт».

В конце записи располагалась ссылка на официальный сайт – с чёрным фоном и неуловимо давящей эстетикой оформления, что очень подходила Оскару. Владельца бизнес-империи представляли сделанные Томом фотографии. Всё честно и взаправду, он создал знаковые фотографии. Даже немного не верится. Хотя и не воспринимал Оскара как недосягаемого Оскара Шулеймана, Том сознавал, что по факту так и есть.

Кликнув «назад» Том обвёл взглядом галерею страницы Оскара и обратил внимание на запись, опубликованную постом ранее. Открыл её – отрывок совместного интервью Шулеймана с Мадлин Кеннет, под которым крепилась ссылка на полную версию. Поддавшись любопытству, Том перешёл по ней. Пришёл щенок, покрутился вокруг хозяина, встал на задние лапы, передними опёршись Тому на бедро, поскрёб, просясь на ручки. Том поднял его, немаленького и уже тяжело подъёмного малыша весом в двадцать пять кило, посадил на колени и запустил видео. И пропал на сорок пять, которые оно длилось.

Том не слушал, что они говорили, не пытался понять слова и постепенно стискивал зубы. На экране Оскар и Мадлин улыбались, постоянно бросали друг на друга взгляды и выглядели так, словно находятся в непринуждённой обстановке, а не презентуют сложный продукт с колоссальным бюджетом и претензией на прорыв в своей области. Как будто оператор, интервьюер и прочие вспомогательные люди там лишние. Несколько беспардонная мисс Кеннет, которую при первой встрече счёл привлекательной и интересной женщиной, сейчас вызывала совершенно иные эмоции. Про себя Том называл её не иначе как «сукой».

Они так общались, так друг на друга смотрели, что Тома скручивало бессильной, ядовитой яростью. Между ними невооружённым взглядом заметен обоюдный интерес. Мадлин красивая, умная, богатая, сделавшая себя сама, и она женщина, примерно ровесница Оскара. Она подходит Оскару, и от этого, от того, что не в силах с ней соперничать по всем пунктам, больно и злостно. Она из мира Оскара, в который попала своими силами, своим умом, а не приблудившийся, навсегда низший и вечно не дотягивающий котёнок, которым являлся он. Том сжимал кулаки до судорог пальцев. Ссадил на пол малыша, потому что не до него, как бы ему в шкурку случайно не вцепиться.

Она подходит… Какой смысл себе лгать? Никогда он не станет достаточно хорош, достаточно на уровне Оскара, их союз всегда будет оставаться гротескным примером мезальянса. Том подзабыл об этом, но обратный пример Мадлин пробудил мысли. Ей не нужно ничего делать, она уже рядом с Оскаром органична, равноценна. А он рядом с Оскаром забавная зверушка, которой очень повезло. О каких равных отношениях Том говорил, если самому подходит то, что всегда было и есть, и если равными они быть по определению не могут. Разный старт, разные миры, в которых происходило формирование личности, разный образовательный и культурный уровень, разное восприятие, образ мышления, привычки. Горько смотреть на ту, что во всём соответствует, чувствуешь себя убогим и обречённым быть брошенным.

Как хорошо они смотрятся вместе… Отвратительно… Том колебался от клокочущей ненависти до топкого смирения и жалости к себе, в которой опускались руки, чтобы затем снова сжаться в кулаки, впиваясь ногтями в ладони. И обратно, и снова. От яростного желания бороться, высказать всё в лицо блондинистой твари, а может, и не только высказать, его не учили, что бить женщин нельзя, до желания втянуть голову в плечи и уйти в тёмный угол, где ему и место, освободить дорогу для более достойного кандидата. До высшей точки напряжения, до кома слёз в горле, не проливающихся, выражающихся в частом сопении на грани истерики. На одной грани злость, на другой отчаяние.

Чувствуя настроение хозяина, щенок тихо сидел рядом, прижав уши. Потом сходил на кухню и принёс Тому кость, к которым питал большую страсть, предлагая её в утешение. Том улыбнулся, погладил малыша по голове:

- Всё будет в порядке. Если она имеет что-то на Оскара, я её убью. А ты поможешь мне избавиться от тела. За недельку справишься, да? – он почесал щенку шею. – Не думаю, что она много весит.

Шутка, конечно.

Недолго Том продержался в более-менее устойчивом состоянии, которым успокаивал щенка, вновь отбросило в отчаяние с беспомощным страхом. Эмоциональные качели выматывали, мешали спать, отвлечься, даже аппетит отбили. Изведшись за этот вечер, назавтра Том решил прямо спросить Оскара о том, что украло его покой. И будь, что будет. Если да, то он примет это, уже подготовился морально, и будет… Что-нибудь как-нибудь будет.

- Оскар, у тебя есть что-то с Мадлин Кеннет?

- Мы работаем над совместным проектом, я тебе рассказывал.

Том беззвучно вздохнул, набираясь сил, и сказал:

- Я помню, но я не о делах. В личном плане, есть? Вы… любовники?

- Что? – Шулейман удивлённо посмотрел на него. – Нет.

- Оскар, пожалуйста, скажи мне правду, я обещаю не устраивать истерик.

- Ты меня слышишь? Я и Мадлин не любовники.

- Но ты этого хочешь? Оскар, я не просто так спрашиваю, я смотрел ваше интервью, между вами очевидно взаимное притяжение.

- По каким же признакам ты определил, что оно есть? – поинтересовался Оскар.

- Вы живо разговаривали, улыбались, смотрели друг на друга, - Том перечислил то, что видел, и что заставило его почувствовать угрозу.

Шулейман подпёр кулаком висок:

- А что мы должны были делать, молчать и в разные стороны смотреть? Мы так-то интервью давали, представляли совместный проект.

- Я понимаю, но дело в том – как вы это делали.

- Тебе ни о чём не говорит, что я со всеми себя так веду, кто заслуживает моего внимания? – осведомился Оскар, подталкивая Тома к верным выводам.

Но Том уже пришёл к другим выводам и упорно видел всё через их призму:

- Оскар, просто скажи: да или нет, - попросил он тоном, говорящим о том, что выбрал ответ. – Мадлин нравится тебе, да? Ваша работа приведёт к чему-то между вами? Понимаю, что я ничего не смогу сделать, если ты её хочешь, но я хочу хотя бы знать сейчас, а не когда-нибудь потом узнать, когда ты попросишь меня уйти, потому что она лучше.

Шулейман выгнул брови, на секунду округлил глаза, выражая то, какое впечатление на него производят слова Тома.

- Моё мнение вообще учитывается, или ты уже всё за меня решил? Ты в курсе, насколько ты двинутый? Нет, я не сплю с Мадлин, не собираюсь, и она меня не привлекает.

- Почему? – совершенно глупый вопрос, который Том не находил таковым, и в той же степени искренний. – Она красивая, умная, из твоего круга, то есть у вас примерно один взгляд на мир.

- Ты меня убедить пытаешься, что зря я её не рассматриваю в качестве любовницы?

- Нет. Но… Просто она подходит тебе.

- Всё-таки пытаешься, - кивнул Оскар и убрал локоть со стола.

- Да нет же. Просто…

Том запутался, растерял притянутое, силой воли удерживаемое спокойствие и вместе с ним способность внятно изъясняться. Ощутил свою несостоятельность по части логики и изложения своих мыслей, отчего лицо приобрело страдальческое, жалобное выражение, коим не просил жалости, оно само.

- Ещё раз и, надеюсь, последний – мне не нравится Мадлин. Даже когда был свободен, я не рассматривал её в качестве сексуального объекта на ночь или более продолжительное время, между нами сугубо деловые отношения. Вообще, я всегда больше любил шатенок, - он ухмыльнулся, с прищуром глядя на Тома, - с определённой поры одного конкретного шатена, чью блондинистую альтернативную ипостась я как раз не люблю.

Том его услышал – и снова удивил:

- То есть ты выбрал меня из-за цвета волос в том числе? – спросил растерянно. – А если я перекрашусь?

Шулейман хлопнул пятерню на глаза и, с нажимом проведя ладонью по лицу, произнёс:

- У меня нет слов. Твою логику надо приравнять к смертоносному оружию – она мозг разжижает. Отвечая на твой вопрос – мне побоку, что у тебя на голове, хоть лысый, но милее всего мне твой натуральный цвет, в прошлом я тебе это уже говорил.

- Потому что он такой, какой тебе всегда больше всего нравился?

- Да, - глядя в глаза, честно и чётко ответил Шулейман. – У всех есть предпочтения. Так совпало, что ты подошёл под мои в плане цвета волос. Но, - важно заметил он, - надо отметить, что Джерри под них не попадал, что не мешало мне его хотеть.

Том почувствовал себя идиотом, в принципе, привычное состояние. Пристыжено опустил глаза. Надо же, почти сутки сходил с ума – из-за чего? Из-за собственной буйной фантазии и ложащейся в её основу воспалённой тревожности. Но ощущение себя нервнобольным кретином сейчас стоит спокойствия, так намного лучше, чем если бы промолчал и думал, думал, ожидая, когда же его отправят в утиль за непригодность и ненужность.

- Похоже, мне всё-таки придётся подарить тебе самолёт, чтобы ты не сомневался, - усмехнулся Оскар.

- Не уверен, что это поможет, - пробормотал Том, опустив подбородок на грудь.

- Печально, - заключил Шулейман. – Но предсказуемо. Придётся жить с тем, что есть. Покупать самолёт всякий раз даже для меня перебор. Куда мне их ставить? – развёл он руками. – Открыть международный аэропорт имени меня? Или имени тебя и твоего психоза? – усмехнулся, взглянул на Тома с прищуром. – Тебе-то народ будет обязан его появлением.

Том тоже посмотрел на него, улыбнулся уголками губ, с каждым выдохом избавляясь от осадка пережитой тревоги. Сейчас переживания казались глупость, виделось очевидным, что ничего у Оскара с и к Мадлин нет, но час назад всё было серьёзно, вплоть до мысли, что сегодня последний день их отношений. Это Том и доносил до Оскара, говоря, что хотел бы сказать, что полностью изменился, и теперь будет только хорошо, но не хочет лгать, потому что не уверен, что ничего не случится. Тревожный он, нестабильный, нервно-припадочный, и склад психики усилием воли не изменить, можно только притворяться перед всеми и собой или глушить препаратами загибы в голове. Повезло Оскару с партнёром, ничего не скажешь. Тем более благодарен судьбе и счастлив Том, что его, такого неподходящего и полного минусов, выбрали.

- У меня есть вариант, что может помочь мне больше не сомневаться, - с улыбкой сказал Том.

Шулейман вопросительно кивнул, демонстрируя интерес, и Том озвучил:

- Женись на мне.

Оскар приподнял брови. Надо признать, Том его удивил. Наглеет он редко, но очень уж метко, так, как никто другой не решился бы наглеть.

- Я на тебе не женюсь, - ответил Шулейман.

- Пока? – уточнил Том.

- Пока что точно.

На том и договорились. Том считал, что в относительно скором времени вновь наденет кольцо на палец, во второй раз навсегда; Оскар тоже имел своё мнение. По поводу ревности и неуверенности в своё положении Том успокоился, взялся за ужин, в котором ранее больше ковырялся, не имея аппетита от волнений. Безоговорочно поверил, что выдумал проблему, потому что Оскар может что-то недоговорить, если не считает нужным, но, если его спросить, он всегда отвечает прямо и предельно честно. Раз Оскар сказал, значит, так оно и есть. Оскар любит его и ни на кого менять не хочет.

Но некоторое время спустя Том нашёл новый повод для отягощения настроения, зачатки этих переживаний поселилась в нём около двух недель назад и периодически давали о себе знать, крепли. И обратился к Шулейману с вопросом:

- Оскар, ты мне изменяешь?

- У тебя реально настолько короткая память? – Шулейман говорил грубовато, не пытаясь смягчать голос и взгляд, поскольку некоторые заскоки Тома даже милые, а его ревность сладка для самолюбия, но когда его придури чересчур интенсивны, это начинает бесить. – Ладно, раз в десять дней обнуляться, в неделю, но заводить разговор сначала через полчаса – перебор.

- Нет, - Том качнул головой. – Я не о Мадлин, я понял, что ты с ней ничего, кроме работы, не имеешь и не хочешь. Но ты с кем-нибудь занимаешься сексом? Без чувств, просто секс.

- Возможно, я пожалею, но мне интересно, как же ты пришёл к такому выводу. Поделись, слушаю.

Том помешкал, теребя салфетку на коленях, и ответил:

- Ты откладываешь секс, ты объяснял, почему хочешь подождать, но тебе не может быть так легко терпеть. Ты мог бы заняться со мной сексом и сказать, что это не считается, и я бы согласился, но ты этого не делаешь. Ты даже не всегда пользуешься возможностью получить удовольствие, когда она есть, всего пару раз, а в остальные ты просто уходил или отпускал меня, если это был не конец свидания. Ты хочешь, я чувствую и вижу это каждый раз, когда мы вместе, но тебе как будто не очень надо. Так быть не может. Логично, что ты где-то добираешь, чтобы держаться со мной.

- Так ты объясняешь мою выдержку? – усмехнулся Оскар.

- Я просто не вижу другого объяснения.

Том старался показать, что нормально относится к связям Оскара «для здоровья», готов принять такой вариант. Старался верить в это и на данный момент даже верил, что сможет спокойно жить со знанием, что Оскар где-то там с кем-то там занимается ничего не значащим сексом.

- А оно есть, - заметил Шулейман и раскрыл интригу. – Я мастурбирую. Всё элементарно.

Том дважды моргнул, непонимающе нахмурился:

- В смысле?

- У слова «мастурбация» есть какой-то другой смысл? – Оскар вновь усмехнулся, его забавляла реакция Тома, подчёркнутая выражением богатого на мимику лица. – Нет, только один, прямой. Не делай такие глаза, ты знаешь это слово.

- Знаю, - Том кивнул немного скомкано. – Но взрослые ведь этим не занимаются.

- Да? Просвети-ка, когда установили возрастную границу, после которой запрещено заниматься самоудовлетворением.

- Не запрещено, нет, но… Это для детей, подростков. Зачем взрослым делать это, если можно заняться сексом?

- Открою тебе секрет – далеко не все взрослые имеют возможность заняться сексом в любой момент, когда возникнет желание. Например, как ты сейчас.

Том продолжал не понимать Оскара, убрал за ухо прядь волос, сказал:

- Но возможность-то есть, можно дождаться своего партнёра и получить удовольствие с ним или найти одноразового или постоянного, если партнёра нет. Зачем самому?

- Ты странно рассуждаешь. Не строй из себя невинность, как будто сам никогда не дрочил, - фыркнул Шулейман.

- Я никогда, - не уйдя от ответа, Том наконец-то признался.

Пришёл черёд Оскара не понимать:

- В смысле никогда? – переспросил он.

- Я этим не занимаюсь, - Том пожал плечами, не видя в своей правде ничего необычного. – Я пробовал дважды, первый раз в девятнадцать лет, но тогда я не смог прикоснуться к себе дальше бедра, а второй во время нашего спора, но тогда ты зашёл и запретил мне продолжать, если я не сдамся, и я… тоже не закончил. Больше я этого не делал.

- Ты серьёзно?

Том подтвердил, и Шулейман выдал ёмкий мат, прежде чем произнести:

- Прямо ни разу? То есть после развода ты не только никому не разрешал к себе прикасаться, но и сам себя не трогал?– он ощущал то ли изумление, то ли ужас, то ли жгучий интерес исследователя, обнаружившего занятный материал. Всё в одном. – Всё это время ты кончал только со мной и один раз с тем парнем на пляже? А что ты делал, когда я тебя заведённым оставлял?

- Ничего, - Том пожал плечами. – Ждал.

- Невероятно! – воскликнул Оскар. – Почему? – он искренне не понимал, не мог поверить, что Том до сих пор такой странно-особенный. – Ты же знаешь, как это делается? В Париже я видел, как ты дрочил и кончил.

- Тогда я был с тобой.

- И? – вопросил Шулейман, вперив в Тома удивлённо-испытывающий взгляд. – Какая разница?

- Когда с партнёром, можно. А наедине с собой… Это как-то обезличено, бессмысленно, - как мог, объяснял Том. – По-моему, это неправильно – делать во взрослом возрасте то, чем занимаются в подростковые годы, но чего я не делал. Я лучше подожду.

Неправильно. Неправильно, мать вашу! От его рассуждений Шулейман был в праведном шоке. Логика Тома шикарна – не удовлетворялся рукой в юности, не надо и начинать.

- Ждёшь, когда яйца до колен отвиснут под собственной тяжестью? – усмехнулся Оскар. – У тебя, должно быть, они уже до нечеловеческих размеров распухли и гудят.

Том машинально сжал бёдра. Ничего такого он не замечал и не ощущал, кроме требовательной тяжести непосредственно в моменты возбуждения.

- Хотя нет, - продолжал Шулейман, - я видел, размер не изменился. Ты, наверное, каждое утро в мокрых трусах просыпаешься?

- Ты о…?

- О поллюциях, - максимально прямо ответил Оскар. – Непроизвольное семяизвержение во сне.

- Нет… - Том смутился, начиная понимать, что это он неправильный. – Со мной такого никогда не случалось. Когда я просыпался с… возбуждённым, то открывал глаза раньше разрядки.

- Ни секса, ни мастурбации, ни поллюций, - подытожил Шулейман. – Бедное ты, несчастное недоразумение, всё у тебя не как у людей. Теперь я понимаю, почему ты так остервенело жаждешь ласки. Это ж умом двинуться можно – постоянно возбуждаться и не кончать. Официант, счёт, - он махнул парню в униформе, - и поскорее.

- Мы уже уходим? – Том удивился, ужин же в разгаре.

- В другой раз насладимся неспешным ужином. Сейчас надо срочно спасать твои тестикулы от переполнения, - Оскар выдернул из рук официанта счёт-книжку, не обращая на него самого никакого внимания. – Между прочим, полное воздержание при наличии желания не только на психологическом благополучии плохо сказывается, но и на физическом сексуальном здоровье, а я уверен, что ты будешь жёстко загоняться, если у тебя перестанет стоять. Я допустил конкретный пробел в твоём сексуальном воспитании…

Благоразумно изображая глухоту к тому, что не для его ушей, официант порадовался чаевым, которые Шулейман всегда оставлял более чем щедрые, и удалился с оплаченным счётом, не удостоившись и взгляда в свою сторону, что его ничуть не оскорбило. Несмотря на скверный нрав и риски попасть в немилость самому и подставить заведение, за обслуживание столика Шулеймана велась серьёзная конкуренция в местах, где его знали, именно по причине его щедрости, в удачные дни на чай официант мог получить от него месячную зарплату, а то и больше. Любой каприз за ваши деньги, как известно, хоть смотри как на пустое место, хоть оскорбляй, хоть за попу хватай.

Том не нашёл причины отказаться от предложения Оскара и не искал, переключив всё внимание с ужина, в котором поставлена точка, на обещанное продолжение вечера.

- Бутылку вина принесите, - велел Шулейман другому, проходившему мимо официанту и ухмыльнулся Тому. – Может, тебе понадобится расслабиться.

Том смутился, потупил взгляд, стоя у столика, из-за которого они встали, но ничего не сказал.

- Это не вино, а гадость, - возмутился Оскар, сунув принесённую бутылку обратно испуганному официанту, и назвал достойный, по его мнению, напиток.

- Прошу прощения, - проговорил официант. – Сейчас поменяю.

За вино Шулейман расплатился сразу, и они направились к машине и поехали к Тому домой. В квартире Том не успел ничего сказать, Шулейман распорядился:

- Иди в душ.

Обоснованная просьба, поскольку сегодня Оскар забрал его в шесть, с конечной точки рабочего маршрута. Том до сих пор наивно называл приказы Оскара просьбами и, согласно кивнув, отправился в ванную, разделся и переступил порог душевой кабины, притворив за собой дверцу. Включил воду, сначала поставляя под струи руки. Чтобы прийти в спальню к Оскару чистым и свежим, чтобы… что-то. Оставалось загадкой, что Оскар ему уготовил, он ничем не намекнул. Том не рассчитывал на секс, едва ли Оскар настолько проникся его бестолковостью и порождёнными ею муками, что решил скосить оговоренный срок, но он явно задумал что-то интимное.

Придумать, что же его ждёт, Том не успел, как и вымыться, только ополоснулся. Дверца душевой кабины тихо открылась, Оскар, тоже полностью обнажённый, зашёл внутрь и встал у Тома за спиной, взял за напрягшиеся плечи. Том мог вести себя весьма раскованно в спальне и других местах, но в ванной не получалось. Потому что ванная комната – интимное место, в душе выполняются гигиенические процедуры, которые только в рекламе и кино выглядят красиво. В душе ты обнажённый в большем смысле, чем просто без одежды, и это заставляло Тома напрягаться, поднять острые плечи в непроизвольном защитном жесте.

Может быть, всё-таки секс? Здесь?.. Впервые за долгое время Том не был уверен, что готов немедленно. Даже мелькнула мысль: попросить Оскара не здесь.

- Помылся уже? – вопрос сзади.

Том отрицательно покачал головой:

- Нет.

- Дай, - Шулейман протянул вперёд руку.

Взяв с полки мочалку, Том вложил её в ладонь Оскара. Вылив на мочалку геля для душа, Шулейман положил руку Тому на плечо, вдавил пальцы в жёсткие, натянутые мышцы, что принесло Тому двойственные ощущения - приятно от принудительного расслабления мускулатуры и одновременно странно, отчасти сопротивление шло воздействию, потому что его тело подчиняется не ему.

Помассировав мышцы, Шулейман усмехнулся Тому в затылок:

- Чего ты такой напряжённый, как будто я тебя насиловать собрался, а ты не хочешь?

От его слов Том фыркнул, опустил расслабившиеся плечи. Юмор Оскара обладает двумя вариантами воздействия – либо напрягает, либо разряжает обстановку, потому что невозможно продолжать дуться, бояться, зажиматься, когда он говорит какие-то такие вещи.

- А что собираешься? – спросил Том.

- Помочь тебе помыться.

Том не сказал, что может сам, Оскар знает, что он в состоянии помыться, и, раз решил ему помочь, значит, так надо. Том доверял ему безоговорочно, заново привыкал доверять и уже бесповоротно. Облив Тома водой, Шулейман отвёл с его шеи прилипшие завитки мокрых волос, задев сгибом пальца выпирающий позвонок – Том опять опустил голову. Добавил ещё геля и на пробу провёл мочалкой по его спине выше лопаток, покрывая кожу пеной. От прикосновения Том вздрогнул, свёл лопатки, снова напрягаясь. Оскар надавил на его плечо, опуская силой:

- Расслабься.

Том старался, прислушивался к своим ощущениям, к шершавому скольжению мочалки по коже и со временем расслабился. Хоть и неловко, но приятно, особенно, когда Оскар подключил вторую руку, водил ладонью по скользкой от мыла коже, ненавязчиво массировал. Он продавливающим движением проводил по позвоночнику вниз и лёгким, щекотным – вверх. Том поводил лопатками, дышал чаще. Шулейман снова брал его за плечо, призывая стоять на месте. Том не оборачивался.

Закончив со спиной и руками, Шулейман завёл руку Тому вперёд, начиная мылить грудную клетку. Том вздрагивал, когда то мочалка, то ладонь Оскара задевали предательски отвердевшие соски, закусывал губы, послушно стоя смирно. Потом живот, бока, где ходили рёбра, при каждом вдохе натягивая кожу. Намылив весь его перед, Шулейман провёл ладонями по торсу Тома, закручивающимися движениями размазывал пену. И обратно назад, на спину, вниз по пояснице, мочалкой по ягодицам и следом ладонью. Том прикусил губу.

Мокрые пальцы Оскара скользнули меж ягодиц, провели там, и у Тома дыхание сбилось, запнулось, глаза распахнулись. Приятно, очень приятно, до блаженствующей дрожи, хочется попросить не останавливаться, касаться его ещё там, ниже копчика, где изголодался по вниманию. С другой стороны, это стыдно, Оскар же по факту моет его там, словно сам не в состоянии подмыться. Том опустил голову. Шулейман ополоснул его шею от пены и прижался губами к загривку, провёл пальцами внизу, намеренно задержавшись на сфинктере, сократившемся от прикосновения. Слегка, едва ощутимо надавил кончиком пальца в центр. И не дав Тому опомниться от этих ощущений, опустил руку ниже, между ног, побудив Тома расставить их шире, ладонью по промежности. Повторил то же самое мочалкой – Том хихикнул, дёрнулся, подогнул правую ногу, закрывая уязвимую зону.

Оскар шикнул на него, сказал встать нормально. Ещё раз прошёлся по спине Тома, ягодицам и между ними, по груди и животу, прижавшись сзади, целуя в изгиб ушной раковины и висок. Том млел в его руках, улыбаясь уголками губ, прикрыв глаза, перестал ждать и гадать, что же дальше, поскольку уже сейчас было хорошо. Шулейман провёл мочалкой по его лобку, проверяя реакцию – не щекотно, по крайней мере, Том не задёргался, только замер. Отложив на полку истекающую пеной мочалку, он взял член Тома в ладонь, оттянул крайнюю плоть и, сполоснув водой, обвёл головку большим пальцем по нижнему краю. Том дёрнулся, врезался в него, вцепился в предплечье. Сердце в груди паниковало и заходилось. Слишком, это слишком.

Шулейман снова успокаивающе шикнул ему на ухо, перехватил левой рукой поперёк живота, продолжая ласкать правой. Спросил:

- У меня вопрос. Как ты осуществлял интимную гигиену до объединения, когда не мог к себе прикасаться?

Том опустил голову, чувствуя, как полыхает лицо. Только Оскар может сказать в интимный момент что-то такое, не относящееся к происходящему, что заставит сгорать от смущения.

- Я старался помыться как можно быстрее, - скомкано проговорил Том. – А когда было совсем плохо, то… просто ополаскивался.

Смущение захлестнуло с новой силой, поскольку он фактически признался, что далеко не каждый раз мылся нормально, не мыл как раз то место, за которое его сейчас держит Оскар. Том зажмурил глаза.

- Удивительно, что ты не обзавёлся какой-нибудь инфекцией, - хмыкнул Шулейман. – Хотя бы сейчас ты всё моешь как надо? Ты вообще в курсе, что необрезанным мужчинам обязательно каждый день отодвигать крайнюю плоть и смывать смегму, чтобы не обзавестись воспалением? Тебя Феликс учил правилам гигиены?

- Оскар!

Не выдержав переизбытка концентрации стыда и смущения, Том крикнул, взвился, вырываясь. Шулейман удержал его, прижал, основательнее обхватил внизу.

- Да ладно, - усмешка над ухом, губами задев хрящик, - я давненько близко имею с тобой дело, я бы заметил, будь у тебя патологические проблемы с интимной гигиеной. Или унюхал.

Том вновь зажмурился. Как Оскар это делает?! Одновременно ведёт к пику возбуждения и низвергает в пропасть смущения от того, что возбуждению никак не способствует. Том предпринял вторую попытку высвободиться, опять провальную. Крепче прижав его спиной к своей груди, Шулейман повернул голову Тома вбок и развязно, грубовато поцеловал, переключая его с протеста. Сильнее сжал пальцы, уже конкретно двигая рукой по его члену, принял в рот стон.

Шулейман останавливался, не доводя Тома до оргазма, и снова гладил по плечам, спине, животу. Раз пять, не меньше. До тех пор, пока Том не начал дрожать и отзывчиво извиваться в такт прикосновениям, тянясь алчущим телом за его ладонями. На новом круге Оскар не остановился. Том выгнулся, жмуря глаза, запрокинул голову Оскару на плечо, принимая поцелуй в выгнутое горло, подстёгивающий, продлевающий удовольствие, пока он судорожно выплёскивался горячим семенем. Шулейман не остановился, пока член Тома, не успевший обмякнуть, вновь не обрёл полную твёрдость, тогда разжал пальцы, целовал в шею, плечи и губы, оглаживал торс и бёдра, дразня опускал ладонь к паху и цеплялся пальцами за острые бедренные косточки. Последнее собственная блажь.

Трижды. Три оргазма подряд за… Том понятия не имел, сколько времени прошло. Но с учётом того, что Оскар не просто помогал ему кончить, а искусно мучил, снова и снова распаляя и отодвигая разрядку, вряд ли десять минут. Мелко содрогаясь в отголосках третьего оргазма, который прокатился по телу волной, ударив гулом в уши, Том закрыл глаза и откинул голову Оскару на плечо. Тело наконец-то насытилось, теперь в нём разлилось абсолютное, бездумное расслабление, дарующее ощущение тепла и лёгкости. Но держался на ногах Том самостоятельно, лишь опирался спиной о грудь Оскара, дыша глубоко.

- Пойдём.

Перекрыв воду, Шулейман открыл дверцу, вышел из кабинки и подал Тому руку. Не имея сил мыслить, Том вложил руку в его ладонь и, пошатнувшись, ступил на кафельный пол. Оскар накинул на его плечи большое, нагретое сушилкой полотенце, вытирая от капель воды. Том не мешал, получая ещё больше удовольствия от того, что ему не только хорошо сделали, но и заботятся после.

Укутав уже сухого Тома в полотенце, Шулейман повёл его в спальню, придерживая за плечи. Убрав полотенце, Оскар бросил его на стул и подтолкнул Тома на кровать. Том послушно забрался на постель, видя, что и Оскар делает то же самое, но отвернулся от него, ложась на бок, согнул ноги. Ничего не меняется. Каков эгоист мелкий, получил удовольствие – и на боковую. Причём не специально, само собой у него так получается.

- Мы не закончили, - ухмыльнувшись, Шулейман подтянул Тома к себе.

Том не сопротивлялся. Что с ним, разморенным, лежащим на боку, делать? Есть идейка, более привлекательная, чем взаимная мастурбация. Том приподнялся, оглянулся через плечо. Оскар уложил его обратно:

- Лежи.

Выдвинув верхний ящик тумбочки – запомнил, откуда Том доставал смазку, - Шулейман нашарил флакон. Выдавил гель на пальцы и протолкнул их Тому между ног, смазывая бёдра и промежность. Нравилась ему данная разновидность непроникающего секса, давно же задумывался о ней, но когда в доступе был обычный секс, на меньшее размениваться не получалось, а сейчас самое время. Оскар ещё ближе подтянул к себе Тома, провёл пальцами по спине сверху вниз.

- Что мне делать? – спросил Том.

- Надеюсь, вопрос касается настоящего момента, а не всей жизни, - усмехнулся Шулейман, устраиваясь позади него, и ответил на вопрос: – Как минимум не мешай.

Взяв Тома за бедро, Оскар вставил член ему между ног, начиная двигаться, поцеловал в позвонок в основании шеи. Том закусил губы, потому что приятно, волнующе головкой и стволом по промежности, задевая мошонку при толчках вперёд. Так странно… секс без секса, рождающий чувство нехватания члена внутри, чтобы ощущать толчки не одним участком тела, а всем нутром. Оскар руками, губами по его телу, ускоряясь.

Том повернул голову, пряча лицо в подушке, когда понял, что снова возбуждён. Шулейман заметил это полуминутой позже, проведя ладонью по его животу и задев член.

- И снова здравствуй, - усмехнулся Оскар. – На рекорд идёшь.

Обычно предел Тома – три раза подряд. После второго он начинает скулить, вырываться и просить больше не трогать, а если не послушаться и довести его до третьего подряд, то вовсе превращается в безвольную, стремящуюся впасть в сон массу, которая уже ни на что не способна. Занимательно, очень занимательно, что сегодня ситуация иная. Всего лишь надо Тома хорошенько протомить, чтобы в его организме активировались бо́льшие возможности. Как страстный до экспериментов исследователь Оскар не мог обделить реакцию Тома вниманием.

Том смутился себя, но что он мог с собой поделать? А Оскар озвучил свои мысли:

- Интересно, какой у тебя предел, после которого уже не сможешь возбудиться и кончить? Сколько раз? Так, давай-ка придумаем, как нам лечь, чтобы обоим было хорошо.

Просто подрочить Тому – было, скучно, надо что-то новое. Шулейман развернул его к себе лицом, скользнул пальцами по груди и животу, с увлечённым блеском в глазах прикидывая, что же ему с Томом сделать.

- Иди сюда, - Оскар положил ладонь Тому на ягодицу, потянул к себе. – Положи ногу, - закинул его ногу себе на бедро.

Сам тоже придвинулся ближе, чтобы они соприкоснулись животами и бёдрами. Сплелись ногами. Том тяжело дышал, грудь высоко вздымалась, когда он несмело положил руку Оскару на плечо, зацепился пальцами, чувствуя контакт внизу. Шулейман взял его за задницу, прижимая к себе, и одновременно толкнулся, вжимаясь в пах, проскользнув членом по члену. Тесно, жарко и в то же время мало. В голове Тома конвульсивно бился оголённый проводок: «Мало».

Запрокидывая голову, Том горячо, судорожно вздыхал и сам совсем не двигался, лишь усилиями Оскара оказываясь прижатым к нему раз за разом. В голове темнело и вспыхивало, руки не находили покоя, а внизу пульсировало и текло, будто и не было трёх предыдущих разрядок, и всё равно мало. Недостаточно немного. Совсем-совсем немножко…

- Можешь меня потрогать? – сбитым голосом попросил Том, открыв помутнённые глаза с огромными зрачками.

- Где тебя потрогать? – Шулейман усмехнулся и, опустив руку между их телами, пробежался пальцами по члену Тома. – Здесь? Или здесь? – спросил лукаво, с ухмылкой, просунув кисть Тому между ног, коснулся подушечкой указательного пальца сфинктера.

- Да, здесь, - наступив на горло съедающему стыду, подтвердил Том на грани шёпота, в котором таился крик.

Да, да, да! Там ему нужно.

Шулейман обвёл ободок его ануса уже двумя пальцами, недавил, не проникая внутрь. Спросил:

- Ты чистый?

- Я не… Я…

Спрятав взгляд, Том не смог выговорить, что по большой нужде ходил в туалет сегодня, но специальных очистительных процедур не проводил, поскольку не предполагал, что их эффект понадобится. Оскар его понял, сплюнул на пальцы и вновь завёл их Тому между ягодиц, смазал снаружи, поглаживая чувствительное колечко, и ввёл один палец внутрь – не резко, но уверенно, до конца одним движением. Том порывисто прогнулся в пояснице, чувствуя первый дискомфорт в рефлекторно сжавшихся мышцах. Уронил голову Оскару на плечо, уткнулся носом ему в шею, теряя силы под натиском эмоций, кричащих, что его желания неправильны, не должен заявлять о них, которым не подчинялся.

Недолго подготовив его одним пальцем, Шулейман добавил второй, воткнул в тело на всю длину, прокручивал, пробуя разные углы. Оскар трахал его пальцами. Именно так. Эта хлёстко-откровенная правда стучала у Тома в мозгу, обжигая, и он смущался всё меньше по мере того, как тело затапливало удовольствие от стимуляции, к которой не требовалось никаких дополнений. Том гнулся в пояснице, насаживался на длинные сильные пальцы.

Забывая о себе, Шулейман наблюдал игру чувств на лице Тома, и возобновлял движения, дёргал его на себя, ударяя бёдрами. Целовал в шею, плечи и лицо, царапал зубами, прикусывал. Том скрёб пальцами по его лопаткам. Кончил Оскар первым, он же ещё с душа возбуждение копил. Но не оставил Тома, не остановился ни на секунду, продлевая таким образом и своё наслаждение тоже, что привело к тому, что не успевший обмякнуть член вновь отвердел в готовности к продолжению.

Том кончил с коротким, срывающимся криком и не переставал загнанно дышать ртом, даже когда пик ощущений сгладился, перестав колотить тело, перешёл в плато. Мутным взглядом посмотрел вниз, без мыслей, на уровне примитивного узнавания отмечая возбуждение Оскара. Выбравшись из его объятий, Том перевернулся, встал на четвереньки на середине кровати и опустился на неё грудью, широко расставив колени. Спиной к Оскару, предлагая себя максимально понятно и откровенно, бесстыдно. Мол, я готов на всё, делай со мной, что хочешь, я и сам этого хочу. Не имел сил ни думать, ни что-то делать, потому без слов предлагал Оскару воспользоваться им для своего удовольствия, в чём уже не мог помочь ему активно.

Какая заманчивая картина: разведённые стройные гладкие ноги, всё ещё яркая от прилива крови промежность и виднеющаяся между ног мошонка, призывно вздёрнутая задница и маленькая, покрасневшая и припухшая после его пальцев дырочка между ягодиц. Сложно удержаться перед таким приглашением. Оскар аж облизнулся и поднялся, вставая позади Тома на колени, огладил ладонями его бёдра, примеряясь. Взяв свой член пальцами, Шулейман провёл головкой между ягодиц Тома, добавляя влажного блеска естественной смазки на открытую кожу, ткнулся в колечко сфинктера, сомкнутое, потому не имелось возможности проникнуть без усилий. И затем запустил пальцы Тому в волосы на затылке, сжал в кулаке, дёрнул, вынуждая его выпрямиться, тоже встать на колени и сильно прогнуться в спине.

- Я бы даже согласился, - сказал Шулейман, прижавшись щекой к щеке Тома. – Но у меня нет с собой презервативов, и я не уверен, что у тебя нет сифилиса. Ты ведь ещё не сдал второй блок анализов.

Том мысленно взвыл от досады: у него тоже не было презервативов. Ту пачку, которая осталась после провальной попытки переспать с Себастьяном, он однажды оставил на тумбочке, решая, выбрасывать или нет, а когда вернулся с работы, увидел разметанные по спальне клочки картона, фольги да латекса – щенок постарался и, похоже, половину съел, что никак не отразилось на его самочувствии.

Потому продолжили в том же духе – член между бёдер и мощные, ожесточённые движения, от которых Том сотрясался, но не падал благодаря рукам Оскара, который продолжал держать его за волосы, а потом перехватил поперёк груди. Понимание собственного возбуждения пришло с удивлённой, замученной мыслью: опять? Сколько можно? Сколько он может хотеть? Шулейман бархатно усмехнулся у Тома над ухом, сказав что-то о его ненасытности, поцеловал в скулу и обхватил его пальцами, часто двигая кистью намеренно не в такт движениям своих бёдер.

К пятому оргазму у Тома не осталось не только сил, но и физических возможностей. При его обычной обильности сейчас выплеснулось всего пара капель, и тело обмякло, полностью полагаясь на Оскара. Глаза закрылись. Том не отключился, но не мог заставить себя пошевелить и одним пальцем. Просто очень, очень хорошо. Удовлетворённость до дна, чрезмерная даже.

Шулейман сдвинулся в сторону, позволяя Тому упасть, и подпихнул его к подушке, а сам потянулся за сигаретами и зажигалкой в кармане джинсов, которые, как и рубашку, оставил здесь перед тем, как присоединиться к Тому ванной. Неумолимо морила сонливость, но Том приоткрыл глаза и смотрел, как Оскар курит, сидя на краю кровати. По-прежнему голый, не посчитавший нужным чем-то прикрыться. Дойти до окна и открыть его он тоже не считал нужным, потому дым наполнял комнату, а пепел невесомыми хлопьями падал на пол.

- Я не пойду за пепельницей, - сообщил Том слабым, сонным голосом.

- Не беспокойся, я уже приметил в качестве пепельницы вон тот горшок, - прищурив один глаз, Шулейман указал на цветок в углу ближнего подоконника безымянным пальцем руки, которой держал сигарету.

Вздохнув без тени настоящей обиды, Том всё-таки заставил себя встать. На подоконнике второго окна стояла кружка с засохшей кофейной гущей на дне, которую забыл здесь утром, торопясь на смену. Том подал её Оскару, заодно и окно открыл и вернулся в постель. Докурив, Шулейман поставил пепельницу с окурком на тумбочку и тоже лёг. Тома хватило на то, чтобы поднять руку и погладить Оскара по шее, нежно перебрать пальцами короткие волосы на его затылке, после чего темнота незаметно утянула за грань яви. Засыпал он удовлетворённый и счастливый, как и Шулейман.

Проснувшись среди ночи, Том испытал сдавившее чувство в груди от мысли, что остался один, что Оскар ушёл, не став его будить. Сел, осмотрелся и, наткнувшись взглядом на смягчённый темнотой силуэт рядом, успокоился, ощутил тепло внутри. Том улыбнулся уголками губ, преисполненный нежностью и тихим счастьем от того, что Оскар остался, лёг обратно. Но вспомнил о необходимости посетить уборную, которая и разбудила, и вынужденно выбрался из-под одеяла. Вернувшись в спальню, он лёг к Оскару и смежил веки, позволяя себе спать спокойно.

Утром Том проснулся раньше и не спешил вставать, хотя хотел приготовить завтрак для двоих, может, прямо в кровать его принести. Лежал неподвижно, чтобы не разбудить, и смотрел на Оскара, разглядывал, обводил черты взглядом с затаённым любопытством, которое не утолил десяток лет знакомства.

- Ты опять смотришь.

Том едва не вздрогнул от неожиданности, когда якобы спящий Оскар заговорил. Он проснулся с минуту назад и безошибочно чувствовал на себе взгляд. И открыл глаза, посмотрел прямо на Тома.

- Не надоело тебе пялиться на меня спящего? – поинтересовался Шулейман, впрочем, вопрос был риторическим.

- Почему тебе не нравится? – Том любопытно изломил брови.

- Потому что это будит и раздражает. Уверен, ты от подобного пробуждения перепугался бы до икоты. Если будешь продолжать, я проведу такой эксперимент.

- Мне было бы приятно, если бы ты смотрел, как я сплю, - возразил Том.

Это же вправду приятно, по его мнению, поскольку означает, что тебя любят, к тебе испытывают большую-большую нежность и налюбоваться не могут.

- Это ты сейчас так говоришь, а среди ночи заорёшь, - фыркнул Шулейман и сел.

- Не надо среди ночи, лучше утром, когда будет светло, - попросил Том, полагая, что в темноте на самом деле может испугаться в первую секунду.

- Не указывай мне, как проводить эксперимент. Просто не делай так, если не хочешь нарваться на ответку, сколько раз я тебе говорил.

- Хорошо, не буду, - нехотя согласился Том, потупив взгляд.

Но оба понимали, что его послушание едва ли продлится долго, поскольку прошли десять лет с первого прецедента, а он продолжал нарушать запрет.

- Пойду в душ, - сказал Том, перебираясь к краю кровати, обернулся к Оскару, сквозя чутким вниманием, настроенным на его персону. – Ты ещё полежишь?

Шулейман угукнул, кивнув, и потянулся к пачке, заваливаясь обратно на подушку с сигаретой в зубах. Помывшись меньше, чем за десять минут, Том зашёл в спальню, поправил волосы, намокшие на концах и у лица. Испытывал лёгкое смятение, поскольку здесь его территория, он вроде как хозяин и должен руководить, и он очень не хотел, чтобы это утро, выросшее из вчерашнего вечера, заканчивалось.

- Пойду я, - Оскар откинул одеяло, вставая с кровати.

Том вздрогнул, будто не ожидал, что Оскар может уйти, и очнулся от его слов, отбрасывая замедляющую неловкость. Предложил с яркими надеющимися, просящими нотами:

- Останься на завтрак. Я приготовлю что-нибудь на двоих. Пожалуйста, - добавил через короткую паузу и замолчал, глядя на Оскара в ожидании ответа.

Подумав, Шулейман согласился:

- Ладно. Я соскучился по домашней еде, которую для меня готовят не за деньги, - он ухмыльнулся, с прищуром взглянув на Тома. – Но мне надо позвонить. Иди на кухню, я приду.

Просияв счастливой улыбкой, Том поспешил сделать, как он сказал. Придя на кухню с заходом в душ, Шулейман застал Тома у плиты, он пританцовывал в такт музыке в голове. Усмехнувшись под нос этой прелестно домашней забавной картине, Оскар сел за стол и сказал:

- Запомни на будущее – дома стоит иметь запасную зубную щётку на случай, если кто-то незапланированно останется у тебя на ночь. Я как-то не привык чистить зубы после обеда.

- Ты мог бы взять мою, - Том мельком обернулся через плечо.

- Я сделаю вид, что не слышал этого. А ты сделай вид, что пошутил и не считаешь нормальным использовать чужую щётку, - ответил Шулейман и сощурился ему в затылок. – Надеюсь, ты мою никогда не брал? В каких бы местах я ни пробовал тебя на вкус, делить с тобой зубную щётку я не согласен.

Том почувствовал себя неловко, смутился своей простоты. Знал же, что негигиенично пользоваться чужой зубной щёткой, но ему не пришло в голову вспомнить об этом теоретическом, болтающемся где-то в голове знании, прежде чем сказать.

- Не брал. Ты же мне сразу выделил зубную щётку, когда я поселился у тебя, а потом у меня мозгов прибавилось, - пробормотал Том, лопаткой аккуратно размазывая не свернувшееся яйцо, чтобы всё пропеклось.

И вновь оглянулся, сказал виновато:

- Извини, у меня небольшой выбор продуктов, ничего изысканного не получится. В последнее время я дома только завтракаю, поэтому не покупаю что-то особенное. Будет омлет.

- Ничего страшного, главное, не сожги. Мне по горло хватило подгоревшей пищи.

Около минуты Том смотрел на поверхность омлета с вялеными томатами, на которые подсел весной и с тех пор всегда имел в холодильнике упаковку. И серьёзно спросил:

- Оскар, почему ты меня не выгнал? Мне не верится, что ты тот, кто будет терпеть некомпетентность прислуги.

- Я и не терпел, за любое нарушение правил, общих или моих личных, прислуга шла вон, - подтвердил Шулейман. – Почему я тебя терпел? Жалел тебя, мне было скучно и интересно, что из этого получится, уже тогда я бессознательно проникся к тебе симпатией. Один из этих вариантов, или все вместе, или вообще другая причина. Чёрт его знает, - он пожал плечами. – На самом деле, я до сих пор понятия не имею, почему не выгнал тебя и почему изначально к себе позвал. Как бы благотворительностью я никогда не занимался, обиженных жизнью не жалел и не жалею, но поступил так, как поступил.

- Ты совсем-совсем меня не жалел? – Том оглянулся, улыбнулся тонко, с хитро-озорными искорками в глазах.

Невозможно же было не жалеть его, вчерашнего ребёнка, едва переступившего порог совершеннолетия, испуганного, наивного, хрупкого, с большими глазами, в которых затаённая, застывшая надежда и вера, что его не обидят. Вспоминая того юношу, Том думал, что он крайне очарователен и мил.

- Совсем, - ответил Оскар. – Часто ты меня жутко раздражал, ты же был сущим недоразумением, ещё и надоедливый и нытик. Но и это почему-то не подвигло меня выставить тебя за дверь.

Выключив плиту, Том разложил завтрак по двум тарелкам, поставил их на стол и сел напротив Оскара, беря вилку. Ситуативная беседа перешла в молчание, наполненное лишь жеванием, и оно напрягало Тома, чего не было с момента, когда решил покончить с их отношениями. Его вновь обуяли сомнения, что недостаточно интересный, неполноценный собеседник в сравнении с остальными, кто окружает Оскара, даже поговорить с ним не о чем, чтобы не замолкать.

Хмуря брови во внутренней неуверенности, глядя в тарелку, Том спросил:

- Оскар, тебе не скучно со мной?

- Нет, иногда даже чересчур не скучно.

- Правда? – Том с надеждой посмотрел на Оскара, не сознавая того, напрашивался на подтверждение, что всё в порядке, он достойный.

- Началось? – Шулейман тоже прямо глянул на него. – Ты бы хоть подождал, пока наши отношения перейдут в стадию рутины.

Том открыл рот, но Оскар не дал сказать, поднял ладонь, останавливая его, и продолжил:

- Будь ты мне не нужен, я бы уехал на следующий день после нашей встречи в Париже, не бегал за тобой летом и в сентябре и сейчас не развлекал тебя свиданиями, не остался бы на ночь. Постарайся понять и запомнить, чтобы мне не пришлось повторять. Когда меня что-то не устраивает, я об этом говорю. Если этого не происходит, значит, всё в порядке. Дошло?

Том кивнул: дошло. Понял, постарается запомнить. Только надеяться на это не приходилось, через год или два месяца его снова дёрнут сомнения, и лучше говорить о них, чем молчать, желая казаться более нормальным, чем есть. Оскар это тоже понимал – с Томом просто не будет. Никогда. Но то, что Том такой сложный, склонный впадать в уныние по любому случайному поводу, ему тоже нравилось, пускай и раздражало. Парадокс, как и всё его отношение к Тому, начиная с самого начала.

- Ты не сварил кофе, - напомнил Шулейман.

- Точно, прости.

Запихнув в рот кусочек омлета, Том встал из-за стола и включил кофе-машину, которой пользовался всего пару раз, себе он кофе заваривал в чашке, когда пил по утрам, но полагал, что Оскар не оценит кофейную гущу на зубах. Оскар не просил, что важно и на что Том не обращал внимания, спустя годы после того, как Том на него работал, он по-прежнему говорил так, словно варить ему кофе является обязанностью Тома. Впрочем, будь на месте Тома кто угодно другой, Шулейман вёл бы себя точно так же, барские замашки не вытравить. Себе Том тоже кофе сварил, долил в чашку молока и принёс обе к столу.

- Я встретился с мамой, - между делом поделился Шулейман шокирующей новостью.

Перестав жевать, Том удивлённо посмотрел на него и, проглотив, что было во рту, спросил:

- Случайно встретились или…?

- Или. Воспользовался советом Джерри, он, конечно, та ещё сука, но иногда говорит реально умные вещи, в психологии он шарит, как бы я ни относился к данной науке. Так что я решил начать строить своё светлое будущее с разбора прошлого в числе прочего, вспомнил его слова, в прошлом году летом связался с мамой и предложил встретиться. Мы поговорили, она ответила на мои вопросы, объяснила, почему поступала так или иначе и вообще рассказала, чем для неё была семейная жизнь, что и подвигло её уйти. Я её понял и сказал, что не держу обиды, мама и не просила прощения.

Не просила, но приняла прощение, которое ей и не нужно, в этом вся эта женщина, промелькнуло в голове Тома в ответ на слова Оскара, оставившие неприятный отпечаток равнодушия и неспособности признать свою вину.

- И что, вы теперь общаетесь? – спросил Том с непонятной интонацией, напоминающей надежду на лучшее.

Простить ту ужасную бессердечную женщину, которая приходилась Оскару матерью, он не мог, но был готов порадоваться за Оскара, если он восстановил отношения с мамой и ему так лучше.

- А зачем? – произнёс Шулейман. – Мы чужие друг другу люди, если не считать кровное родство. Мы поговорили и разошлись обратно каждый в свою жизнь, но я предложил маме содержание и сказал, чтобы она обращалась ко мне, если возникнут какие-то проблемы.

- Что?! – воскликнул Том. – Ты не должен давать ей деньги и помогать! За какие заслуги?!

- Не волнуйся, - усмехнулся Оскар, - у меня денег на всех хватит. Могу себе позволить содержать не только одного тебя.

Том его позитива не разделял и не проникся, негодовал, полнясь клокочущей обидой за Оскара, в том числе за то, что он не понимает, что должен вычеркнуть мать из своей жизни, как она это сделала, и точно не оказывать ей материальную и ещё какую-то поддержку.

- Я подумал, это будет честно – после развода мама ничего не получила, даже драгоценности свои, шубы и большую часть вещей не забрала, - продолжал Шулейман. – При всех своих возможностях папа из обиды ничего не дал ей, она ни на что и не претендовала. Теперь я восстановлю справедливость и дам маме то, что ей давно полагалось.

- За что? – повторил Том. – Ты сам сказал, что вы чужие друг другу люди.

- Просто так, - Шулейман вновь пожал плечами. – Потому что я могу себе это позволить. С тех пор, как мама вышла из бедности, то есть после знакомства с моим папой, её главной валютой была внешность в сочетании с незаурядной личностью, благодаря этому она снова и снова удачно устраивалась в жизни и ни в чём не нуждалась. Но она не молодеет, в случае необходимости пусть лучше обратится ко мне, чем столкнётся с тем, что красивая жизнь закончится и подвергнется унижению.

- Она пыталась тебя убить, - твёрдо сказал Том, глядя Оскару в глаза, пытаясь достучаться.

- Не пыталась. Я спросил маму о том случае, цитирую ответ: «Я рассчитывала, что ты на берегу побегаешь, не думала, что ты такой тупой и полезешь в океан».

- Серьёзно? Она ожидала большого ума и понимания от четырёхлетнего рёбенка? – Том с трудом удержался от восклицания.

Пожимая плечами, Оскар развёл руками:

- Я действительно был умным ребёнком. Но, как оказалось, не настолько, чтобы данный эпизод не произошёл.

Том покачал головой и вновь вперился в него взглядом:

- Она оставила тебя в торговом центре.

- И тот случай мама тоже объяснила, - кивнул Шулейман. – По её словам, я её ужасно утомил, и она знала, что охрана найдёт меня и приведёт обратно, потому она меня там оставила, чтобы немного отдохнуть.

- О да, это оправдание, - фыркнул Том. – В конце концов, она тебя и твоего отца бросила, она намеренно оставила тебя, шестилетнего мальчика, совсем одного дома и больше не появилась, не интересовалась твоей жизнью.

- Она оставила меня со вторым родителем, который меня хотел и мог обеспечить мне более чем достойную жизнь, - легко парировал Оскар. – Не мои слова, мамины, но я с ними согласен. По сути, в моей жизни мало что изменилось после её ухода, пока папа не начал творить дичь, у меня с мамой не было тех отношений, которые могли бы заставить меня страдать от её ухода. Как сказала мама, она бы не бросила меня, если бы для этого нужно было оставить меня на произвол судьбы на улице, или с отцом-алкоголем, малоимущим, ещё каким-то, с кем нормальной жизни не будет. Но, поскольку условия были совершенно иные, она выбрала себя и покончила с тем, что её тяготило, то бишь с семейной жизнью. Ты должен её понимать, тебе это знакомо, - он ухмыльнулся, лукаво взглянув на Тома.

От такого укола – справедливого и потому омерзительно неприятного – Том помрачнел, смотрел хмуро.

- Если бы все поступали так, как им хочется, в мире было бы куда больше счастливых людей и меньше алкоголиков и самоубийц, - говорил Шулейман. – Не могу осудить маму за здоровый эгоизм. Я даже благодарен ей за то, что она ушла, потому что в противном случае продолжалась бы никому, кроме папы, не нужная игра в семью, и я не стал бы тем, кто я есть, а мне нравится случившийся вариант моего «Я».

- А надо осуждать, - Том ни на секунду не проникся пониманием к мадам Шулейман. – Она даже не попыталась сделать вид, что сожалеет. То, что ты рассказываешь, не оправдывает её. Угнетала её семейная жизнь, понимаете ли! – он всплеснул руками и скрестил их на груди. – Да, я тоже не был готов к созданию семьи и наделал глупостей, но у нас с тобой не было детей.

- Считаешь, что наличие детей всё меняет? – поинтересовался Шулейман.

- Конечно! Взрослому тяжело переживать разрыв с тем, кого он любит, а ребёнок нуждается в родителе намного больше, - бескомпромиссно уверенно отвечал Том. – Если человек завёл ребёнка, то не имеет права от него отказаться, как бы ни было тяжело.

Какие интересные рассуждения. Неожиданные.

- Запомни свои слова, - сказал Оскар.

- Зачем? – не понял Том.

- Просто запомни.

- Хорошо, - согласился Том. – А ты бы понял, что твоя мама не заслуживает ничего хорошего.

- Может быть. Она уж точно не та, кого можно назвать эталонной родительницей, но я не вижу причин её ненавидеть. Что касается твоего категоричного настроя в её отношении – ты же простил свою маму, а она с тобой ещё хуже поступила: не поверила, посчитала сумасшедшим, опасным и хотела отправить в клинику.

Запрещённый приём – бить в больное место. Но нередко Тома только так можно осадить и заставить посмотреть на ситуацию под другим углом, а текущая тема Оскару уже надоела.

- Это другое, - Том качнул головой, по лицу видно, что удар в тяжёлые воспоминания возымел эффект. – Моя мама ошиблась один раз, и она сожалеет и раскаивается все последующие годы.

- Тот раз самый яркий, но не единственный. Все решения твоих родителей касательно тебя с того момента, когда они о тебе узнали, и до твоего побега, ошибочны. Кристиана я не осуждаю, потому что, во-первых, он мне нравится, во-вторых, как я понял, у тебя в семье мама главная, по крайней мере, была таковой, так что на ней ответственность за то, что жизнь в семье тебя довела до нервного срыва и едва не погубила.

Том мрачнел с каждым его словом, но Шулейман не останавливался, методично обличал его плавающую мораль:

- Насколько я знаю, твоя мама не рвётся наладить и поддерживать с тобой отношения. И тем не менее ты простил её за всё и заступаешься.

- Это из-за меня мы не сближаемся, - возразил Том, потому что такова правда, ему хватало того, что мама просто есть, а она не настаивала, не навязывалась, понимая, что с их историей нельзя взять и стать самыми близкими на свете людьми. – И, хоть я не держу обиды на маму, я ничего для неё не делал, а мог бы, я в семье самый обеспеченный, - заметил, возвращаясь к тому, с чего началось его возмущение – что Оскар помогает маме.

В свою очередь Шулейман напомнил:

- Ты купил родителям дом.

- Его ты купил.

- Идея была твоя, я её всего лишь оплатил.

- Всего лишь, - фыркнув, передразнил Том и снова скрестил руки на груди, положил ногу на ногу.

- Так что, продолжим разбор полётов, или согласишься, что мне решать, как относиться и поступать с мамой? Кстати, справедливости ради надо отметить, что от содержания она отказалась, у неё всё в порядке с финансами, но согласилась обращаться в случае необходимости.

- Хоть отказаться от денег совести хватило, - хмыкнул Том.

- Вопрос повторить? – Оскар приподнял брови.

Том вздохнул, опустил голову:

- Тебе решать, как относиться к маме. – И вскинул взгляд, добавил: - Но я её ненавижу и никогда не прощу за то, как она с тобой поступала.

Шулейман ухмыльнулся:

- Ты так бесишься, что мне всё больше хочется вас познакомить.

- Избавь от такого «удовольствия».

- Я подумаю.

Том убрал пустые тарелки в машинку, проверил холодильник и шкафчики в поисках чего-нибудь сладкого, что можно поставить к кофе, но нашёл только печенье, которое купил так давно, что предлагать его Оскару неприлично. Забыл об этой початой упаковке с погрызенной половинкой опробованного печенья, надо бы выбросить.

- Хочешь сладкого? – осведомился Шулейман, потягивая чёрный кофе.

- Нет. Может быть… - Том беззвучно вздохнул и, закрыв последний шкафчик, повернулся к Оскару. – К чаю или кофе принято предлагать что-то сладкое, а у меня ничего сносного нет.

Шулейман усмехнулся, поведя подбородком, сказал:

- Круто, что ты учишься социальным правилам, но надо ещё понимать, где какое уместно использовать. Я когда-нибудь предлагал тебе сладкое к кофе? Нет, ты сам брал, если хотел. Я тоже сам скажу, если захочу съесть какую-нибудь сладость.

- Как сложно, - Том улыбнулся, переводя ситуацию в шутку, - надо не только знать правила, но и разбираться в тонкостях их применения на практике.

- Очень сложно. Думаю, ты никогда не овладеешь данной наукой в полной мере.

Дёрнув бровью, Том беззлобно огрызнулся:

- Я не законченный тупица. Я знаю все правила, просто иногда волнуюсь и веду себя глупо или странно.

- Да, ты не тупой – ты особенный, - многозначительно кивнув, согласился Оскар, - с изюминкой, так сказать.

Том вернулся за стол, обнял ладонями чашку. Его кофе совсем остыл, поскольку изначально был не горячий благодаря немаленькой доле молока. Подогреть в микроволновой печи? Затянув с исполнением мысли, Том поводил пальцем по столу и спросил:

- Оскар, ты сказал, что разобрался с прошлым. С папой ты тоже выяснил отношения? – он осторожно поднял глаза, в которых дрожал искренний интерес.

Боялся, что спрашивает о том, о чём Оскар не готов говорить; что заденет рану, ведь отец его тоже допустил множество жестоких ошибок. Но на ошибки отца Том смотрел куда более терпимо, хотя и не понимал его, он знал Пальтиэля, в отличие от Хелл, и относился к нему хорошо и почтительно, потому не хотел наговорить на него словом или интонацией.

- Иным путём и медленнее, но да, процесс прояснения идёт, - ответил Шулейман. – Около года назад папа сам начал осознавать и признавать свои косяки в моём воспитании. Правда, от повторения некоторых ошибок его это не останавливает.

- Оскар, - голос Тома напряжённо дрогнул, - твой отец в порядке? Он… болен?

О чём можно подумать, услышав, что человек в одночасье осознал свои ошибки? О самом плохом, о том, что он переосмыслил жизнь в близости смерти.

- Нет, он здоров, - Оскар усмехнулся, дивясь тревожности Тома, к которой невозможно привыкнуть настолько, чтобы больше никогда не удивляться. – Насколько может быть здоров человек, у которого в семьдесят лет сердце изношенное, как у столетнего старика. Появилось одно обстоятельство, которое побудило его пересмотреть свои поступки, к близости смерти оно не имеет никакого отношения, папа не первый год живёт со знанием, что его шансы дожить до восьмидесяти стремятся к нулю.

Том не спросил, что за обстоятельство, рассудил, что Оскар сказал бы, будь это что-то важное. Может, естественным образом Пальтиэль пришёл к переосмыслению прошлого, некоторые ведь просто так осознают свои ошибки и меняют поведение, в силу изменений личности с возрастом, это ему вечно нужны пинки, чтобы думать и быть лучше, не нужно обо всех судить по себе.

- То есть всё хорошо? – Том по-детски любопытно вздёрнул брови. – И у твоего отца, и у вас друг с другом?

- Едва ли у меня с отцом когда-нибудь всё может стать безупречно безоблачно, мы слишком разные, и прошлого всё-таки не исправить, у меня с моим отношения совсем не такие, как у тебя с папой. Но наши отношения определённо стали спокойнее, чем были когда-либо, он даже не припоминает мне, что я «разрушил брак».

- Это хорошо, - Том улыбнулся и затем посерьёзнел, задумался. Посмотрел на Оскара. – Наверное, я должен рассказать твоему отцу, что ты не виноват? Не наверное, - он качнул головой, отвергая предыдущие свои слова, - я должен. Только надо придумать, как всё объяснить…

Что придумать, чтобы не рассказывать долгую и запутанную историю возвращения Джерри? Оставив томины рассуждения вслух без комментария, Шулейман задал вопрос:

- Ты рассказал Кристиану, что мы снова вместе?

Том покачал головой:

- Нет.

- Правильно. Мой тоже пока не в курсе.

- Почему?

Том вскинул взгляд. То, что сам ничего не сказал отцу, не останавливало его от подозрения чего-то дурного в подоплёке того, что Оскар сделал то же самое. Двойные стандарты в действии: всем нужно поступать определённым образом, а когда дело касается его, то «это другое». Причём Том совершенно не сознавал, что мыслит столь неправильно.

- А ты почему? – не ответив, вернул ему вопрос Шулейман.

Том потупился, неуверенно пожал плечами, хотя неуверенность неуместна, поскольку никакого другого варианта, которым руководствовался, он не имел.

- Рано.

- А я просто так, - сказал Оскар, - я папе далеко не всё рассказываю.

Том подумал некоторое время – и додумался:

- Ты не рассказываешь папе, потому что не уверен, что наши отношения надолго?

Чем ещё можно это объяснить? Логичный, зрелый подход – сначала удостовериться, что отношения имеют самые серьёзные перспективы, прежде чем рассказывать о них родным, но… Но Том не хотел услышать, что Оскар сомневается в том, что у них будет навсегда, и не услышать тоже не хотел, поскольку домысел уже засел в голове и в случае не подтверждения и не опровержения будет нарывать.

- Судя по причине, которой ты объяснил то, что ничего не сказал папе, это ты не уверен и хочешь подождать, убедиться, что не ошибся с выбором, прежде чем посвятишь семью в свою личную жизнь, - произнёс Шулейман, отбивая его подозрения.

Подозрение, обвиняющее в том, что самому Тому свойственно. Справедливо ткнуть его в это носом, чтобы не занимался переносом.

- Нет, я уверен! – воскликнул Том, испугавшись, что Оскар сомневается, что он не сомневается и не начал делать, как раньше. Мозг можно сломать от накладывающихся друг друга слоёв того, кто что думает о том, что другим движет. – Просто отношения – это очень личное, для двоих, я пока не хочу заявлять о нас, потому что… - запнулся, выуживая из глубины себя истинную причину, - боюсь. Не знаю, чего я боюсь, - Том мотнул головой, нахмурился, речь частила. – Может быть, того, что у нас что-то пойдёт не так, не сложится, поэтому я не хочу, чтобы мои родные знали и питали надежды до того момента, когда наши отношения станут нерушимо серьёзными, для меня эта черта – совместное проживание.

Произнеся последнее слово, Том выдохнул, почувствовал, что за время тирады сердце взволнованно ускорило бег, провоцируя более частый ритм дыхания. Как будто бежал, но он всего лишь говорил то, что цепляло не за разум – за эмоции.

- Так всё-таки сомневаешься? – осведомился Шулейман, пытливо глядя на него.

- В себе, - Том не поднимал глаз, смотрел в почти пустую чашку, которую снова сжимал пальцами. – От твоего лица. Я не на сто процентов уверен, что после всех этих отношений со свиданиями и узнаванием друг друга ты захочешь продолжать мучиться со мной. Может быть, ты не позовёшь меня жить к себе, и всё останется как есть, мы будем любовниками. Я соглашусь…

В его голосе больше не было надрыва и скачущих интонаций, не было желания доказать, что хороший, согласный, чтобы Оскар не лишил его хотя бы каких-то отношений. Только правда, смиренное, спокойное признание, что пойдёт за ним даже в то, что будет не тем, на что рассчитывал.

-…но это не то, не то, чем можно хвалиться родным, - закончил Том.

Шулейман покачал головой и вновь устремил на него взгляд:

- Как ты живёшь? – вопросил с непонятной интонацией, смесью удивления, недоумения, раздражения и насмешки. – У тебя в голове загонов столько, что она пухнуть должна. Утро, всё хорошо, я ничем не дал понять, что меня нечто не устраивает, а у тебя тараканы лезут из всех щелей. Чего тебе надо, а? Или это у тебя развлечение такое – придумывать проблему, накручиваться и заодно взрывать мне мозг?

- Мне не нравится сомневаться, - возразил Том, подняв голову, - от сомнений я страдаю.

- Тогда в чём дело? – Оскар смотрел на него прямым, жёстким, испытывающим, сказал бы Том, взглядом, как когда-то давно во время опросов в центре. Пытался понять, нужно попытаться, ему же с этим жить, пускай понимание в одном моменте и не даёт никаких гарантий в другом. – Я говорил, что имею серьёзные намерения, ты меня понял, по крайней мере, обрадовался и успокоился, но – бац и снова здорова, словно ты меня не слышал!

- Я не могу быть уверен, пока ты со мной не спишь, - выпалил Том.

И запоздало понял, что это правда. Наличие между ними сексуальной жизни едва ли полностью застрахует его от разных сомнений, но будет проще, потому что будет знать, что по меньшей мере в одном удовлетворяет Оскара и что Оскару не нужно искать удовлетворение на стороне.

На лице Шулеймана отразилась череда сменяющихся эмоций: удивление, скепсис и, наконец, смех, вокализированный смех. Том не совсем понял, почему он смеётся, хлопая ладонью по бедру.

- Иди сюда, - позвал его Оскар, вместе со стулом отодвинувшись от стола, чтобы Тому хватило места.

Том перебрался Оскару на колени, куда он позвал, похлопав рукой. Шулейман придержал его одной рукой за талию и постучал по голове:

- Мозг тут есть, в рабочем состоянии? Есть шанс, что я хоть какую-то информацию смогу вдолбить тебе раз и навсегда? Если ты съюморишь по поводу того, как

Отведя взгляд, Том молчал и сопел, одновременно выражая осуждение и то, что ему тоже смешно. Безусловно, Оскар мастер слова. Потом Том встал и сел по-другому, верхом на Оскара, лицом к лицу. Обнял его за шею и, помедлив немного во взгляде в глаза, по чертам лица, поцеловал, коснулся пальцами щёк. Шулейман не думал его отталкивать, отвечал лениво, что позволяло делить инициативу на двоих, сжимал ладонь на боку Тома, выдавая более грубые желания.

Том хотел просто поцеловать, просто потому, что вновь ощутил ту нежность, которая требует выражения, иначе у самого будет передозировка. Но, как обычно бывает, всё пошло не по плану. Светлый порыв перерождался в страстный, голодный поцелуй. Желание поднялось, обволакивая душным коконом, Том ощущал возбуждение не только в паху, а от низа живота до копчика, горящей, обострённо чувствительной линией.

- Оскар, а если я сбегаю в аптеку, мы можем…? – оторвавшись от его губ, сбито, несмело выговорил Том.

- Нет, момент упущен, - стоически ответил Шулейман.

Том отстранился, упёршись руками в его плечи, возмущённо свёл брови:

- Тебе особый момент нужен?

- Возраст, знаешь ли, мне нужна атмосфера, чтобы настроиться.

Том поверил, лицо вытянулось, глаза приобрели озадаченное выражение. Он машинально опустил взгляд к паху Оскара.

- Да учись ты понимать, когда я шучу! – Шулейман встряхнул его. - Нельзя быть таким легковерным. Сидишь на подтверждении, что никакая особенная атмосфера мне не нужна, а всё равно поверил.

И правда, сидел, и чувствовал, и поверил словам, что противоречили собственным ощущениям и глазам.

- Не шути так, - сказал Том. – Сколько бы раз подобные случаи ни повторялись, я воспринимаю твои слова на свой счёт.

Оскар вопросительно приподнял бровь:

- Даже если я буду повторять каждый день? Можно провести эксперимент.

- Не надо. Если ты будешь каждый день повторять, что просто так я тебя не завожу, будет ещё хуже: я начну сомневаться в себе и думать, что это на самом деле так, потому что если шутка постоянно повторяется, значит, в ней есть какой-то смысл, - честно рассказал Том о перспективе, которую очень хорошо прочувствовал.

Это настоящий кошмар, жизнь, медленно, неумолимо превращающаяся в ад – догадываться, что больше недостаточно хорош в том, в чём единственном раньше удовлетворял Оскара, и сильнее убеждаться в этом с каждым днём.

Том не возобновил прерванный поцелуй, провёл ладонями по плечам Оскара, закусив губы, и спросил:

- Если серьёзно, почему мы не можем сейчас?

- Потому что я сказал правду – момент упущен. Вчера мне было чертовски сложно устоять, когда после всего ты встал передо мной раком, но по известной причине пришлось сдержаться, а сегодня я снова хочу подождать, несмотря на то, как сильно хочу тебя трахнуть. Ты прав, будет лучше, если я увижу справки о твоём здоровье и уверюсь, что сифилиса у тебя нет, прежде чем мы займёмся сексом.

- Почему ты говоришь именно о сифилисе? – Том в недоумении развёл руками. – Есть и другие болезни, более страшные.

- С тех пор, как я начал вести активную сексуальную жизнь, папа пророчил мне сифилис. Не хочется, чтобы он таки оказался прав, - с усмешкой ответил Шулейман.

Приняв, что нельзя, Том задумался о чём-то, водил ладонью по плечу Оскара, перебирал пальцами тонкие складочки ткани, которые сам же творил. Поднял взгляд чуть выше, скользнул пальцами по шее Оскара, по линии челюсти слева, скуле и виску, переходя прикосновением на волосы. Никто и никогда не перебирал его волосы, возможно, боялись испортить укладку, которая только казалась естественной небрежностью, потому действия Тома породили в Шулеймане интерес.

Том трогал его волосы, щекотно и приятно, непривычно ерошил короткие волоски, проводя против роста, и перебирал пряди, где они были длиннее. Сам не знал, чего хотел, просто хотел касаться, сделать то, что раньше будто бы было под запретом, оставалось вне поля внимания. Как будто близость выходила на новый уровень. У Оскара волосы густые и плотные, гладкие, что приятно коже, и в то же время упругие, более жёсткие, чем у него, Тома. Интересно, интересные ощущения – и тактильные, и те, что внутри, ментальные. Том касался его с затаённым любопытством испытателя, который не знает, что делает, не имеет опыта, но ему нравится.

Том провёл ладонью по макушке Оскара, приглаживая пряди, чтобы затем обратно навести беспорядок. Запустил пальцы ему в волосы на затылке, остановился, прислушиваясь к ощущениям. И сжал пальцы в кулак, потянул, заставляя Оскара запрокинуть голову, обнажить горло. Это Шулейману понравилось меньше, но интерес вызывало больший – что Том сделает дальше? – потому не остановил его. Том обвёл взглядом его открытую шею, провёл двумя пальцами от ключиц до мягкого, уязвимого места под челюстью. Вернулся на середину, подушечками пальцев потрогал выступ кадыка – впервые, - зацепил. Движение кадыка под пальцами вызвало в Томе странное подспудное удивление, словно не знал, что тело работает так, не чувствовал. Он и не знал, не умом, конечно, на другом уровне, не трогал себя за горло, чтобы ощутить, как движется кадык при глотании, и не ласкал Оскара, как тот его ласкал, чтобы знать пальцами и губами всё тело, а не только отдельные части.

Том знал губы Оскара, член и руки, ещё спину, за которую хватался в порывах страсти. А с шеей не был знаком вопреки тому, сколько раз в неё утыкался, то другое. Том любопытно знакомился сейчас, обводил пальцами, исследуя на ощупь и запоминая тактильно новые места, изучал внимательным, сосредоточенным взглядом кожу, что вверху со свежей щетиной, линии, полные бегущей крови вены. Как многое он прежде не замечал.

Наклонившись, Том втянул воздух с запахом кожи с шеи Оскара, табака и немножко, едва уловимо парфюма со вчерашнего дня. Казалось, даже кровь чувствовал, тёплую, солёную, живую, что совсем близко под кожей. Момент в духе кадров из фильмов ужасов. Шулейман скосил к Тому глаза:

- Надеюсь, ты не собираешься укусить?

Укусы он не любил, как и царапанье в постели, от чего никак не мог Тома отучить. Том зашипел на него, как Оскар вчера вечером делал, призывая к тишине. И опустил голову ниже, попробовал кожу его шеи на вкус, тронул изгиб кадыка упругим кончиком заострённого языка. Не остановился, уходя с головой в процесс исследования и познания на самом близком уровне. Подняв голову, широко лизнул шершавый, колючий подбородок Оскара. Необычные ощущения, но не неприятные.

Странно, это очень странно, думалось Шулейману, смешно, щекотно и дико, но любопытство побуждало сидеть и не мешать, чтобы узнать, какими будут дальнейшие действия Тома. Уже не остановиться, очень уж интригует его поведение. Наконец-то отпустив волосы, Том тремя пальцами взял Оскара за подбородок и провёл языком по щеке, скуле, почти до уголка глаза. Потёрся носом, снова лизнул. Вернулся к шее, проделывал то же самое: облизывал до мягкого места под челюстью, где тоже колко, что ему понравилось, и по линии артерии, водил носом по влажной от слюны коже, тёрся им и лбом, прихватил зубами.

- Вампирёныш, что ты делаешь? – Шулейман всё-таки не сдержал смеха.

Том опять шикнул на него, тише, интимно. Коснулся губами губ Оскара, ещё раз, ещё, не целовал, просто прихватывал губами то нижнюю, то верхнюю его губу, снова и снова отстраняясь на миллиметры и возвращаясь. Том выпрямился, замер, положив ладони Оскару на плечи, заглядывая в глаза непонятным взглядом. И сполз на пол, садясь на пятки между ног Оскара, поднял глаза на две секунды и начал расстегивать ремень на его джинсах. Звякнула пряжка, но Шулейман не остановил, только смотрел сверху.

Расстегнув пуговицу, Том потянул вниз язычок молнии и запустил пальцы в ширинку, проводя подушечками по трикотажу белья. Оскар молчаливо позволил ему продолжать, приподнялся, помогая приспустить с себя джинсы, и шире развёл ноги. Оттянув резинку трусов, Том коснулся губами и вобрал в рот наполовину эрегированный член. Новые ощущения, прежде ему не доводилось прикасаться к Оскару не в состоянии каменной твёрдости. Это довольно приятно, мягкость всегда сопряжена с уязвимостью. Но ненадолго.

Член стремительно твердел и увеличивался на языке, головка упиралась в мягкое нёбо, горло. Том не пытался насадиться под корень, как делал в прошлом, и в чём заключалось всё его мастерство. Облизывал, прихватывал губами, чередуя с взятием в рот примерно наполовину. Взяв член ладонью у основания, Том разомкнутыми губами провёл по стволу сбоку, высунул язык и с нажимом провёл по нему головкой, обхватил самый кончик губами, посасывая, и отпустил с чмокающим звуком. Облизнул губы, размазывая за пределы рта слюну вперемешку с терпкой смазкой. Поднял взгляд, посмотрев на Оскара. Шулейман зацепился вниманием за развратно налившиеся цветов пухлые влажные губы, что особенно хорошо смотрелись на его члене. Но не подтолкнул Тома вниз, чтобы продолжал, иногда приятнее быть пассивным.

Том сам не засиделся без дела. Широко открыв рот, он наделся на член, пока головка не упёрлась в горло, проскользнула в него, вызывая рефлекторный спазм, и резко снялся с характерным пошлым звуком. Наделся, снялся, наделся, снялся. Такой интенсив приходился Шулейману по вкусу, откинувшись на спинку стула, он и пальцем не трогал Тома и наслаждался его активностью. Выпустив член изо рта в очередной раз, Том обхватил губами только головку, пососал, мягко, упруго сжимая. Облизал ствол, обвёл языком вздутые вены. Со вкусом, в каждом движении читалось, что он делает это со вкусом, с удовольствием. Том захотел, потому и опустился на колени, и наслаждался процессом, каждым прикосновением к тому, до чего наконец-то дорвался.

Поцеловал уздечку, кончиком языка провёл вверх, пощекотал отверстие уретры, надавил напористо, словно пытался проникнуть внутрь. Оскара дёрнуло, в самом хорошем смысле, он впился пальцами в сиденье стула. Вроде бы ничего нового, его как только не ублажали, но от Тома даже обычные вещи ощущались иначе, ярче, он умел обычное делать необычно. Шулейман положил руку на затылок Тома, поощряя, перебирал пряди волос. Но не давил, по-прежнему оставляя всю инициативу за ним.

Том опустился ниже, ткнувшись носом в корень члена, облизывал мошонку. Не вбирал яички в рот, а именно облизывал. Его действия вызывали у Оскара прочные ассоциации с котом, Том же до этого его облизывал, верху, и сейчас облизывал яйца. Это… круто. Крутые ощущения, и физические, и моральные, от ярко проявляющихся кошачьих повадок.

Нализавшись, Том вернулся к налитой головке и затем взял в рот, основательно обхаживая губами, языком, брал за щёку, потирая о мягкую слизистую внутренней стороны. Чувствуя подступающую разрядку, Шулейман не отстранил его и не предупредил, знал уже, что для Тома не проблема принять сперму в горло. Том проглотил, не выпуская член изо рта.

Поднявшись на ноги, Том снова сел Оскару на колени, обнял за шею. Поцеловать после минета он не решался, неважно, кто кому делал. Где-то глубоко сидела частица суждения, что оральный секс пачкает, потому нельзя после него без разрешения целовать в губы. Шулейман взял Тома за затылок и поцеловал, забирая половину своего вкуса. Никакими предубеждениями он не страдал и в который раз демонстрировал это Тому. Получив выраженное в инициативе разрешение, Том расслабился и отвечал на поцелуй, ощущая на языке остатки семени. На ответную услугу он не рассчитывал ни изначально, ни теперь, ему хватало того, что сделал, и этого поцелуя.

- Вкусно тебе было? – поскольку больше нет угрозы, что Том остановится, Шулейман позволил себе высказать то, чем его распирало. – Не наелся завтраком?

Том вопросительно повёл бровью, совсем не понимая.

- Ты так меня облизывал, что выводы напрашиваются сами собой, - Оскар бессовестно потешался, почесал Тому шею. – Кис-кис-кис, котик.

Гневно фыркнув, Том ударил его по плечу, порывисто встал и отошёл, посмотрел хмуро, неодобрительно, но тяжёлый взгляд не пугал, а забавлял.

- Я же могу обидеться и больше этого не делать.

- На что? Ты только скажи: теперь ты сытый? – Шулейман едва не улюлюкал, так его забавляла собственная ассоциация и реакция Тома тоже.

- У меня не всё гладко с инициативой, не надо смеяться над тем, как я её проявляю, - сказал Том, стараясь не дать недовольству перейти в обиду.

- Ладно, уговорил, - ответил Оскар и, ухмыльнувшись, добавил: - Котик.

Схватив с тумбочки кухонное полотенце, Том швырнул его в Оскара в отместку за ненавистное, бесящее обращение. И получил ответный хлёсткий удар полотенцем по попе. Проиграл, что признал, подняв руки. Поймав за запястье, Шулейман затащил его обратно себе на колени, чему Том сопротивлялся только несколько секунд. Сегодня пятница, но о необходимости пойти на работу Том благополучно не вспомнил. Вчерашнее свидание плавно переросло в сегодняшнее, только на четыре часа расстались, на которые Оскар поехал домой, выпутавшись из рук Тома и не поддавшись на жалобный взгляд, что расстроило Тома, но нехотя он всё-таки его отпустил.

Глава 3

Разорвать бы город на части, чтобы нас разъединить;

Мы с тобой такой разной масти, но так хотим любить.

Между нами стены из сплетен и зависть всех вокруг;

Между нами пропасть и ветер и фразы: "Просто друг".

Мари Краймбрери, Смогу ли я без тебя©

Шулейман устроил Тому гастрономический тур, привёл на показ моды в Париже, отличительной особенностью которого являлось то, что вся одежда сделана из шоколада. Джерри никогда в подобных шоу не участвовал, он был моделью иного толка, которую никому не приходило в голову нарядись во что-то съедобное.

После шоу можно было попробовать детали любых понравившихся нарядов, что обычно не позволялось, но Оскар заранее позаботился о данной возможности, как и о том, чтобы помимо них на показе присутствовало минимум зрителей. Возможность попробовать на вкус усладившие взор произведения искусства очень заинтересовала Тома, но он столкнулся со сложностью выбора, поскольку ему приглянулся кусочек тонкого тёмного шоколада, являющийся частью лифа открытого платья и прикрывающий левую грудь модели. Раздевать девушку не хотелось, она же даже прикрыться не сможет, потому что на работе, но и другой кусочек не хотел.

- Мадам, извините, у вас под платьем есть бельё? – неловко спросил Том, надеясь на положительный ответ, поскольку в таком случае его совести будет спокойнее.

Но сам понимал, что, скорее всего, надеется зря, потому что лиф платья прилегал не плотно, и можно было заметить, что под ним ничего похожего на бюстгальтер не виднеется. Модель не ответила – нельзя. По окончанию данного шоу, заняв финальные позы, модели должны обратиться статуями, живыми куклами. К Тому подошёл Шулейман, поинтересовался:

- Определиться не можешь?

- Определился. Мне нравится кусочек, - Том показал пальцем, - но я не хочу оголять модель…

- Она не обидится.

- Оскар, - Том осуждающе посмотрел на него: нельзя же говорить при человеке так, словно его здесь нет, словно она на самом деле кукла, это неприятно.

Закатив глаза, Шулейман сам отломил кусок шоколада с груди модели и вручил Тому в руки:

- Не парься, ешь и не смотри на чужие сиськи.

- Неуместно говорить «чужие», у тебя же нет своих, - откусив кусочек, заметил Том.

На обнажённую грудь девушки – явно натуральную, с бледным ореолом и напряжённым соском – он тоже обратил внимание, что и послужило причиной слов Оскара.

- Окей, - сказал Шулейман. – Не смотри на чужие сиськи, потому что у меня нет своих.

- Это поправимо, - шутливо улыбнулся Том.

- Предлагаешь мне сделать имитацию женской груди? Мне не пойдёт. Что за извращённые фантазии блуждают в твоей голове?

Усмехнувшись, Шулейман взъерошил Тому волосы, обнял, закинув руку на плечи, и развернул от частично обнажённой девушки, повёл вдоль других моделей. Модели-мужчины здесь тоже были, двое. Том снова встал перед дилеммой: с одной стороны, интересно, один мужчина привлекал внимание, как и его замысловатый костюм, с другой стороны, пища с мужского тела казалась куда менее аппетитной. Как-то это немного фу, вызывает внутреннее отторжение. Почему? С одного конкретного мужчины готов есть с большой страстью, да и без сладкого с удовольствием оближет. Дело в «одном конкретном», остальные неаппетитные.

- Только попробуй, - предупредил Шулейман у него над ухом.

Том послушно отошёл от парня-модели и сказал с улыбкой:

- Мне, конечно, приятно, что ты проявляешь ревность, но ты переигрываешь.

- Я не играю, а не хочу, чтобы ты проявлял интерес к каким-то левым мужчинам и ел с их тел.

- Хочешь, чтобы я ел только с тебя? – Том снова улыбнулся.

- Почему бы и нет? Переодеваться в шоколад я не буду, но можно и альтернативными вариантами поиграть.

Отломив кусок шоколада от костюма ближайшей модели, Оскар взял его в зубы, предлагая Тому забрать.

- Ты серьёзно? – спросил Том удивлённо, заинтересованно и немного смущённо.

Шулейман кивнул. Приняв предложение, Том шагнул к нему, осторожно откусил кусочек хрустнувшего лакомства и оказался вовлечён в буквально сладкий поцелуй, когда шоколад между ними закончился. Только во рту остался у обоих, что одновременно смущало, поскольку целоваться с чем-то съедобным во рту неправильно, и наполняло радостно-щемящей приязнью, потому что это что-то новое, особенное. Том улыбнулся в поцелуй, касаясь ладонью щеки Оскара, а тот по-хозяйски держал его за поясницу.

Улыбаться зубами в шоколаде сомнительное дело, но Том улыбался, губы тоже испачканы в растаявшем. Том пальцем снял кусочек с нижней губы Оскара и сунул себе в рот. Моделей впечатлило развернувшееся на их глазах зрелище, в котором они более не имели значения. Среди них не было знаменитостей, кто были или могли бы быть удостоены чести оказаться в постели Шулеймана, но были те, кто тоже об этом мечтали, да облом. Они не могли соперничать с бывшей моделью, чья звезда погасла так же внезапно, как и зажглась, чтобы перейти в небо более высокого ранга, поскольку Оскар на них элементарно не смотрел.

Второй пункт вкусного тура – город Лилль и экскурсия на завод по производству мармелада, но не той химической отравы, что продают массовому потребителю в любом уголке мира, а настоящего, натурального, который от того, что готовили далёкие предки, отличало лишь разнообразие вкусов. Мармелад единственная сладость, которую Том не любил, относился к нему никак и никогда не покупал, но с удовольствием посмотрел, как его готовят на каждом этапе, начиная от подготовки ингредиентов, и попробовал тоже с удовольствием. Здесь производили не только фруктовый мармелад, но и овощной – из томатов, свёклы, даже лука и прочего. Том попробовал все овощные вкусы, поскольку прежде не встречал подобного, и, пускай не проникся любовью к мармеладу, оценил здешний продукт по достоинству. Оскар купил несколько упаковок разных вкусов в качестве гостинца для одного любителя овощей.

- У тебя есть второе имя? – спросил Шулейман за ужином в среду.

- В каком смысле второе имя? – Том его не понял, подумал и дал единственный пришедший на ум ответ. – Моё второе имя Джерри.

- Нет, я не об имени твоей альтер-личности, которое и так отлично знаю, странно было бы спрашивать, - усмехнулся Оскар, - а об имени, которое может быть у всех, а не только у больных ДРИ – втором данном при рождении имени, например, у Феликса второе имя было Йенс. У тебя есть какое-нибудь?

- Ты же делал мне паспорт, знаешь, что нет.

- В твоём паспорте я сказал написать то, что знал, поэтому, как ты помнишь, местом рождения у тебя был записан Морестель, а не Франкфурт-на-Майне, поскольку на тот момент я понятия не имел, что родился ты не там, где думал. Откуда мне знать, может, твой названый папа-псих дал тебе и второе имя.

Том покачал головой:

- У меня нет второго имени. Просто Том Каулиц, даже не Томас. Можно было бы предположить, что Феликс называл меня сокращённой формой имени, потому что кто называет полным в близком кругу, но на надгробии его сына написано «Том», значит, будь у меня в детстве документы, я бы тоже был просто Томом по паспорту. – Том помолчал и добавил: - А у тебя есть второе?

- Нет. Я тоже просто Оскар Шулейман.

- Тебе нравится твоё имя?

Вопрос пришёл внезапно и сорвался с губ без предварительного обдумывания, но Том понял, что ему действительно интересно узнать. Как только не относился к собственному имени на протяжении жизни, отвергал, отказывался от него, менял, принимал, но никогда не задумывался, что у других людей тоже может быть какое-то особое отношение к своему имени.

- Нравится, - ответил Шулейман и усмехнулся. – Я рад, что папа назвал меня Оскаром, а не каким-нибудь традиционным именем, какое он носит, мои дедушка, бабушка и более далёкие предки носили.

- Так это отец придумал тебе имя? – удивился Том. – Один?

- Да. Это был тоже своего рода папин протест против родителей, которые не принимали его выбор, то есть создание семьи с моей мамой. Мама в выборе имени не участвовала, ей было всё равно, но, как она рассказала, она терпеть не может имя Оскар, всю жизнь его не любила, но почему-то папа настоял, чтобы меня всё равно так назвали.

Сложные, однако, у Пальтиэля и Хелл были отношения, подумал Том, но решил не лезть в чужую, давно похороненную в прошлом жизнь. В любом случае, как бы ни жили и сколько бы ошибок его родители ни совершили, Том был им благодарен за то, что они подарили миру и ему Оскара, и, как бы странно и предосудительно ни выглядело то, что Пальтиэль настоял на имени ребёнка, которое не нравилось супруге, Том и за это был ему благодарен, потому что Оскару очень шло его имя. Он – Оскар, ничего не добавить и не убавить.

- Мне тоже нравится твоё имя, - сказал Том. – Оно такое… значительное, броское. У меня такие ассоциации. Не то что моё.

- У тебя опять проблемы с именем? Хочешь сменить? – осведомился Шулейман.

- Нет, я уже понял, что это бессмысленно, кем ни назовусь, я всё равно останусь Томом, потому что под этим именем рос, формировался как личность. Да и не хочу менять, это моё имя, мне и папа его хотел дать, оно меня устраивает. Просто… - Том опустил голову, задумчиво провёл указательным пальцем по скатерти. – Имя «Том» такое усреднённое. В смысле – так могут звать кого угодно, кота из мультфильма, киноактёра, дворника. Твоё имя, например, другое – запоминающееся, яркое, задающее определённую высокую планку, не зря ведь и самая престижная в мире кино премия носит название «Оскар». Мне кажется, это не случайность. Не может быть награды «Том», но за «Оскара» каждый год борются лучшие.

- Считаешь, имя влияет на судьбу?

- Может быть, - Том не был уверен, но и не мог сказать, что отрицает существование данной связи. Его суждения находились где-то посередине, чуть ближе к «верю». – Не думаю, что имя прямо определяет судьбу, это уже какой-то мистицизм, но оно влияет тем, что на человека накладывается отпечаток ассоциаций, которые вызывает имя. Я не знаю, что сказать об имени Том, поэтому я всю жизнь ищу себя.

Шулейману нравилось слушать рассуждения Тома, противоречивым образом совмещающие в себе мудрость и детскость взглядов. Нравилось, когда они не бесили. Сейчас нет, напротив, ему было интересно, разбираться в витиеватых суждениях Тома весьма занимательно.

- Том, - повторил Том своё имя, вдумываясь в чувство букв на языке. – О чём оно? Один слог, - вздохнул, поскольку что говорить о значимости, когда в имени всего одна гласная буква и две согласных по бокам, максимально простое имя. – А Оскар – сразу звезда, это имя незаурядного человека.

Шулейман сощурился, формируя идею, и протянул Тому руку через стол:

- Привет. Я – Том Шулейман. Просто Том, на Томаса не отзываюсь.

Том удивлённо выгнул брови и, немного запоздало сообразив, что должен подыграть, ответил на рукопожатие, тоже представляясь его именем:

- Меня зовут Оскар, Оскар Каулиц.

- Как ощущения? – поинтересовался Шулейман, не отпуская его ладонь.

Том улыбнулся душевно, наклонился чуть вперёд:

- Спасибо, что ты делаешь это для меня. Я только сказал, а ты сразу отреагировал, предлагая мне поменяться именами.

- Пожалуйста. Но ты не ответил на вопрос. А, Оскар? – Шулейман пытливо сощурился.

Том потупил взгляд и, смущённо улыбнувшись, честно ответил:

- Так себе ощущения. Чувствую себя неудачником, у которого ничего нет, кроме звучного имени, до которого я не дотягиваю.

- А мне нравится быть Томом, - непринуждённо отозвался Оскар и откинулся на спинку стула. – Неплохо звучит. Эй, - он тормознул официантку. – Мне идёт имя «Том»?

Девушка с каре перевела с него на Тома и обратно растерянный, напряжённый взгляд. Что она должна сказать? Что происходит? Она точно знала, что перед ней Оскар Шулейман, почему он спрашивает о другом имени?

Достав бумажник, Шулейман вынул из него несколько сотенных купюр и, сложив вдвое, сунул официантке в карман:

- Волшебное заклинание «Отомри». Так что, идёт?

- Да, месье, вам очень подходит имя «Том», - сказала девушка не столько из-за денег, сколько из-за понимания, что дальше тормозить нельзя.

Шулейман не унялся, не отпустил несчастную официантку:

- Ему идёт быть Оскаром? – он указал рукой на Тома, взглянул на девушку.

- Да, месье.

- А сам он как, хорош собой, не так ли? – продолжал Оскар. – Хоть и дохлый, - усмехнулся, взглянув на Тома, и вернулся к официантке. – Никак не могу от него избавиться. – Выдержал эффектную короткую паузу. - Ладно, вру, не хочу я от него избавляться, сам за ним бегал летом.

На официантке лица не было от волнения и непонимания, почему Шулейман всё это говорит, почему говорит ей. Но она не могла позволить себе уйти, приходилось принимать участие в странной сцене, которую затеял хозяин жизни. Том тоже мало что понимал, но, в отличие от девушки, наблюдал и слушал с интересом, с невольным изгибом улыбки. Оскар подбодрил официантку ещё тремя сотнями.

- Месье, ваш спутник очень красив, - посмотрев на Тома, убедительно ответила та.

- Повезло мне.

- Я совершенно с вами согласна.

- Умница.

Шулейман наградил официантку ещё двумя сотнями, похлопав по бедру, где располагался карман, и отпустил. Едва она отошла, Том закрыл лицо ладонями и прыснул в них смехом.

- Оскар, что это было?

- Я развлекался и тебя развлекал, - пожал плечами тот, ухмыльнулся.

- Я должен обидеться на то, что ты заплатил ей, чтобы она назвала меня красивым, но не получается, - сказал Том с широкой лучезарной улыбкой, как солнечный зайчик светился.

- Думаю, она бы и без оплаты сочла тебя привлекательным, не будь меня рядом. На моём фоне ты проигрываешь.

- Милый-милый ты, - Том покачал головой, продолжая улыбаться.

Шулейман не ответил на его беззлобную саркастичную поддёвку, но спросил:

- Почему ты меня своим именем назвал? Сегодня я Том.

- Может быть, не надо?

- Надо, Оскар, надо.

В этот момент к столику подошёл официант, принёс шампанского и откупорил при них бутылку, разливая шипучий напиток по бокалам.

- Когда ты успел заказать шампанское? – Том перевёл удивлённый взгляд от официанта к Оскару.

- Когда ты в туалет ходил.

Шулейман поднял бокал за тонкую ножку. Том последовал его примеру, снова, абсолютно счастливо улыбаясь. Внутри сиял абсолютный свет. Аккуратно чокнувшись, Том попробовал напиток – свой самый любимый. В отличие от него самого, Оскар запомнил, какое шампанское вызывало у Тома наибольший восторг. Нужного не оказалось в данном ресторане, но его успели отыскать и привезти из другого заведения.

- Спасибо, - сказал Том, ставя бокал на стол. – Я не могу представить, чтобы кто-то другой делал для меня даже половину того, что делаешь ты.

- Ты решил меня за все годы неблагодарности отблагодарить? – усмехнулся Шулейман.

- Лучше поздно, чем никогда.

- Это тот самый редчайший случай, когда я не могу с тобой не согласиться. Но надо понимать, что ситуация ситуации рознь.

- Я понимаю, - ответил Том. – Если будет выбор: уйти от тебя поздно или никогда, то лучше никогда.

- Умнеешь на глазах.

Оскар отпил шампанского и щёлкнул пальцам:

- У меня ещё вопрос по теме того, что досталось от родителей. Во Франции ударение всегда на последний слог, но у тебя-то фамилия немецкая, как она звучит в оригинале - Ка́улиц или Каули́ц?

Том задумался, сказал:

- Каули́ц. Наверное. Я же не слышал, как к Феликсу обращались в Германии.

В конце вечера как всегда остановились у подъезда Тома, близко напротив друг друга, в предвкушении приятного прощания. По крайней мере, Том предвкушал, положив ладони Оскару на плечи, и, дрогнув улыбкой, произнёс:

- Поцелуешь меня… Том?

Странно произносить своё имя, обращаясь к нему, неправильно на уровне сильнейшей привычки, определяющей, кто есть кто и кто ты сам, и вместе с тем чем-то приятно, будоражит. Это ещё более глубокое взаимопроникновение. После поцелуя, по-прежнему держа Тома в руках, Шулейман сказал с ухмылкой:

- До встречи, Оскар.

На выходные в очередной раз отправились в Испанию, в Барселону. Нашли на улицах нового города укромный уголок типа того, где как ошалевшие подростки целовались в Мадриде, и повторили. Одурев, опьянев от близости, поцелуев, бьющихся внутри эмоций и чувств, Том сделал то, что не было дозволено в прошлый раз – упал перед Оскаром на колени и принялся расстегивать его ремень. Со стороны Шулеймана не последовало сопротивления. С его безмолвного согласия Том расправился с застёжками ширинки, высвободил из трусов твёрдый член и, широко открыв рот, взял его до мягкого упора в горло.

Шулейман машинально положил ладонь на его голову, зарываясь пальцами в волосы. Том остановился, посмотрел снизу, взглядом разрешая и прося: делай сам, как тебе хочется. Рискованное мероприятие, где-то на задворках сознания продолжали существовать крупицы убеждения, что с Томом нельзя быть грубым, но Оскар, поколебавшись всего два мгновения, отбросил их за неактуальностью. Сжав волосы Тома в кулаке, он толкнулся бёдрами. Член проскользнул в горло, вызывая удушливый спазм, натужно натянувший мышцы на шее, но Том не дёрнулся, лишь распахнул глаза. И затем прикрыл веки, сомкнул губы плотнее, скользя ими по стволу в задаваемом Оскаром темпе.

Том давился, закрывал глаза, на которых выступали слёзы, но они рефлекторные не имеющие ничего общего с его чувствами. Он скрёб пальцами по джинсам на бёдрах Оскара, самозабвенно подавался вперёд и с упоением обсасывал член в придачу к тому, как Шулейман нещадно таранил его горло. Дорвавшись до его члена хотя бы так, Том желал снова и снова делать это, чувствовать его в себе. Никогда Шулейману не отсасывали в подворотне, не его уровня утеха, но с Томом – другой случай. Потому не видел ни единой причины отказывать себе в удовольствии нового опыта и трахал Тома в глотку, крепко держа за волосы, глядя сверху на то, как он старается и отдаётся действию без остатка, как блестят мокрые от слюны губы, обхватывающие его член. Очаровательно пошлая картина. В Томе очаровательно сочетаются невинная наивность и порочность – и любовь к его члену, похоже, Том полюбил его не только как источник удовольствия, что весьма приятное открытие.

Не постоянно Том держал глаза закрытыми, преданно заглядывал Оскару в глаза, что в данной ситуации особенно охуенно. Том сам завёлся не на шутку, ширинка больно прижимала член. Но не расстегнуть штаны, не помочь себе. Не мог. Оскар ускорялся и Том вместе с ним, не обращая внимания на неприятные ощущения в затекающей челюсти. Всё насыщеннее, острее. Очень, очень… Чудом Том не укусил, только несильно задел зубами, пачкая спермой трусы. Не прикоснулся к себе и кончил от члена во рту. Но оргазм получился мучительный, недостаточный, в паху продолжала зудеть неудовлетворённость, ещё сильнее, потому что разрядка была, но не хватило. Том страдальчески, жалобно зажмурился, вылизывая член Оскара от спермы, он кончил следом за ним.

Взяв подмышки, Шулейман вздёрнул Тома на ноги, прижал к стене, впиваясь в губы грубым поцелуем, и, расстегнув пуговицу и молнию на джинсах, запустил руку ему в трусы. Мозг взорвался фейерверком в глаза. Том хватал ртом воздух и судорожно хватался за руку Оскара онемевшими, потерявшими чувствительность пальцами, пока кончал в его ладонь через какие-то полторы минуты, а Шулейман целовал, прикусывая, его выгнутое горло. А через головокружение и гул крови в ушах доносилась какофония оживлённой улицы: звонкие голоса, бодрая музыка и переплетение прекрасных тёплых запахов из открытого кафе. Жизнь города не остановилась и продолжала бурлить на расстоянии семи метров от них, неправильно, запретно предавшихся страсти на улице. Содрогаясь в оргазме, Том не приложился затылком об стену лишь благодаря Оскару, что надёжно его зафиксировал.

Острое наслаждение отхлынуло вместе с силами и твёрдостью тела. Шулейман придержал обмякающего Тома, прижал лопатками к стене. Том покачал головой, отказываясь от помощи.

- Мне надо сесть.

- Заправься сначала, - сказал Оскар, отпустив его плечи.

Поправив трусы, Том съехал вниз по стене, садясь на корточки, запрокинул голову, упёршись затылком в каменную кладку. Мир в глазах покачивался, стремясь поменять местами верх и вниз. Шулейман застегнул ширинку и присел рядом с ним, опёршись спиной о стену, щёлкнул зажигалкой, прикуривая. Взглянул на Тома:

- У меня никогда такого не было.

- Чего? – Том тоже посмотрел на него.

- Минета в подворотне, ещё и с последующей дрочкой партнёру.

Том слабо, устало улыбнулся, спросил:

- Где ещё не было?

- Сложно сказать. До настоящего момента я не думал, что в подворотне у меня не было, поскольку никогда не испытывал желания это сделать.

- Значит, буду импровизировать, вдруг снова угадаю.

- Так ты меня удивить хотел? – усмехнулся Шулейман.

- Нет, я просто хотел взять в рот твой член. Ещё в прошлый раз, когда мы были в Мадриде, хотел сделать что-то подобное, но тогда ты бы не согласился.

В ответ на такую крышесносную честность Шулейман притянул Тома к себе и поцеловал. Потом встал, потянул его вверх, побуждая тоже подняться. Том повиновался, но сказал:

- У меня ноги ватные.

- Не упадёшь, - Оскар взял его под локоть. – Сейчас поправим твои силы, как раз время ужина.

После ужина продолжили прогулку по городу, Том насмотрел у уличного торговца радужную сахарную вату и, конечно же, захотел купить, давненько он не ел эту сахарную бомбу. Сфотографировался с ней.

- Говорящее фото, - заметил Шулейман, заглянув в экран его телефона.

- В смысле? – Том непонимающе на него посмотрел.

- Радужный флаг – символ ЛГБТ-сообщества. Знаешь, как расшифровывается?

Том кивнул, озадаченно перевёл взгляд к фотографии на экране. Геем он себя не считал, несмотря на то, что, даже если не был бы с Оскаром, предпочёл бы иметь отношения с мужчиной, и не хотел ни о чём таком заявлять посредством символа. Наверное, не нужно публиковать. Но, подумав, Том решил всё-таки выложить пост, поскольку не хотел сказать ничего такого, он и не подумал, что радуга что-то означает, пока Оскар не сказал, а семицветная вата красивая, ей хотелось поделиться. Дабы постебаться над подписчиками, Шулейман репостнул себе фото и подписал: «В следующем году пойду на парад. Придётся возглавить его, потому что быть на вторых ролях я не привык. Кто со мной?».

Посмотрев его запись, Том согнулся от смеха, ярко представив себе Оскара во главе парада, облачённого в розовые трусы и перья, или в чём там ходят.

- Ты вообще не думаешь, что можно, а что нельзя? – спросил он с улыбкой и слезами на глазах от смеха.

- Можно всё, - важно ответил Шулейман и ухмыльнулся. – Всё, что я себе разрешаю.

Опустив вату на палочке, Том вытянулся и поцеловал его в щёку сладко-липкими губами. И затем отщипнул невесомый клочок ваты и закинул в рот, предложил Оскару, но тот отказался, сахарный сахар не в его вкусе.

Селфи в инстаграме Тома всё-таки появились, три, совместные с Оскаром, ситуативные, опубликованные одним постом. На первой – Том искренне улыбался в камеру, прижавшись щекой к щеке Оскара и положив ладонь на вторую его щёку, протянув руку за шеей, будто обозначая этим жестом – моё. На второй, где они оба повернули друг к другу головы, трогательный чмок в губы. А третья фотография получилась случайно, на ней Том вышел размазанным из-за движения, а Оскар смотрел на него весьма выразительным взглядом. Последний снимок Шулейман опубликовал у себя, подписав: «Моё лицо, когда я смотрю на него и думаю, что этот странный человек уже десять с половиной лет делает в моей жизни».

Том шутливо пихнул его за такие печатные слова, обидеться по-настоящему не смог, потому что губы растягивало совершенно счастливой улыбкой до ушей от того, что Оскар заявил миру, как долго они знакомы. Более десяти лет – это не ерунда, это судьба, переплетение жизней, столкнувшихся в одной точке огромного мира, и навсегда.

Но из озорной вредности Том прямо при Оскаре написал комментарий под его записью:

«Мне он тоже сначала не нравился, да и сейчас бывает».

Шулейман усмехнулся, глянув уведомление с текстом, и ответил:

«Ты о своём отражении в зеркале?».

Сволочь обаятельная. Умело вывернул слова, кольнув в точку правды, у Тома же действительно были проблемы с принятием себя в тот период и годы после. Том наморщил нос от его меткой остроумности и напечатал и отправил:

«Оно тоже не нравилось, но я о тебе».

Следующий комментарий Оскар адресовал не ему, а всем:

«Как считаете, стоит мне быть с человеком, который такое говорит? Я тоже думаю, что не стоит, но у меня на него так стоит, что отказаться не получается».

- Всего лишь? – Том поднял взгляд от экрана, подпёр кулаком челюсть.

Знал, что нет, но захотел придраться к словам и ещё раз услышать подтверждение, что он не просто секс.

- То, что с тобой у меня самые кайфовые сексуальные ощущения, тоже имеет значение, - отвечал Шулейман. – У меня к тебе сложное отношение: ты меня бесишь, но мне это нравится.

Том улыбнулся, приятно тронутый его классной формулировкой, в которой сто процентов принятия, и решил тоже проявить откровенность:

- Там, в комментарии, я слукавил. Давно уже нет такого, чтобы мне в тебе что-то не нравилось, мне нравится даже то, что не нравится. Я люблю всё в тебе, потому что это ты.

Оскар ответил ему улыбкой-усмешкой и поднял бокал:

- Отличный тост.

Действительно, отличный. За любовь, за их особенные отношения и особенное отношение друг к другу. Том поддержал и, чокнувшись с ним, отпил белого вина.

В конце лета Том с горечью говорил, что они не смогли, и был бесконечно благодарен Оскару за то, что он его не послушал. Не сдался и подарил им настоящее и будущее, ещё более прекрасные, чем Том мечтал одинокими днями, вечерами, ночами, истово, как ничего никогда не хотел, желая вернуться домой, к нему. Они не смогли и благодаря упорству Оскара сделали намного лучше. Делают. На протяжении последних полутора месяцев Том не единожды думал, что невозможно быть счастливее, чем он есть сейчас, но всякий раз наступал новый момент, когда он ощущал себя ещё более счастливым. Иногда до желания разреветься от переполненности эмоциями, невероятным, невыразимым словами счастьем.

Они ещё не один раз проводили ночь вместе, в кровати Тома, ласкаясь до изнеможения. Просыпаться на заляпанном спермой постельном белье и со стянутой ею же кожей было вовсе не неприятно. Каждое совместное утро Том честно менял постельное бельё после того, как Оскар поймал его на том, что он этого не делает.

***

Том думал встретиться с Марселем, когда уже съедется с Оскаром, чтобы прийти к другу счастливым, завершившим путь, растянувшийся почти на два года. Но понял, что снова откладывает, ищет идеальные обстоятельства, что пустое, сам ведь потом будет себя корить, что вновь ничего не сделал, придумывая причины, которые ничуть не оправдывают. И собрался к другу в свободный день, когда они с Оскаром не встречались, что случалось пару раз, и к чему Том относился с пониманием, у Оскара же работа, которой он должен хотя бы иногда уделять время.

Впервые разговаривать по телефону после долгой разлуки Том не считал уместным, хотел встретиться, объяснить, почему исчез, душевно провести время, как было всегда. Соскучился по другу, по его двухкомнатной квартире со старенькой мебелью, где так уютно болтать и пить чай, понял, насколько сильно, когда ехал в такси по адресу, который прекрасно помнил. Но дверь квартиры, куда позвонил, открыл совсем не Марсель – незнакомая молодая женщина в сером домашнем платье с капюшоном. Здесь давно проживала она, а куда переехал Марсель, мадам ответить не смогла, она в глаза его не видела.

Том остался стоять в растерянности у закрывшейся двери. Где ему теперь искать друга? Помнил бы номер, чтобы позвонить и спросить… Но номера не было, как и ни единой зацепки, куда Марсель мог переехать, может быть, он вовсе уехал из Ниццы, вернулся в родной город или ещё куда перебрался. Но Том не намеревался сдаваться из-за препятствия на пути, он нашёл только два способа, как может узнать новый адрес друга. Первый – спросить у Дианы, бывшей коллеги и подруги Марселя, присутствовала вероятность, что они продолжают общаться, и Диана осведомлена об изменениях в его жизни. Второй вариант – попросить у Оскара узнать. Том выбрал Диану, не хотел обращаться к Оскару с просьбой о Марселе, если есть другой вариант, считал, что должен справиться с этой ситуацией самостоятельно, потому что это его друг, другая часть его жизни. Должен испробовать все способы, а потом, если ничего не получится, попросит помощи.

Не факт, что Диана по-прежнему работает в том магазине, но Том понятия не имел, где ещё её искать, потому отправился туда. Повезло. Диана всё ещё работала там, уже не продавцом-консультантом, а администратором зала, что позволяло ей чувствовать себя вполне довольной жизнью. Строгий образ администратора, собранный сегодня из чёрной юбки на два пальца ниже колена и красной рубашки, был ей к лицу и приходился по душе. Диана узнала Тома ещё до того, как он подошёл к ней, и не обрадовалась, когда он спросил о Марселе, с которым Диана поддерживала дружбу и после того, как он уволился. Хоть поняла уже, что ни во что дурное Том не втянет Марселя, она всё равно не считала, что человек типа Тома, человек, который живёт с Шулейманом, может дружить с самым обычным парнем, каким являлся Марсель, и беспокоилась за друга.

- Да, я знаю, куда Марсель переехал, - сомневаясь в том, что ей следует давать Тому эту информацию, в конце концов сказала Диана.

- Куда? Диана, пожалуйста, скажи мне.

Том достал телефон и открыл заметки, чтобы вбить туда адрес. Вздохнув, Диана надиктовала интересующую его информацию. Поблагодарив её, Том поспешил на выход, одновременно вбивая в приложение «Карты» адрес, чтобы посмотреть, далеко ли отсюда теперь живёт Марсель. Далековато, но можно и пешком дойти, минут за сорок. Поколебавшись, Том решил пойти своим ходом, чтобы успокоиться, проветриться и ещё раз подготовиться к встрече с другом.

Дом, в котором ныне жил Марсель, отличался от того, где он проживал прежде: новый, светлый, с длинными открытыми балконами под навесами, представляющими собой часть здания. Том мысленно порадовался за друга, что он может себе позволить более хорошие условия жизни. На лифте поднявшись на нужный этаж, Том ещё раз сверился с адресом в заметке и нажал на кнопку дверного звонка. Дверь открылась.

- Том? – удивился Марсель.

Том набрал в лёгкие воздуха, когда дверь открывалась, улыбнулся радостно, искренне, но произнесённые слова: «Привет, Марсель» затухли на губах, сменившись растерянностью, шоком на лице.

- Марсель, что с тобой произошло? – выдохнул Том, мечась взглядом по другу.

Марсель сидел в инвалидной коляске, что страшной неожиданностью выбило из Тома всё, что хотел сказать и сделать. Какое это имеет значение, если с другом такая беда, о которой не ведал, полагая, что можно вернуться спустя несколько лет и продолжить с места, на котором остановились, что ничего не изменится.

- Упал, - Марсель пожал плечами. – Помнишь, я же посещал подготовительные курсы в университете. Я поступил, а в середине сентября запнулся на лестнице главного корпуса и упал, спиной на ступени, встать уже не смог. Врачи сказали, что всё, ничего не сделаешь, меня ведь предупреждали, что новая травма будет последней. Два года уже не хожу.

- Почему ты не сказал мне?!

Не дожидаясь приглашения, Том ворвался в квартиру, протиснувшись мимо перекрывшей проход коляски с другом. Развёл бурную эмоциональную деятельность:

- У меня есть деньги, мы тебя вылечим! А если недостаточно, если нужна какая-то особая клиника, я попрошу Оскара! Марсель, тебе помогут, слышишь? Ты встанешь на ноги, я уверен.

В голове стучало: как так, как так? Том испытывал физическую боль от трагедии друга. Неважно, сколько они не виделись и не поддерживали связь, всё неважно. Том готов был отдать всё до последнего евро, что есть у него на счетах, чтобы ему помочь. Потому что ему больше не нужны эти деньги, у него Оскар есть, если они могут помочь Марселю, ни о какой прижимистости не может идти и речи; Том умел быть очень щедрым, когда щедрость не ставила под удар его благополучие, то есть рядом с Оскаром. А коль этого будет мало, готов на коленях перед Оскаром ползать и умолять, если просто так он не согласится помочь.

Марсель потупил взгляд и ответил только на первую часть его тирады:

- Я думал, ты больше не хочешь меня знать.

Том как-то внезапно сдулся, замерев на месте лицом к другу. Опустились руки, которыми размахивал в жестикуляции, опустились плечи, на лице застыло неприятное удивление.

- Что? – переспросил он. – Почему ты так решил?

Друг вновь пожал плечами, было заметно, что для него это грустная тема.

- Я звонил и писал тебе летом, осенью, в том числе из больницы, но ты не отвечал, а потом бросил меня в чёрный список.

Удар. Том не мог поверить, но вспомнил, как это происходило – как Джерри выключал звук, когда «друг Тома звонил», не желая с ним разговаривать, и в октябре внёс Марселя в чёрный список, чтобы больше не досаждал. Воспоминания из того самого разряда «до востребования», они не скрыты, но чтобы вспомнить, нужно о том подумать, пожелать поднять воспоминания о конкретном времени, когда был активен не ты. Джерри не лгал, ему не нравился Марсель, и он не стал себя утруждать имитацией добрых отношений.

Том разозлился на Джерри за бессердечное самоуправство, но как-то слабо и смазано, в треть силы. Чувствовал себя тошно от того, что друг звонил ему раз за разом, в том числе в период страшного жизненного перелома, когда наверняка нуждался в поддержке, и нарвался на холодное отвержение игнорированием, будто их дружба ничего не значила. Марсель обоснованно подумал, что Том от него отказался, на его месте иначе не рассудишь, только это не было правдой.

Прерывисто, тяжко вздохнув, Том закрыл ладонями лицо, с нажимом провёл пальцами по коже.

- Марсель, всё не так, как ты думаешь… - в его голосе и глазах читалось страдание. – Я бы ответил тебе, но я…

Как же надоело лгать, придумывать десятки версий, новую для каждого человека и обстоятельства, что нужно объяснить. Том устал.

- Я не мог, - закончил Том предложение. – Меня не было.

Посмотрел в глаза друга, который не понимал его «я не мог», не поверит в ничтожные оправдания вроде «не слышал/разбил телефон/в качестве полезного эксперимента отказался от телефона и интернета». Том причинил ему боль, предал, бросил, как считает Марсель, и не имел морального права оскорблять его притянутыми нелепыми причинами своего поведения. Сил на это тоже не имел. И рассказал правду: о том, что много лет болеет, о Джерри, о рецидиве и том, что его альтер нередко сама решает, как ему будет лучше.

Марсель не перебил его ни разу и, надо отдать ему должное, не выглядел шокированным, чего Том боялся, представляя, как будет кому-то признаваться в своём изъяне, не смотрел на него как на нечто непонятное и потому опасное. На его лице отражалось лишь удивление.

- Это правда? – спросил Марсель.

- Да, - Том шагнул к другу и присел перед ним на корточки, положив ладони на подлокотники коляски, глядя в глаза. – Марсель, ты можешь меня не прощать, даже то, что я рассказал, не обязано оправдать меня в твоих глазах, потому что испытанные чувства не перепишешь. У меня нет подтверждающей диагноз справки, потому что там, где мне его поставили, справки не выдают, и немногие знают о том, что я болею, я стараюсь не рассказывать. Но, прошу, поверь мне, я не хочу остаться в твоей памяти плохим человеком, который некрасиво с тобой поступил.

Марсель задумался, переваривая полученную информацию, накладывая её на то, что знал о Томе. Никогда он не встречал человека с психическим расстройством или болезнью, не считая собственной депрессии, когда школьником оказался в инвалидном кресле, но отчего-то страшно ему не было ничуть. Факт болезни ничего не менял, Том всё ещё тот человек, которого он знал и с которым дружил.

- Я тебе верю, - сказал Марсель, не кривя душой. – Том, я не держу на тебя обиды, если ты хочешь быть моим другом, я буду рад снова считать тебя им.

Добрый он, Том это знал, хотя и не надеялся на искреннее прощение, не смел надеяться. У Тома из глаз едва слёзы не брызнули, они не первую минуту блестели, налившись от сложных чувств. Улыбнувшись, он, не сдерживая порыва души, обнял друга, сказал:

- Ты лучший, я всегда знал, что у тебя большое сердце. Марсель, я скучал. Очень. Ты мой единственный друг. Прости, что я не пришёл и не позвонил раньше.

- Всё в порядке, - Марсель тоже улыбнулся, обнял его в ответ, слегка похлопав по спине. – Но как ты узнал мой новый адрес?

- Диана сказала.

Том отстранился, и Марсель усмехнулся, качая головой:

- Диана… Хорошо, что она сказала. Если бы ты приехал с Оскаром, мне бы это понравилось меньше.

Том опустил взгляд к коленям друга, согнутым ногам, безвольно установленным на подножке, и вернулся к теме, которая намного важнее избавления от камня чувства вины.

- Марсель, я помню, как ты отказывался от денег, но я не предлагаю, а настаиваю, - говорил Том, серьёзно глядя на друга. - Как я понял, лучшие клиники в Швейцарии, там и будем искать специалистов, я спрошу Оскара, он разбирается. Я заплачу, он, неважно.

- Том, ничего нельзя сделать, - сказал в ответ Марсель. – Можно потратить миллионы, но это не вернёт мне способность ходить. Так бывает.

- Марсель, не отказывайся! Не опускай руки, - убеждал его Том, истово желающий помочь. – То, что в одной клинике тебе не смогли помочь, не означает, что нигде не смогут. Смогут, я уверен, медицина ныне творит чудеса. Это я виноват в том, что с тобой произошло, я настаивал, чтобы ты исполнил свою мечту и пошёл учиться, я дал тебе деньги. Фактически я тебя заставил, и там ты упал. Моя помощь хоть частично компенсирует то, что тебе пришлось пережить по моей вине…

- Том, ничего нельзя сделать, - перебив, повторил Марсель и взял его за руку. – Если есть шанс, врачи говорят: тебе могут помочь в таком-то месте, и это будет стоять столько. Дело не в клинике и не в умениях докторов. Ты ни в чём передо мной не виноват, благодаря тебе я учусь и получу диплом по интересной мне специальности, деньги, которые ты мне дал, позволили мне уволиться и посвятить всё время подготовке к поступлению и помогли, когда случилась травма. Я ни о чём не жалею, даже наоборот. Знаешь, - он улыбнулся, что совершенно не подходило к печальной теме, - я полжизни жил со страхом возвращения в инвалидное кресло, но когда это произошло, я почувствовал себя свободным и счастливым. Забавно: в ограничениях я намного свободнее, чем был, передвигаясь на своих двоих. В этом мне очень помог Маркис, он поддерживал меня и ни на толику не изменил ко мне отношение, он принимает меня таким.

- Вы всё ещё вместе? – Том удивлённо поднял брови. – В смысле я не думал, что вы расстанетесь. Просто мы потеряли связь вскоре после того, как у вас начались отношения, и мне сложно было представить, что у вас происходит.

- Да, мы вместе, - Марсель улыбнулся счастливо, кивнул. – А тему моего восстановления давай закроем, хорошо? – попросил. – Я не хочу тратить ни часа своей жизни на разъезды по клиникам и бессмысленные обследования.

- Хорошо, - со скрипом согласился Том и посмотрел на друга, тоже улыбнулся. – Я рад за тебя, что у тебя всё хорошо, и за вас. Получается, сколько вы уже вместе?

- Два года и семь месяцев.

- Ого, долго.

- Да, недавно я наконец-то смог окончательно поверить и перестать бояться, что наши отношения скоро закончатся. Меня ведь всегда бросали. Но Маркис другой, он вообще не похож на тех, с кем я раньше встречался. Он… - Марселю было сложно подобрать слова, чтобы описать того, кто совершенно не его типаж, но оказался тем самым человеком, с кем сердце обрело дом и перестало бояться боли. – Самый лучший для меня. И за него тоже я должен тебе сказать спасибо, при других обстоятельствах у нас не было шансов познакомиться.

Визит Тома застал Маркиса на кухне, куда он за минуту до звонка в дверь зашёл налить себе сока и остался стоять там, невольно подслушивая их разговор, поскольку не считал правильным выходить и нарушать момент встречи давно не видевшихся друзей. Но, услышав, что речь пошла о нём, рассудил, что может показаться.

- Маркис! – удивлённо и радостно воскликнул Том, увидев парня, которого запросто мог назвать другом, потому что он приходился близким, любимым человеком его другу.

- Привет, Том, - помахал ему маркиз.

Его не узнать. Том никогда бы не подумал, что парень перед ним потомственный аристократ, если бы не знал. Футболка с какой-то музыкальной группой, серые спортивные домашние штаны, босые ноги, распущенные волосы немного ниже плеч и улыбка на лице – Маркис выглядел таким уютным, расслабленным и одновременно уверенным в себе. Из грустного, загнанного в сотни рамок парня он превратился в человека, который каждое утро встаёт с улыбкой и у которого в глазах свет.

- Тебя не узнать, - озвучил Том свои мысли. – В хорошем смысле. Ты так… улыбаешься.

- Спасибо. У меня есть поводы улыбаться, - с улыбкой ответил Маркис и взглянул на любимого. – Извините, я вас невольно подслушал, - он указал себе за спину, в сторону кухни. – Если хотите поговорить обо мне или о чём-то наедине, я пойду, не буду вам мешать.

Марсель посмотрел на Тома, оставляя ему право попросить об общении наедине, вдруг он хотел что-то личное обсудить. Но Том ни словом, ни знаком не дал понять, что присутствие Маркиса нежелательно.

- Не надо, - ответил Марсель Маркису. – Ты не помешаешь, побудь с нами.

Маркис сел в углу дивана, подогнув под себя ноги, а Марсель припарковался около него. Они всегда садились так: Маркис специально выбирал место на краю, чтобы быть близко, мочь держаться за руки с Марселем, пересаживание которого на диван сопровождалось очевидными неудобствами и не имело большого смысла, чтобы делать это каждый раз. Том расположился напротив.

Том расспрашивал их о жизни, в первую очередь его волновала материальная составляющая. Конечно, деньги, вырученные с продажи презентованной Марселю короны, пускай и малая их часть, представляли внушительную сумму. Но с тех пор едва не три года прошло, Марсель не работал, учился, они снимали – или купили - эту хорошую квартиру, Том не уточнил, а Маркис в его представлении являлся не тем, кто умеет работать и обеспечивать не только себя, но и ещё одного человека. Плюс реабилитация после травмы, Том понятия не имел, сколько она стоит, но полагал, что необходимые процедуры отъели немалую часть от оставленных другу денег. На что они живут? Надо же за квартиру платить, особенно если она съёмная, покупать одежду, продукты, это всё только необходимые статьи расходов, которые не отменить, а после опыта отдельного проживания в Лондоне Том понял, что жизнь недёшево обходится.

Но зря беспокоился, Марсель и Маркис вполне неплохо жили и нужды не испытывали. Оказалось, у Маркиса имелось наследство от отца, не миллионы, конечно, но хорошее подспорье. Никто другой, кроме единственного сына, снять эти деньги не мог, Маркису семья, мама и тётка, её сестра, в первую очередь, тоже не позволяли притрагиваться к наследству, рассчитывая, что однажды оно пополнит капитал бедствующей семьи. Никогда Маркис не прекословил семье и не считал, что имеет на отцовское наследство большие права, чем матушка, тётя, кузены и кузины. Но всё изменилось, когда он вырвался из гнетущего, зажимающего в тиски родительского дома и со временем понял, что может быть иначе, что он имеет право жить так, как ему угодно, и не слушать никого, в особенности тех родных по крови людей, которые всю жизнь делали его несчастным. Для себя Маркис не боролся бы, он просто вычеркнул семью из жизни, потому что они, увы, не изменятся, то доказали крики мамы, когда она до него дозвонилась, и скандал с угрозами, когда он приехал домой забрать некоторые вещи, тётушка ещё и прокляла его в спину, а два кузена едва не дошли до того, чтобы силой остановить, скрутить и вернуть. Потому никто не имеет права нарушать традиции их дома, тем более тот, на кого с малых лет возлагали надежду по возрождению веса в обществе знатного рода. Маркис не знал, что их остановило, но, обернувшись, запомнил их полный ненависти взгляд. В машине его ждал Марсель, и, сев к нему, Маркис окончательно понял, что у него теперь есть только одна семья – этот парень, что переживал за него, поддержал и держал наготове телефон, чтобы в случае чего позвонить в полицию. Ради него Маркис и боролся за отцовские деньги, дошёл до суда и, отстояв право на единоличное распоряжение наследством, порвал последние связи с семьёй, тогда он видел их в последний раз. Сменил фамильное поместье на квартиру в городе у моря, классические костюмы на джинсы и был счастлив, и только устаревшие манеры, нет-нет да проскальзывающие в повседневной жизни, и читающаяся в движениях выправка выдавали в нём маркиза.

Также выяснилось, что без гнёта семьи Маркис вполне способен быть и инициативным, и сильным, и трудолюбивым. Периодически он вёл лекции в разных университетах страны, благодаря полученному им классическому образованию высочайшего качества ему были рады. Одно время занимался токарным делом в одной небольшой, но востребованной частной мастерской. Маркис охоч до жизни, открывшейся ему лишь в двадцать шесть лет, и готов выполнять любую работу.

- Прошедшей весной мы завели совместный канал и занялись блогингом, сейчас он наша основная работа, - поделился Марсель.

- Блогингом? – удивился Том.

- Да, - Марсель улыбнулся, прикрыв глаза. – Для меня это тоже неожиданно. Мы ничего такого не планировали, просто записали и опубликовали видео с обсуждением интересных нам вопросов, а когда увидели количество просмотров, подумали: может быть, продолжить? Людям заходит тандем из потомственного аристократа и инвалида-колясочника, - он посмеялся, нежно посмотрел на Маркиса, который уже перебрался на подлокотник дивана, чтобы быть ещё ближе. И вернулся к Тому. – У нас девяносто тысяч подписчиков, это… неплохо?

- Это отлично! – искренне поддержал их Том.

У самого подписчиков несколько миллионов, но Том никогда не мерил людей собой. Надо учитывать базу, с которой стартует человек, а она у него мощнейшая. Потому Том радовался за друзей и считал, что они молодцы, многого добились.

- А какая у вас тематика? – спросил Том.

- Тематика? – Марсель снова посмотрел на Маркиса, они постоянно так делали. – Какой-то конкретной направленности у нашего канала нет. Мы освещаем самые разные темы, например, научные, тогда говорит в основном Маркис, а я пытаюсь тоже выглядеть умным, иногда просто рассказываем о своей жизни, как прошёл день. Из-за моих ограничений часто происходят забавные ситуации, даже принятие ванны для меня квест, без помощи не справиться.

- Сколько вы зарабатываете? – Том продолжил любопытствовать.

- Сложно сказать, по-разному, но нам хватает на аренду этой квартиры, питание, покупку каких-то вещей и даже на массаж для меня. Можно и без массажа, это недешёвое дело, но с ним лучше, мышцы не атрофируются.

- Я учусь, чтобы самостоятельно делать ему массаж, - поднял руку Маркис.

- Жадный ты высокородный крысёныш, - Марсель шутливо пихнул его в бок.

- Не жадный, а разумно экономный, - с улыбкой возразил Маркис. – Мне ничего не жалко, но если можно урезать затраты без отказа от процедуры, почему этого не сделать? Мои руки лучше, разве нет?

- Конечно.

Том улыбался, глядя на друзей, и не мог за них нарадоваться. Они расцвели друг с другом. Они так друг другу подходили… как он и Оскар. У них и приколы свои есть, особенное отношение друг к другу, выражающееся в том, что они не обижаются на то, на что кто-то другой, посторонний, обиделся бы, а им забавно и приятно. Им тепло вместе, это видно по взглядам, по настроенности друг на друга.

- Вы вместе уже два года, а как вы…? – Том запнулся, не зная, как сформулировать некорректный вопрос, который не мог не задать, поскольку распирало интересом. – Ну, как… - помогал себе руками, пытаясь намекнуть. – Ты же в коляске.

- Ты спрашиваешь о сексе? – уточнил Марсель.

- Да, - подтвердил Том, стыдясь своего бестактного любопытства, что его не останавливало.

В его представлении был только один способ, как парализованный ниже пояса Марсель мог заняться сексом – он ложится на живот, а Маркис выступает в активной роли и берёт его. Сомнительный вариант, потому что это как-то… неправильно, даже гаденько заниматься сексом с тем, кто не может убежать, не чувствует. Но Том старался держать свои ассоциации при себе и не судить, поскольку это не его жизнь, он вообще крайне слабо себе представлял, как функционировать с такими физическими ограничениями.

Марсель закусил губы, взглянув на партнёра, и ответил:

- У меня не полностью отсутствует чувствительность, и половая функция у меня сохранена. То есть я могу возбудиться и получить удовольствие, могу даже верхним быть, если лягу на спину, а Маркис всё сам сделает, и снизу могу, я чувствую, только с позами проблемы, - Марсель подбирал слова, но в целом почти не стеснялся, говоря о столь личном. Разительная разница между тем, каким он был и каким стал. – Но мы редко практикуем проникающий секс, уже никогда, нам больше нравятся обоюдные ласки, взаимный оральный секс.

- Так и есть, - подтвердил Маркис и, наклонившись, поцеловал Марселя в висок.

- Вы такие милые, я сейчас расплачусь! – воскликнул Том и вытянул руки, растопырив пальцы. – Дайте я вас обниму.

Никто не протестовал. Том обнял обоих, поцеловал вдобавок и тоже примостился на диване. Спустя некоторое время, незаметно летящее в разговорах, Тому в голову пришёл один вопрос, что встревожил.

- Марсель, тебя не гложет, что у Маркиса до тебя практически не было опыта, но первый секс у него был со мной? – осторожно спросил Том.

Молчать бы, не поднимать опасную тему, но смолчать не мог. Марсель посмотрел на любимого и серьёзно ответил:

- Том, извини, но мы тебя не считаем.

- Без проблем, - Том с готовностью согласился, подняв ладони. – Меня там не было. Тот случай был ошибкой, я бы тоже с удовольствием вычеркнул его из памяти.

- Вычёркивай, - кивнул Маркис, обнимая Марселя одной рукой за плечи.

- Договорились, - ответил Том, довольный, что друг, в отличие от него, не сходит с ума по поводу и без.

Всё хорошо, полное взаимопонимание без обид и ревности. Но Том поставил светлую идиллию под угрозу, задав вопрос:

- Маркис, ты знаешь, что Марсель со мной не единожды спал?

И по лицу Маркиса сделал предположение, от которого охватил ужас.

- Ты не знал? – проговорил Том. – Прости… Простите. Я должен был заткнуться до того, как открыл рот.

- Ты имеешь право говорить всё, что считаешь нужным, - сказал Маркис. – Я знаю, что одно время вы были не только друзьями, но мне неприятно об этом слышать.

- Прости, - повторил Том. – Это тоже было ошибкой, я был идиотом, а Марсель слишком добрым и одиноким, чтобы меня послать. Я сожалею о том, что делал, и больше никогда не прикоснусь к Марселю не как к другу.

Целый день Том провёл у них, а вечером, вернувшись домой, позвонил Оскару, спросил, может ли он приехать. Хотел поделиться новостями, пока эмоции самые свежие, и увидеть его, конечно же, тоже хотел. Шулейман мог, план на день он выполнил достаточно, чтобы позволить себе отлучку.

- Я сегодня встречался с Марселем, был у него в гостях, у них, - рассказывал Том, курсируя перед диваном, где сидел Оскар. – Они с Маркисом живут вместе, в новой квартире, у них до сих пор отношения, всё серьёзно. Представляешь, Марсель снова не может ходить, уже навсегда.

- Что, решил переписать неудачный опыт, поехал кататься на лыжах, да снова упал и поломался? – усмехнулся Шулейман.

Том остановился, укоризненно посмотрел на него:

- Оскар, нельзя над таким шутить.

- Инвалидов бить нельзя, ибо ограничены и защищаться и давать сдачи полноценно не могут, - отмахнулся тот, - а шутить вполне можно, особенно если человек не слышит и потому не может обидеться.

Доля правды в его словах есть, но всё же беспринципность Оскара иногда поражала, она не знает границ. Том вздохнул, покачал головой. Сказал:

- Марсель дал мне понять, что не будет рад тебе. Полагаю, это из-за Маркиса, наверное, он всё ещё обижен на тебя за то, как ты с ним поступал.

- Чувства бедного аристократа волнуют меня в последнюю очередь, - скрестив руки на груди, фыркнул Шулейман. – Расскажи что-нибудь более интересное.

- Я и рассказываю. Было бы хорошо, чтобы ты как-то исправил ситуацию между вами, чтобы мы могли встречаться вчетвером, я бы этого хотел.

- Предлагаешь мне попросить прощения? Даже не мечтай. Не мои проблемы, что двинутая мама пихала его к нам, а он не мог за себя постоять. Так-то ты трахался с ними обоими, это у меня есть все причины затаить злость и обиду.

Тонко уловив момент, Том не стал спорить. Поднятая вина – его вина перед Оскаром намного больше, чем вина Оскара перед ним, вины Оскара перед ним вообще нет, поскольку он задел его опосредовано, словами о друзьях.

- Ты не возражаешь, что я буду видеться с ними? – спросил Том.

- Нет, дружи, - великодушно разрешил Шулейман и задумался, сощурился, протянул: - Хотя… В изменах ты не повторяешься, но тебя тянет на убогих, а Марсель теперь инвалид – экзотика, столько поводов для жалости. Велики шансы, что однажды ты не удержишься и запрыгнешь на него. Если у него ещё стоит. Стоит? Впрочем, ты его тоже можешь, как раз он не сможет оказать тебе активное сопротивление.

Перебор для плохонькой выдержки. Том сбил Оскара на спину, упёрся руками в плечи, нависая сверху. Но вопреки действиям, которые легко принять за выражение гнева, на губах играла улыбка.

- Меня обижает твоя беспринципность, резкие слова, но и в такие моменты ты мне нравишься, нравится, как ты говоришь. Это я неправильный или ты настолько обаятельная сволочь?

Шулейман ухмыльнулся, взяв его одной рукой за поясницу, а второй показал два пальца:

- Два в одном.

Помедлив чуть, разглядывая его лицо, Том полностью лёг на Оскара. Удобно. Ему удобно. Оскар большой, горячий, твёрдый, но это не мешает, на нём приятно лежать. Приятно для разнообразия побыть тем, кто сверху во всех смыслах. Он же Оскара повалил.

- Сволочь, - повторил Том. – Обаятельная.

И потянулся поцеловать, в чём Оскар его поддержал. Шулейман поднялся в прежнее положение, легко удерживая Тома одной рукой, усадив его на себя верхом.

- Оскар, а… - несмело заговорил Том, водя пальцами по его плечам, - ты можешь как в тот раз, пальцами?

Одна мысль обожгла, подстегнув пульс, в паху потянуло в предвкушении, что это сладко-неправильное действие будет, будет удовольствие, которое намного острее от такой противоестественной стимуляции. Стыдно, от своей несмелой смелости смущение одолевает, но Том хотел так, если у него есть право выбирать. Не обязательно ждать, когда начнёт колотить от возбуждения, Том попросил, потому что захотел так, после одного поцелуя, с ясным сознанием.

- Озабоченное ты создание, - усмехнулся Шулейман.

Том виновато опустил голову, но Оскар добавил:

- Снимай штаны.

Дважды повторять не нужно. Том быстро избавился от домашних штанов, отправив с ними на пол и трусы тоже, и вернулся в исходную полицию, закусил губы. Неловко сидеть обнажённым ниже пояса, с широко разведёнными по причине позы бёдрами на одетом Оскаре. Что же он делает? Попросил трахнуть его пальцами, когда ещё может мыслить и не задыхается. Но смущение отпустило, как только сильные пальцы пробрались по пояснице и опустились в ложбинку между ягодиц.

Шулейман неторопливо огладил по кругу колечко сфинктера, дразня, сплюнул на пальцы, чтобы не идти за смазкой, и вставил в Тома указательный резко и полностью. Поперхнувшись воздухом, Том закрыл глаза и запрокинул голову. Оскар притянул его к себе за затылок и поцеловал в шею, начиная ритмично двигать в нём пальцем. Сначала одним, потом двумя.

- Мне надо прикупить секс-игрушек, брать их на встречи с тобой, - с усмешкой сказал Шулейман. – Скоро пальцев тебе станет мало.

- Я рассчитываю, что когда мне станет мало, ты перейдёшь к использованию более крупной части тела, - с придыханием ответил Том.

В запале ощущений от желанной стимуляции Том расстегнул ремень и ширинку Оскара и обхватил ладонью член, чтобы и ему доставить удовольствие, что делало собственное наслаждение ещё более полным. На подступах оргазма Том зубами вцепился в рубашку на плече Оскара, но не перестал двигать кистью.

- Обслюнявил, обкончал, - изрёк Шулейман, оглядев себя, когда оба закончили.

Вместо ответа Том наклонился вперёд и снизу вверх лизнул его губы и нос.

- Фу, - Оскар скривился и затем, сменив недовольство на озорство, ухмыльнулся, потрепал улыбающегося Тома по волосам. – Котик-котик, довольная морда.

С сегодняшнего дня Том решил поддерживать постоянное общение с Марселем, звонить, писать, чтобы больше не теряться, и с радостью следовал своему плану. И с Эллис решил связываться регулярно, она ведь тоже его подруга, хорошая, которая была рядом в сложные моменты. У него друзей раз-два и обчёлся, нельзя ими разбрасываться и вспоминать только тогда, когда ситуация располагает.

Глава 4

Так все начиналось, я опускалась,

Знаю, плохо, но я же твой солдат.

И когда я закончу, мы будем ночью

Еще больше, просто иди в такт.

Серебро, Угар©

Последний блок анализов сдан, и Том получил выписку с результатами: сифилис – отрицательный, ВИЧ – отрицательный, гепатит B – отрицательный, гепатит C – положительный. Как гром среди ясного неба. Маленькая смерть. Том несколько минут кряду смотрел в справку не в силах поверить. Как? Ему же всегда везло? Ему же… Инфекциями, передающимися половым путём, болеют лишь аморальные люди, которые за жизнь не трёх партнёров сменили, а сто трёх. Том верил в это неосознанно, потому сейчас стоял бледный, не зная, на каком он свете и как дальше жить. Как?.. Это навсегда, клеймо и затаившаяся в теле смерть? Том не знал, убивает ли гепатит, не знал даже, в чём выражается его поражающее действие, ему никогда не приходило в голову интересоваться болезнями, которые его не касаются.

- Месье, вы в порядке? – спросил сидящий за столом эскулап.

Том поднял к нему потерянный, испуганный взгляд и неопределённо кивнул. Не спросив о лечении, скомкано попрощавшись из-за порога, он покинул кабинет. Сев на скамейку во дворе клиники, долго смотрел в журнал вызовов на экране телефона и, не найдя в себе моральных сил для звонка, написал Оскару сообщение, в котором признался, что допрыгался, подцепил заразу. Понимал, что из-за этого Оскар его не бросит, наверное, даже не удивится, но сердце всё равно заходилось бьющейся в клетке птичкой в ожидании ответа. А если?.. Как он мог так подвести Оскара? Мало того, что в принципе не самый шикарный вариант, так теперь ещё и заразный.

- Что теперь будет? – тихим голосом спросил Том во время встречи.

- Лечение, иначе печень отвалится, - отозвался Шулейман, которого плохая новость и вправду совсем не удивила.

- Отвалится? – испуганно переспросил Том.

- Ладно, не отвалится – разложится. Пущенный на самотёк гепатит C чреват циррозом и раком печени.

- И что… что-то можно сделать? Оно лечится? Или это навсегда, можно только сдерживать болезнь препаратами?

- В девяноста пяти процентах случаев гепатит C успешно полностью излечивается противовирусной терапией, - ответил Оскар и завёл двигатель. – Не читай о вирусе, хуже будет, ты восприимчивый.

Том рассеянно кивнул, соглашаясь с ним. Свидание началось нестандартно: Оскар отвёз Тома в клинику на приём к доктору, который провёл консультацию по лечению заболевания, выписал и выдал препараты вместе с подробным расписанием приёма. За весь приём Том не сказал ни слова, сидел ссутулившись, кажась меньше и только кивал. Три коробки с таблетками он распихал по карманам, поскольку сумку сегодня не брал с собой.

- Оскар, прости, - не глядя на него, заговорил Том, когда они вернулись в машину. – Я конченый идиот. Я не знал… Я не думал, что могу чем-то заразиться. Что было бы, если бы я уговорил тебя заняться сексом и мы не предохранялись?

- Вдвоём лечились бы, - ответил Шулейман, проявляя железобетонное спокойствие.

Прерывисто вздохнув, Том обтёр ладонями лицо, повторил:

- Прости… Я бы с ума сошёл, если бы заразил тебя. Ты правильно сделал, что решил подождать, ты как всегда прав. А я как всегда совершаю действия, которые мне выходят боком.

- В данном случае буквально боком, печень же сбоку находится, - многозначительно заметил Оскар.

Том невесело приподнял уголок губ. Повернулся в кресле всем телом, посмотрел на Оскара:

- Ты будто не удивлён, что я заболел. Ты ожидал, что я заражусь чем-то таким?

- Я этого определённо не ждал. Но предполагал, что рано или поздно это может произойти, ты не самый удачливый человек и всевозможная зараза к тебе охотно липнет. Заразиться гепатитом C половым путём не так-то просто, вероятность всего пять процентов, но ты смог.

Том грустно вздохнул, опустил голову, сникая совсем. Оскар сказал не больше, чем чистую правду, но тем неприятнее получать подтверждение того, о чём сам думаешь – что недоделанный, человек-косяк, причём по собственной вине. Как с тем огурцом, из-за которого страдал летом – надо было всего лишь хорошо помыть перед употреблением. Так и сейчас. Не будь огрех в работе той части тела, что на плечах, головой зовётся, не было бы проблем ниже. Всё время странности мышления толкают его на глупые поступки, которые потом аукаются. Последний хуже всех. Наверное, потому, что остальные уже в прошлом, а с последствиями этого только начал жить, ещё даже толком не осознал свой новый статус, только то прочувствовал, что бесконечно подвёл Оскара. Оскар же говорил – думай головой, не побрезговал, когда он не подумал, а он что? А он подцепил постыдную заразу – наказание за умалишённое распутство.

Том снова взглянул на Шулеймана, исподволь, несмело, прибитый грузом того, что натворил, а Оскар это вместе с ним расхлёбывает. Спросил:

- Оскар, а целоваться можно?

- Можно, - ответил Шулейман и перегнулся к нему, чтобы подтвердить слова действием, а то на Томе совсем уж лица нет.

Том подался навстречу, разомкнул губы, но не коснулся. Сомнения ударили в грудь, останавливая.

- Точно можно? – уточнил он.

- Точно. Гепатит C не передаётся через слюну.

Том почти убедился. Почти. В последний момент отвернул лицо. Безумно любил целоваться, но сильнее этой страсти в нём был страх подвергнуть Оскара угрозе, у него ведь печень и так слабое место, он столько лет пил в огромных количествах. Том готов на неопределённый срок отказаться от того, что так любит, в чём нуждается, только бы не причинить вред. Эта тревога парализовала мышцы, исключая возможность активного поцелуя, заставляла дёргаться, уворачиваясь от самых желанных губ.

- Оскар, я доверяю твоим знаниям, но ты психиатр, а не венеролог. Пусть специалист в данной области подтвердит, что можно, чтобы я успокоился, и тогда будем, как раньше? – на последних словах Том поднял взгляд к Оскару, надеясь на понимание.

- Мы множество раз целовались, - напомнил Шулейман. – Если бы вирус передавался таким путём, я бы уже заразился и предосторожности были бессмысленны.

- Оскар, а ты проверялся? – встревожился Том.

Как он мог не подумать о том, что если можно заразить через поцелуй, то уже инфицировал Оскара?

- Нет, но мы договорились обменяться справками, так что в ближайшее время проверюсь. Сомнительных половых контактов у меня не было, выжидать инкубационный период не нужно, сдам все анализы в один день.

- Что если ты тоже заразился?

Тревога переходила в панику, медленно поднимающийся стылый ужас осознания. Дай Тому повод, и его тревожность перейдёт все разумные пределы. Неразумные тоже.

- Каким местом ты меня слушаешь? – одёрнул его Оскар. – Я же сказал – нельзя так заразиться.

- Но вдруг?

Шулейман красноречиво вздохнул, закатив глаза, и, сказав, что сейчас всё и выяснят, у него есть номер доктора, вытащил из кармана телефон.

- Здравствуйте, доктор, вас беспокоит Оскар Шулейман, я приводил на приём пациента Тома Каулица. Расскажите, пожалуйста, как передаётся гепатит C – и как не передаётся.

Эскулап на связи перечислил пути передачи вируса, подробно объяснил, какими способами вероятность заражения ничтожно мала, а какими заразиться невозможно. Терпеливо повторял сказанное, когда Том переспрашивал, боясь поверить слишком быстро. И по просьбе Шулеймана акцентировать внимание на данных пунктах выделил, что - через поцелуи заразиться невозможно и во время проведения успешной противовирусной терапии половым путём вирус тоже не передаётся.

- Хорошо, - наконец кивнул Том.

Попрощавшись с доктором, Шулейман отключился и глянул на Тома:

- Убедился?

Причин не доверять словам доктора Том не имел, потому снова кивнул, подтверждая, что ему стало значительно спокойнее. Улыбнулся растерянно:

- Получается, можно целоваться?

Том потянулся исполнить отсроченный поцелуй, ровно на половину разделяющего их расстояния, чтобы Оскар тоже наклонился к нему и взял инициативу. Хотел, чтобы Оскар его поцеловал. Но теперь Шулейман отвернулся:

- Всё, я передумал.

- Всё-таки брезгуешь? – произнёс Том с горьким смирением в голосе.

Конечно. Том и сам бы побрезговал целовать того, кто не только обмарался сторонней связью, но и болезнь от неё понёс. Это естественное отторжение перед больными. Побрезговал бы поцеловать кого-то другого, не Оскара, с ним инстинкт самосохранения работает слабее желания быть рядом. Но Оскар куда более брезгливый и чистоплотный.

- Не пристёгивайся, - сказал в ответ Шулейман, выруливая с парковки. – Тебе необходим целебный удар лбом об приборную панель, чтобы мозги на место встали.

- Обычно швыряет из стороны в сторону, об дверцу.

- Я постараюсь резко тормознуть, чтобы тебя вперёд бросило.

Том пристегнулся, решив не искушать судьбу. Мало ли Оскар сделает то, что сказал.

- Ты не брезгуешь, да? – спросил Том спустя пять минут пути. – Ты разозлился, когда я засомневался, значит, ты так не думаешь.

- Браво, ты сделал верное умозаключение, - несмотря на саркастичный тон, высказывание Шулеймана не было сарказмом.

- Оскар, прости. Просто я…

- За что ты на этот раз извиняешься? – перебив, Оскар бросил на Тома взгляд.

- За себя, - Том опустил глаза. – Ты простил меня за того парня, спокойно воспринял новость, что я по собственной глупости заразился, слова плохого мне не сказал, взялся за моё лечение, так ещё и выслушиваешь моё нытьё и успокаиваешь. Ты не должен, но делаешь.

Отстегнув ремень безопасности, Том опустился и лёг щекой Оскару на бедро, легонько погладил по джинсам.

- Я больше никогда не буду делать глупостей, - пообещал негромко из-под руля, искренне сожалея о последней глупости, что совершил.

- Не зарекайся, - хмыкнул Шулейман.

- Такие точно не буду. Больше никого, только ты.

Не самая удобная поза, и Оскару, возможно, мешает управлять машиной, но Том не вставал. Нуждался в тепле, чтобы быть в порядке, в контакте, чтобы не почувствовать себя отверженным. Шулейман свернул к обочине и положил ладонь на его голову, перебрал пряди волос.

- Что, если лечение не подействует? – тихо спросил Том. – Так ведь бывает.

- Подействует, - ответил Оскар без тени сомнений.

- Но вдруг? Это… смертельно?

- Может быть смертельно при отсутствии лечения. Но для меня не проблема купить тебе новую печень. Так что ты в любом случае будешь жить, с родными запчастями или заменой.

Том вздохнул носом, прикрыл глаза, фокусируясь на тепле, что впитывал кожей. Не хотелось ни в ресторан, ни куда-либо ещё, даже есть не хотелось.

- Поехали домой? – предложил Том, по тону попросил. – Поужинаем у меня, я приготовлю что-нибудь. Не хочу никуда идти.

- Началась «депрессия больного»? – Шулейман скосил к нему глаза.

- Нет, я буду в порядке. Просто хочу сегодня побыть только с тобой, а не там, где много людей.

Том не лгал, не утаивал своё истинное состояние. Нет у него депрессии и ощущения, что жизнь закончена, тоже нет. Просто хотел скрыться на время от мира, чтобы прожить чувства, привыкнуть к ситуации. Побыть с тем, с кем можно быть на сто процентов собой, и там, где не нужно соблюдать приличия, можно обнимать сколько вздумается, сложиться клубочком под боком и замереть на часы. Так и поступили, услышав – и поверив – что Том не впал в меланхолию, а просто хочет сегодня побыть с ним дома, Шулейман согласился.

Щенок встретил их у порога – грязный, лапы и морда в земле, вывернул тот цветок в горшке, который Шулейман грозился использовать в качестве пепельницы. Том убрал землю и осколки, переселив растение в пол-литровую чашку, помыл полы под взглядом Оскара. Помыл малыша, заодно и развеселился, поскольку щенок пытался выпрыгнуть из ванны и отряхивался. Оскар наблюдал за ними, привалившись плечом к дверному косяку. По окончанию водных процедур не только щенок, но и Том оказался мокрый. Обтерев малыша полотенцем, он повернулся к Оскару, попытался сдуть с лица прядь волос, что не получилось, потому что мокрая и прилипла к коже. Улыбнулся немного рассеянной, открытой улыбкой.

- Теперь я тебя должен помыть? – приподняв бровь, осведомился Шулейман. – По возрастающей.

- Думаю, можно и без этого обойтись, - Том опустил взгляд к своей футболке, насквозь мокрой на животе, хоть выжимай. Оттянул ткань от тела. – Я просто переоденусь.

Оскар упёрся рукой в противоположный дверной откос, преграждая путь подошедшему Тому, в глазах которого застыл немой вопрос. Захватил его той рукой, притягивая к себе с намерением наконец-то поцеловать, но вдохнул воздух у его лица и выдал:

- От тебя псиной воняет.

- У тебя тоже есть собака, - не обидевшись, напомнил Том.

- Я в курсе. Но от меня ею не пахнет.

В спальню Шулейман тоже пошёл за Томом, вальяжно уселся на кровати, созерцая не слишком искусное шоу его переодевания. Том спиной чувствовал его взгляд, блуждающий по позвоночнику, упирающийся между лопаток. Раздевшись до трусов, Том украдкой оглянулся через плечо.

- Трусы тоже смени, мокрые, - порекомендовал Оскар.

- Это не я, - на автомате отговорился Том.

- Знаю, это собака.

А вот и собака – толкнул лапой не защёлкнутую дверь, встал на пороге, одновременно виноватый и любопытный.

- Малыш, сейчас я переоденусь и покормлю тебя, - сказал Том.

На кухне он насыпал щенку корма и встал к плите, переговариваясь с Оскаром за приготовлением. А после ужина, как и хотел, на диване устроился компактным клубком у Оскара под боком, подогнув ноги и руки, и наслаждался тёплым присутствием того, с кем рядом весь остальной мир не нужен.

Оказалось, не так уж страшно быть заражённым, как показалось сначала. В течении недели Том полностью привык, перестал думать о болезни как о чём-то страшном, меняющем всё. Его жизнь изменилась лишь в том, что по расписанию принимал лекарства, каждый день по одной таблетке трёх препаратов, что уже делал на автомате и исправно, ответственно, не пропускал и не забывал. Больше Том не боялся, что может не победить вирус и останется с ним в хронической форме. Оскар сказал, что он выздоровеет, значит, так и будет. Доктор, к которому его Оскар привёл, без сомнений выписал ему лучшую терапию, какую только может предложить современная медицина.

Но, несмотря на лёгкость бессимптомного протекания болезни и лечения, Том учился на этом всё равно негативном опыте. Выдавливая из блистера на ладонь очередную таблетку, он вспоминал, что ныне в его теле живёт не только Джерри, но и болезнь иного толка, заработанная исключительно по собственной глупости. Том больше никогда не хотел вынужденно жить на таблетках. Достаточно того, сколько выпил их в центре и психиатрической клинике. Потому навсегда запомнит этот урок, он откладывался на подкорке, чего не могли добиться слова.

***

Том держал в голове дату, когда истекает двухмесячный срок, и следил за временем, но не отсчитывал дни, не настолько помешанный и не был уверен, что всё случится день в день. Потому заявление Оскара застигло его врасплох.

- Сегодня мы переспим, - между делом сообщил Шулейман. – Ко мне поедем.

Только он может сказать подобное безо всяких предпосылок посреди ужина. Повезло, что Том нарезал мясо, а не жевал, стоило бы неимоверных усилий протолкнуть пищу в горло после такой новости. Том поднял взгляд от тарелки, как-то растерянно переспросил:

- Сегодня?

- Да. Два месяца прошли, причин откладывать секс и дальше я не наблюдаю, мы движемся в верном направлении и можем перейти на следующий этап. Неужели ты не считал и не знал, когда иссекает срок? – Оскар усмехнулся и сощурился на Тома.

- Я не отсчитывал дни, не думал, что ты строго в срок согласишься, - честно ответил Том.

Повёл себя правильно, не как сумасшедший, зацикленный на одном, а всё равно реакция получилась неправильной, что смущало. Что с собой делать?

- Что-то ты не выглядишь счастливым, - заметил Шулейман.

- Я рад. Просто… неожиданно. Мне казалось, к сексу надо подводить как-то по-другому, а не огорошивать посреди ужина, когда речь ни о чём таком вообще не шла.

- Хождениям вокруг да около я предпочитаю прямоту, - спокойно парировал Оскар. - Да и в первый раз к сексу мы пришли именно так – ты пришёл ко мне и сказал: «Оскар, я готов, учи меня».

Том потупился в тарелку, смущённо улыбаясь под нос уголками губ. То, как настаивал, чтобы Оскар его обучил, так дико, если подумать. Сейчас казалось диким, потому что ума и понимания прибавилось, но, конечно, ни на секунду не жалел, что к нему обратился.

- Я рад, - повторил Том. – Просто когда чего-то очень ждёшь, потом не верится, что дождался.

- Дождался, - подтвердил Шулейман и сделал глоток из бокала. – Так что не наедайся. Хотя… - задумчиво прищурился. - Насколько я помню, полный желудок никогда не мешал тебе самозабвенно трахаться.

Сегодня. Сегодня они останутся вдвоём в квартире Оскара. Сегодня Оскар войдёт в него, возьмёт, произойдёт то, чего так долго жаждал, изнемогая. Волнительно в первый раз, неважно, сколько раз было в прошлом, этот раз первый в их новых отношениях, они долго к нему шли. Он долго ждал, смиряясь с тем, что Оскар знает, как лучше, и всё равно не мог ничего изменить. Вкусный ужин отошёл на далёкий второй план.

Том думал о том, что между ними будет, весь остаток ужина, и в машине, и в лифте, которым поднимались на двадцать первый этаж. Кусал губы. Оскар к нему не прикасался, у них не приступ необузданной страсти, в котором пара начинает раздеваться ещё в лифте, а осознанный шаг. Дверь в квартиру – последний рубеж, за которым начинается новая долгожданная глава.

- Оскар, можно мне в ванную? – попросился Том, чувствуя, как начинают полыхать щёки, поскольку он-то знал для чего.

Не единожды бывало, что он не готовился перед близостью и не переживал по поводу чистоты/не чистоты, но хотел, чтобы сегодняшний вечер прошёл идеально, чему могла сильно помешать естественная, но постыдная проблема. Потому хотел подготовиться, чего не сделал дома по простой причине незнания, что это необходимо.

- Где ванная, ты помнишь, - разрешил Шулейман.

Кивнув в знак того, что помнит, Том знакомым маршрутом прошёл по коридору к ванной комнате. Включил свет, притворил за собой дверь и прошёл раковине, чтобы заглянуть в зеркало. Из отражения на него смотрели большие карие глаза на бледном лице. От волнения сердце стучало быстрее и быстрее.

Дверь за спиной открылась, и Том вздрогнул так, словно Оскар застал его непосредственно в неприглядный момент очистки кишечника, хотя даже не успел раздеться.

- После развода я демонтировал анальный душ за ненадобностью, - сказал Шулейман, подходя к Тому с коробкой в руках. – Сегодня купил портативный. Разберёшься, как пользоваться?

- Да, - кивнул Том и забрал коробку.

Хорошо, что Оскар позаботился об этом, поскольку сам Том не подумал, как будет проводить чистку, если в ванной Оскара не окажется специальных приспособлений.

- Смазка внутри, - подсказал Шулейман.

Том удивлённо посмотрел на коробку и снова на него:

- Ты хочешь, чтобы я сам смазался и растянулся?

- О нет, не лишай меня этого удовольствия, - усмехнулся Оскар и пояснил: – В идеале смазку необходимо использовать при введении в задний проход любого предмета, к коим и наконечник душа относится. Будет не очень, если ты придёшь ко мне уже с ноющей жопой.

С ним сложно не согласиться, хотя Том слабо себе представлял, как нечто столь незначительных размеров, как наконечник, может причинить ему боль. Ему никогда не приходило в голову использовать смазку во время чистки, и ничего, но спорить не стал. Проводив Оскара взглядом, Том перевёл его к рисунку и надписям на коробке. Инструкция простейшая: открутить наконечник, заполнить ёмкость чистой тёплой водой, прикрутить наконечник на место, нанести смазку и ввести в анус, медленно впрыскивая жидкость внутрь. Повторить необходимое количество раз, пока выходящая вода не будет прозрачной. Что ж…

Том разделся догола, ополоснул портативный душ, как тоже было сказано в инструкции, и наполнил водой, после чего взял миниатюрный флакон смазки и встал в поддон душевой кабины, что изменилась с тех пор, как он здесь жил. Изменился также цвет и материал пола и многое другое в ванной комнате и за её пределами, на что в прошлый раз не обратил внимания, поскольку был занят мыслями, что Оскар его или убьёт, или изобьёт, или морально уничтожит, что сам жить расхочет. Сейчас тоже не особо обратил – лишь мимоходом отметил, что раньше была другая.

Послушно смазав наконечник прибора, пусть и не видел в том нужды, Том завёл руку за спину и приступил к делу. Стационарный анальный душ, подключённый к водопроводу, лучше, этот прибор похож на клизму, а их Том ненавидел. Но выбора нет. Выдавив всю воду, Том поставил душ на полочку. Теперь остаётся ждать, пока организм не даст знать, что пора избавляться от воды. Чем скоротать время? Раньше ждать было проще, со стационарным душем во всём было проще. Том посмотрел на дверь, вспомнил, что не запер её, что обдало ощущением тревожной неуютности. Вдруг Оскар снова зайдёт? Том стеснялся – всегда – даже говорить о естественном или спровоцированном очищении кишечника, а от мысли, что Оскар застанет его в такой момент, когда у него полный живот воды, которая в любой момент может попроситься наружу, в ужасе каменел. А ведь от эмоций мышцы могут сократиться, и вода потечёт, не факт, что чистая…

На всякий случай Том перешёл поближе к унитазу. Пару раз настороженно, пугливо оглянулся к двери и, оценив ощущения в животе и время, что у него осталось, сбегал к двери. Защёлкнул замок и вернулся к унитазу. Второй подход промывания прошёл как первый. Как и третий. В четвёртом не было нужды, но Том, преследуя совершенство, его сделал. Хуже от лишней порции воды не будет. Закончив с очистительной процедурой, Том включил воду и встал под душ. Мыться полностью тоже не было нужды, он принимал душ дома перед свиданием, но и это не будет лишним. Волнение усиливалось по мере уменьшения количества шагов до того, как они окажутся в спальне.

В конце Том ещё раз ополоснулся ниже пояса, перекрыл воду и вздохнул, задерживаясь в душевой кабине. Потом открыл стеклянную дверцу и ступил на пол. Жаль, дезодоранта нет, секс довольно активное занятие, а запах пота никого не красит. Том взял с полки дезодорант Оскара, понюхал, но ему не понравился запах, для него слишком резкий. Интересно, что от Оскара никогда не чувствовал этого аромата, хотя куда только не тыкался ему носом. Наверное, он смешивался с другими в тот уникальный гармоничный коктейль индивидуального запаха. Поставив дезодорант на место, Том провёл пальцами по влажной, естественным путём высыхающей коже, задрал руку и понюхал подмышку – это уже паранойя, невозможно вспотеть так быстро.

Отчего же так колотится сердце? Он же столь сильно этого хотел… В том-то и дело. Случайно сказал Оскару пророческую правду – «когда чего-то очень сильно ждёшь, потом не верится, что дождался», но недооценил, насколько сильным может быть волнение. Том вдохнул и выдохнул, силясь успокоить в себе то-не-знаю-что, и наконец-то снял с держателя полотенце, начиная вытираться. И, повесив его обратно, остановился в замешательстве раздумий. Ему одеться? Прийти к Оскару голышом? В полотенце? Только трусы надеть? Последнее точно нет, у него не та фигура, что эффектно смотрится в одном белье.

Том оделся полностью и покинул ванную комнату. Коридор такой длинный… Осилив всего два шага, Том остановился, заламывал руки, глядя в полумрак коридора, изламывающегося поворотом впереди. Такой длинный… Телефон лежал в кармане. Том вытянул его и набрал сообщение:

«Оскар, встреть меня».

Отправил. Очень стыдно, но пусть лучше будет стыдно. Телефон зазвонил через пять секунд, вопросил голосом Оскара:

- Я не понял, ты что, из квартиры ушёл?

- Нет, я около ванной. Забери меня, пожалуйста, - опустив голову, ответил Том.

Шулейман ни черта не понял, что это за номер, но поднялся с кровати, на которой развалился в ожидании Тома, и пошёл за ним. Нашёл его, как Том и сказал, около ванной комнаты. Предвидя вопросы, на которые не имел ответа, Том покачал головой:

- Не спрашивай.

- Нет уж, объясни, - оставшись глухим к его просьбе, сказал Шулейман, сложив руки на груди. – Что это было? Ты забыл, где спальня?

- Нет, я помню. Я не могу объяснить, - Том снова покачал головой. – Потому что… я не знаю, в чём дело. Мне стало некомфортно, и я решил, что лучше не бороться с собой, а попросить тебя прийти.

Шулейман вопросительно приподнял брови. Обманывал ли он себя надеждами, что сегодняшний вечер пройдёт гладко, как у нормальных людей? Нет, но он и не думал, что произойдёт нечто подобное, что непонятно как назвать.

- Ладно, в принципе, ничего нового: ты странный, я тебя спасаю, - изрёк Оскар и подошёл к Тому, обнял его за плечи. – Пойдём. Или ты передумал? – посмотрел пытливо, забираясь взглядом под кожу.

- Нет, я хочу этого, - Том не побоялся посмотреть в глаза, был честен перед ним и перед собой.

Оскар повёл его по коридору, в спальне обвёл рукой комнату:

- Светло, кровать, мы собираемся переспать, всё, как ты хотел.

Взглянул на Тома с ухмылкой, отпустил, отошёл к кровати и поманил его пальцем:

- Иди сюда.

А у Тома сердце снова набирало обороты, вибрируя в грудину. Но это нормально, да? Нормально волноваться перед первой близостью. Том подошёл к Оскару, к большой королевской кровати, дрогнул губами в растерянной улыбке. Шулейман убрал волосы от его лица, заправив пряди за уши, обхватил щёки ладонями и поцеловал, не глубоко, снимая пробу начинающегося интимного вечера, сминая губы губами. И толкнул мягко, но уверенно, директивно, заваливая на кровать, сам забрался сверху, навис над Томом с блуждающей ухмылкой на губах. Том тоже улыбался, всё так же растерянно, по-детски незащищено. Оскар наклонился и поцеловал его уже основательно, забираясь языком в рот, прижимая собой к поистине царской перине постели. Том отвечал, закрыл глаза, но отставал. Что-то не позволяло раствориться в любимом приятнейшем действе и быть неимоверно счастливым от того, что они зайдут дальше. До конца.

Оторвавшись от губ, Шулейман целовал Тома под челюстью. Приятно, вправду приятно, очень-очень, но пульс стучал в виски не от возбуждения. Сейчас всё произойдёт. Не прямо сейчас, через минуту, но они разденутся и соединятся, кожа к коже, проникновением в нутро, движениями, гарантированно сулящими наслаждение до крика и искр из глаз. Том ждал этого момента, изнемогая от желания, ластился к Оскару похотливым животным, не в силах себя контролировать, просил хоть каким-то способом подарить ему ласку и удовольствие. Но теперь накатили переживания, не отпускали, растекались по телу усиливающимися волнами в такт ударам нездорово частящего сердце. Том цеплялся пальцами за плечи Оскара. Тревога перерастала в панику.

Всё должно быть не так… Не так… Как?.. Никакого возбуждения вопреки вызревавшему два с половиной месяца желанию и умелым прикосновениям и поцелуям Оскара. Ничего, внизу полный штиль, а в голове тучи, гром и ураган. Том с ужасом поймал себя на мысли, что больше всего хочет встать и уйти. Убежать из комнаты. Чтобы не сейчас, не сегодня. Из-за старых травм? Из-за того, что инфицирован и ещё не завершил лечение? Нет – из-за того, что знал заранее, думал, готовился и, когда дошло до дела, не знал, что делать. Лучше не знать заранее. Ситуация с Себастьяном повторялась – запланированная близость превращалась в пытку с полным отторжением. До слёз обидно, что это Оскар, его Оскар! А тело гудит от напряжения, противится, а чувства сущий ад. Том не мог так. Можно не надо? Сердце оглушительно колотилось в горле, причиняя дискомфорт, мутило от токсичного переизбытка переживаний.

- Чего ты такой деревянный? – произнёс Шулейман. – Так-то я рассчитывал, что после того, как активно ты на меня лез, ты будешь проявлять больший энтузиазм.

Том отвернул от него лицо, зажмурился, на ресницы просочились слёзы досады, что такой неправильный, всё портит. Уже испортил.

- Ты что, плачешь? – удивился Оскар.

Ко многому его годы жизни с Томом подготовили, но не к тому, что во время прелюдии Том заплачет. Судя по всему, не от счастья. Том не переставал удивлять.

Даже хуже, чем в прошлый раз. С Себастьяном Том мог бы заставить себя перетерпеть, но не захотел, потому что потом почувствовал бы себя отвратительно. А сейчас не мог. Паника – не страх, а ужас иного толка – свела с ума сердце, парализовала тело. Казалось, он вот-вот может лишиться чувств. Уйти. Сбежать. Вот, что неосознаваемое его тревожило, заставив остановиться, не суметь самостоятельно преодолеть расстояние до спальни и обратиться за помощью к Оскару. Он не может по плану, не может. Сходит с ума от волнения, утратившего всякую рациональность.

- Оскар, я не могу, - Том сел.

- В смысле не можешь? – не понял Шулейман.

- Не могу заняться сексом, - сказал Том, отодвигаясь к краю кровати. – Прости, я просто не могу сегодня. Я переволновался, не могу. Давай как-нибудь в другой раз. Давай завтра? – он с надеждой взглянул на Оскара нездорово мечущимся взглядом.

- Чего ты переволновался?

Понять Тома сложно на грани невозможности, но можно попытаться.

- Потому что я знал, что мы это сделаем, - ответил Том, голос его звучал неровно от переживаний. – Мне нельзя знать заранее, иначе я думаю об этом и слишком волнуюсь.

- А завтра, значит, ты будешь спокоен? – скептически вопросил Оскар. – Ты знаешь заранее, что завтра, только не знаешь точное время. Не будешь ли ты ещё сильнее волноваться от неопределённой определённости?

Том задумался, сказал через паузу:

- Можно не завтра, а через несколько дней… Не говори мне, когда решишь, что пора, просто начни. Так будет лучше.

Какие же у него беды с башкой…

- Предлагаешь не спрашивать тебя и завалить? – приподняв брови, осведомился Шулейман.

Том всё-таки встал, отошёл от кровати, готовый буквально сбежать, потому что эмоции продолжали зашкаливать вместе с пульсом.

- Как вариант, - ответил он. – Я же хочу с тобой, просто очень волнуюсь, а если ты меня не спросишь, у меня не будет времени начать переживать.

Шулейман тоже поднялся на ноги, и Том отступил от него, хотя тот и не успел приблизиться. Том увернулся, пытался не даться в руки, но со второй попытки Оскар схватил его за запястье:

- Эй, - Шулейман сжал пальцы на его руке, несильно потянул к себе, перехватывая взгляд. Случайно надавил на артерию, и клокочущий в ней пульс ударил по нервным окончаниям. – Да у тебя сейчас сердце разорвётся!

Даже отдельные удары не различить, настолько быстро и мощно у Тома колотилось сердце. В ребёрной клетке растекалась не боль, но давящий дискомфорт. Перехватывало дыхание. Просто паника перерождалась в паническую атаку, в которой опасно зашкаливают все физические показатели. Шулейман повёл Тома обратно к кровати:

- Сядь.

Том упёрся, что-то неразборчиво возразил, но Оскар всё равно усадил его и сам сел у него за спиной.

- Иди сюда. Дыши.

- Оскар, я не… - Том нервно дёрнул плечом.

- Тихо, - Шулейман приложил палец к его губам. – Дыши. Тебе нужно успокоиться. Между прочим, сердечные приступы и у молодых бывают, не доводи. Давай, вдох, выдох, - он положил ладонь Тому на грудь, где сердце.

- Оскар, я…

- Повторяй, - перебив, чётко повторил Оскар. – Вдох, выдох. Вдох…

- Вдох, - сдавшись, повторил за ним Том; глубокий вдох получился прерывистым, почти судорожным.

- Выдох.

- Выдох, - воздух выходил из лёгких долго, едва не со свистом.

- Вдох.

- Вдох…

Между вдохом и выдохом Шулейман выдерживал интервал в семь секунд – минимальный интервал в дыхательном цикле здорового человека в нормальном состоянии. Сначала от кислородного голодания, вызванного принудительно сниженной частотой дыхания, у Тома закружилась голова, он закрыл глаза. Но уже в этот момент сердцебиение начало замедляться.

- Выдох.

- Выдох, - повторил Том и ещё раз выдохнул, начиная дышать без подсказок.

Сердце билось ещё ускоренно, но уже незначительно, в голове прояснилось. Больше не было паники. Оскар считывал его пульс ладонью и остался удовлетворён достигнутым эффектом.

- За что я тебе? – спросил Том с усмешкой, за которой прятал неуверенность и растерянность от своей ненормальности.

Снова довёл себя до того, что ему понадобилась помощь. Не дурак ли? Как Оскар его, психованного на всю голову, терпит?

- Лучше спроси: «На что?».

- На что? – Том повторил за ним, не поняв смысла вопроса.

Но Шулейман и так ответил:

- На всю жизнь. Опыт показывает, что иначе не получается, - говорил он Тому в затылок. – Знал бы я за день до знакомства с тобой, что вот-вот моя жизнь изменится навсегда.

- На всю жизнь? – переспросил Том с глупой улыбкой.

Сам желал именно так, не видел другого варианта жизни. И хотел снова и снова слышать, что Оскар тоже хочет навсегда.

- Да, - ответил Шулейман, задев его волосы губами, и усмехнулся. – А теперь продолжим.

Оскар коснулся губами его уха, кончиком языка обвёл изгиб внешнего края раковины. Том хихикнул, дёрнувшись, инстинктивно поднял плечо, прижав к нему склонённую набок голову.

- Щекотно.

В прошлом Оскар никогда особо не уделял внимание его ушам, и это действительно щекотно, неконтролируемо дёргает от ощущений.

- Не мешай, - ухмыльнувшись, сказал Шулейман.

- Мне выйти? – Том оглянулся к нему, сияя нежно-игривой улыбкой.

- Мне будет сложно без тебя заниматься с тобой сексом.

Улыбка ушла с губ Тома, лицо приобрело серьёзное выражение, а в глазах блеснула тревога.

- Оскар, я не думаю…

Не думает, что это удачная идея, но договорить не успел, Шулейман накрыл его губы ладонью, шикнул, призывая к тишине. Учтя ошибку – что Тому щекотно от нежной ласки в той области, Оскар прикусил хрящик его уха. А это приятно. Том замер, прислушиваясь к новым ощущениям. Теперь и возбуждение пошло, уже. Потекло теплом вниз от одного прикуса. Только тело оставалось настороженно-напряжённым. Шулейман провёл ладонью по правому из его сжатых бедёр и силой заставил их развести:

- Расслабься.

Том повиновался, и напряжение действительно начало покидать мускулатуру. Метод обратной связи работает в обе стороны – тело отвечает на психическое состояние, но и на психическое состояние можно повлиять через тело. Шулейман это, конечно же, знал и использовал, о чём Том не догадался. Ладонью по внутренней стороне бедра, чувствительно, медленно, без нажима, но и не настолько невесомо, чтобы сердце не зачастило снова по другой причине. Том дышал чаще, глубже, чувствовал, как кровь бежит быстрее и приливает. Оскар не касался его между ног, лишь по бёдрам гладил, распаляя, и целовал в шею. Добрался до точки под косточкой нижней челюсти, верхней шейной точки сонной артерии, куда поцелуи Том больше всего обожал, особенно влажные, такие, как сейчас. Том запрокидывал голову, открывая горло под ласку.

Том немного пропустил тот момент, когда Оскар начал ненавязчиво гладить его живот пальцами поверх кофты, рисуя простые завитки, но отчётливо почувствовал приязнь от прикосновений. Они растекались по телу теплом, тем самым, от которого не только расслабляешься, нежась, но и томит внизу живота. Желания свести ноги больше не возникало, Том сам развёл их немного шире. Улыбнувшись с прикрытыми глазами, он повернул голову и попал в чувственный поцелуй, инициаторами которого оба выступили, Том дал зелёный свет и показал готовность, а Оскар с удовольствием поддержал его желание. Перестав искусно иметь его рот, Шулейман провёл языком к уху, прихватил губами мочку, царапнул зубами тонкую кожу под ухом.

Его рука забралась Тому под водолазку, пальцами по голой коже вверх, вниз, до кромки трусов, немного под них, где кожа горячая, вспаренная. Прижатый бельём и сверху джинсами член намеренно не задел и кончиком пальца.

- Уже потёк? Или ещё нет? – усмешка в ухо, поцелуй туда же.

Шулейман обхватил Тома рукой поперёк груди, массировал слева, дёрнул сосок. Том выгнулся в его руках от импульса боли, что прекрасно вплёлся в наслаждение.

- Сними штаны, - сказал Оскар, отпуская его, чтобы исполнил команду.

Том избавился от джинсов, бросив их на пол, и вернулся в прежнюю позу, опёршись спиной о его грудь. Шулейман легко коснулся его голой коленки, острой, узкой.

- Урок номер неизвестно какой – когда снимаешь штаны, носки тоже нужно снять, - наставил Оскар.

Смутившись, что сам не догадался, Том быстренько стянул носки и сбросил их с кровати. Шулейман притянул его обратно и снова поцеловал в шею, вылизывая горячую кожу. Гладил теперь по голой коже от колена до штанин трусов, сильно ниже не дотягивался. Такие тоненькие, трогательные, совсем не мужские колени… и гладкие, идеальной формы стройные ноги, ни единого лишнего изгиба. Руку из-под его водолазки Оскар уже не убирал.

- Оскар, я всё равно не уверен, что… - сбитым голосом проговорил Том.

Не думал, что и как будет дальше, не пытался нарисовать в голове, но не был уверен, что сможет отдаться Оскару, раз один раз сегодня уже дошёл до паники.

- Тише, - Шулейман шикнул на него и потянул за плечо. – Ложись.

Том сомневался в себе, но послушался и опустился лопатками на постель, согнув ноги в коленях, смотрел на Оскара. Шулейман подобрался к нему, скользнув пальцами по колену и вверх по ноге, наклонился к лицу, вовлекая в поцелуй. Том отвечал активно, но в остальном лежал бревном. Оскар задрал на нём водолазку, обвёл взглядом торс, огладил ладонью впалый живот, рёбра, грудную клетку, цепляя твёрдые соски.

- Я рассчитывал на похотливого котика в моей постели, но вынужден снова раскрепощать испуганную деревяшку, - усмехнулся Оскар, не отрываясь от тела Тома.

- Прости, - пискнул Том, устыдившись того, что вправду домогался его всё это время, но обманул все ожидания и в решающий момент перенервничал и оцепенел.

К прошлому нет вопросов, тогда он и был невинным, наивным и не умеющим и не знающим ничего не только о плотских утехах, но и своём собственном теле. Но почему сегодня ситуация повторилась при совершенно разных исходных данных? Нормально вести себя так, когда в твоём сексуальном опыте лишь изнасилование, но очень странно, когда тебе двадцать восемь, имеешь море опыта и очень хотел.

Шулейман поцеловал Тома чуть ниже солнечного сплетения. Поцеловал соски, поиграл языком с напряжённой верхушкой, облизал, прикусил по очереди оба. Том шумно дышал от этой стимуляции и ёрзал, выгибаясь под его губами и руками. Оскар стянул с него водолазку и отбросил в сторону.

- Трусы уже тоже не нужны, - сказал он.

Трусы тоже отправились на пол. Том приподнял бёдра, помогая снять с себя последний клочок одежды. Прикусил губу от той самой неловкости, когда ты обнажён, а второй человек одет. Оскар и в одежде такой красивый…

- Сними с меня рубашку, - Шулейман словно прочёл его мысли.

Том послушно поднял руки, берясь за первую застёгнутую пуговицу. Точно всё как в первый раз, который без принуждения и таблеток, тогда Оскар тоже подсказал растерянному Тому раздеть его в качестве того, что он может сделать. Когда Том справился с пуговицами и спустил рубашку с его плеч, Шулейман сбросил её и сам снял джинсы, звякнувшие пряжкой ремня.

- Похоже, это уже традиция – наш первый раз должен быть таким, - усмехнулся Оскар и извлёк из ящика тумбочки флакон смазки.

Отщёлкнул крышку. Том следил за его движениями. Выдавив гель на пальцы, Шулейман чистой рукой расставил ноги Тома шире, устраиваясь удобнее для проведения растяжки.

- Не смотри, - сказал Том.

Оскар и не смотрел туда, куда Тому не нравилось, и строго посмотрел ему в лицо:

- Началось?

И, ухмыльнувшись, ловко одной рукой перехватил ноги Тома под коленями, задрал вверх, открывая полный обзор на задницу. Том закрыл ладонями лицо и неожиданно для себя засмеялся. Потому что нервничал-смущался, и вправду забавный момент получился и одновременно милый.

- Всё, я понял, - Том убрал руки, улыбнулся. – Отпускай.

- Нет, мне вполне удобно, - отозвался Оскар и закинул его ноги себе на плечо.

Направил руку вниз, провёл пальцами между ягодиц, распределяя смазку. Подушечкой указательного коснулся сжатого колечка сфинктера.

- Есть рекомендация, что от чистки кишечника до анального секса нужно выждать сорок пять минут, чтобы там всё успокоилось, - произнёс Шулейман. – Своеобразным подходом, но ты соблюл правило.

Том вновь смутился, вновь улыбнулся, фоном дивясь, что Оскар всё-всё от него сносит, сохраняет позитивный настрой и с юмором подходит к ситуации. Кто бы ещё его, нервно-припадочного, стал терпеть? Том видел только два варианта реакции. Первый тип послал бы его куда подальше, а второй не послушал бы его подступающую истерику и сделал то, что хотел. А Оскар не только терпел его – ещё успокаивал, расслаблял, делал приятно, чтобы он захотел и смог.

Оскар протолкнул в него первый палец на две фаланги, повернул кисть. Наклонился вперёд, сгибая Тома пополам, и сдвинул его ноги с плеча:

- Поставь ноги так, чтобы мне не пришлось вынимать из тебя палец.

Как было велено, Том аккуратно поставил разведённые, согнутые ноги, чувствуя, как Оскар двигает у него внутри пальцем, касается толстых, сильных стенок внутреннего сфинктера и тонких, гладких стенок дальше. Оскар не ложился на него, расположился сбоку и орудовал рукой у него между ног. Добавил второй палец, объём двух был очень ощутим, тело ещё не привыкло, не вспомнило.

Ещё один неловкий момент – растяжка. Когда секс происходит регулярно, тело привыкает и легко откликается, раскрываясь, подготовка нужна для галочки, а если не первый раз за день, то можно и без неё обойтись. Но после долгого перерыва нужно постараться, чтобы мышцы расслабились и раскрылись. Том закусил губы, отвёл взгляд. Шулейман положил ладонь на его щёку, побуждая вернуть взгляд, посмотреть на него.

- Почему я просил тебя поласкать меня пальцами, но стесняюсь того, что ты сейчас делаешь ими у меня внутри? – произнёс Том.

- Потому что это ты – странный, двинутый, тревожный человек с патологической двойственностью мышления, - авторитетно и спокойно ответил Шулейман. – Но я знаю, что делать с этими твоими характеристиками, - ухмыльнулся и, сдвинув кисть, повёл ею вперёд, с нажимом проводя по простате.

Том весь натянулся, выгнулся, упираясь в постель пятками и затылком. Оскар продолжал до тех пор, пока обхватывающие его пальцы мышцы не стали мягкими и податливыми и Том не начал беспрерывно стонать, явно близясь оргазму.

- Э нет, кончать рано, - усмехнулся Шулейман, издеваясь, вытащив из Тома пальцы, навис над ним, опёршись на руки. – У меня на тебя большие планы.

Вспорхнув ресницами, Том открыл помутнённые удовольствием глаза, посмотрел на него. Зрачки огромные, глаза кажутся чёрными, масляно блестят. Шулейман тащился от глаз Тома в моменты возбуждения, как и от него целиком. Удивительно, весь его сексуальный опыт составляли активные и умелые партнёрши и партнёры, готовые исполнить любое желание, но нравилось ему бревно, весьма темпераментное при правильном подходе. Оскару нравилось думать, что при правильном, а не со всеми Том такой. В принципе, Том сам это сказал – только с тобой, с тобой не так, как со всеми. Оскара ничуть не смущало, что сегодня от секс-куклы Тома отличало лишь сердцебиение, он с огнём в глазах смотрел на него, ласкал и вёл к обоюдному наслаждению.

Шулейман снова опустил руку Тому между ног, но с другой целью: гладил мошонку, перебирал яички, мягко и упруго сжимал, одновременно целуя в губы. К стимуляции члена Том относился равнодушно, насколько это возможно, но остро балдел от ласк яичек. Всё-таки в чём-то он был настоящим мужчиной. Выпав из поцелуя, Том приязненно жмурился, снова и снова искренне забывая, что по-хорошему тоже должен что-то делать, а не только лежать на спине, хотя бы рукам дело найти. Он и хотел делать, делал бы, но сегодня он вновь тревожное бревно, как в первый раз. Невинность и связанная с ней пугливость, оказывается, восстанавливается. В самый неподходящий момент. Но понимание, что делает что-то не так – ничего не делает – ничего не меняло.

Ласку яичек Оскар тоже прекратил, чтобы Том не кайфовал слишком сильно раньше времени, вновь провёл пальцами между его ягодиц. Том открыл глаза, положил подрагивающие руки ему на плечи.

- Оскар, может быть, мы сегодня не до конца? Без проникновения? А завтра по-настоящему.

Вернулись не эмоции, доведшие до приступа паники, но тревога, что они могут вернуться. Том думал о том, как Оскар в него войдёт, и опасался, что его психика может как-то неправильно отреагировать. Очень не хотелось испортить сегодняшний важный вечер, не хотелось потом вспоминать и грустить, что всё прошло не так, как мечтал.

- Нравится тебе это или нет, но секс у нас сегодня будет вне зависимости от твоего желания, - непоколебимо сказал Шулейман.

- Против моей воли? – Том изломил брови, не испугавшись ничуть – удивившись.

- Против воли тараканов в твоей голове. Ты хочешь, - ответил Оскар с ровной железобетонной уверенностью.

Том улыбнулся, успокоенный тем, что с него сняли ответственность, от него ничего не зависит, и озвученной Оскаром меткой правдой, ведь вправду – он хочет, это всё тараканы подбивают тревожиться, пугаться и отказываться. Не нужно идти у них на поводу.

- Правильно, не слушай их, - улыбаясь самую чуточку несмело, Том обнял Оскара за шею.

- Я всегда прав.

С ухмылкой на губах Шулейман провёл указательным пальцем по его скуле и разом вогнал в его тело три пальца. Том дёрнулся, зажмурился, выгнулся. Третий лишний, Оскар сам знал, он всегда готовил Тома двумя пальцами, но захотел посмотреть, как он отреагирует на такое количество. Согнул пальцы в направлении к паху. Том распахнул глаза, изумлённый ощущениями. Не понимал, куда там Оскар ему давит, но это было очень чувствительно. Вытащив немного пальцы, Шулейман развёл их, сильно растягивая анус. Том снова закрыл глаза, смущённый тем, что происходит у него внизу.

- Думаю, достаточно. Да?

- Да, - подтвердил Том.

- Не боишься? – Оскар сел на пятки между его ног, гладил по бёдрам.

Том отрицательно покачал головой. Шулейман пробрался ладонью выше, обхватывая пальцами его член, потёр подушечкой большого уздечку, заставив Тома вновь приязненно зажмуриться. И взял флакон смазки, нанёс на Тома ещё геля, протолкнул внутрь, распределил по себе и направил в него член. Том испуганно упёрся ладонями в его плечи:

- Оскар, а презерватив?

- Зачем?

- Чтобы ты не заразился.

- Во время лечения вирус не передаётся половым путём, забыл, что доктор говорил? У меня сейчас нет ни малейшего желания звонить ему, чтобы он повторил. Расслабься, беспокоиться не о чем.

- А вдруг? – Том продолжал упираться в его плечи, не пуская ближе, смотрел тревожно.

- Я готов рискнуть, - ухмыльнулся Шулейман и всё же опустился на него.

Том запротестовал, завертелся, вырываясь:

- Оскар, нет, пожалуйста!.. – кое-как Том смог его оттолкнул, заглянул в глаза. – Прошу, надень презерватив. Даже одна сотая процента вероятности может сработать. Я никогда не прощу себе, если заражу тебя.

Шулейман закатил глаза, чертыхнулся, выражая отношение к его тревожности, но выудил из тумбочки презерватив и надорвал индивидуальную упаковку. Том наблюдал за тем, как он раскатывает по себе латекс.

- Подожди, - попросил Том, когда Оскар вновь подался к нему.

- Что ещё? – Шулейман взглянул раздражённо.

Словами Том не ответил, но сделал то, что вдруг захотелось: протянул руку и осторожно обхватил ладонью его член, провёл пару раз по длине, примеряясь к весу, толщине. Попытался заглянуть себе между ног, чтобы оценить соразмерность отверстия и того, что в него войдёт. Не получилось, чтобы увидеть, нужно загнуться в лучших традициях йоги, а он лишь чуть приподнялся. Отпустив, Том откинулся на постель, сильнее развёл согнутые ноги и приподнял для удобства. Но в последний момент снова подал голос:

- Оскар, почему упаковка презервативов вскрыта?

- Что? Ты серьёзно предъявляешь мне, что я начал её с кем-то другим? – усмехнулся Шулейман, не зная, то ли ему смеяться, то ли плакать, то ли придушить Тома, чтобы наконец-то умолк и не мешал.

- Оскар, почему? – повторил Том.

Не предъявлял, но в мозгу заклинил этот вопрос, смысла которого не сознавал в полной мере, потому не испытывал эмоций, только проявлял интерес.

- Я купил её вскоре после того, как мы начали встречаться, и примерно тогда же вскрыл, - отвечал Оскар. – Удобнее, когда презервативы лежат россыпью, чем ковыряться со слюдой и упаковкой, когда дойдёт до дела.

- Но ты сам говорил, что секса раньше времени у нас не будет. Зачем ты купил и подготовил их так рано?

- А вдруг бы я не удержался? – Шулейман обворожительно, искусительно ухмыльнулся, накручивая на палец прядь волос Тома. – Необходимо позаботиться о защите, если неизвестно, что у партнёра со здоровьем.

Том не удержался и улыбнулся в ответ, забывая о глупом сомнении. Прикрыл глаза, говоря:

- Прости… Я не подозреваю тебя в измене, просто интересно стало.

- Может быть, мы уже трахаться начнём?

- Тебе только этого от меня надо? – Том тонко улыбнулся с игривой укоризной в глазах и чуть склонил голову набок.

- Ну всё… - Шулейман опасно и тоже не всерьёз сузил глаза и вздёрнул его ноги вверх, подтягивая к себе.

Том раскрыл рот в немом звуке, когда головка напористо раздвинула мышцы, проникая внутрь. Закрыл глаза, чтобы не пропустить ни крупицы ощущений. Схватился за лопатки Оскара. Медленнее, медленнее, он хотел почувствовать!

- Подожди, - попросил Том шёпотом, когда Оскар полностью вошёл в него, заполнил.

- Больно? – Шулейман заглянул ему в лицо.

- Нет, хорошо. Я хочу прочувствовать этот момент. Тебя. Пожалуйста.

Оскар вопросительно, скептически повёл бровью, но прислушался к его просьбе, замер, за что Том был очень благодарен – за ещё одну порция понимания. Том не ожидал, что вступит в первый секс предельно осознанно. Но лучше так, чем задыхаясь от страсти, когда потом можешь вспомнить лишь отдельные моменты и взрывное удовольствие. Намного лучше осмысленно чувствовать и проживать. Всё чувствовать: проникновение, давление внутри, запахи, жар кожи. Видеть и осязать. Проживать в мельчайших гранях момент, к которому шёл почти два бесконечно долгих года. Те разы, что были в Париже и по дороге в Ниццу, Том не считал, поскольку это не то, неправильно, он тогда сходил с ума, ослеплённый больной влюблённостью, а Оскар некрасиво с ним поступал. Почти два года от дня после развода, когда осознал, что потерял и насколько хочет вернуть, до сегодняшнего дня. Два года мечтаний, борьбы, слёз, лживых перед собой попыток врозь, криков, обидных слов, боли физической и душевной, крови на его белье и у Оскара на теле, равнодушия, безысходности, привыкания заново. Том чувствовал остро, впитывая момент единения кожей, нутром, фибрами естества. Теперь по-настоящему. Путь, оказавшийся долгим и тернистым сверх всех планов, пройден. Он всё-таки дошёл до того, о чём мечтал, и уже неважно, что там было, какие сложности и боли.

Том лежал безмолвно и тихо, смотрел в глаза, обводил взглядом и кончиками пальцев невесомо черты лица Оскара, линии шеи, плеч. Пронзительно чувствовал счастье, то, от которого не заплачешь, не закричишь, оно есть и обещает быть до последнего вдоха, светить внутри солнцем. Потому что у него есть персональное солнце, он обрёл его вновь и больше не потеряет. Они всё-таки смогли, вопреки всем бедам вычеркнули печальную частицу «не».

- Не могу больше, - хрипло сказал Шулейман и, почти накрыв Тома собой, двинул бёдрами.

От первого толчка Тома пробрало волной ощущений. Что же будет дальше? До крика? До истомы? До потери сознания? Откинув голову, Том зажмурился и ещё шире развёл колени, открываясь движениям Оскара, отдаваясь. Ещё больше, ещё глубже. Сердцебиение набирало обороты в геометрической прогрессии, дыхание срывалось. Как же хорошо… Том вцепился пальцами в лопатки Оскара, царапая кожу.

- Зараза!

Шулейман перехватил его запястья, прижал над головой. Том коротко вскрикнул, завертел руками в попытке освободиться, быстро успокаиваясь, улыбнулся с лихорадочным блеском в глазах. Напросился котёнок. С дьявольским огоньком во взгляде Оскар прижал обе его руки одной своей, и перехватил левую ногу Тома под коленом, загнул к подмышке, начиная двигаться быстрее, сильнее, глубже, врезаясь в тело.

- Оскар, нет! Нет, нет, нет!.. – Том замотал головой, размётывая волосы, извивался от чрезмерных ощущений. – Да, да, да!..

Недолго прожил его отказ. Закричал от удовольствия раньше, чем ожидал. Шулейман с довольством отметил оба момента – и тут же выбросил прочь из головы. В разгар долгожданного секса мысли не к месту. То, что заставило Тома твердить на повторе одно слово и кричать, ещё совсем не конец. В голове Оскара имелось множество вариантов того, как довести его до забытья, и он намеревался пустить в ход если не все, то многие.

Бросив руки Тома, Шулейман выпрямился, встал на коленях, удерживая его бёдра на нужном уровне, подвесив вниз головой. В прошлый раз такая поза свела Тома с ума. В этот раз тоже. Том метался, стонал, вскрикивал, стискивал в кулаках простыни, пытался схватиться за Оскара, то за руку, то за бедро, чтобы замедлился, чтобы немного снизить накал ощущений. Оскар его не щадил, он обещал оторваться, когда придёт время, и он отрывался, дальше только больше. Член долбил к брюшине.

- О, господи…

- Лучше по имени, - ухмыльнулся Шулейман.

Том открыл глаза, взглянул на него, улыбнувшись:

- Твоё самомнение не знает границ.

- Что поделать, если у меня адекватная самооценка.

Странно болтать и улыбаться на отвлечённую тему в постели? Более чем. Но это особый вид удовольствия. Двойное удовольствие, для тела и для души. Том раскрыл рот, но не успел ничего ответить, от особенно точного толчка выгнулся так круто, что встал на макушку.

- Позвать для тебя экзорциста? – осведомился Оскар, лишь чуть сбавив темп.

Том засмеялся – насколько странно смеяться во время секса? – закрыл ладонями лицо и сразу опустил руки, спросил:

- Нормально ли смеяться во время секса?

Улыбался, снова лучисто улыбался, прекрасно чувствуя, как Оскар двигается в нём. Взрыв мозга.

- Если ты смеёшься не надо мной, ничего не имею против, - сказал Шулейман. – Если бы ты смеялся надо мной, значит, ты псих.

- Так я и есть… Ау!.. – Том не договорил, сорвался на гулкий, протяжный стон, выгнув горло, зажмурившись.

От одного такого откровенного стона можно обкончаться. Оскар ощутил первую предвещающую волну, но опыт победил, позволив продержаться дольше.

Чувственный секс в первый раз согласно правилам романтики? Пройденный этап. Они жёстко трахались. Вырвались на волю изголодавшиеся звери. Оскар был очень голодный. С девятого июля – запомнил дату, с которой началось его запланированное, но неожиданно затянувшееся воздержание. А ныне на дворе декабрь, он побил собственный рекорд. Потому держал данное слово и без ограничений наслаждался Томом и тем, что мог сделать с его телом.

- Я бы хотел, чтобы ты в меня кончил. Чтобы сделал своим, - сбито выговорил Том, трепетно касаясь ладонью шеи Оскара, когда тот опустил его спиной на кровать.

Очень, очень этого хотел. Хотел принадлежать ему безоговорочно. Быть меченным, чтобы Оскар стёр следы всех прочих, заклеймил собой, подчинил. Чтобы больше не имел права посмотреть ни на кого другого, чтобы перестали иметь значение все, кто были до. Хотел принадлежать и получить некий символ этой принадлежности. Очень хотел забыть, что был кто-то ещё, переписать себя только для него.

- Я тоже этого хочу, - ответил Шулейман, нависая над Томом на согнутых руках. – Но ты сам настоял на использовании защиты. Ничего, твоё лечение закончится.

Оскар полностью лёг на него, просунул руки под спину, обхватывая крепкими, тесными объятиями. Сложно двигаться в таком положении, без опоры и с заваленным центром тяжести, но у него получалось. Том перестал дышать от запредельной близости, утонул в моменте. Близость внутри, снаружи. Везде. Самая тёплая, самая желанная. Они потеряли почти два года. Но больше никогда.

- Никогда… - шёпотом повторил Том.

- Ты с кем разговариваешь? – поинтересовался Оскар.

Том посмотрел на него блестящими глазами, пронзительно серьёзным взглядом:

- Больше никогда я тебя не потеряю. Больше никогда… я…

Слова спутались, мысль смазалась, растворяясь. Утратив самообладание, Том выгнулся, жмуря глаза, стиснув зубы, из-за которых вырывался почти жалобный стон. Шулейман поцеловал его в горло над кадыком, вылизывая и прикусывая тонкую кожу. Снова приподнял Тома над кроватью, вбиваясь в тонкое тело. Внутри он такой горячий, гладкий, узкий, но не сжимается. Хочет, он хочет его в себе.

Первый оргазм пришёл сотрясающейся взрывной волной. Том чувствовал почти боль от перегруза нервных проводов. Как безотчётно сладко у него сокращались мышцы, на исходе экстаза он начал поднывать, потому что Оскар не давал ему покоя.

- Оскар… Оскар… - то шептал, то скулил Том.

Как часто у него бывало, если не прекращать стимуляцию, за первым оргазмом у Тома очень скоро, в течение пары минут, последовал второй. Шулейман тоже кончил, но даже минуту не передохнул, не остановился. Член также не заметил, что была разрядка, и продолжал крепко стоять. Стянув презерватив, Оскар отшвырнул его и рывком перевернул Тома, ставя на четвереньки. Провёл пальцами по скользкой от смазки коже между его ягодиц, по покрасневшему, припухшему, расслабленному отверстию.

- Как долго я этого ждал…

Том не успел толком смутиться того, что Оскар разглядывает его зад и разговаривает с ним. Не успел осознать, поскольку в голове ещё шумело после двух подряд оргазмов. Оскар ворвался в него без предупреждения, до упора, сразу беря резкий и чёткий темп. У Тома ноги разъезжались, руки дрожали и подгибались, но Шулейман заставлял его стоять под сносящими ударами.

Шулейман с нажимом провёл ладонью по спине Тома, надавил на загривок, опуская его, уткнув лицом в постель. Ему нравилось так. В прошлом он предпочитал позы лицом к лицу и давил в себе грубые порывы, поскольку с Томом так нельзя, но с некоторых пор полюбил ставить его раком. Злость и желание отыграться за всё, которые двигали им в Париже, прошли, но осталось желание брать его жёстко, по-животному. Почему нельзя одновременно нежно любить и заботиться по жизни и драть в спальне, как последнюю сучку? Можно. Судя по реакции, Тому тоже нравилось, когда его опускали.

- Тебе нравится. Нравится… - Оскар снова провёл рукой по спине Тома, накрыл его собой. – Нравится? – спросил с озорным лукавством в голосе.

- Да… - протянул Том на одной протяжной ноте, сотрясаясь под его толчками, едва не распластываясь под его тяжестью, но Оскар не позволял упасть.

Шулейман сжал его член у основания, когда стоны Тома стали чаще и громче, чтобы не кончал слишком быстро.

- Оскар!

Том вскрикнул, замолотил по его руке, пытаясь спасти прерванный оргазм. Не вышло. Шулейман дёрнул его за волосы, поднимая, выпрямил, обхватив рукой поперёк торса, продолжая вбиваться в жаркое нутро. Том прогибал спину и цеплялся пальцами за держащую его руку, получая поцелуи в скулу, щёку, ухо, шею. Оскар повернул его лицо к себе, впиваясь в рот поцелуем. Кончая, Том расцарапал его руку, едва не поломался в спине, так изогнулся.

Не дав ему времени на роздых, Оскар пихнул Тома вперёд и сам лёг на спину, потянул его на себя:

- Теперь давай ты сверху.

- Оскар, я не могу… - Том жалобно изломил брови, сидя на его бёдрах.

У него сил на дыхание едва хватает. Какие скачки верхом? Шулейман пихнул его в плечи, заставляя выпрямить спину, и Тому ничего не осталось, кроме как повиноваться: изогнуться, завести руку за спину, приподняться и сесть на член, чувствуя, как воспалённое пережитым удовольствием нутро натягивается на толстый ствол. Зажмурился, упёрся руками в грудь Оскара, двигался не вверх-вниз, а вперёд-назад. Медленно. Объективно нормально, но очень вяло для Шулеймана.

- Не могу, - в конце концов Том упал Оскару на грудь, опаляя кожу хриплым, сорванным дыханием.

Не может так не может, Шулейман сам уже хотел взять дело в свои руки. Ухватив Тома за бёдра, он согнул ноги, упёршись пятками в матрас, и начал трахать его снизу. Сильно растянул Тому ягодицы в стороны, чтобы входить глубже. Том чувствовал, как глубоко бьёт головка. Очень-очень, словно где-то в середине живота. В кой-то веки Том не вырывался после пары разрядок, всё больше терял силы, но продолжал принимать Оскара. Ему и не требовалось ничего делать: Оскар валял его, как куклу, складывал, переворачивал, Том подчинялся его силе. Обоих устраивал такой расклад: Том забывал своё имя, а Шулейман отрывался.

Они слиплись животами, спермой Тома. Лёжа на Оскаре, Том просил подождать, дать ему время. Шулейман дал, сам немножко устал от взрывной активности. Ключевое слово «немножко». Закончили на боку со счётом четыре-три в пользу Тома. Ни в чём Том не отличался выдержкой, особенно когда Оскар делал всё, чтобы он не выдержал.

Осмысленно от начала и до конца всё-таки не получилось. Упав, как Оскар его оставил, Том дышал как загнанный зверь и, если бы ему сейчас устроили опрос, не смог бы без заминки назвать ни дату рождения, ни место, ни ещё какую-нибудь информацию. Лишь усилиями Оскар Том повернулся к нему лицом – Оскар его перевернул, убрал с лица волосы, зацепившиеся за ресницы. Том был взмокший, ужасно растрёпанный, измождённый, липкий от смазки и спермы и счастливый.

- Ты точно бог, - Том улыбнулся, даже не пытаясь восстановить дыхание.

- Бог секса? – с ухмылкой поинтересовался Шулейман, подперев голову кулаком.

- В нём тоже.

Оскар непонимающе, заинтригованно прищурился:

- В чём ещё?

- Во всём, - Том вновь улыбнулся, довольный, что заинтересовал его. – Ты по жизни царь и бог и постоянно доказываешь, что достоин этого звания.

Том помолчал, нахмурил брови, оглянулся мельком через плечо.

- Похоже, последний раз был лишним. У меня такое ощущение, что… у меня там очень широко и мокро.

Шулейман притянул его, смятённого, к себе, скользнул рукой по пояснице, пальцами в ложбинку между ягодиц, проник двумя внутрь, отчего Том смущённо засопел.

- Неправда, - сказал Оскар. – Вполне аккуратная дырка.

Том дёрнулся, протестуя против таких пошло-прямых выражений. Шулейман перехватил его за затылок и поцеловал, и не отпускал, и спустя время завалил на спину, нацелившись на четвёртый заход.

Глава 5

Утро началось в том же духе, с поцелуев сзади в шею, прикосновений горячих ладоней по голой коже. Том улыбнулся блаженно, сонно прищурил один глаз и завредничал:

- Оскар, я сплю.

- А я нет, и целиком, и отдельными частями тела, - отозвался Шулейман и прижался пахом к его ягодицам, давая Тому почувствовать красноречивое подтверждение своих слов.

Том почувствовал – твёрдый, горячий, готовый к продолжению вчерашнего вечера.

- Так ты мечтал проснуться? – поинтересовался Оскар, обняв Тома одной рукой под шеей, поцеловал в косточку на нижней челюсти.

Да, именно так… Том не удержался от ещё одной блаженной улыбки, принимая ласку, и подтвердил:

- Да, так.

Шулейман качнул бёдрами, притираясь членом между ягодиц Тома.

- Оскар, ну!.. – заканючил Том, пытаясь отвертеться от немедленного секса.

Искренне ли отказывался от нежелания? Нет. Но почему-то не хотелось соглашаться сразу, и со сна он – сонный, хочет спать и медленно просыпается, если не сам проснулся, это правда. На его ломания у Шулеймана всегда был один ответ. Проведя ладонью вниз по животу Тома, Оскар обхватил пальцами его полувозбуждённый член. Том и не понял, когда успел завестись хоть частично, но теперь у него не оставалось шансов не откликнуться на стимуляцию. Через десять секунд он и забыл, что не хотел прямо сейчас. Выгибаясь томно, Том взял Оскара за бедро, предупреждая его отстранение, сам вжимался в него ягодицами, прогибаясь в пояснице.

Дотянувшись до лубриканта, Шулейман выдавил гель на руку, мазнул между ягодиц Тома и вставил в него палец, проверяя. За ночь мышцы не успели стянуться до естественного жёсткого состояния. Отлично. Оскар взял Тома за подбородок, повернул его лицо к себе и поцеловал, одновременно толкаясь внутрь. Том чувствовал не быстрые, ритмичные движения, скольжение толстого члена внутри и сплетался с Оскаром языком до тех пор, пока не стало невозможно продолжать поцелуй от рвущихся наружу стонов. Том отвернулся, зажмурился, хватая ртом воздух, упиваясь ощущениями. Тело ещё разморенное со сна, а уже настолько хорошо.

Шулейман целовал Тома в шею, согнул и отвёл вперёд его верхнюю ногу. Потом вообще поднял её для удобства, чтобы проникать глубже. Вот это доброе утро. День определённо задался, подумал Том, отходя от оргазма. Повернувшись к Оскару, он поцеловал его, оплетя руками за шею, и уронил голову обратно на подушку. Перекатившись на спину, Том потянулся всем телом, заведя руки за голову, но, сев, поморщился, поскольку ощущения ниже копчика намекали, что они перестарались. Поясница тоже не радовала ощущениями, её тянуло.

- Надо было подождать после вчерашнего, - проговорил Том, неуверенно коснувшись поясницы, поёрзал, о чём пожалел, нахмурившись, скривившись сильнее.

- Болит? – тоже сев, осведомился Шулейман.

- Не совсем, но ощущения неприятные… - Том опустил голову, ненамеренно занавешиваясь волосами. – Мы уже встаём? – спросил через паузу, посмотрев на Оскара.

- Да, все главные дела, которыми занимаются в кровати, мы уже выполнили.

Кивнув, Том на четвереньках пополз к краю постели и услышал команду:

- Стоять.

Подобравшись к Тому, Шулейман развёл его ягодицы, оценивая состояние пострадавшего места. Тыл его выглядел… олицетворением слова «затрахали». То есть полностью отражал реальность. Но ничего такого, что бы требовало медицинского вмешательства.

- Всё в порядке, жить и пользоваться задницей по назначению и нет будешь, - Оскар похлопал Тома по попе и встал, оглядываясь в поисках сигарет.

Том тоже поднялся с кровати, встал в шаге от Оскара, скользнув по нему взглядом. Оба голые, это и смущало, и ощущалось чем-то приятным, сближающим ещё больше. Шулейман привлёк Тома к себе для поцелуя и затем сказал:

- Тебе пора домой.

- В смысле? – Том непонятливо нахмурился. – Разве я теперь не живу здесь? Ты же позвал меня к себе.

- В тебе интереснейшим образом сочетаются простота и ушлость, - Оскар от души усмехнулся, восхищённый его логикой. – То замуж ты напрашиваешься, то в сожители ко мне записался. Нет, мы не съехались. Я пригласил тебя только на секс, жить вместе я тебе не предлагал.

Том хлопнул ресницами, осмысливая поступившую информацию, и спросил:

- Но ты позовёшь меня жить вместе?

- Не порть себе сюрприз, - умно ушёл от ответа Шулейман.

Том кивнул – и тут же опроверг своё согласие закрыть тему, повторил:

- Ты позовёшь?

- Тебе не кажется, что ты наглеешь и неправильно понимаешь смысл понятия «здоровые, постепенно развивающиеся отношения»? Подсказка – смысл не в том, чтобы нацелиться на какой-то результат и давить, чтобы его добиться, а в том, чтобы прийти к сожительству, когда оба будут готовы и захотят этого, что применительно и к любому другому этапу отношений.

- Позовёшь?

Том мог быть очень упрямым, когда его заклинит. Когда ему что-то важно настолько, что мысли о неправильности своего поведения утрачивают значение и не посещают, важнее узнать.

- Сюрприз испорчен, - констатировал Оскар. – Да, это есть в моих планах.

- Хорошо, - Том выдохнул. – Я просто хотел знать, что всё это не зря. В смысле, - провёл кистью в воздухе, - что мы движемся к более серьёзным отношениям.

- Охренеть, - Шулейман весело усмехнулся, скрестил руки на груди. – То есть тебе обязательно нужно что-то большее, иначе смысла нет? Недавно ты говорил, что согласен быть просто любовниками.

От переводящего стрелку, но справедливого обвинения Том не дрогнул, не растерялся и серьезно ответил:

- Я согласен, но я этого не хочу.

- Всё у тебя не ко времени, - Оскар развёл руками. – Когда я хотел семью, ты в итоге от меня сбежал, а теперь тебе совместное проживание и предложение подавай.

- Может, это у тебя не ко времени? – Том выгнул бровь. – Ты должен учитывать, что я младше…

- И тупее, - кивнув, добавил к его словам Шулейман.

- Ты меня обидеть пытаешься, чтобы я ушёл? – Том заподозрил его в нечестной игре.

- Нет, я констатирую факт – ты глупее меня.

И хотелось бы возразить, и нечего. Он вправду намного глупее в плане наук и по жизни. Потому Том промолчал, отсутствием защиты признавая правоту Оскара.

- А когда ты позовёшь меня жить вместе? – склонив голову набок, спросил Том.

- Этого я тебе точно не скажу. Жди, - к своему удивлению, Оскар не раздражался, а веселился от настырности Тома. Наверное, много отличного секса благотворно повлияло на настроение и психическое равновесие, что их не перебить.

Том склонил голову на другую сторону, обводя его взглядом, и произнёс:

- Оскар, ты сказал, что отношения переходят на новый этап, когда оба готовы. Но предлагает один из пары?

- Да, сложно представить ситуацию, при которой двое настолько совпадут, что одновременно озвучат некое предложение, - подтвердил Шулейман, не догадавшись, к чему он ведёт.

Том кивнул, приняв его ответ и своё решение, и, вскинув голову, сказал:

- Переезжай ко мне.

- Нет, я не буду жить у тебя, - усмехнувшись, покачал головой Оскар.

Том не сдался и находчиво предложил по-другому:

- Я к тебе перееду.

- Так не делается, - Шулейман вновь усмехнулся, - нельзя самого себя пригласить.

- Тогда ты меня пригласи. Ты ведь хочешь, чтобы я всегда был рядом. Хочешь?

- Ты меня сейчас достанешь, и я вообще передумаю с тобой съезжаться. Будем ещё года два просто встречаться.

- Оскар, но почему ты не хочешь, чтобы мы сейчас начали жить вместе? – недолго продержавшись в твёрдой взрослой позиции, Том начал канючить.

- Рано, - веско ответил тот. – В нормальных отношениях от первого секса к сожительству не переходят, вот и мы не будем. Нам нужно ещё повстречаться, походить на свидания, больше узнать друг о друге.

- Но мы можем жить вместе и ходить на свидания, - возразил Том. – Живя вместе, мы только больше сблизимся, больше друг о друге узнаем и вдобавок сможем каждый вечер быть вместе и просыпаться так, как сегодня, - с соблазнительной улыбкой на губах он шагнул к Оскару, провёл ладонью вверх по его руке.

- Ты забыл о ребёнке? – в лоб спросил Шулейман, не поведясь на заманчивое предложение.

Ход не конём – танком, не оставляющий шансов удержаться за предыдущую мысль. Том опустил руку, свёл брови, в недоумении захлопал ресницами:

- О каком ребёнке?

- О четвероногом, которого ты малышом зовёшь и носишься с ним возишься образом. Забыл, что оставил его дома? Ты должен к нему вернуться.

Отойдя от шока, вызванного совершенно странным вопросом Оскара, Том быстро заговорил:

- Ты можешь послать кого-нибудь, чтобы его привезли сюда, или я сам могу съездить и привезти его. Ой… - до него дошло.

Дошло, что не знал заранее, что не приедет на ночь домой, потому не предупредил малыша и бросил его одного. О еде нет причин беспокоиться, если закончится на то, что насыпана в мисках, щенок без проблем достанет себе пропитание из шкафчика, но он один… Совсем один брошенный в темноте малыш. По глазам Тома Шулейман видел, что его переключающий манёвр возымел должный эффект.

- Да, я должен вернуться, - сказал Том и посмотрел на Оскара, жалобно изломив брови. – Хоть завтраком меня покормишь?

Рассудил, что лишний час малыш сможет побыть в одиночестве. А когда приедет домой, будет весь день носить на руках и играть с ним в качестве компенсации за одинокую ночь. И игрушку нужно будет ему купить.

- Ладно, завтрак – это будет честно, ты же меня кормил, - также рассудил Шулейман. – Иди на кухню.

Стоило предупредить Тома? Определённо стоило, но Оскар запамятовал об одном «нововведении», с которым он может столкнуться.

Собрав с пола свою одежду, Том оделся и по пути на кухню зашёл в ванную комнату, чтобы справить малую нужду. Заглянул в зеркало – ужас. Вид у него, как у человека, которым полночи активно елозили по постели, что соответствует правде. На голове хаос, близкий к состоянию колтуна. А расчёски нет. Том покосился на расчёску Оскара, но вспомнил, как ревностно тот относится к предметам личной гигиены, и, тоскливо вздохнув, отказался от этой затеи, отвернулся. По возможности он причесал волосы пальцами, пригладил, снова посмотрел на себя. Намного лучше не стало. Собрать бы волосы. Том собрал непослушные кудри в высокий пучок и отпустил, поскольку закрепить нечем.

На полочке стояла новая зубная щётка. Посчитав, что упакованная для него, Том вскрыл упаковку. Почистив зубы, он за три минуты принял душ и, снова одевшись, направился на кухню. И замер на её пороге, вперившись взглядом в мужскую спину. С натяжкой мужскую. Даже со спины понятно, что перед ним скорее молоденький парень, а не взрослый мужчина.

Кто этот незнакомец на кухне Оскара, одетый по-домашнему? Он даже босиком.

Том медленно, тихо подступал к незнакомцу, не сводя с него напряжённого взгляда. Но тот ощутил чужое присутствие и обернулся.

- Привет, - улыбнувшись, первым поздоровался парень.

Так и есть – молоденький совсем, лет восемнадцать, вчерашний ребёнок, каким Том был, когда впервые пришёл в эту квартиру.

- Ты кто? – проигнорировав приветствие, спросил Том, не проявляя и толики дружелюбия.

- Меня зовут Грегори. А ты, наверное, Том? Приятно познакомиться, – вытерев мокрые руки о висящее на плече кухонное полотенце, он протянул ладонь Тому.

Том холодно, хмуро посмотрел на неё, не подумав подать руку в ответ, и вернул взгляд к лицу парня. Показательный жест, вернее, его отсутствие. Поняв, что не все здесь рады знакомству, Грегори опустил руку, ощутив некоторую неловкость от натянутой атмосферы, причин которой не понимал. В свою очередь Том не стеснялся, сканировал его прожигающим взглядом, оглядывал сверху вниз, снизу вверх. Парень немного ниже его ростом, стройный ближе к худобе, как часто бывает у мальчиков-тинейджеров, но с потенциалом в мужскую сторону, что прослеживается в правильных пропорциях тела. Брюнет с прямыми волосами, чёлкой набок, обрамляющей симпатичное обаятельное лицо. Белокожий и кожа без недостатков. Волос на руках почти не видно, на лице тоже, ни намёка на щетину, наверное, ещё не бреется. А главное – он юный, совсем юный.

- Оскар не рассказывал обо мне? – предположил Грегори.

- Нет, - односложно ответил Том.

От него веяло холодом, и его немногословность вкупе с враждебным настроением сильно осложняли ведение диалога, а вести его хотелось. Грегори в принципе был человеком общительным, открытым и легко сходился с людьми, если они не являлись отталкивающими личностями, и с Томом нужно найти общий язык.

А Том всё смотрел на него, пробивая тёмным взглядом. Симпатичный парнишка. Вправду обаятельный, к таким люди тянутся. Вот и Оскар потянулся. Том вереницей вспоминал кадры моментов, в которых Оскар говорил о человеке, которым его заменил. Это вполне может быть Грегори, а Оскар солгал, что нет никакого другого. Зачем-то, о причинах Том пока не мог думать. У них и типаж с натяжкой один. Наверное, у юнца и печальная история за плечами имеется, а Оскар пожалел и пригрел бедняжку. Будет ещё печальнее.

Тома от него корёжило. Том выглядел младше своего возраста, ему спокойно можно было дать двадцать лет и даже за тинейджера принять. Но – Грегори не выглядел, он был. От него веяло неподдельной свежестью юности, которую ни с чем не спутать, и это задевало Тома за больное и уязвимое место. За то, что ему уже никогда не будет восемнадцать, девятнадцать и даже двадцать три. Ему через два неполных года тридцать, а этот мальчишка только школу окончил, может быть, ещё и учился хорошо не в пример ему, неучу, глаза у него вполне умные, не считая юношеской наивности. Не хлебнул ещё опыта, видимо, недостаточно его жизни ломала. У них разница в десять лет. Отвратительный симпатичный юнец.

- Что ты здесь делаешь? – спросил Том.

- Конкретно на кухне или в принципе? – пошутил Грегори, снова лучисто улыбаясь.

Гадость какая. Тупой, не понимает сквозящей опасности. Да, жизнь его определённо не била в достаточной степени. Подкидыш какой-то, наивно верящий в добро. Том сам был таким в его возрасте и на его месте, оттого становилось ещё гаже и злее, до зубовного скрежета и желания стиснуть пальцы на его горле, чтобы летальный недостаток кислорода стёр красивую улыбку с лица и лучи жизни из глаз.

- В принципе, - конкретизировал Том.

- Живу, - Грегори пожал плечами.

Живёт, значит. Всё сходится. Только имя не сходится – между именами Терри и Грегори разница такая, что не спутаешь.

- Ты теперь будешь жить с Оскаром? – спросил Грегори, глядя на Тома с искренним интересом. Поправился: - Извини, если лезу не в своё дело.

- Да, это не твоё дело, - кивнул Том и сделал шаг вперёд, наступая на юнца. – Но я отвечу – я буду жить с Оскаром. А ты нет.

Не поняв его, Грегори вопросительно выгнул брови. Том добавил:

- Ты сейчас собираешь свои вещи и выметаешься вон отсюда, и чтобы я больше никогда не видел тебя рядом с Оскаром.

Грегори удивлённо усмехнулся:

- Что? Я не могу уйти.

- Можешь. Пока можешь.

- Я не…

Грегори на кухне готовил завтрак. На тумбе осталась разделочная доска, от которой он отвлёкся для разговора с Томом. Не дослушивая его, Том взял нож, за которым Грегори не следил, и резко, громко воткнул в доску. Парень вздрогнул от неожиданности, изумлённо посмотрел на него.

- Выметайся, - повторил Том, продолжая сжимать рукоять ножа и глядя в глаза в упор. – Если не хочешь, чтобы в следующий раз я воткнул его в тебя. Понял? Шмотки можешь не собирать, я их в окно тебе выброшу.

Грегори растерянно бегал глазами не в силах понять, что происходит. Это шутка, розыгрыш? Не мог поверить, что не шутка, он совсем не таким представлял себе Тома – не неадекватным и агрессивным.

Имя не то, это не давало разуму Тома покоя. Кто этот Грегори, откуда? А если… Второе имя – вспышкой в мозгу. Оскар говорил про второе имя, неспроста интересовался.

Том выдернул нож из носки и направил парню в горло. Кончик острого лезвия застыл в сантиметре от кожи.

- Какое у тебя второе имя?

- Том, ты чего? – не сознавая серьёзности происходящего, Грегори попробовал отодвинуть от себя нож.

Том оттолкнул его руку, снова приставил нож к горлу:

- Говори, прирежу.

Не шутка, или же Том гениальный актёр с очень своеобразным чувством юмора. Чутьё подсказывало, что верен первый вариант, наконец-то оно разглядело нешуточную опасность. Грегори медленно поднял руки, сказал:

- Том, что бы ты ни думал, ты неправильно меня понял…

А что он думал? Грегори представить себе не мог, что заставило Тома взяться за нож и угрожать ему.

- Имя, - жёстко повторил Том.

Грегори нервно облизнул губы, сбивчиво ответил:

- Тэди, моё второе имя Тэди.

Тэди, значит. Довольно созвучно с Терри. Том сделал шаг вперёд, тесня парня к стенке:

- Что у тебя с Оскаром? – спросил, не опуская ножа.

- Том, я…

Грегори не договорил, метнулся взглядом к дверному проёму, где, подперев плечом косяк, стоял Оскар. Со стороны Шулеймана – крайне занимательная картина разворачивалась, потому он не обозначил себя сразу и, скрестив руки на груди, наблюдал за развитием ситуации. Грегори глазами взмолился о помощи. Заметив, что он куда-то смотрит, Том обернулся – и изменился в лице, столкнувшись взглядом с Оскаром, опустил нож.

- Не бойся, - сказал Шулейман, обращаясь к Грегори, - он психбольной, но я знаю на него управу. Итак, знакомьтесь, Грегори – Том, Том – Грегори, мой домработник. Объясните, что здесь происходит? – он вопросительно приподнял брови и переводил выжидающий взгляд с одного участника не случившегося членовредительства на другого.

- А где Жазель? – спросил Том, не отреагировав на поставленный вопрос.

- Нет Жазель, давно уже, она меня разочаровала. Есть Грегори.

В присутствии Оскара Грегори почувствовал себя в безопасности, но на всякий случай отошёл от Тома, покосился на него, всё ещё не понимая, что только что произошло. Шулейман протянул руку и спокойно, чётко сказал:

- Нож.

Том послушно подошёл и вложил нож в его ладонь. Грегори смотрел на них, не имея в голове ни единого домысла, которым мог бы объяснить, что происходит. Что за дрессировка странного парня, которого до знакомства считал иконой? Грегори знал Тома лишь по фотографиям времён модельной карьеры Джерри и по паре снимков более позднего периода, которые ставил сам Том. Наверное, не нужно думать о нём так, не надо применять к нему слово «дрессировка». Неприязнью к Тому Грегори не проникся, пускай их знакомство вышло более чем эксцентричным.

- Оскар, нам нужно поговорить, - напряжённо выговорил Том, с трудом заставив себя отвернуться от Грегори.

- Говори.

- Наедине.

Шулейман пожал плечами и вышел из комнаты, что означало – следуй за мной. Остановившись в гостиной, он развернулся к Тому и вопросительно кивнул ему. Том прерывисто вдохнул, силясь собрать мысли в кучу, натянуть на себя спокойствие, которое с каждой секундой ощущал всё меньше и меньше, и задал вопрос:

- Он вправду у тебя работает?

- Да, - кивнул Шулейман, - Грегори мой домработник – в основном повар, но уборкой и закупкой продуктов тоже занимается.

Том также кивнул. Домработник, получается. Это… Это ровным счётом ничего не меняет – Грегори остаётся юным и симпатичным и он проживает в квартире Оскара. Том тоже когда-то был просто прислугой.

- Давно? – спросил Том, сложив руки на груди, с трудом давя в себе подступающую истерику, от которой уже начинало потихоньку колотить изнутри.

- Что давно?

- Давно ты с ним спишь? – Том смотрел в глаза с расстояния в три шага, что их разделяли. – Поэтому ты не торопился спать со мной? Конечно, почему бы не отложить секс, если на подхвате есть другой вариант, ещё и лучше?

По подслушанному обрывку диалога Шулейман понял, что Том приревновал, но не ожидал, что его ревностная паранойя так далеко зашла.

- Ты с ним вскрыл ту упаковку презервативов, да? – добавил Том с горьким смирением в голосе.

Смирением, что плохо прикрывало затаившиеся, прыгающие на нервах иные эмоции и потому не обманывало.

- Ты что несёшь? – произнёс Шулейман, поражённый полётом его воспалённой фантазии. – Я с ним не сплю и не спал.

- Почему я должен тебе верить? Ты всегда спишь с прислугой.

- Неправда, - подняв палец, возразил Оскар. – Я всегда старался этого избегать.

- Старался, но всё равно делал, - страстно парировал Том. – Я тому подтверждение – ты едва не каждый день высказывался о моей непривлекательности, но всё равно захотел меня и зажал. Тебе же всё равно с кем, ты спишь со всеми, кто у тебя под рукой! А тут такой молоденький симпатичный мальчик!

- С Жазель я ни разу не спал и желания такового не испытывал, а работала она на меня много лет, так что ты неправ. Насчёт Грегори тоже.

- А что мне ещё думать?! – вплеснув руками, Том сорвался на крик. – Ты говорил про какого-то другого, а оказывается, что с тобой живёт этот парень, он прекрасно подходит на роль твоего любовника! Он подходит на роль того, кем ты меня заменил!

- Ответь мне – и, главное, себе – на один вопрос: если я заменил им тебя, на кой чёрт мне сдался ты и тем более отношения с тобой? – скрестив руки на груди, произнёс Шулейман.

Том вынужденно задумался и, поняв, что вправду не сходится, сказал:

- Хорошо, не заменил. Но ты с ним спишь, - уже не спрашивал, а утверждал. – То, что было, я не могу изменить, но я не потерплю, чтобы он оставался рядом с тобой, даже если между вами больше ничего не будет. Уволь его.

- Во-первых, я с Грегори не спал. Во-вторых, увольнять его я не буду. Мне непросто подобрать прислугу, и я не стану отказываться от того, кто меня более чем устраивает в данной роли.

- А где Жазель, почему она ушла?

Жазель Тому нравилась, в ней он не видел никакой угрозы, к ней он привык ещё до того, как начал смотреть на Оскара как на мужчину, который принадлежит ему.

- Я её уволил, она меня разочаровала – предала, а подобного я не прощаю, - ответил Шулейман.

- Верни Жазель. Меня же ты простил.

- Хочешь, чтобы я забрал своё прощение обратно и послал тебя вместе с твоей зловредной альтер? – Оскар выгнул бровь. – Ты исключение из моих правил, а Жазель им не станет. К тому же я не хочу ничего менять, Жазель была хорошей домработницей, но Грегори намного лучше.

- Оскар, уволь его, - с нажимом повторил Том, не допуская мысли, что он не может этого требовать.

- Нет, - Шулейман также повторил отказ. – Обсуждение закрыто? Или повторим ещё несколько раз? Давай я сразу отвечу, чтобы не тратить время – нет, нет, нет, Грегори остаётся.

- Тогда я тоже останусь, - заявил Том, вздёрнув подбородок, вызывающе глядя в лицо. – Я буду жить с тобой. Пошли кого-нибудь, чтобы привезли мои вещи и малыша.

- Нет, ты не останешься.

- Останусь, - упёрся Том, взмахнул руками. – Думаешь, я оставлю тебя наедине с симпатичным восемнадцатилетним парнем? Нет, ни за что! Где ты его вообще взял?! Он хоть совершеннолетний?

- Совершеннолетний, Грегори девятнадцать.

Девятнадцать? Немного не угадал возраст. Девятнадцать лет чуть менее печально, чем восемнадцать, но – это всё равно очень плохо, между ними девять лет разницы, увы, не в его, Тома, пользу.

- И давно он у тебя работает? – продолжил подозрительно наседать Том.

- Год и семь месяцев, с апреля прошлого года, - методично отвечал Шулейман. – Забавная история – Грегори подошёл ко мне в ресторане, спросил, не нужна ли мне какая-нибудь домашняя прислуга, просился на работу. Я ему отказал, но он не отставал, и в итоге я согласился, но с условием, что приму его на работу только после достижения им совершеннолетия, на тот момент ему было семнадцать. Спустя три с небольшим недели вечером своего дня рождения Грегори приступил к работе. Сначала он приходил и уходил, как Жазель и все домработницы до неё, но через месяц я предложил ему работать с проживанием, так удобнее.

Грегори вошёл в эту квартиру на исходе восемнадцатого дня рождения, после этих слов Том не слушал толком, стоял грустный, потерянный. История точь-в-точь повторяется, он тоже появился здесь вечером дня совершеннолетия. Только его совершеннолетие в далёком прошлом, а совершеннолетие Грегори случилось всего полтора года назад. Через пять месяцев ему двадцать, он перестанет быть столь беспросветно юным, но Тому в том же следующем году исполнится двадцать девять. Девять лет разницы между моментами, когда каждый из них появился на свет, никуда не изотрутся, не станут незначительными.

- Слишком много совпадений, - проговорил Том упавшим голосом. – Не находишь, что они не случайны? Грегори – это я, но на девять лет моложе.

Оскар усмехнулся, позабавленный его «гениальным» умозаключением. Сказал:

- Единственное совпадение – это то, что вы оба начали работать у меня в восемнадцать лет. Всё остальное мимо, у Грегори не было папы-психа, нет шрамов, психического расстройства и группового изнасилования в анамнезе. Ты по-прежнему уникальный, правда, это не повод для радости и гордости.

- Какая у него печальная история? – Том не сомневался, что она есть, не может не быть.

Раз Оскар дал работу и кров этому парню, он обязательно должен быть жертвой: сиротской жизни, бездомной жизни, вовлечения в проституцию с малолетства, наркомании. Логика Тома здесь работала исключительно ассоциативно – раз он был жертвой, значит, и у этого парня должно быть так. И он заранее ненавидел Грегори (имя какое дурацкое) за это ещё больше, потому что в жизни Оскара может быть только один несчастный, которого он пожалел.

- Никакой, - сказал Шулейман. – Грегори из приличной и обеспеченной семьи, его папа знаменитый французский шеф-повар – Бэйли Жервиль, может, слышал, он владелец сети ресторанов, ведущий кулинарного шоу, ещё книги пишет, тоже кулинарные. У Грегори есть два старших брата, тоже повара.

Том озадаченно моргнул и спросил:

- Если он не нуждается в деньгах, зачем ему работать у тебя прислугой?

Оскар развёл руками:

- Меня тоже удивило его желание. Грегори расказал мне, что хочет попробовать себя в разных направлениях, в том числе в грязной работе, прежде чем выберет дело жизни, скорее всего, продолжит семейную поварскую династию.

- Он мог бы поработать на кухне у своего отца, мыть посуду, если ему хочется начать с низов.

- Мог бы, - согласился Шулейман, - но он пришёл ко мне. Как Грегори объяснил – пойти убираться к какому-нибудь обычному человеку он не мог, потому что сам из необычной семьи, к нему было бы не то отношение, а по сравнению со мной его семья никто, потому и поблажек никаких не будет.

- Какой честный парень, - фыркнул Том, снова складывая руки на груди, - поблажки ему не нужны, трудиться хочет и жизнь познать, какой она может быть без богатых родителей.

- У кого-то сейчас яд по подбородку потечёт, - усмехнулся Оскар и щёлкнул Тома по указанному месту.

Том отмахнулся от его руки, сурово свёл брови:

- Уволь его. Оскар, я серьёзно, он не будет у тебя работать.

- Может быть, я тебя удивлю, но – это не тебе решать. Мне Грегори нравится, и он продолжит у меня работать.

Лицо Тома исказила болезненная гримаса, в которой с трудом угадывалась улыбка:

- Нравится, - повторил он за Оскаром. – Ты сказал, что он тебе нравится, - голос задрожал от истерики, добравшейся уже до горла.

- Да, нравится – как человек и как работник. Грегори не пресмыкается передо мной, но выполняет все поручения, что для меня идеальный баланс, с некоторых пор мне опостылело, что передо мной стелятся, но при этом я хочу, чтобы работа выполнялась качественно, к Грегори у меня нет нареканий. Плюс у нас больше не деловые, а дружеские отношения, что для разнообразия приятно, при этом Грегори чётко понимает, что он мне подчиняется, он в моём доме, и не наглеет. У меня нет ни единого повода его выгонять.

Понимает, не наглеет в чужом доме – камень в его огород. Всё больше плюсов у этого мальчишки перед ним, Томом, который и наглел ещё тогда, когда ему идти было некуда, и пониманием не отличается, и старше его на треть жизни и километры жизненных и внутренних неприятностей. Треть своей жизни, половину его жизни. Как ему бороться с юнцом, который по всем фронтам его лучше? Том почти поддался отчаянию. Но не поддался, он ещё поборется!

- Да он же хочет тебя окрутить! – воскликнул Том. – Он уже на полпути к этому! Ты уже защищаешь его, хвалишь!

- Нет, не хочет, - со спокойной уверенностью возразил Шулейман, - и это ещё один его плюс.

- Ты просто не понимаешь! – Том взмахивал руками. – Все мечтают заполучить тебя, все хотят в твою постель. Я был единственным, кто этого не хотел, и то только из-за своих страхов, сейчас я тоже не могу на тебя спокойно смотреть.

Том осёкся, прикусил язык с болезненно-слезливым выражением в глазах. Он же только что сказал, что такой же, как все, больше ничем не отличается. А Оскар не любит банальность, его в нём всегда привлекало то, что он особенный. А он давно обычный: хочет его и сесть ему на шею.

По лицу Тома читалось, что он додумывает до того, что делает его несчастным.

- Говори вслух, - прервал Оскар поток его всё более невесёлых мыслей. – Мне сложно поддерживать разговор, когда ты ведёшь его в голове.

Он сделал шаг к Тому, но Том увернулся, обнял себя одной рукой.

- Уволь его, - повторил в который раз, - пусть он уйдёт.

- Нет, и меня уже начинает доканывать этот идущий по кругу разговор. Чего ты так взъелся на Грегори? – Шулейман развёл руками, подчёркивая, что он не понимает.

Понимал, что Том ревнует, но причина, какая-то важная, лежащая в основе его бешенства деталь, ускользала от него. Том вскинул голову:

- Того, что ему восемнадцать. То есть девятнадцать, - Том мотнул головой, на миг зажмурившись. – В любом случае, это очень мало. Мне с трудом верится, что столь юный мальчишка может быть хорош в ведении домашнего хозяйства.

- Я сам не возлагал на него никаких надежд и планировал выгнать через месяц-два, когда он докажет, что не годен, но Грегори приятно меня удивил. Не знаю, дело во врождённых способностях или в воспитании, но он прекрасно справляется с домашним хозяйством, а за то, что он творит на кухне, ему можно было бы простить некоторые промахи, если бы они были, его блюда – это идеальное сочетание домашней кухни и высокого ресторанного качества, не зря, очень не зря он происходит из семьи кулинаров, он многое усвоил, несмотря на юный возраст.

Оскар только что сказал, что Грегори прекрасно готовит? Этот мальчишка ещё и кухню его занял. Тома передёрнуло злобной судорогой. Этого он юнцу не простит. Кухня Оскара – его место, только он ему готовит. Том искренне любил кормить Оскара и был не готов кому-либо уступить это право. Раньше Оскар только к приготовленной им пище относился по-особенному, он даже кухню выдающихся поваров никто не хвалил, не выделял, а теперь выделяет и хвалит стряпню юнца! Кухня единственное место за исключением спальни, где Том может проявить себя и сделать что-то для Оскара, а юнец это у него отбирает, вон, Оскар его уже хвалит.

- Оскар, ты влюблён в него? – прямо спросил Том.

- Ты опять пытаешься убедить меня в том, чего нет, как в случае с Мадлен. Кстати, не так давно было, ты бы больше перерывы делал. Я всего лишь рад, что у меня есть прислуга, которая меня во всём устраивает, и ценю его в той степени, которой он заслуживает.

Оскар ценит его? Для Тома это стало шоком. Оскар же никого не ценит. Даже ему Оскар говорил, что любит, хочет, дорожит, но никогда – что ценит. А о юнце он так сказал.

- Оскар, ты через год променяешь меня на него, - Том говорил так, словно не сомневался, он и не видел иного исхода, сложно тягаться с тем, кто моложе и лучше по всем фронтам.

- Мой тебе совет – никогда не говори партнёру, что он тебя бросит ради кого-то другого, он же может и задуматься. Я достаточно уверен в своём выборе, несмотря на все его недостатки, - Оскар обвёл Тома пальцем, - но всё равно учти, что я сказал. Я люблю тебя даже вопреки тому, как активно ты сейчас выносишь мне мозг.

- Терри – это прозвище? – Том утрачивал способность вести диалог линейно, спрашивал вразнобой. – Ты называешь Грегори так?

- Что? – Шулейман удивлённо усмехнулся. – Нет. Грегори – это Грегори, с чего бы мне называть его иначе?

Врёт, правду говорит? Том запутывался, не знал, что думать, чему верить. Оскар говорил, что в его жизни кто-то появился, и оказалось, что в его квартире живёт Грегори. Но если он говорил правду, то правда и всё остальное, что потом Оскар назвал выдумкой… Нет, не думать, не думать об этом сейчас, иначе мозг не выдержит, закоротит.

- Почему Терри? – спросил Том, подняв взгляд к Оскару. – Почему ты назвал мне это имя?

- Потому что Джерри, - пожав плечами, непонятно объяснил Шулейман.

Том непонимающе нахмурился:

- Причём здесь Джерри?

- Мне вспомнилось его имя, но использовать его было бы слишком, потому я изменил две буквы и выбрал созвучное.

Теперь Том верил, что Оскар говорит правду. Потому что… Потому что бывает такое – чувствуешь, что человек не лжёт, просто чувствуешь. Том кивнул:

- Хорошо, Терри не существует. Но есть Грегори, - он твёрдо посмотрел на Оскара. – Я хочу, чтобы его не было. Ты же хочешь, чтобы я был спокоен и здоров? Тогда избавься от него.

- Во-первых – не указывай и не манипулируй своим психическим нездоровьем и шатким психологическим равновесием, которое рушится вне зависимости от того, насколько я стараюсь, - веско и с расстановкой отвечал Оскар. – Во-вторых, не пытайся мне приказывать, ты не можешь.

- Но ты мне приказываешь.

- Я да, у тебя нет такой привилегии.

- Почему это? – Том упёр руки в бока, затем скрестил их на груди, выражая жажду справедливости.

- Потому что равные отношения у нас никогда не получатся, - просто объяснил Шулейман, - я всегда буду командовать, а ты будешь подчиняться, но нас обоих устраивает такой расклад, иначе мы не можем.

Вопиющая несправедливость. С которой, увы, не поспоришь. Том вздёрнул подбородок, отвернулся, фыркнув, показывая, что думает о словах Оскара. И посмотрел на него, сказал:

- Допустим, я не могу требовать, но я могу попросить тебя о чём-то, и ты должен пойти мне навстречу, люди в отношениях так и поступают. Я прошу – уволь Грегори. Верни Жазель или найми какую-нибудь бабушку, - он всплеснул руками. – А если настолько сильно не желаешь его увольнения, не противься тому, чтобы я остался. Я смогу лично контролировать, чтобы вы не подходили друг к другу слишком близко, видеть, что мои подозрения не подтверждаются, и мне будет немного спокойнее. Хотя о чём я?! – Том вновь порывисто взмахнул руками. – У тебя настолько огромная квартира, что вы сможете спокойно трахаться, а я тоже буду здесь, но ни о чём не узнаю!

- В твоём двинутом разуме есть вариант, в котором я не сплю с Грегори и не пересплю при первой возможности? – осведомился Шулейман. – Возможностей у меня было навалом, но ни у меня, ни у него такой мысли не возникло. Между нами разница пятнадцать лет, - он развёл кистями рук, - для меня это слишком. Я всегда предпочитал ровесников, даже ты с нашей разницей в шесть лет для меня исключение. Не думаю, что когда-нибудь приду к этапу, когда меня потянет на молоденьких, просто не моё.

- Молоденькие всем нравятся, и даже если ты не рассматриваешь Грегори в качестве любовника, ты не можешь утверждать за него. Он тебя хочет, тебя все хотят, - повторился Том.

- Он не гей. Наверное. За полтора года я вообще не заметил от него никаких проявлений сексуального интереса к кому-либо.

- Скажи ещё, что он девственник, - фыркнул Том.

- Может быть, - пожал плечами Шулейман. – Я не спрашивал.

У Тома опустились плечи, на лице отразилось удивление. Неужели вправду девственник? Это очень плохо. Потому что Том тоже был девственником, не считая насильников. Слишком похоже. Если он ещё и совсем невинный, не тронутый какими-то уродами… Прямо-таки лакомый кусочек девятнадцатилетней выдержки, достаточно взрослый, чтобы его можно было брать без зазрения совести, достаточно юный, чтобы покориться и наслаждаться его молодостью. Том поднял глаза к потолку. За что ему это? Всё ведь было хорошо и вдруг этот мальчишка, по сравнению с которым он не первой свежести. Он в принципе не первой свежести. Как же невыносимо от этой мысли. Том втянул воздух, почти шмыгнув носом, обтёр ладонью лицо и, не поднимая головы, сказал:

- Оскар, можешь впредь отказывать мне во всех просьбах, но, прошу, послушай сейчас. Уволь его, выгони, он ведь не пропадёт, у него есть семья, деньги.

- Повторяю в последний раз – нет, - твёрдо произнёс Шулейман, не проникшись его поникшим, убитым жалобным видом. – И я всё ещё жду внятных объяснений, чего ты так взвинтился. Я знаю, что ты патологически ревнивый и теряешь рассудок в такие моменты, но не настолько, обычно я объясняю, показываю, что не интересуюсь тем человеком, которого ты избрал «врагом номер один», и ты успокаиваешься. Сейчас-то в чём дело? Чего ты одно и то же твердишь?

- Потому что твои слова меня не успокаивают.

- Почему? – вроде диалог сдвинулся с алогичной зацикленности, самое время задавать вопросы.

- Потому что ему девятнадцать.

- И? – одним звуком вопросил Шулейман, рассчитывая всё же разобраться в данном моменте.

- И то. Всех привлекает юность, а я этим похвастаться уже не могу.

- Я чего-то о тебе не знаю, и на самом деле тебе шестьдесят? – Оскар выгнул бровь. – Хорошо сохранился.

- Оскар, это не смешно, - Том тряхнул головой, ощущая уже не злость и наливающуюся в ожидании пуска истерику, а подкатывающее отчаяние. – Я не смогу спокойно жить, зная, что вы здесь, а я там, и даже если я буду здесь. Я буду его видеть, - на последних словах он прижал кулак к груди, невольно выражая, насколько сильно его это задевает.

- Окей, давай без шуток – ты меня не слышишь? По-моему, я тебе доходчиво объяснил, что на молоденьких меня не тянет, наоборот, разница в возрасте является для меня отталкивающим фактором. Даже когда мне симпатичен человек, если он намного младше, я его не рассматриваю как сексуального и тем более партнёра для отношений, как было с твоей сестрицей – она заводная, но она ж для меня малолетка.

- Это ты сейчас так говоришь.

Том с ослиным упрямством стоял на своём и словно на самом деле не слышал, не доходил до него смысл слов, говорящих, что причин для беспокойства нет. Причина есть – молоденькая причина с умными глазами.

- Я знаю Грегори более полутора лет и что-то у меня до сих пор не случилось – вау, он мог бы быть моим сыном, если бы я хуже предохранялся, это так заводит, - сказал в ответ Оскар. - Ладно, если бы хуже предохранялся и начал вести половую жизнь на год раньше, забыл про время на беременность.

Оскар мог бы быть ему отцом. Точно – между ними пятнадцать лет разницы, когда Грегори только родился, Оскар уже занимался сексом, хлестал коньяк и принимал запрещённые препараты. Какой кошмар… Как быстро летит время. Почему оно не может остановиться, почему нельзя не взрослеть, не стареть? Лицо Тома изломила гримаса внутренних терзаний по поводу неуклонно бегущего вперёд времени и возраста.

- Опять диалог в голове, - констатировал Шулейман по его лицу и напомнил: - Вслух.

С тем же страдальческим выражением на лице Том покачал головой:

- Ему девятнадцать.

Оскар не успел закатить глаза и высказаться касательно того, сколько раз он уже слышал данный известный ему факт. Потому что Том продолжал:

- А мне двадцать восемь. Мне уже никогда не будет девятнадцать, даже двадцать пять не будет, а ему до двадцати пяти ещё целых шесть лет. Я взрослею, вот-вот я начну стареть, а он ещё даже в полноценную взрослость не вступил! Ему всего девятнадцать, он юный и свежий, а мне двадцать восемь, я уже всё! – сорвался на крик, тот повышенный тон, которым в запале эмоций выкладывают правду. – Я уже не могу сказать, что молодость моё преимущество, потому что её нет, в моём возрасте молодость уже совсем другая. Ещё два года – и всё, мне будет тридцать, а когда мы познакомились, мне было восемнадцать, ты брал меня тем парнем, которым я всё больше перестаю быть.

- Так и у меня возраст не в обратную сторону идёт, - резонно вставил слово Шулейман. – На момент нашего знакомства мне было двадцать четыре года, сейчас на десять лет больше, сейчас-то зачем мне восемнадцатилетний? – он развёл кистями рук, полагая, что исчерпывающе ответил на тревоги Тома.

Нет.

- Всех привлекает молодость, - повторился Том, уверенный, что неизбежно скоро потеряет вид, состарится, и его заменят новой улучшенной версией.

- Так ты молодой. А если нет, по твоей логике, мне в мои тридцать четыре пора поближе к кладбищу переселиться, привыкать?

- Причём здесь ты? – воскликнул Том. – Ты – это другое, ты молодой и с возрастом не станешь хуже. А я стану. Потому что у меня нет ничего, кроме внешности, а она портится с годами.

Убийственная логика. Тридцать четыре года – это молодость и всё впереди, что правда, а двадцать восемь лет – это уже закат.

Том понимал, что ведёт себя неадекватно, что говорит слишком много и какие-то ненормальные вещи, но не мог остановиться. Мысли-эмоции перекрывали, распирали, если заткнёт их, голову попросту разорвёт.

- У тебя есть не только внешность, - сказал Оскар. – Как минимум ты отличный профессионал в своём деле.

- Я знаю, - Том вправду знал, что дорого стоит там, во всём остальном мире. – Но это неважно. Для тебя у меня есть только внешность.

- Шикарно – ты наконец-то понял, что внешность у тебя привлекательная, но и из этого ты сделал проблему.

- Это не проблема, - Том мотнул головой. – Проблема в том, что внешность не вечна, а ничем другим я тебя не могу заинтересовать.

- Стоило мне столько стараться, - хмыкнув, Шулейман покачал головой. – На протяжении двух с половиной месяцев я тебе доказываю обратное, что мне с тобой интересно, но ты так ничего и не понял.

- Я понял, понял, - Том как-то вскинулся, нервно дёрнув руками. – Но от того, что я не только для постели гожусь, суть не меняется. Я для тебя этакая забавная милая зверушка. Это мой образ – молодой, привлекательный, вечный мальчик. Думаю, я и дальше буду выглядеть моложе своих лет, но выглядеть – это не быть. После тридцати этот мой образ будет смотреться нелепо и жалко, какой мальчик в тридцать плюс? Прав был Эванес. А ничего другого у меня нет. Ты будешь хорош в любом возрасте, а я нет, и я не знаю, что делать, каким быть, когда мой срок свежести истечёт, а он уже на последнем издыхании. Да что там – он уже вышел! Нельзя быть юным в двадцать восемь лет. По факту я взрослый мужчина, но я им не являюсь, по внутреннему состоянию, поведению я всё ещё едва взрослый мальчик, и это диссонанс.

У Шулеймана мозг немножко подкипал от его речей – как в одной голове может умещаться столько загонов? Удивительно, что Том себе мозг не спёк такими тревожными этюдами. Том безнадёжно, прерывисто вздохнул и опустился на диван, как подкошенный, потерявший силы. Закрыл лицо ладонями.

- Время идёт, и это меня убивает, - продолжил он глухо. – Слишком быстро идёт. Восемнадцать лет мне было давно, в прошлой жизни, но двадцать пять-то недавно, откуда эта цифра – двадцать восемь? – Том уронил руки, вскинул к Оскару взгляд, подёрнутый слезами. – Как тебе может быть тридцать четыре года? Это же так много. Десять лет прошло. Как? Когда? Я не заметил… - снова опустил голову, покачал ею, сгорбился, кажась меньше, таким хрупким, что пальцем ткни – поломается. – Я не понимаю… Я остался где-то там, на двадцати четырёх годах, - поднял голову, махнул рукой в абстрактном направлении ушедшего прошлого. – Но годы продолжают идти. Я не успеваю. Не успеваю, Оскар, - в голосе смирение с тем, что никак не может изменить, а за ним растерянность и страх.

Растерянность и страх в глазах – как у ребёнка, которого высадили посреди оживлённой шумной улицы и сказали – дальше сам. Как взрослый. А он не взрослый, он может только пытаться. Том нервно заламывал пальцы и снова и снова крутил кистями в воздухе.

- Я всё время отстаю от себя, никак не могу синхронизироваться с объективным временем моей жизни. Вроде бы получается – а потом снова разрыв между объективным и субъективным. Может быть, из-за того, что я терял годы, из-за моего изолированного детства, не знаю. В моём опыте сплошные пробелы, и я никак не могу их заполнить. Я сразу пришёл к тому, к чему люди идут десятилетиями извилистыми тропами, то есть к тебе, к отношениям, к устроенной жизни. У меня не было школы, пьянок с друзьями, влюблённостей и отношений, в результате которых я нашёл того, с кем хочу быть всю жизнь. У меня всё не так. Нет, я не хочу гулять, добрать опыта. Многие пробелы я и не смогу восполнить при всём желании, потому что некоторые моменты происходят только в своё время и больше никогда. Но эти пробелы зияют во мне дырами, из-за этого моё время сжимается, стирая пустоты, и получается, что я младше, чем написано в паспорте. Время идёт… и это меня пугает. Мне нужно больше времени. У меня постоянно фоном чувство, что я не успеваю, не успел. Мне почти тридцать, а я никак не могу это осознать.

Какая прозаичная причина у его ярости, если убрать все слои надстроенной шелухи. Комплексы, страхи. Оскар сел рядом с потерянным, путающимся в словах Томом, обнял его за плечи, притянул ближе, наклонил его голову к своему плечу. Том податливо уткнулся в него и по-настоящему, с судорожными всхлипами расплакался, цепляясь пальцами за рубашку Оскара, как за спасение. Привычно. Оскар причина, по которой сходит с ума, и Оскар спасение в бушующем море тревог. Он един во всех ипостасях, как бог. Как тот, с кем единственным можно быть бесконечно счастливым и светлым и убить без раздумий.

Страстные танцы на грани безумия. Пограничное состояние, один шаг влево – психоз, один шаг вправо – эйфория. Убить за него запросто, даже когда в помине не было любви, и любить его сложно, но невозможно не любить, не получилось, как ни старался. С кем-то другим было бы иначе, с другим человеком Том не сомневался бы, что хорош достаточно и даже больше. С другими он другой. А с Оскаром всё, вообще всё лезет наружу, что при других в разных степени успешно мимикрирует под нормальность, потому что оно для него не секрет. Потому что с другими нет тех эмоций, что на разрыв, за горло, выкручивают наизнанку. Легко быть спокойным в равнодушном спокойствии. Но даже Джерри не смог заставить себя не чувствовать там, где чувства были.

Шулейман гладил его по волосам. Знакомое состояние, не ревность – отчаяние. Сам утопал в нём всё глубже, травился лишённым логики страхом потерять Тома. Готов был в огонь, в воду, в трубу и ещё раз в воду с трубой на голове, только бы он был рядом. Но Оскар перерос свою разъедавшую изнутри болезнь, переломался, чтобы стать лучше. А Том обладал нечеловеческой гибкостью, он легко гнулся, но никогда не ломался, потому бесконечно ходил по кругу от возвышения до упадка. Способность костенеть, обрастая защитой, отсутствовала в нём как функция. Где-то обязательно должно быть мягко, неубиваемое нутро должно быть окружено уязвимой оболочкой.

- Уволь его, - проплакавшись, глухо произнёс Том с его плеча. – Он для меня раздражитель. Я не смогу не ревновать, не смогу не думать. Возраст – мой сильнейший комплекс. Хуже только когда ты общаешься с привлекательной женщиной, потому что у меня пол не тот, и это просто безысходная данность, перед которой я бессилен. Возраст я тоже не могу изменить, но мой пол меня полностью устраивает, я рад, что не родился девочкой, а быть моложе я хочу.

Неожиданно для него Оскар рассмеялся. Не выдержал, потому что – опять двадцать пять, вернулись к тому, с чего начали. Том выговорился, поплакал и снова затребовал увольнения конкурента.

- А знаешь, - сказал Шулейман, - давай возьмём Грегори третьим, хотя бы на раз. Ты так его расхвалил, что я заинтересовался.

Том поднял голову, открыл рот. На то Шулейман и рассчитывал – чтобы он отвлёкся от упадочного настроения. Поднявшись на ноги, он ловко и легко закинул Тома на плечо и потащил в спальню. Скинул на кровать, навис сверху, прижав нижней частью тела.

- Что ты делаешь? – выказал удивление Том.

Глупейший вопрос, но он вправду не понял, почему так, слишком резкий переход.

- Собираюсь самым действенным способом развеять твои сомнения. Придётся твоей жопке выдержать ещё одно испытание на прочность, - с ухмылкой ответил Шулейман и наклонился к его лицу, но не до конца, оглядел придирчиво. – Но сначала высморкайся, - он вытянул из упаковки салфетку и сунул Тому под нос.

- Ты серьёзно?

- Абсолютно. Только в кино во время плача нос не течёт, так что вперёд, я жду, - Оскар тряхнул салфеткой.

Несмотря на свои колебания, поскольку это максимально далёкое от романтики и сексуальности действие, Том всё же взял салфетку и, отвернув голову вбок, по возможности тихо высморкался. Скомкав, спрятав в кулаке, он положил её на тумбочку и посмотрел на Оскара.

- Вытри лицо, - Шулейман извлёк из другой пачки влажную салфетку и подал ему, держась на второй руке.

Том изумлённо изломил брови. Серьёзно? Это запредельно странное и неловкое вступление к прелюдии. Сколько бы Оскар ни делал что-то подобное, Том не мог привыкнуть. Шулейман ответил на яркий растерянный вопрос в его глазах:

- У меня нет желания целовать тебя в сопли.

Щёки вспыхнули, как всегда без краски. Задержав дыхание от смущения, Том обтёр под носом, губы и подбородок. Шулейман выдернул салфетку из его пальцев, отбросив на пол, и впился в его губы поцелуем, сразу начиная избавлять Тома от штанов.

- Оскар, ты любишь во мне что-то, кроме секса? – влёт запыхавшись, спросил Том.

Оскар шлёпнул его пальцами по щеке, не сильно, но достаточно ощутимо, чтобы под кожей пробежала боль.

- Ай!

- Будешь дурить – буду бить, - разъяснил политику Шулейман и снова заткнул Тому рот поцелуем, прежде чем он успел ещё что-то вякнуть.

Том был ещё влажный после утреннего секса, ещё скользкий, что очень удобно. Оскар раздел его только снизу и вошёл, подтянув к себе, загнул его ноги к подмышкам. Том вздохнул, выгнулся, закидывая голову. Почему-то секс в одежде всегда казался ему более пошлым, заводящим до щемящего исступления. То же самое с ситуациями, когда кто-то может услышать. В квартире посторонний, неважно, что она огромная. Том старался сдерживать все звуки.

Шулейман надавил на его щёки, принуждая разомкнуть зубы. Том пытался сохранить тишину, но в ту же секунду, когда рот насильно раскрылся, с губ стёк шумный вздох, переходящий в стон, почти вскрик – вырвавшиеся на волю чувства.

- Люблю, когда ты громкий, - ухмыльнулся над ним Оскар.

Надо сдерживаться, надо… На границе сознания билась мысль о чужаке. Но Оскар не позволял молчать, и Том бессознательно, на каком-то бесправном молекулярном уровне настраивался на его команды и подчинялся. Жмурился и стонал, всё-таки тише, чем обычно, но как всегда безотчётно. Шулейман опустил руку и коснулся Тома в месте, где они соединились, провёл подушечкой пальца по натянутому ободку сфинктера.

- Достаточно убедительно?

Не ожидая ответа, Оскар положил ладонь на горло Тома, надавил. Не придушил, не сжимал пальцами, но это более чувствительно, чем если бы перекрыл доступ кислорода. Ощущение силы, которая может смолоть в порошок, но не причиняет зла. Возбуждающее чувство. Шулейман прижал его руки над головой и не отпускал. Том лежал под ним обездвиженный, принимая ускоряющиеся, мощные толчки, бесконтрольно со стороны разума выгибался от нарастающего жаркого наслаждения.

Оскар не остановился, чувствуя, как Том содрогается под ним, пачкая живот, дотрахивал его до своего удовольствия. Отчего, от передозировки стимуляции воспалённых оргазмом нервных окончаний, Том продолжал постанывать, даже когда Оскар покинул его и скатился на спину. Чуть переведя дыхание, Шулейман поднялся на локте, повернулся к Тому, окидывая быстрым цепким взглядом, и запустил руку ему между ног, погрузил два пальца в растянутый анус. Том дёрнулся, скрестил ноги, едва узлом не переплёл, спасаясь от причинения ему удовольствия, которого уже не выдержит. Прикосновения сильных пальцев к отёкшим от притока крови стенкам ощущалось чрезмерным, невыносимым и воспринималось мозгом как боль.

- По-моему, тебе для счастья не хватает ещё одного оргазма, - ухмыльнулся Шулейман, но не предпринимал попыток насильно довести его до повторной разрядки.

Оскар и в этом разе не нуждался, насытился утром, но лечение превыше всего, тем более когда оно такое приятное. Теперь уже пересытился, был неспособен продолжить немедленно, потому прибег к альтернативному способу доведения Тома до разрядки.

- Ещё один я не переживу, - ответил Том, не ища силы на то, чтобы поднять веки.

Настаивать Оскар не стал, упал обратно на спину, возвращаясь к отдыху. По мере возвращения в нормальное, осмысленное состояние Том ощущал своё положение – что лежит распластанный, вытраханный, голый по пояс и в задранной до груди, собравшейся складками водолазке; что на коже остывает брызнувшая на живот сперма; что сзади конкретно мокро, словно захлюпает при первом же движении. Последнее чувство неприятно, напоминает о чём-то грязном и склизком. Вечная проблема – Том любил секс с Оскаром, но после испытывал дискомфорт ощущения влаги там, где в норме её быть не должно, и при этом не любил, когда Оскар надевал презерватив, что сокращало количество попадающей в него жидкости, потому что желал чувствовать его полностью.

Вздохнув, Том свёл вновь разошедшиеся до этого ноги. Через пару минут сел, что было ошибкой. Дискомфорт в пояснице и ниже, который снизился, когда принял вертикальное положение, и о котором позабыл, увидев Грегори, перешёл в тупую боль, отдающую в позвоночник. Зато отвлёкся и успокоился. После внезапного секса у него не было шансов продолжать тревожиться.

- Отдохнул? – поинтересовался Шулейман.

Том кивнул. В сон его не клонило, и встать он может. Наверное, может. Вправду болит, не то чтобы сильно, невыносимо, но всё же.

- Отлично, - Оскар бодро поднялся, начиная застёгивать рубашку. – Теперь вставай, пойдём на кухню. Я обещал тебя покормить.

Встав с кровати, Том наклонился за трусами, но Шулейман выхватил их у него из-под руки, прихватив заодно и штаны.

- Нет, иди так.

Том изломил брови, под которыми глаза загорелись ярким удивлённым вопросом.

- Голым? Я не могу пойти голышом, - он качнул головой, протянул руку забрать трусы, но Оскар отступил на шаг, снова уводя необходимую ему вещь.

- Ты же хотел пометить территорию, вот и продемонстрируешь Грегори – кого я хочу и с кем сплю, - сказал Шулейман.

Помолчал чуть, наблюдая скептические сомнения на лице Тома, и «великодушно» предложил альтернативу:

- Либо идёшь со мной на кухню без трусов, либо идёшь на выход. Выбирай. Быстро, я есть хочу, - Оскар крутанул на пальце указанные трусы, его-то ничего не напрягало, он наслаждался очередным воспитательным моментом.

Том перемялся с ноги на ногу, исподлобья жалобно поглядывая то на Оскара, то на свою одежду в его руках. Но колебания его по факту не имели смысла и были лишь тратой секунд. Потому что Оскар предоставил ему выбор без выбора. Потому что очевидно, что он выберет не уходить, каким бы ни был этот вариант.

Молчаливо приняв его условие, Том прошёл мимо Оскара в направлении двери. Бросив одежду на кровать, Шулейман пристроился в шаг с ним, чтобы появиться на кухне вместе. Том настраивался на то, чтобы не думать о наготе, держаться естественно и свободно, в конце концов, не в первый же раз оказывается голым в квартире Оскара за пределами спальни, а перед ним и подавно. Но план провалился сразу. Том оттягивал водолазку, силясь прикрыть ею пах. Жалел, что не надел вчера какую-нибудь огромную кофту-мешок, которая спокойно прикрывает до середины бедра, а то и ниже. Водолазка из рук вон плохо справлялась с задачей превращения в коротенькое платье. На подходе к кухне Том остановился, жалобно посмотрел на Оскара, вцепившись пальцами в подол отчаянно оттягиваемой водолазки.

- Хочешь уйти? – осведомился Шулейман.

- Нет. Оскар… - такие глаза, какими Том смотрел на него, могли пронять и растрогать кого угодно. Кого угодно, кроме Оскара. – Я же голый.

- И? – проблемы в том, что сам затеял, Шулейман не видел никакой. – Для меня твоя нагота давно не в новинку. Грегори, в принципе, тебе тоже нечем удивить, у него в штанах тот же набор. Иди уже, - подтолкнул Тома в спину. – И побольше гордости в позе, у тебя только что был секс со мной, а не со своей рукой.

Грегори сидел на тумбочке, читал книжку в мягкой обложке, краем внимания контролируя заказанный Шулейманом обед, который на данном этапе приготовления не нуждался в активном участии повара. Завтрак он не стал готовить, рассудив, что сейчас Оскар завтракать не будет, а когда соберётся, даст знать. Подавать на стол остывший или разогретый завтрак не комильфо. Что-что, а уважение к пище отец всем своим детям привык.

Спрыгнув на пол, Грегори улыбнулся Оскару, но улыбка на его лице застыла мёртвой маской и погасла в глазах, когда взгляд натолкнулся на Тома, и сменилась недоумением, когда осмыслил, в каком виде Том стоит перед ним. Появление Тома превратило квартиру в сумасшедший дом, не поддающийся его разумению. Что происходит? Вопрос претендовал на становление риторическим. Не на то рассчитывал Грегори, ожидая встречи с Томом и с радостью к ней готовясь. Не на то, что Том сначала будет гнать его, угрожая ножом, а потом предстанет перед ним без штанов и трусов, будто так и надо.

Может быть, это прикол? Грегори перевёл взгляд к Оскару, в то время как Том мялся на месте и оттягивал вниз единственное прикрытие, стараясь не показывать, насколько ему неловко и стыдно.

- Мы хотим позавтракать, - известил Шулейман совершенно обыденным образом.

Словно не происходит ничего необычного, словно на самом деле так и надо. Значит, не нужно обращать внимание на «маленькую» странность, рассудил Грегори. Спросил с улыбкой:

- Что-то конкретное или импровизировать?

Шулейман вопросительно взглянул на Тома, чтобы он высказал предпочтения по завтраку, если они у него имеются. Том отрицательно покачал головой. Нет у него предпочтений. Сейчас никаких нет. Сейчас он даже не думал о том, что юнец занял его место у плиты и что юнец такой раздражающе молоденький и свеженький тоже. За раз не уместить в себе больше одной беды. На данный момент его главная беда – нагота.

- На твоё усмотрение, - сказал Оскар и пошёл к столу.

Отвернувшись к плите, Грегори сходу перешёл на четвёртую скорость, быстрыми, точными движениями выставлял на тумбу необходимые ингредиенты для блюда, что сейчас и придумывал. Оскар любил, когда его удивляют. Грегори и удивлял. Одной рукой смешивал продукты, второй разогревал сдобренную маслом сковороду, третьей… Казалось, у него есть третья рука, настолько быстро он всё делал. Обычно он готовил медленнее, расслабленнее, ещё и болтал между делом, если находился на кухне не один. Но Оскар уже пришёл и ждёт завтрака, а значит, нужно поторопиться. Это Грегори умел без потери качества блюд, насмотрелся на отца, который не только на работе готовил, но и дома кухней заправлял и баловал семью, а мама могла приготовить максимум бутерброды, иногда с недоваренным мясом.

Том тоже, короткими шажками двинулся занять место за столом. Не каждый день ему приходится щеголять голыми чреслами. Предпочёл бы, чтобы не пришлось никогда. Том остановился в шаге от цели, его лицо приобрело непередаваемое выражение, потому что – потекло по внутренней стороне бедра, потянулось вязкое. Уродская особенность – сразу из него не текло, но стоило встать, походить, и те самые мышцы откликались на движение задействованных в ходьбе мышц, и начинало подтекать. Не всегда, но это «не всегда» случалось в неподходящие моменты.

Том застыл, не зная, что делать. Сесть не может, на стуле же останется след, и мерзко сидеть с хлюпающими ощущениями в заднице. Засуетившись на месте, он завертел головой, умоляюще посмотрел на Оскара.

- Что? – спросил тот.

- Потекло, - одними губами произнёс Том.

Шулейман непонимающе нахмурился. Глянув на Грегори, чтобы он не смотрел в их сторону, Том быстренько подошёл к Оскару и, наклонившись к его уху, шепнул:

- Потекло.

Выпрямился, кивнул себе за плечо, крайне выразительно изогнув брови. В глазах его плескалось почти отчаяние – полная растерянность, помноженная на растущую с каждым мгновением позорность ситуации. Шулейман усмехнулся его нервности и обратился к домработнику:

- Грегори, дай бумажные полотенца и отвернись.

Грегори передал рулон, лишь на секунду позволив себе искру вопроса в глазах, и продолжил заниматься завтраком. Оторвав полотенце, Оскар протянул его Тому. Покосившись на парня у плиты, чтобы не подглядывал, не видел его позор, Том взял мягкую бумажку и, извернувшись, принялся стирать белёсые потёки. Почему в нём сперма, Том не задумался, не обратил внимание методом ретроспективного анализа на то, что Оскар не надевал презерватив ни в этот раз, ни ранее утром, ни вчера после того, как снял использованный. Понаблюдав за ним немного, Шулейман не смолчал:

- Кто так вытирает?

Оторвав второе полотенце, он встал и беспардонно обтёр Тома между ягодиц. Поначалу замерев от шока, Том запоздало дёрнулся, зашипел:

- Ты бы мне его ещё внутрь запихнул.

- Тебе уже нужна затычка? – не пытаясь говорить тихо, Оскар усмехнулся, чмокнул его в скулу и вернулся за стол.

Том не оценил ни его весёлость, ни ласку, снедаемый моментом своего унижения. Щёки опалило стыдом. Затычка… Он предпочёл бы мешок на голову. За неимением иного варианта действий Том тоже вернулся на свой стул, положил ногу на ногу, закрыл ладонью глаза, ссутулив плечи.

- Том, как ты относишься к острой пище? – обернувшись через плечо, участливо спросил Грегори.

Том никак не отреагировал, не менял позы. Грегори добавил:

- По задумке блюдо пряное, но если ты не любишь острое, я сделаю твою порцию более пресной.

Том открыл лицо, но молчал в ответ, удостоил парня лишь угрюмым взглядом и отвёл его, глядя мимо Оскара, что сидел напротив. За что ему этот позор? Что может быть позорнее, чем явиться раздетым, только после секса со всеми последствиями к тому, кого полутора часами ранее расценил как конкурента за его юность и привлекательность?

Выключив плиту, Грегори переложил в тарелки завтрак, который готовил в двух сковородах, и поставил его на стол, аккуратно положил столовые приборы и занялся приготовлением кофе для Шулеймана. Том на Грегори не смотрел, позорность этой ситуации выдавила из него все прочие эмоции, сбила спесь, злость, способность драться и выйти победителем.

- Том, варить для тебя кофе? – вновь обратился к нему Грегори, продолжая проявлять доброжелательность, неуместную в отношении того, кто тыкал в тебя ножом.

Разговаривать с ним Том не хотел от слова совсем, не хотел, чтобы он был здесь и видел его таким, но всё-таки ответил:

- Нет.

- Чай, какао, сок?

Почему он такой дружелюбный? Омерзительно.

- Воды, - сказал Том.

Грегори взял из холодильника бутылку, наполнил стакан водой и поставил по правую руку Тома, поднёс кофе Оскару, после чего вернулся к плите, чтобы навести порядок.

За что ему такой позор? Почему мальчишка не уходит, крутится здесь? Что он о нём, Томе, думает? Что уже не такой крутой? Так и есть. Ужасная ситуация, каток стыда сделал своё дело и размазал его. Окончательно сдавшись в попытке пройти это испытание достойно, Том начал взглядом показывать Оскару на Грегори и на дверь, глазами пытался сказать: «Пусть он выйдет». Не получалось, Оскар не понимал. В придачу Том стал пинать его под столом, продолжая выразительно пучить глаза и дёргать зрачками и немножко головой в сторону дверного проёма.

- Либо у тебя инсульт, либо говори вслух, - сказал Шулейман.

- Я не могу сказать.

- Тогда сиди спокойно и ешь.

Не мог он сидеть спокойно, не с голым задом. На пару секунд Том задумался, озабоченно хмуря брови, и привстал. Водолазка вытягивалась только с одной стороны, но лучше светить голым задом, чем передом, потому Том натянул ткань на пах и перегнулся через стол к Оскару, шепнул:

- Пусть он выйдет.

Шулейман помедлил с ответной репликой, глядя ему в лицо, пытая. И сказал:

- Грегори, выйди.

Домработник незамедлительно покинул комнату. Убедившись, что он ушёл, не подслушивает, Том спросил:

- Зачем ты выставляешь меня посмешищем?

- Я тебя ничем таким не выставляю, - спокойно ответил Оскар.

- Выставляешь. Ты заставил меня прийти сюда голышом.

- Я предоставил тебе выбор, - справедливо заметил Шулейман. – Ты сам выбрал пойти со мной в таком виде.

- Ты знал, что я не выберу уйти, - крутанув головой, не менее справедливо возразил Том. – Это нечестный выбор. Ты опять меня воспитываешь? Ты сделал это, чтобы я больше не кидался на Грегори?

- Я сделал это для того, чтобы вы прояснили свои роли раз и навсегда – ты мой партнёр, он моя малолетняя по моим меркам прислуга, и ты больше не переживал. И для того, о чём ты сказал, тоже, - честно изложил Шулейман и усмехнулся. – А ещё это забавно.

Гад, забавно ему. Успокаиваясь, Том выпрямил спину и заявил с вернувшимся апломбом:

- Если он посмеётся над внешним видом моей оголённой половины, я его убью.

- Я запрещаю тебе его убивать, - спокойно сказал Оскар.

Том не сдержал смешка. Вот так просто запрещает? Но отчего-то почувствовал, что подействовало, что не нарушит запрет. Потому что давным-давно отпечаталось на подкорке, что правилам Оскара надо следовать. Когда он повысит голос, поздно будет говорить мирно.

Без третьего лишнего нагота перестала тяготить. Расправившись с завтраком, Том попросил:

- Я хочу поговорить с ним наедине.

- О чём? – взглянув на него, поинтересовался Шулейман.

- Ни о чём конкретном. Просто хоть немного понять, что он за человек.

Том не лгал, и лгал, и сам не знал, для чего ему этот разговор, но не мог уйти, не поговорив с Грегори без свидетелей. Допив кофе, Оскар позвал Грегори и оставил их вдвоём. Грегори остановился в паре шагов от стола, снова не понимая, чего Том от него хочет, что проскальзывало на его лице, как ни старался держаться обычно. Том вызывал у него множество вопросов, а вопросы рождали интерес к нему. Впрочем, интерес был и до знакомства, Том виделся ему яркой, выдающейся личностью, прошедшей невероятный путь, а личная встреча показала его едва не сумасшедшим.

- Садись, - Том указал ладонью на стул напротив.

Грегори сел. Том сцепил на столе руки в замок. Не спешил заговаривать, смотрел на парня изучающе, чем интриговал и, признаться честно, немного пугал.

- У тебя есть прозвище? – наконец спросил Том.

- Прозвище? – Грегори удивился вопросу, он-то готовился… ни к чему он не готовился, но на всякий случай ожидал новых угроз.

- Да, у многих оно есть, у меня тоже. Какое у тебя? – Том наклонил голову набок, смотрел пытливо, неотрывно.

Пугал. Что-то в его простых вопросах, в его заинтересованной мимике пугало. Грегори постарался избавиться от этого нелогичного чувства, ответил:

- У меня нет прозвища. Было в детстве – мелкий, меня так братья звали, потому что я младший, - поведал он с улыбкой.

- Совсем никакого нет?

Грегори задумался, отведя взгляд.

- Есть не совсем прозвище, ласковое сокращение имени – Ори, меня так самые близкие зовут. Грегори сокращают как Грег, но моя мама терпеть не может эту форму имени и запрещала всем так меня называть, она и придумала «Ори», прижилось.

Грегори улыбался, рассказывая о себе, о семье, что подкупало, располагало к себе. Бы. Тома не подкупало, но он отметил про себя, что Грегори из тех счастливых мальчиков из любящих семей, которым повезло, и только взрослая жизнь, возможно, даст им хлебнуть не только света, но и тьмы.

Ори. Мило. Очень по-французски, в отличие от «Грегори».

- Кто такой Терри?

Том не знал, зачем снова спрашивает о нём. Не подозревал Оскара во лжи, но что-то толкало узнать больше, потому что часть лжи нежданно оказалась правдой – с Оскаром на самом деле живёт новый человек. Том не вёл расследование, ни о чём не думал – действовал бессознательно, интуитивно. Что-то не сходилось и не давало покоя тому, что глубже разума.

- Я знаю только одного человека по имени Терри, но вы вряд ли знакомы, - покачал головой Грегори.

- Вдруг знакомы. Кто он?

- Мой бывший одноклассник. Хороший парень, но очень импульсивный, максималист, он постоянно находил какие-то идеи и уходил в каждую с головой. В последний раз, когда мы виделись, он хотел сменить пол. Не знаю, может быть, он уже она.

- Оскар его знает?

- Не думаю, им негде было пересечься.

Убедившись, что никакого Терри в жизни Оскара нет, Том потерял интерес к разговору с Грегори. В половине третьего Оскар всё-таки отправил его на выход.

- Оскар, может, я всё-таки останусь? – жалобно попросил Том, затормозив у входной двери.

- Нет. Нам рано жить вместе.

Выставив Тома из квартиры, Шулейман пришёл к Грегори на кухню, сел за стол, придвинул к себе пепельницу.

- Я не буду ни о чём спрашивать, - не оборачиваясь, сказал Грегори, имея в виду поведение Тома.

Оскар его понял:

- Правильно. Я сам расскажу, если захочу.

Какое-то время провели в молчании. Грегори помешивал овощной суп, который готовил себе на обед.

- Оскар, ты сказал Тому? – спросил он.

- Нет.

Глава 6

На свою территорию Оскар Тома больше не приглашал, но они захаживали на территорию Тома, где продолжающий расти и крепчать щенок встречал их у двери, но не всегда сразу удостаивался внимания. Через комнаты в спальню, упали на кровать. Оскар так мял ягодицы Тома, пока что покрытые джинсами, что у него дыхание перехватывало, а губы сами собой улыбались между отрывистыми поцелуями. Плечи сводились назад в компенсацию того, что таз не его волей подавался вперёд.

- Чего ты не двигаешься? – с усмешкой спросил Шулейман, заглядывая Тому в глаза блестящим от желания взором.

Том непонимающе хлопнул ресницами, сказал:

- Я двигаюсь.

- Ты не двигаешь бёдрами. Никогда, - пояснил Оскар. – Как будто ты ничего не чувствуешь, но я-то знаю, что ты хочешь, - говорил, с нажимом оглаживая тело Тома, сминая ухватистыми ладонями. – Двигайся, покажи своё желание. Ты умеешь, ты же был в активе, в том числе со мной.

Растерянное недоумение в глазах Тома стало ярче, часто захлопал ресницами, качнул головой:

- Зачем? В смысле - зачем мне двигать бёдрами? Я же снизу.

- Даже женщины двигают, если они не холодные брёвна, которые не пытаются сделать вид, что заинтересованы в процессе.

Этого Том не знал; ладони Оскара вернулись на его попу, остановились там, укрывая теплом.

- По мне странно, что ты этого не делаешь, - добавил Шулейман. – Чего ты такой зажатый? – снова качнул его таз на себя. – Ты насаживаешься, но у тебя напрочь отсутствуют колебательные движения. Так быть не может. Где твои рефлексы?

- Какие рефлексы? – не понял Том.

- Половые, - усмехнулся Оскар. – Они у тебя крепко спят, надо разбудить, этим мы и займёмся. Давай, покажи, как ты можешь, как хочешь.

- Тебе не нравится, что я лежу бревном? – выталкивая из себя слова, негромко проговорил Том.

- Меня это вполне устраивает, не устраивало бы – не спал с тобой, - резонно ответил Шулейман. – Но мне не нравится, что у тебя нет того, что должно быть. Можешь быть бревном – но будь бревном как мужчина.

- А я… - Том запнулся, смутился, опустил голову.

Что же он, не мужчина? Том упорно не понимал, что он должен делать, а главное, для чего, если в его пассивной роли того не требуется.

- Давай, - повторил Оскар и подцепил его за подбородок, заставив поднять глаза.

И положил начало раскрывающей «тренировке», качнул бёдрами, вжимаясь в Тома, передавая ему инерцию движения. Которая в нём и заглохла.

- Твоя очередь, - подсказал Шулейман.

Просто двигаться? Почему это кажется таким сложным, он же вправду умеет, не девственник с органическим поражением мозга, у которого отсутствуют элементарные рефлексы вперёд-назад. Отчего-то полыхнуло таким смущением, что захотелось немедленно прекратить всё, что здесь между ними происходит, а не только то, что ещё не началось. Засопев от прилива эмоций, Том не придумал ничего лучше, чем отвернуться, лёг на бок спиной к Оскару, подогнув ноги.

Шулейман вопросительно выгнул бровь:

- Как это понимать? Ты только задом умеешь двигаться? Я не возражаю, но не сейчас, - сказал с ухмылкой и развернул Тома обратно к себе передом, прихватил, чтобы не вывернулся и не отвернулся.

- Оскар, ты хочешь, чтобы я… типа… - Том не мог сформулировать, смущался, мялся, ковыряя рубашку Оскара.

- Чтобы ты вспомнил о том, что в тебе природой тоже заложено, и продемонстрировал это.

Том продолжал терзать его рубашку, перебирал мелкие складки ткани, глядя Оскару в грудь.

- Вперёд, - Шулейман повторил движение бёдрами, подтолкнув Тома себе навстречу, и поцеловал, разжигая стихший огонь желания, чтобы ему было проще раскрыться.

Том жадно целовал в ответ, словно не было смутившего его разговора, прижимался к Оскару, но не больше.

- Дай себе волю, выпусти животное начало.

Том зажмурился от невыносимости: от невозможности исполнить требование, тупого непонимания и жалкого, беспочвенного торможения в мозгу, не позволяющего поддаться движения. И от понимания, что Оскар едва ли от него отстанет, он в ловушке. Оскар показывал ему, как надо, подталкивал. В конце концов Том сдался, двинул тазом, неумело как-то, слабо, но это уже результат.

- Так? – спросил.

- Да, но смелее.

Смелее так смелее. Сильнее. Смущение отвалилось. Том толкался в Оскара, встречая его движения, сталкиваясь, целуя всё более остервенело, задевал зубами, трогал пальцами его лицо, как слепой в порыве страсти, в котором и был по факту. Ширинка уже ощутимо мешала, как и штаны в целом.

- Оскар, мы будем нормально заниматься сексом? – задыхаясь, спросил Том.

- Подожди, - отозвался тот и снова заткнул ему рот поцелуем.

Расстегнуть джинсы Шулейман ему не разрешил и дотянул до того, что Том кончил в трусы, судорожно содрогаясь, запрокинув голову. Не на это Том рассчитывал. Но, выйдя на финишную прямую, уже не думал, от чего ему бы хотелось кончить. Главное унять требовательное безумие гонящего вперёд тела, у которого одна цель – разрядка.

Бессильно пытаясь отдышаться, Том опустил голову в нормальное положение, посмотрел на Оскара мутным взглядом:

- Ты так планировал?

- Нет, из нас двоих только ты спешишь, - ответил Шулейман, дышащий не менее сбито, но по иной причине, от неутолённого возбуждения.

Опустив объяснения, он толкнул Тома в бедро, крутанул на живот, содрал с него штаны, кофту, трусы. Том не поспевал за его скоростью, вцепился пальцами в покрывало, когда Оскар вздёрнул его на четвереньки. Шулейман провёл ладонями по его спине вверх, вниз, сжал белые, подстёгивающие сексуальный аппетит ягодицы, разведя половинки. И одной рукой расстегнул свой ремень. Том не успел обернуться и что-то сказать, прийти в себя полностью не успел, чтобы соображать и реагировать достаточно быстро. В противовес ласковым прикосновениям Оскар въехал в него резко, шлёпнувшись кожей об кожу.

Том вскрикнул, отмахнулся, попытался оттолкнуть. Больно. Слишком резко, не надо так. У них сегодня ещё не было, вчера тоже, секс по-прежнему случался не каждый день.

- Больно!

Шулейман перехватил его обеими руками поперёк живота, чтобы не вырвался, но больше не двигался, налёг на спину и поцеловал между сведённых лопаток.

- Потерпи, скоро пройдёт.

Том опустил голову, зажмурил глаза, потому что инородное тело внутри ощущалось – инородным, что неприятно. Вырываться перестал, услышав одну просьбу потерпеть, произнесённую самым родным голосом. Старался расслабить непроизвольно сокращающиеся мышцы. Смазку, которой пренебрёг, как и подготовкой, Оскар всё-таки нанёс на Тома и на себя, подпихнул прохладный гель ему внутрь и снова вошёл в него, начал двигаться потихоньку, почти безамплитудными толчками. А уже скоро Том хватался за спинку кровати, чтобы не упасть под его напором, не опрокинуться в пропасть, и хватал ртом воздух, забывая себя от нарастающего наслаждения.

В другой раз Шулейман замыслил другую идею и тоже не преминул воплотить её в жизнь. Толкнул Тома в грудь к кровати. Том отошёл спиной вперёд, остановился, неотрывно глядя на него в вопрошающем ожидании. В ожидании, которое не имеет своих ответов, не может требовать и утверждать. Лишь вопрос в глубине зрачков и послушное ожидание его следующего шага, его зашифрованной в прикосновении команды. Казалось бы, какая может быть интрига – они в спальне, а значит, всё решено. Но нет, нет, вовсе нет. Том ничего не знал, до последней минуты не мог утверждать уверенно, будет ли и как. Оттого интрига с замиранием сердца. Замирание сердца как симптом взгляда на него, когда закрытая дверь отгораживает от всего остального мира.

Такая нелепая, беспочвенная, если не заглядывать глубже, неуверенность. Может, от того, что по-прежнему не каждый день, всякий раз не надуманная, а настоящая интрига. Может, потому, что слишком долго ждал. Словно в первый раз. Пусть так. Том не хотел думать, что когда-нибудь пресытится, начнёт воспринимать близость с Оскаром как обыденность, и не мог подумать. С Оскаром каждый раз как в первый раз, неважно, сколько километров намотано на простынях, сколь подробно тела разобраны на миллиметры.

- Сегодня я хочу увидеть, как ты мастурбируешь.

Том моргнул в замешательстве, удивлённо изломил брови:

- Что?

- По-моему, ты всё прекрасно слышал.

- Я… - Том передумал говорить то, что начал. – Ты прикалываешься надо мной?

- Нет, - спокойно, непринуждённо отвечал Шулейман. – Ты говорил, что не умеешь мастурбировать, и я намерен восполнить пробел в твоём сексуальном опыте. Это необходимое умение. Вдруг меня разобьёт инфаркт/инсульт/просто импотенция, я хочу знать, что ты в состоянии самоудовлетвориться и не будешь блядовать.

- Ты шутишь? – поверить, что нет, Том не мог.

- Ладно, насчёт инфаркта и иже с ним я придумал только что, но в остальном я говорю серьёзно. Ненормально, что ты, как ты выразился, не умеешь, не можешь почему-то. Будем исправлять. Приступай, - Оскар указал ладонью на кровать позади Тома.

Том покачал головой:

- Оскар, я не буду.

- Будешь.

- Нет.

- Ты сам знаешь, чем заканчиваются подобные споры – ты сдашься. Может, не будем тратить время? - произнёс Шулейман, пристально взглянув на Тома, и, разведя кистью, добавил: - Окей, для ускорения процесса я дам тебе стимул – пока ты не сделаешь то, что я говорю, секса между нами не будет.

- Ты блефуешь, - заявил Том с уверенностью, которой не испытывал, но этого ещё не понял.

- Я не люблю отказывать себе в удовольствии, но ради высшей цели я готов пострадать, - театрально ответил Оскар, тем не менее ничуть не кривя душой.

И Том это знал, знал, что Оскар очень упрямый, ещё упрямее его, потому что он упирается в каких-то глупостях, на которых замыкает, а Оскар движется к цели как танк, не замечая никаких препятствий. Мысль с привкусом безысходности, потому что, раз Оскар не отступит, придётся сдаться ему.

- Ложись, - подсказал Шулейман исключающим возражения тоном.

Как будто не было никаких возражений, они уже договорились и действуют в команде. Только Оскар умел так – отсекать всё лишнее, прекрасно видеть, но не замечать того, что не вписывается в его усмотрение, и ведь работает. Том посмотрел на него с последней искоркой надежды и мольбы – и, услышав повторную команду, лёг. Не из-за шантажа, даже не из-за воздействующей на сознание манипуляции – отказа его слышать, а потому, что исход спора вправду предрешён, он уже случился. Да и ничего такого в этом нет, верно? Это ведь Оскар, он всему его учил, всё видел.

Том лёг на спину, ноги вместе, руки по швам. Мысль, что стесняться нечего встала поперёк горла, не протолкнуть дальше, чтобы превратилась в уверенность, и не выплюнуть, чтобы откреститься от согласия. Том посмотрел на Оскара потерянным взглядом.

- Приступай, - наставил тот.

Возражений Том не выражал, но ничего не предпринимал, продолжал лежать по струнке. И, наконец, сказал:

- Я не хочу. Как?..

- В смысле как? – Шулейман развёл кистями рук. – Заведи себя, я с удовольствием посмотрю. Ты ведь знаешь, что тебе нравится, это и делай.

Логично. Элементарно. Выглядит в отрыве от практики. А на деле – как, что? Глупейшие, стыдные вопросы для человека его возраста, который последние пять лет отнюдь не в монастыре провёл. И тем не менее в плане возбуждения себя Том был абсолютно чистым листом, за его желание всегда кто-то отвечал. Даже Джерри не ласкал себя, каждый раз, когда прибегал к самоудовлетворению, он испытывал достаточное сексуальное напряжение, чтобы не нуждаться в дополнительной стимуляции, кроме той, ради которой всё затевалось. Неоткуда взять знания.

- Я не знаю как, - признался Том. – Ты мне поможешь?

Лучше попросить содействия, самому с собой странно, непонятно и неправильно. А там, если Оскар поможет… Что «там», дальше, Том не подумал, не хотел думать. Неосознанно рассчитывал, что оно всё как-то само собой сложится, перетечёт в привычную близость, например, без его унижения, коим для него является самоудовлетворение, с которым едва знаком.

- Нет, - Шулейман отрицательно крутанул головой, издеваясь над его слабой надеждой. – Ты должен сам от начала и до конца. Мастурбацию потому и зовут самоудовлетворением, что человек справляется с собой самостоятельно. Разве что порно можно посмотреть для разжигания возбуждения, это активно практикуется.

Порно? Том вопросительно изломил брови. Он никогда не смотрел видео для взрослых и не имел желания начинать сейчас.

- Но лучше не надо, - добавил Оскар. – Отвлечёшься ещё, начнёшь удивляться, вопросы задавать. Собственные руки тебе в помощь, их всегда бывает достаточно.

Том так и смотрел на него с не находящими ответов вопросами в глазах, жалобно. Сказал:

- Оскар, я не умею…

Даже объяснить не мог, что именно не умеет, какие у него вопросы, поскольку ничего непонятно, а тема стыдная, табуированная собственным разумом.

- Потому тебе и надо учиться, - ответствовал Шулейман, не теряя твёрдой решимости добиться своего. – Можешь начать стимуляцию с сосков, - подсказал и скрестил руки на груди, ожидая начала эротического представления.

Брови Тома дрогнули в очередном неоформленном, невысказанном вопросе. Неуверенно, словно ожидая подсказок «правильно/неправильно», он поднял руку с покрывала, сгибая её в локте, и положил на грудь. И снова всё, никаких хоть отдалённо похожих на аутоласку действий за этим движением не последовало. Шулейман терпеливо подождал минуту, две, а на половине третьей терпение закончилось. Вздохнув, закатив глаза, он дал новую инструкцию:

- Вспомни, как я к тебе прикасался, и повторяй.

Легко сказать, сделать – невозможно. Том понял это, толком и не попытавшись. И в итоге закрыл глаза, снова положив руки вдоль тела, раздавленный моральными муками. Как-то так. Это его амплуа – лежать на спине и не двигаться. Пусть это время пройдёт без его активного участия, на маломальскую активность он не способен, не может заставить себя и пальцем пошевелить. Как парализовало. Не может что-то с собой делать, тем более под пристальным взглядом.

- Ты спать собрался? – произнёс Шулейман спустя минуту ожидания, что Том всё-таки перейдёт к делу, а таким образом, с закрытыми глазами, настраивается. – Не время. Совсем не можешь? – спросил, взглянув на Тома пытливо.

Не поднимая век, Том отрицательно покачал головой. Источал напряжение, напряжение и растерянность, что его обычное состояние. Любую случайную ситуацию можно взять, и Том в ней будет – растерянным и напряжённым, готовым или убежать, или одеревенеть и спрятаться в темноте закрытых глаз. Тщедушное зажатое тело, не способное с самим собой справиться. Ничего нового. Эти качества Тома раздражают, но они и цепляют.

- Придётся помочь тебе, - усмехнулся Шулейман. – Дам тебе визуальный стимул и подам пример.

Передвинув кресло на середину комнаты, он удобно, вальяжно устроился, широко разведя колени. Открыв глаза, Том любопытно, немного настороженно наблюдал за тем, как Оскар расстегивает ремень. Не став раскрывать ширинку сразу, Шулейман переключился на рубашку, неспешно расстегивал пуговицы, не сводя с Тома взгляда, с искушающей ухмылкой на губах. Да, искушающее зрелище, особенно когда Оскар всё-таки потянул язычок молнии вниз, провёл пальцами по голому торсу, будто невзначай раздвигая полы рубашки шире. В своей сногсшибательности Оскар не сомневался и знал, какой эффект производит на людей. Но прежде никто не удостаивался подобного представления. Том как всегда первый и единственный. Остальные сами извивались, чтобы барину было интересно.

И оттянул трусы, взял ладонью член, толстый, крепкий, уже возбуждённый. Том сглотнул, приклеившись взглядом, хотелось зажмуриться, ведь понимал, к чему Оскар это делает, но не получалось. Развязное действо гипнотизировало.

- Повторяй, - Шулейман бархатно усмехнулся, играя с собой без намёка на стыд.

Усмешка ничуть не испортила момент, она его часть, неизменная черта, когда ни её, ни ухмылки нет, наоборот, становится неуютно, страшно, что всё слишком серьёзно, слишком серьёзно. Потому что таков его образ, его склад – смеющийся над всем миром, благодаря чему он может от всего спасти, вытянуть, зацепив изгибом губ и беспринципной прямотой личности.

Том послушно потянулся к поясу штанов, расстегнул ширинку и положил руки обратно.

- Погладь себя, - Шулейман уже понял, что нужно проговаривать каждый шаг, направлять, чтобы процесс двинулся и пришёл к успеху. – Начни с верха.

Том провёл ладонью по груди, животу поверх ткани. В глазах его застыла и никуда не девалась растерянность, будто следовал командам, не понимая их смысла. Взгляд метался, снова и снова находя Оскара.

- Нежнее, больше чувственности, - наставлял Шулейман.

С поставленной задачей Том справился, но никакого прока от этого не ощущал. Определённое возбуждение он испытывал, но вызвал его вид Оскара, а не собственные действия. От своих прикосновений вообще ничего не чувствовал, что добавочно сбивало с толку, отвлекало, мешало формированию правильного настроя. Гладил себя Том абсолютно бестолково, с желанием прекратить, чтобы ощущения от прикосновений не отвращали, и продолжал только потому, что верил руководству Оскара, что всё получится, дальше будет лучше. Смотреть на Оскара и чтобы он его трогал, а от себя отстать – вот, что было бы лучше. Не заводит он сам себя, не получается. В тот единственный раз, когда прибег к самоудовлетворению, у него от неутолённого желания искры со всех возможных искр летели, потому руки и делали всё правильно, ведомые бешенством тела, а сейчас, так сходу, без желания кончить любой ценой…

Получив команду спуститься, Том сполз ладонью по животу, расстегнул пуговицу и молнию. Коснулся кончиками пальцев трикотажа трусов в раскрытой ширинке. И убрал руку, поскольку испытал желание обратное желанию приласкать себя в самом чувствительном месте. Не получается, ничего не поделать. Это Джерри мог возбуждаться на своё отражение в зеркале, а он даже не понимает, как себя трогать. Да и зачем? Зачем, если у них есть нормальный секс?

- Сними штаны.

Том отрицательно покачал головой, отказываясь исполнять команду.

- Сними, - повторил Шулейман, не приняв попытку непослушания.

Тихо вздохнув, Том выпутался из джинсов. Опустился обратно на подушку, раскинув ноги. Свёл их, вспомнив, что сейчас не в привычной роли выступает, а в не пойми какой.

- Раздвинь, - подсказал Оскар. – Мужчины в мужской роли ноги тоже раздвигают.

Том послушался, закусив губы. Согнул ноги в коленях, приняв знакомую позу, в которой стало чуть-чуть спокойнее. Даже толику инициативы проявил, несмело, неуверенный, что действует правильно, провёл пальцами по бедру, переходя на внутреннюю сторону. Такое прикосновение приятно, отталкивается, потому что это его же рука, но приятно. Внимательный взгляд насмешливых зелёных глаз наблюдал за каждым его движением, обводил сантиметры кожи, смущая. Добравшись до кромки белья, Том замер в нерешительности.

- Погладь себя через трусы, - командовал Шулейман. – Сожми член.

Том исполнил оба указания – второе слабее, не чувствуя от собственной хватки того, что должен бы чувствовать. Что-то мешало – преграда в голове. Ноги подрагивали, что было незаметно, поскольку лежал, но ощущалось. Член даже не твёрдый, полумягкий, зачем его трогать в таком состоянии? Это неприятно, жалкие ощущения, когда нет эрекции. Когда-то эрекции у него вообще не бывало, неуместно вспомнил Том, начиная переживать о своей половой несостоятельности. Вдруг она вернулась? Потому и не получается, он же заводится влёт, а сейчас как рыба об лёд. Том закрыл ладонями лицо, прячась от мыслей в голове и мучащего его момента.

- Убери руки, они у тебя в других местах должны находиться.

Руки Том опустил, но к неумелым попыткам приласкать себя не вернулся. Вперился в Оскара взглядом:

- Какой для тебя в этом смысл? – подобие возбуждённого морока развеялось в секунду.

- Я хочу восполнить пробел в твоём сексуальном образовании. И посмотреть тоже хочу, - с усмешкой на губах просто пожал плечами Шулейман. – В прошлый ж раз я не досмотрел представление, пришлось тебя остановить. Сними трусы и меньше думай, мысли тебе мешают.

- Не буду снимать, - буркнул Том.

Вместо долгих переубеждений Оскар оттолкнул один палец:

- Раз.

Том открыл рот, но ничего не успел вымолвить, потому что Оскар сказал:

- Два.

Подобные отсчёты Том хорошо знал и знал, что если не выполнить условие до счёта «три», хуже будет. А что именно будет – не угадаешь, у Оскара фантазия богатая, по части санкций он мастак. Потому протест Том проглотил, стянул трусы и откинулся на спину, поставил ноги в прежнее согнуто-разведённое положение. Шулейман ухмыльнулся:

- Никогда не лицезрел твою промежность с такого расстояния. Мне нравится вид. Теперь постарайся, чтобы мне понравилось ещё больше.

От его комментария Тома опалило смущением. Он машинально свёл колени, пряча от цепкого взгляда интимные места.

- Не будешь стараться? – осведомился Шулейман немного погодя.

С печально-страдающим выражением лица Том покачал головой, выдавил:

- Не могу…

Оскар цокнул языком. Предполагал, что просто не будет, это же Том, но не ожидал, что всё окажется настолько плохо – что Том деревяшкой обратится и ничего не сможет. До какого возраста Том будет впадать в состояние испуганного девственника? До сорока, до смерти?

- Печально, когда в двадцать восемь лет не стоит, - подметил факт, который успел увидеть.

Смущение перешло в перекрывший кислород стыд. Том зажмурил глаза, сжал ладони в кулаки, пережидая унизительный момент.

- Ладно, - непонятно сказал Шулейман и, оттолкнувшись от подлокотников, встал из кресла.

Джинсы он не застегнул и в трусы не заправился. Прошествовал к кровати, провёл ладонью по ноге Тома вверх почти до промежности, задержавшись там на долгую томительную секунду. Тело Тома заинтересовалось прикосновением, как и сознание. Оскар огладил его торс, сминая вверх ткань оставшейся одежды. Обвёл по кругу соски, сжал между пальцами левый и снова приласкал. Раскрытыми ладонями помассировал плоскую грудную клетку, в которой быстрее билось сердце, и повёл руками выше, по шее, под челюсть. Наклонившись к лицу Тома, Шулейман поцеловал его, сразу присваивая себе всю инициативу.

И без перехода дёрнул Тома в сидячее положение, так, что ожидающий внимания член оказался у него под носом. Придержав ствол у основания, Оскар ткнулся головкой в приоткрытые губы, без усилий проникая в горячий рот. Том прикрыл глаза, принимая смену сексуального сценария. Головка упиралась в горло, но не проталкивалась дальше. Шулейман сжал волосы на его затылке и направлял головой на себя, одновременно подаваясь бёдрами вперёд, контролируя глубину проникновения. Сейчас у него не было цели выдрать Тома в глотку.

Закономерная реакция пошла ещё тогда, когда Оскар его ласкал-целовал, и теперь только крепла. Удивительно, что его возбуждало сосать, но Том уже не удивлялся этой странности, в данный момент он вообще ничего не анализировал, принял за единственную, устраивающую его истину, что Оскару надоело с ним возиться, и он решил поиметь с него хоть что-то. Поиметь – насколько подходящее слово. За отсутствием вопросов голову Том отключил. Она сама отключилась, когда Оскар дал понять, чего хочет. А собственное тело тоже хотело… Желание ощущалось, разгоралось фоном.

Ставка сыграла, Оскар прекрасно видел, что Том возбуждён. Шулейман дёрнул его за волосы, оттягивая от себя, запрокинув ему голову, и поцеловал, вылизывая не успевший закрыться рот. Отстранился, пронзив до основания взглядом в глаза, растёр по коже Тома опавшую на подбородок нить слюны, и снова заткнул ему рот членом. Глубже, мощно толкнулся в заднюю стенку горла, отчего Том подавился, но сосать перестал лишь на мгновение. Оскар повторил трюк с поцелуем в разгар минета и внёс новый элемент, положил ладонь Тома на его член.

- Подрочи. Получим удовольствие вместе. Вот так, двигай рукой.

Том несколько раз провёл ладонью по члену, смазал выступившую смазку с конца, но быстро разжал пальцы. Ему не хотелось так.

- Оскар, я не хочу так, - освободив рот и подняв к нему глаза, сказал Том. – Давай наоборот? В смысле ты мне, я тебе.

Шулейман отказал, дважды повторил Тому продолжать, но без толку. Задача заставить Тома заняться самоудовлетворением обрастала новыми и новыми звёздочками повышающихся уровней сложности. Оскар стянул с него кофту, а с себя скинул рубашку и толкнул Тома на спину. Завалившись рядом, он прижал Тома к себе и потянул его руку вниз, к его члену, накрыл своей ладонью для надёжности, руководя движениями. И отпустил спустя недолгое время, берясь за себя. Том ожидаемо остановился.

- Ты ведь не оставишь меня без оргазма? – заглянув в глаза, запрещённым приёмом произнёс Шулейман, намекая, что если Том не доведёт себя до разрядки, то и он не кончит.

На протяжении пары секунд в глазах Тома, вновь окрасившихся жалобным взглядом, отражались муки выбор. Выбора без выбора, поскольку он не сможет отказать. Неярко кивнув, Том закусил губы и двинул ладонью по члену. Оскар повторил за ним движение и, убедившись, что Том наконец-то сдался, привлёк его к себе и поцеловал. Целовал, глотая его сорванное дыхание, сминая мягкие, чувственно раскрытые губы. Они забрызгали друг друга.

- В другой раз будешь пробовать анальную мастурбацию, - усмехнулся довольный Шулейман, размазывая по животу Тома капли своей спермы. – С ней у тебя дело должно пойти лучше.

- Хочешь посмотреть, как я сую в себя пальцы? – скептически спросил Том. – Ты это уже видел.

- Хочу посмотреть, как ты удовлетворяешься игрушкой, - с ухмылкой ответил Оскар.

Том его слова всерьёз не воспринял и опустил голову ему на плечо, отдыхая. Шулейман тоже позволил себе полениться и затем похлопал Тома по плечу:

- Сходи-ка ты в душ, - сказал многообещающе и пытливо сощурился. – Ты сегодня чистился?

Том кивнул:

- Да.

- Повтори, ты же наверняка чистился если не утром, то когда забегал домой после работы. Хуже не будет.

Так и было. Поскольку неизвестно, случится ли секс, лучше быть готовым всегда, что Том и делал в перерыве между возвращением со смены и свиданием, а по выходным утром. Сегодня будний день. Согласившись кивком, Том встал с постели и пошёл в сторону ванной.

- Хорошенько вымойся после клизмы! – крикнул вдогонку Шулейман. – Или что там у тебя.

Как привыкнуть и начать воспринимать подготовку как обыденный этап интимной близости? Вроде знал, что без неё никак, и что ничего такого в этом нет, и что Оскар прекрасно знает, для чего у него попа используется по природному назначению и что он делает, чтобы секс прошёл без неприятностей. Сам же Оскар спокойно об этом говорит. А Том привык, что надо, но всё равно коробило от мысли, что прежде чем заняться сексом, необходимо промыть кишечник – и что Оскар знает, чем он занимается. Это же… нижние отделы кишечника, априори неприятная, грязная часть тела. То, что Оскар вставлял ему туда член, не вызывало в Томе противоречивых эмоций, это та данность, к которой привык ещё до того, как начал смущаться туалетных вопросов. Но обсуждать физиологическую сторону – как-то фу, ещё одно личное табу, распространяющееся только на него самого.

Том постарался выбросить из головы мысли, чтобы не испортить вечер. Взял с полочки ненавистную клизму, которую купил после первого секса в нынешних отношениях. Зайти в секс-шоп и купить или заказать по интернету более комфортный в использовании анальный душ ему в голову не пришло. Что ж, процедура недолгая, просто данность, без которой никак при избранном им типе отношений. Так и надо думать, чтобы каждый раз не бороться с собой, прежде чем ввести в себя наконечник.

Не теряя времени даром, Оскар снял джинсы, трусы и ждал Тома обнажённым. Том пришёл в полотенце.

- Иди сюда, - Шулейман поманил его пальцем.

И, когда Том подошёл, сдёрнул с него полотенце и, зацепив за руку, повалил на кровать, подминая под себя. Ухмыльнулся над ним, предоставляя выбор:

- На спине или на животе?

Поскольку Оскар ничего не пояснил, Том подумал, что он спрашивает о позе для предстоящего секса – о чём ещё? – и ответил:

- На спине.

- Ноги вверх, - приняв его выбор, скомандовал Шулейман и поднялся с него.

Том ноги раздвинул шире и согнул, приподнял. Но этого оказалось мало. Оскар вздёрнул его ноги вверх, загнул к груди и опустился вниз, провёл языком Тому между ягодиц. Том вздрогнул не в попытке вырваться, от неожиданности, выразительно округлил глаза и попытался заглянуть туда, вниз.

- Надо же тебя вознаградить, - подняв голову, с широкой ухмылкой ответил Шулейман на незаданный вопрос. – Себя тоже, - усмехнулся. – Я тоже люблю так тебя обхаживать, наконец-то появился повод начать. Даже не знаю, кому из нас римминг для тебя больше нравится.

Его прямолинейная откровенность обескураживала, оглушала. Как и всегда. Том открыл рот, но предпочёл не спрашивать о чём-либо и уронил голову обратно на подушку, закрыв глаза. По-прежнему смущался подобных ласк, они же максимально запретны, не должен рот соприкасаться с… противоположным концом пищеварительного тракта. Но это ему не мешало не отказываться и остро кайфовать. Такая ласка самое сладкое, что может быть, самое чувственное, интимное, и мысль о запретности и аморальности лишь подстёгивает ощущения. Лишь самый близкий человек может касаться так

Том выгибался, насколько позволяла поза, и царапал сбитое складками покрывало. Время растянулось розовой жвачкой. Шулейман провёл языком по шву на промежности, поднырнув под мошонку, и вернулся к анусу, проведя по промежности губами и носом, ввинтился кончиком языка в колечко сфинктера, пощекотал. Том гулко застонал, сжал в кулаках покрывало, выкручивая суставы. Не замечал, что возбуждён, не чувствовал желания в паху, все ощущения сконцентрировались в другом чувствительном месте.

Мышцы играли, Шулейман видел это, когда немного отодвигался и не удерживался от взгляда в потаённое место, сейчас выставленное ему напоказ. Смочив слюной указательный палец, он протолкнул его Тому внутрь на две фаланги, проверяя степень его расслабленности и нащупывая удовольствие, которое может доставить плюсом к тому, что уже делает. Как и думал – от напряжения, в котором Том деревенел во время едва ли удачного практического занятия по мастурбации, не осталось и следа. Мышцы податливо пропустили его, обхватывая трепещущей горячей плотью, плотной и гладкой, и не сомкнулись, когда вытащил палец. Вид приоткрытого, блестящего от слюны отверстия под аккомпанемент постанываний Тома ударял по мозгам кипятком. Сложно было удержаться, чтобы не перейти к следующему этапу немедленно, не втолкнуть стоящий колом член в горячее, приглашающее.

Но Оскар удержался, не торопя события. Припал губами к колечку мышц и, стиснув пальцы на ягодицах Тома, раздвинув их ещё шире, проник внутрь языком. Том стиснул покрывало до судорог пальцев, стягивая его с кровати. Сказать бы «не надо», попросить остановиться, оттолкнуть, потому что это чересчур, слишком неправильно позволять другому человеку пробовать тебя изнутри. Но мог только хватать ртом воздух и наслаждаться выжигающей лаской, от которой не имел сил отказаться. Не сейчас… Ещё немного… Почему это так приятно, почему столь приятно, стыдно произнести это в мыслях, вылизывание ануса? Тому всегда нравился римминг, когда смог его принимать, но успел забыть, как бывало и что так можно, и чувствовал как в первый раз.

Шулейман вводил в него палец, не массировал простату, не надавливал, но дразнил гладящими движениями набухший бугорок и снова вылизывал Тома у входа, чередуя стимуляции безо всякой системы, чтобы не привыкал. Том уже сам держал свои ноги под коленями, следуя просьбе-указанию Оскара. Кажется, следуя, не помнил, в какой момент взялся помогать и по своей инициативе или нет. В ушах шумело, тому и поза виной. Возбуждение пылало линией от ануса до кончика истекающего смазкой члена. Оскар смазал вязкие капли с головки, отчего Том спазматически дёрнулся, уронив одну ногу, и, поднявшись на одной руке, погрузил в рот два пальца, испачканные его вкусом, глядя Тому в глаза. Том беззвучно разомкнул губы и уронил голову, зажмурил глаза, теряя последние силы от увиденной непростительно провокационной картины, отпечатавшейся на сетчатке, проступившей под закрытыми веками. Ещё и губы и язык вернулись… а царапающие ощущения от щетины, задевающей нежные места, оттенял мягкие, скользящие, напористые, когда нужно, прикосновения.

Интересно, смог бы Том кончить только от этой стимуляции? В Оскаре взыграл интерес, но и о себе нужно подумать, потому отложил эксперимент до лучших (или худших) времён. Шулейман навис над Томом на руках:

- Моя очередь выбирать позу. Встань на колени, грудью на кровать.

Поднявшись, он потянул Тома за руку, подгоняя. Перебравшись на середину кровати, Том опустился на неё грудью, выставляя зад, прогнулся в пояснице, раскрываясь для Оскара. Шулейман встал позади него на коленях, провёл ладонями по ягодицам, по бокам и спине, надавил на поясницу, прогибая сильнее, ниже. Медлил, позволяя себе созерцание прекрасного, любимого вида: белая кожа без единой родинки, изгиб прогнутой узкой спины, расставленные худые ноги, налитая цветом промежность и расслабленная, приоткрытая дырочка. Поза ожидания, полное послушание, обещающее космос. От предвкушения узости, жара и гонки за оргазмом у Оскара в паху простреливало разрядами тока.

Полно ждать. У самого уже с конца подтекает, оральная прелюдия взвела не только Тома. Можно и без смазки обойтись, Том хорошенько вылизан и полностью готов, но Шулейман всё же добавил геля. И, приставив головку к входу, втолкнулся внутрь, думая, что много времени ему не понадобится. Том двигался вместе с ним, подавался вперёд, назад, направляемый движениями рук Оскар, не отпускающими его бёдра. Совсем мало надо… Том кусал губу и жмурил глаза, обратившись концентрированным комком ощущений, засевшим там, внутри, где поршнем двигался член, не покидая ни на секунду, не останавливаясь. Предэякулята выделялось всё больше, вязкие капли тянулись на постель, оставались на животе и бёдрах от того, что член раскачивался в такт толчкам, которые принимал.

Мыча что-то абсолютно не связанное с человеческой речью, Том поднялся на руках, круто прогнулся, стремясь к правильному углу проникновения. Понял уже, какие позы нужно занимать, чтобы секс был ещё приятнее, до страха, что кровь в сосудах мозга спечётся. Обычно Том обходился без массированной стимуляции простаты, даже боялся столь сильного и быстрого удовольствия, но изредка, как сейчас, желал её, взорвать себя ощущениями. Недовольный самовольной сменой положения Шулейман надавил ему между лопаток:

- Наклонись.

Том извернулся, оттолкнул его руку:

- Нет. Мне надо так. Мне надо… Надо… - к концу его высказывание вылилось в гулкие стоны неприкрытого наслаждения.

Том сам насаживался на член Оскара, невпопад его толчкам. Но на вытянутых руках долго не простоишь, они слабели, дрожали, норовили уронить. Том пытался найти лучшую опору, хватался за воздух, что заведомо обречено на провал. Устав лицезреть его бесполезные дёрганья, Шулейман умудрился повернуть их обоих, не выходя из Тома – подхватил Тома под живот и одним слаженным рывком развернул к спинке кровати, подтолкнул ближе. Том схватился за спинку, повис на ней, что создавало идеальный прогиб тела под таранящий член. Воздуха катастрофически не хватало даже на стоны, Том лишь хрипел на выдохах и вдохах.

Хорошо, что Тому настолько хорошо, что он сам стремится сделать себе лучше. Но Оскар всё-таки хотел немного по-другому и снова выбрал себя.

- Всё-таки опустись, - сказал он и нажал Тому на загривок.

Том уткнулся лицом в подушку и в этот раз не сопротивлялся. Идеально. В этой позе Том идеальный. Шулейман взял такой темп, что побоялся бы за целостность за целостность его кишок, если бы не знал, что Тому нравится глубоко и жёстко и что его внутренности весьма эластичны. Но о Томе он тоже подумал, налёг на его спину, обхватил руками, чтобы давать максимальный, окутывающий контакт и входить в него так, как хотел Том. Том оценил невнятными, похожими на всхлипывания звуками, по которым Оскар безошибочно угадал, что ему приятно. Очень. Шулейман целовал и кусал его загривок, зарывался носом в волосы, пахнущие так просто – только шампунем и им самим.

Кончая, Том не кричал, даже не стонал, а скулил на неровной ноте, напрягшись струной, ощетинившись острыми лопатками и затем расслабляясь. Шулейман особо от него не отстал.

- По твоим звукам во время оргазма не понять, то ли тебе больно, то ли настолько хорошо, что больно, - усмехнулся Оскар и заботливо уложил размякшего, безвольного Тома на бок.

Том покопошился, пока Оскар устраивался рядом, согнул руки к груди. Взгляд неосмысленный, поблёскивает из-за хаоса кудрей, упавших на лицо. Шулейман отвёл волосы от его лица, коснулся скулы; Том приласкался к его ладони, неосознанно, машинально, потому что мозг временно не работает, а тело и душа всегда тянутся к нему.

- Тебе вправду нравится это делать? – Том задал вопрос, который его озаботил, когда было не до разговоров.

- Я так понимаю, ты имеешь в виду римминг, - Шулейман тоже повернулся на бок, подпёр голову кулаком, взирая на Тома. – Да, нравится. У меня необъяснимая самому себе страсть тебя облизывать, - усмехнулся, поведя подбородком. – Интересно: тебя заводит мне сосать, а меня заводить тебя вылизывать.

Том надулся, такой эффект создало то, что наклонил голову, упёршись подбородком в грудь. От высказывания Оскара пробрало многогранным замешательством.

- Не говори это слово, - пробормотал Том. – Оно меня коробит.

- Какое слово?

Том облизнул губы, глубоко вдохнул, тяня время, надеясь, что Оскар поймёт намёк. Но Шулейман смотрел на него выжидающе и не спешил спасать от необходимости давать ответ.

- Вылизывать, - всё-таки произнёс Том.

- Что тебя смущает? – раз уж мучить Тома, то по полной программе, пусть рассказывает.

- Оно… - Том передёрнул плечами в неспособности объяснить, поморщился в смеси растерянности, страдания и отвращения. – Пошлое.

Шулейман от души усмехнулся, посмеялся приглушённо, бархатно и перекатил Тома на спину, оказываясь сверху.

- Твоя голова не только полнится тараканами, они ещё и множатся. Да, мне нравится тебя вылизывать, - издеваясь, чётко повторил Оскар, наклонившись к лицу Тома, глядя в глаза. – Здесь, - коснулся его губ. – Здесь, - провёл пальцами по груди Тома. – И особенно здесь, - опустил руку Тому между ног и тронул, погладил между ягодиц, где мокро, скользко, растянуто.

Податливо, надави, и мышцы раскроются, пропуская в горячую глубину.

- Гордись, - с усмешкой продолжил Шулейман, опёршись обеими руками на кровать по бокам от головы Тома. – До тебя у меня никогда не возникало желания кого-то облизывать. Кунилингус я делал только одной женщине, Из, когда мы встречались, мне было интересно попробовать, ей тоже. Ей понравилось, мне… - повертел кистью в воздухе, - было удовлетворительно. Анилингус ни с кем, кроме тебя, не практиковал.

Том сфокусировал взгляд на его губах. Наверное, лучше бы не знал, что эти губы касались кого-то другого ниже пояса. Или как делается кунилингус? Том мысленно сказал: «Стоп», останавливая не свои воспоминания, воспоминания Джерри, в которых имелся таковой опыт.

- Что, теперь ты хочешь убить Изабеллу? – поинтересовался Шулейман, истолковав задумчивый взгляд Тома как признак изменения его настроения.

- Нет, - Том качнул головой. – Но я не хочу знать подробностей. Пожалуйста, не рассказывай мне.

А может, наоборот, лучше знать? Том не успел обдумать эту мысль, поскольку Оскар усмехнулся:

- Какие подробности? Будто ты…

Том зажал ему рот ладонью. Выбор сделан, он не хочет знать. Серьёзно, с ноткой тревожного испуга смотрел в глаза. Том хорошо относился к Изабелле, как и ко всем остальным подругам и друзьям Оскара, и не хотел в следующий раз, когда её увидит, видеть в голове её голую, с раздвинутыми ногами и Оскаром между ними. Не хотел возненавидеть за далёкое прошлое, которое не имеет значения. И не хотел задумываться о том, что ещё делали губы Оскара, прежде чем целовать и ласкать его. Так можно свихнуться, известись мыслями и начать чувствовать грязь в том, что без меры любил.

Какая разница, с кем и что делал Оскар, если сейчас он целует и ублажает его одного? Убрав ладонь с его губ, Том провёл рукой по щеке и виску Оскара, проник пальцами в волосы. Приподнялся и прислонился лбом к его лбу, прикрыв наполовину глаза. Шея от напряжения заныла в считанные секунды, но это нужно, ему нужно. Брови сосредоточенно сведены.

- Судя по твоему лицу и поведению, в твоей голове происходят сложные, а значит, занимательные процессы, - Шулейман нарушил молчание. – Поделишься?

- Я убеждаю себя не ревновать к прошлому, - тихо, серьёзно признался Том, поглаживая пальцами его щёку. – Не представлять, как это было.

Так трогательно, и смешно, и… в духе Тома, проще говоря.

- С тех пор я почистил зубы не одну тысячу раз, никаких следов не осталось, - произнёс Шулейман, приблизившись к лицу Тома, опустившего голову обратно на подушку, и поцеловал.

И, отстранившись, подозрительно сощурился:

- А ты случайно ни у кого в рот не брал за время нашего расставания?

- Я же говорил, что у меня не было секса до тебя и того парня, - Том покачал головой, одновременно чуть пожав плечами.

- Так за секс не считается, если сосал только ты.

- Я этого не делал, - честно ответил Том.

Не настолько сумасшедший, чтобы брать в рот у незнакомца на пляже. Да и не возникало у него никогда желания ублажить орально никого, кроме Оскара. Марсель не считается, тогда Том искал себя. Чёрт, он же делал Марселю минет, как и друг ему. Зачем вспомнил?.. Только продолжение диалога отвлекло от самобичевания.

- Отлично, - сказал Оскар. – Я бы побрезговал тебя целовать после неизвестного члена.

Том удивлённо, с большим вопросом выгнул брови:

- Ты говорил, что для тебя ничего не значит, что меня насиловали вчетвером, а тут брезгуешь?

- Тоже мне вспомнил, - фыркнул Шулейман. – Когда это было?

- То есть важен срок давности? – Том выдвинул единственное напрашивающееся предположение. – Каков он?

- Так я тебе и сказал. Мучься неведением и мыслью, что можешь не вписаться в границы, если позволишь себе очередной грешок, - просто подвёл черту Шулейман.

Скатившись с Тома на кровать, Оскар потянулся и заложил руки под затылок. Теперь, после настоящего секса, можно по-настоящему полениться. Том подлел ему под бок, прильнул телом, упёрся подбородком в его плечо, а затем уткнулся носом Оскару подмышку, щекоча каким-то странным, словно принюхивающимся дыханием.

- Что ты, мать твою, делаешь? – Шулейман поднял голову, заглядывая себе под руку.

- Сверяю запах.

- Что?!

- Запах, - повторил Том и тоже поднял голову, посмотрел на Оскара чистым невиннейшим взглядом без тени каверзы. – Я нюхал дезодорант в твоей ванной и подумал, что никогда не чувствовал от тебя этого запаха, решил сейчас проверить. Да, он.

Шулейман гортанно, по нарастающей рассмеялся, закрыл ладонями лицо.

- Как хорошо, что я лежу, я бы упал. Что с тобой не так? – Оскар взглянул на Тома. – Ты… - не договорил, покачал головой, потому что словами Тома не выразить. Усмехнулся. – Нужно учредить и присвоить тебе награду «Самому ревнивому человеку». Ты бесспорно чемпион мира.

- Я не ревную. Просто интересно стало – тот запах или нет? – объяснился Том с той же неподдельной невинностью в голосе.

- Чей ещё дезодорант может стоять в моей ванной? – развёл руками Шулейман.

Том пожал плечами:

- Грегори?

- С чего бы его вещам стоять в моей ванной комнате? Он другой пользуется.

А это обидно, он, Том, значит, в бытность прислуживания по дому довольствовался маленькой тёмной комнатой, которую не захотела собака, а Грегори собственную ванную комнату Оскар выделил? И что-то подсказывало, что живёт он не в ней. Оскар снова отвлёк словами от набухающей обиды:

- Мне страшно представить, до чего ещё ты додумаешься, - произнёс, усмехнувшись. – Будешь обнюхивать меня на предмет посторонних запахов, в частности женских духов?

- Причём здесь женские духи? – Том непонятливо нахмурился.

- Притом, что если близко общаешься с кем-то, на одежде остаётся его запах. Мои духи ты знаешь, я меняю наименования, но верен двум-трём сочетаниям нот, которые крайне редко используют женщины.

- О каких женщинах ты говоришь? – Том продолжал не понимать, всё больше, отчего терялся. – С кем ты собираешься обниматься? Это по работе?

- По работе я имею дело с мужчинами, не считая Мадлин и всяких там секретарш-помощниц, - Шулейман вновь усмехнулся, поражаясь его наивности, которая порой не знала границ и создавала ощущение, что Том беспросветно тупенький. – А с женщинами я сплю.

Смысл слов дошёл до разума не сразу, но холодок пополз по телу, от пальцев к груди, прорастая в сердце кристаллами льда, разрывая мягкое, живое, начинающее истекать кровью. Взгляд Тома беспомощный, безоружный, мечется в ускользающем непонимании, как у человека в шаге от потери всего. Целого мира, каким он является в его глазах.

Том не успел ничего сказать. Сказал Оскар:

- Шутка.

Шутка? Том только сейчас понял, что до этого перестал дышать. Вдохнул, чувствуя, как лёгкие расправляются, наполняются воздухом, топя лёд, не успевший нанести смертельные раны. Дышит, живой, ещё не всё кончено.

- Нельзя быть таким доверчивым, - добавил веселящийся Шулейман, не обращая должного внимания на то, какой Том бледный.

Быстро не надышаться, когда лёгкие решили перестать работать.

- Ты вправду пошутил? – переспросил Том, медленно выходя из испуганного, контуженого оцепенения.

- Смысл мне быть с тобой, если я хочу спать со всеми остальными? – резонно вопросил Шулейман. – Я так не делаю. Пока я с тобой, я только с тобой. Если же мне захочется чего-то новенького… не думаю, что могу заскучать, в моей жизни было предостаточно разнообразия, надоело. Знаешь, какую оскомину набивают все эти бесконечные модели, проститутки? – он взглянул на Тома. – Они же одинаковые, разные, но однотипные, одинаково счастливы, когда я их выбираю, одинаково блюдут свою внешность как высшую ценность и стараются мне угодить. Это так скучно, - с характерным звуком высунул язык и указал в рот пальцем, мол, тошнит уже от этого.

Оскар перевернулся на живот, подперев кулаком челюсть, и продолжил излагать свою мысль, уходя всё дальше от первоначального вопроса:

- А некоторые ещё и тупые, представляешь? Как та, о которой ты спрашивал. Как её? Тиана. В постели она отыгрывала за трёх проституток разом, настоящий ураган, но какая же она тупая! Сексом остальные минусы не компенсируешь, будь у неё хоть волшебная вагина, во сто крат усиливающая ощущения, а всегда занимать ей рот я не мог. Я продержался четыре месяца, чисто потому, что надоело менять шлюх, и послал её.

- Ты сейчас жалуешься мне на то, как тяжело тебе было спать с женщинами, о которых большинство мужчин могут только мечтать? – Том выгнул брови, удивлённый, возмущённый его откровениями.

- Да, в парах так поступают, - невозмутимо подтвердил Шулейман.

Тома вновь охватило сложносочинённое замешательство. С одной стороны, здорово, что Оскар не только требует от него откровенности, но и сам её проявляет; что доверяется ему, как другу, которым Том ему никогда не был и быть не может, поскольку они на сотню процентов разные, противоположные, можно любить человека, с которым ни одного совпадения, но дружить с таким нельзя, попросту не получится. С другой стороны, эти рассказы воспринимаются странно, как-то неправильно. Почему неправильно, Том не мог себе ответить.

- Мне не очень нравится слушать рассказы о твоей интимной жизни, - Том не нашёл, что сказать, кроме правды.

Части правды, поскольку его высказыванием не исчерпывалось всё, что чувствовал. Наверное, просто не мог поверить и принять, что они могут разговаривать как друзья. А подобные разговоры ведь только с друзьями ведут, за стаканом чего-то крепкого или косяком, в таком хлёстко-пренебрежительном тоне, который не поймут и осудят те, кто с тобой не на одной волне.

Шулейман снова перевалил Тома на спину, заключив в несомкнутые объятия, заговорил с улыбкой-усмешкой на губах, в паре сантиметрах от его лица:

- Мне больше по душе иметь одного партнёра, к этому я вёл. Тебя. Мне нравится исполнять с одним человеком все фантазии, хотя фантазий как таковых у меня нет, но всё же. Нравится наконец-то забыть о презервативах, потому что знаю, что ты чистенький. – Оскар задумался на пару секунд и добавил: - Ладно, последнее утверждение ложно. Ты постоянно стремишься перестать быть чистеньким, и тем не менее я всё время рискую и вставляю в тебя член без защиты.

Как и в прошлый раз, когда подмял Тома под себя, член заинтересовался происходящим, позой, в которой так легко его взять. Он ведь растянутый и влажный. Просто согнуть и приподнять ему ноги и трахнуть ещё раз… Внизу живота свело от этих мыслей. Но Шулейман оставил Тома и вернулся на вторую подушку, на спину. Том завернулся в одеяло; холод ужаса не прошёл бесследно, замёрз лежать голым и неприкрытым.

- Замёрз?

Том кивнул и пояснил:

- Это нервное.

- Иди сюда, - усмехнулся Шулейман и поднял руку, приглашая устроиться под ней, - буду тебя греть.

Том с готовностью подлез к нему вместе со своим коконом, не закрывающим плечи, пригрелся к горячему обнажённому телу, а Оскар продолжал:

- Чудо ты. Непонятно только, от слова «чудовище» или «чудесный». Есть ещё вариант «чудной», - говорил насмешливо, но без зла, обняв его. – С такой неустойчивой психикой, как у тебя, индивидуум нежизнеспособен.

- Я вполне жизнеспособен. Меня хрен добьёшь, - пробормотал Том, не противясь дремотному расслаблению от проникающего под кожу тепла, от близости и понимания, что им не нужно никуда бежать, это может долго длиться. – Просто я впечатлительный.

Шулейман не прокомментировал его справедливое замечание, но добавил к теме замерзания:

- У тебя вправду прохладно. Отопление работает плохо, - глянул в сторону окна, - а с моря дует.

Что правда, то правда. Выбирая квартиру летом, Том не задумывался о том, как будет жить зимой, ни в чём не умел он думать на перспективу. А здесь половина окон и балконная дверь не стеклопакет, деревянные конструкции, и в щели продувает, да и отопление не самое мощное, не регулируется. Казалось бы, Средиземное море тёплое, бриз с него должен идти мягкий, но в ветреные дни, когда ветер с моря, зябко и по полу стелется сквозняк. На днях Том купил пушистые тапочки, чтобы не простудиться. Мерзляк же, что не удивительно, греют мышцы и жир, а у него ни того, ни другого.

Оскар в очередной раз отвлёк Тома от мыслей:

- Наверное, зря я купил тебе эту квартиру.

- Что? – Том даже приподнялся, опёршись на локоть, с шоком взирая на Шулеймана. – Когда? Зачем?

- Чтобы у тебя было собственное жильё, - пожав плечами, просто ответил Оскар, словно речь идёт о какой-то мелочи. Впрочем, для него так оно и есть. – Я хотел купить квартиру поприличнее, но ты бы её не выбирал, и решил, что правильнее приобрести ту, которую ты считаешь для себя подходящей. Я решил спросить тебя, нравится ли тебе эта квартира, и, если да, купить. Как ты помнишь, ты ответил, что нравится.

- Но как же… я же платил за аренду, - Том решительно ничего не понимал.

- Платил. Деньги возвращались к тебе на счёт. Ты не очень-то внимателен в отношении своих средств, - с тонким упрёком ответил Оскар, обдав Тома взглядом.

Вот так бывает, жил в съёмной квартире, платил за проживание, а оказывается, проживаешь в собственной квартире, «добрый волшебник», для которого нет ничего невозможного, подсуетился.

- Но зачем? – повторился Том. – Зачем ты её купил?

- Я уже ответил на этот вопрос – чтобы у тебя был дом. Негоже, что за столько лет ты не обзавёлся никакой недвижимостью.

- Но у меня есть дом, - мотнув головой, возразил Том. – Будет, когда мы съедемся. Мой дом – твоя квартира.

- Тебе нужен дом, который ты не со мной делишь, который не я тебе дал, а только твой. Каждому человеку необходим собственный дом, чтобы в случае чего было, куда возвращаться.

Такая простая и одновременно глубокая, мудрая мысль. Тому понадобилось время, чтобы её прожить. А ведь правда, будь у него дом, любой, главное, свой, ему бы жилось куда проще. Не пришлось бы каждый раз мотаться по свету, как перекати-поле, он бы просто возвращался туда, на собственные квадратные метры, которые никто не отнимет, которые могут быть тем самым островком стабильности. Почему об этом Оскар подумал, подумал о нём, а не он сам? Том стыдливо спрятал лицо у Оскара на плече, спросил:

- Есть ещё что-то, о чём я должен знать?

- Больше никакой недвижимости я тебе не покупал. Но планирую в будущем купить что-нибудь более представительского уровня, выберешь.

- Месье, которому некуда девать деньги, угомонитесь, - шутливо отозвался Том. – Мне одной квартиры предостаточно, тем более она мне вправду нравится.

- А что-то просторнее и с человеческим ремонтом не хочешь? – поинтересовался Шулейман, уверенный, что ответ должен быть положительным.

Каждый хочет лучшей жизни, материальных благ. Хотя Том – не каждый, и Оскар это прекрасно знал. Том не скромничает, ему вправду не надо большего. Потому добро ему нужно не предлагать, а причинять.

- Это – человеческий ремонт, - уверенно ответил Том, сохраняя несерьёзный тон, - а то, что у тебя в квартире, для избранных.

Теперь является владельцем квартиры в Ницце, не в центре, не элитная недвижимость, но у моря, как и мечтал. Забавно, хотел переехать к морю, оставив Оскара в прошлом, но в итоге именно Оскар купил ему квартиру у моря.

- Спасибо, - сказал Том запоздало и без шуток. И, помолчав чуть, усмехнулся: - Ты купил мне квартиру, а я только так могу тебе ответить.

- Каждый действует в меру своих возможностей, - философски отозвался Шулейман. – Я могу обеспечить себе любые материальные блага, от тебя мне другого надо.

- Да, понимаю, тела, - ответил Том без намёка на обиду, просто констатировал общеизвестный факт.

- Зачем ты опошляешь? – фыркнул Оскар, будто ничуть не думал об этом. – Я о том, какой ты человек, какие эмоции привносишь в мою жизнь. Мне это нужно. Ну и секс, конечно, тоже, - ухмыльнулся в конце, не удержавшись от того, чтобы быть собой.

Том улыбнулся уголками губ, покачал головой, мол, ты в своём репертуаре. Но на самом деле секс ему понятнее, пускай и переживал из-за того, что ничего больше не может дать, кроме тела и сомнительных способностей. А всё остальное… о чём оно? Но, наверное, действительно нужен Оскару целиком, раз он постоянно об этом говорит, пусть Том и не понимал, что интересного и привлекательного в нём может найти такой человек как Оскар. Что в нём в принципе привлекательного, кроме внешности, которая тоже далека от эталона, сомнительно хороша, но, как показывает практика, любители находятся.

- Оскар, - подал Том голос, снова пригревшись на плече Оскара, - мы можем заниматься сексом каждую встречу? Я постоянно не понимаю, будет, нет, готовлюсь, жду, мучусь вопросами до конца свидания. Давай уже каждый раз?

- Нет, - односложно и неожиданно.

Том удивлённо, разочарованно посмотрел на Оскара:

- Почему?

- Потому что когда мы занимаемся сексом, у нас не получается ни разговаривать, ни культурно проводить время. Когда мы будем жить вместе, выбора не будет, мы постоянно будем рядом, доступны друг другу, а пока есть возможность не поддаваться искушению, надо ею пользоваться. Я и сейчас хотел пойти на второй заход, но придерживаю себя, поскольку мы хорошо говорим. Потрахаться ещё успеем, - Шулейман усмехнулся, взглянул на Тома с лёгким прищуром, - на сон грядущий.

- «Трахаться» звучит грубо, - поморщился Том, понимая, что к остальному придираться бесполезно, бесполезно спорить и канючить.

- На занятия любовью то, что мы с тобой делаем, не тянет, - ухмыльнулся Оскар и, просунув руку в кокон одеяла, ущипнул Тома за попу.

Том в шутку ударил его ладонью, наморщился, засопел оскорблённой невинностью, а затем отвернулся, скинул одеяло со спины и ниже, прогнулся и игриво спросил через плечо:

- Нравится?

Как такое может не нравиться? Маленькая белая задница распаляла в Оскаре животный голод, даже в моменты полной сытости. Бывало, казалось, никуда ничего уже не полезет, а нет, взгляда и прикосновения достаточно, чтобы захотелось добавки. Что Шулейман продемонстрировал действиями, огладив, пожмакав половинки, и словами:

- А то, - провёл указательным пальцем по ложбинки между ягодиц.

Оставшись довольным его реакцией и удивлённым своим поведением, Том повернулся обратно лицом к Оскару, прильнул к его боку, положил согнутую ногу на его ногу. Зябкий холод уже отступил, проиграл близости и теплу. Отогревшись, Том тоже перекатился на спину, спустив одеяло до пояса. Болтали о всяком, разменивая темы, смеялись, Том задирался в ответ на колкие моменты.

Том рассматривал новые часы на левом запястье Оскара и коснулся ремешка, спрашивая:

- Можно?

И, не дожидаясь ответа, стянул аксессуар, поднёс к лицу. Красивые. Стоят, наверное, как крыло самолёта. Об выверенный механизм можно сломать мозг даже при визуальной оценке. Громоздкие, как и все часы Оскара. По окружности циферблата плотная россыпь бриллиантов в три ряда, но не прозрачных, а… Том затруднялся с идентификацией цвета, назвал бы его медным, удивительный цвет для бриллианта. А на самом циферблате с десяток маленьких-маленьких белых камней, создающих космический блеск. Мещанство не мещанство, но бриллианты Шулейман любил и не стеснялся их носить.

Часы Том по жизни не носил, как и прочие аксессуары, даже с теми часами, которые Оскар подарил, не сложилось, но к часам Оскара он питал слабость. Они такие… особенные, значительные. Том надел часы на руку; даже при застёгнутом ремешке они болтались на тонком запястье, но это ничего.

- Подаришь их мне? – улыбнулся Том, уже сроднившись с «украденными» часами и не планируя их отдавать.

Как когда-то нашёл часы Оскара в постели, не додумавшись, что они принадлежат ему, и носил их долго-долго. Когда они были на руке, ощущались тяжестью, чувствовал что-то особенное.

- Нет, - бессердечно отказал Шулейман, - они мне самому нравятся.

- Квартиру ты мне купил, а подарить часы не хочешь? – восклицательно усмехнулся Том.

- Не смешивай, - усмехнулся Шулейман, глянув на него. – Я подарю тебе собственные.

- Не надо, мне не нужны собственные, у меня будет ассоциация с теми, которые ты мне подарил перед Эванесом. Я хочу эти, - Том прижал руку к груди, чтобы не отняли его прелесть.

- Но я их тебе не отдам, - важно ответил Оскар, пресекая попытки разжалобить его и уговорить.

Любовь любовью, а собственные интересы – отдельно. Том перевернулся на живот, подпёр голову той рукой, на которой поблёскивали часы.

- А можно я буду брать у тебя часы поносить?

- Куда ты их собрался носить? На работу мусор убирать? – пренебрежительно усмехнулся Шулейман.

Тома его тон если и задел, то он не обратил на это внимания, качнул головой:

- Нет. Не знаю куда. Можно? – посмотрел заискивающе, трогательно выгнув брови домиком.

- Не получилось прямо уговорить меня съехаться, так решил хитрым способом въехать, через перенос вещей? – Оскар вновь усмехнулся. – Так по канону вещи нужно перевозить туда, куда намерен въехать, а не выносить оттуда. Ты как обычно отличился и пошёл нестандартным путём.

Том его обвинение в коварстве не понял, но решил не вступать в полемику и повторил волнующий его вопрос:

- Так можно?

- Нельзя. Я уже сказал - хочешь часы, я тебе их куплю, а мои останутся при мне, - отбрил Шулейман и снял с него часы, возвращая их на законное место, то есть на своё запястье.

Том в преувеличенной обиде надул губы, но через пару секунд забыл, что хотел разобидеться, показать Оскару, что он не прав, и снова завалился на спину, заговаривая на отвлечённую тему. Потом, через неопределённое, расслабленно текущее время, вернулся к нему под бок, положил голову на плечо.

Раньше у Оскара на груди была татуировка мультяшных Тома и Джерри. Была. Больше нет. Том заметил это ещё в Париже, правда, не сразу, и тогда же Оскар объяснил, почему её свёл. Потому что она была напоминанием, не хотел продолжать носить на себе образ подлого обманщика; образ, который был счастьем и вырвал сердце. Шулейман хотел забыть, вычеркнуть, вытравить из себя и выжег лазером чернила из-под кожи. Том его понимал; понимал также то, что Оскар сделал её в период лихорадочной ломки его «Я», когда любовь из дара свыше переродилась в медленно убивающую болезнь. Хорошо, что он свёл это клеймо, он не такой, каким был, когда набивал рисунок. Но всё равно грустно, что был на сердце, а больше нет. На том месте не осталось и следа, как будто и не было ничего, лишь память дорисовывала серого кота и коричневую крысу на загорелой коже. Том вздохнул и прикрыл глаза. Оскару тоже может быть невыносимо больно, удивительное открытие, от которого даже не получается почувствовать себя безнадёжно виноватым, поскольку не верится, что сильный, непробиваемый, смеющийся над этим жалким миром может быть слабым и сломленным. Оскар не такой, не воспринимается таким даже после всех признаний, это он, Том, вечно загибается, а Оскар смеётся в лицо и выигрывает, ему всё ни по чём. Но это, конечно, самообман, чтобы не мучиться из-за того, что натворил, через что вынудил его пройти. Или нет, потому что неважно, что было, главное, что больше никогда не сделает Оскару больно, никогда не уйдёт. Отсюда, от этой временной точки, и навсегда, вот, чего хотелось искренне, истово, всем способным чего-то желать существом.

Том сполз ниже, прижался ухом к груди Оскара, невольно подслушивая стук его сердца. Живое, мощное, непрерывно бегущее уже тридцать четыре года, пульсирующее песней жизни под кожу. Оно и есть сама жизнь, ведь когда сердце не бьётся, то и жизни нет, иссякает в теле, кончается, выходит с последним выдохом. Будто подслушивал нечто сокровенное и в этом прикосновении к биению жизни чувствовал, словно бы становится ещё ближе, сплетается собственным пульсом, подстраивается. Удар к удару едино. Том верил, что сердце Оскара будет биться долго, очень долго и непременно счастливо. Иначе быть не может. Иначе думать не хотелось, не моглось. И был бесконечно, тихо счастлив лежать на его груди.

Удивительный орган сердце, ни одна мышца в теле человека не способна работать без отдыха, а оно может. Удивительная штука жизнь, в ней два бесконечно далёких по миру и по духу человека могут сойтись и стать друг для друга самыми близкими. Самыми особенными. Самыми нужными. Самыми-самыми, что не объяснить тому, кто этого не чувствует. Кто через это не проходил, через связь вопреки всему, которую не перерубить, которая всего дороже. Удивительно. Два мира, мир белоснежных орлов с вершины горы и мир обычного безродного воробушка; два человека, которым по всем законам не суждено было даже встретиться. Больше, чем страсть, больше, чем любовь, больше, чем привязанность, совсем не дружба. Всё и ничего, ничего из списка категорий, на которые человечество делит свои чувства. Что-то иное, большее, более сложное и одновременно простое, потому что они могут себе позволить не притворяться друг перед другом. Быть собой с любимым человеком – большая ценность, которая немногим дана. Особенно страшно быть собой, когда за спиной ворох скелетов, ты больной и неправильный. А Тому не страшно.

Семья – это здорово, это величайшая ценность. Но есть ценность бо́льшая – это семья, которая не даётся от рождения, а создаётся. Для Тома такой семьёй был Оскар. Безоговорочно, правильно и необходимо, как дышать, быть с ним. Всегда. В горе и в радости. Нет, только в радости, горя он Оскару больше не принесёт. И когда-нибудь их семья станет больше, они будут воспитывать мальчика с глазами Оскара…

- Какой твой любимый фильм?

Вопрос вывел из дремоты, почти переросшей в сон. Том поморгал, возвращая зрению чёткость, а мозг в бодрствующий режим, и удивлённо посмотрел на Оскара:

- Что?

- С моего прошлого вопроса прошли два с половиной месяца, - с едва слышной усмешкой объяснил Шулейман. – Я подумал, может, ты определился. Есть варианты? – сощурился на Тома.

Вместо ответа на вопрос Том улыбнулся и предложил:

- Давай посмотрим фильм? Тот, о котором ты говорил. Ты обещал. – Запнулся на секунду, припоминая название, но вспомнил только смысл. – «50 оттенков психопата».

- Я бы посмотрел такое кино, - усмехнулся Оскар, - оно должно быть куда интереснее оригинала, который «50 оттенков Грея». В другой раз посмотрим. Уже за полночь, а у меня на тебя ещё планы на активную деятельность.

- Моё мнение не учитывается? – Том вновь улыбнулся, глазами тоже.

- Твоё мнение совпадает с моим, - самоуверенно, с видом готовящегося к прыжку хищника ответил Шулейман и свалил Тома на спину.

На предварительные ласки для Тома Оскар распыляться не стал, он и в процессе заведётся. Как и думал, Том мокрый, скользкий, мягкий, податливый. Готовый принять вне зависимости от своего желания, поскольку мышцы так быстро стягиваются, отзывчиво откликаются на прикосновения и раскрываются. Такой беззащитный, почти жалостный в неспособности закрыться, но тоже желающий. Улыбающийся, пока Оскар его раскладывал удобнее и пристраивался над ним.

Шулейман оставил его на спине, теперь лицом к лицу хотел. Как в воду глядел, что Том распалится и без дополнительных усилий с его стороны, хотя тут гадать пустое, ответ известен наперёд. Кончая, Том сократился с такой силой, что Оскару стало больно, но это послужило спусковым крючком. Оскар с рыком стиснул его бёдра, вбиваясь внутрь, вбивая его в матрас. Так сильно, что Том сдвигался вверх, впечатался макушкой в многострадальную спинку кровати с глухим стуком. Шулейман дёрнул его ниже, сжал, зафиксировал, чтобы не скользил, дотрахивая до своего полного блаженства. У Тома слёзы из глаз брызнули.

- Не двигайся, - взмолился Том сорванным шёпотом, когда Оскар наконец-то остановился и завис над ним на руках.

- Я вытащу, - ответил тот, полагая, что так лучше.

- Нет, не надо! Не двигайся! Не могу… - запричитал Том, мотая головой по подушке.

У него внизу всё обратилось сплошным оголённым проводом. Каждое маломальское движение раздражённые нервы воспринимали как боль и били в мозг. Шулейман к нему прислушался, застыл и только через три минуты отстранился.

Теперь можно и спать, что и сделали и провалились в сон, едва свет погас. А перед тем Шулейман выкурил две, по своему обыкновению не утрудившись отойти к окну и дымить на улицу.

Глава 7

Ужинали в ресторане, это оставалось традицией, несмотря на меняющийся формат отношений и то, что половина вечеров оканчивались у Тома дома. Культурный досуг Оскар для Тома тоже продолжал устраивать, но в основном вывозил куда-то за пределы города или страны, поскольку в Ницце закончились выдающиеся места. А иногда встречались и сразу ехали к Тому, Том кормил его ужином, и там, у него, и оставались. Свидания такого формата Шулейман ограничивал, не чаще двух раз в неделю, поскольку дай Тому волю, он бы засел с ним дома и не отпускал, обратившись отчаянной домохозяйкой. А у них тут вроде как попытка в нормальные отношения, никуда не выходить и трахаться сутками напролёт ещё успеют.

- Оскар, когда мы уже съедемся? Скоро Рождество.

Шулейман поднял взгляд от тарелки к Тому и ёмко вопросил:

- И?

Том даже растерялся немного от такого ответного вопроса, если его можно так назвать, но собрался и пустился в сбивчивые, лепечущие объяснения, изложение своей позиции:

- Ну, Рождество – семейный праздник, его с самыми близкими людьми проводят, а нам пора уже начать жить вместе. Почему бы нам не съехаться к празднику? По-моему, это очень хороший момент. Я украшу квартиру, мне это нужно, отпразднуем вместе, - Том заулыбался, заломил набок сцепленные руки, которыми облокотился на стон. – Потом, на Новый год, поедем куда-нибудь, как ты любишь.

В мыслях он уже бегал по квартире, развешивая и расставляя рождественскую атрибутику. Как в детстве, только тогда не принимал участия в подготовке и лишь смотрел, пропитываясь восторгающим чувством праздника. Феликс не был верующим человеком, но к семейным традициям относился уважительно, а Рождество – самый семейный праздник, потому оно в их доме справлялось всегда. Сколько лет у Тома не было Рождества, настоящего или хоть какого-то? С тринадцати лет. В четырнадцать не успел его отпраздновать и пять лет спустя, с родной семьёй, тоже не успел. Но понял вдруг, как ему этого хочется – по-настоящему, как настоящая семья. И думал, что так и будет, и мысленно уже намечал маршрут пробежки по магазинам в поисках всего необходимого. Это столь здорово – праздничные хлопоты, особенно если создаёшь волшебство не для себя одного.

- Я не праздную Рождество, - сказал в ответ Шулейман, не проникшись его сердечной речью. – Ты за столько лет не заметил?

Том сник чуть, опустил глаза, но сдался:

- Можешь не праздновать, - пожал плечами и поднял взгляд, глядя на Оскара с надеждой и верой, не понимая, что его сказка тает, как мираж. – Но я всё равно украшу квартиру, хорошо? Я потом всё уберу. Поучаствуй в этом, пожалуйста. Я же тоже не буду читать молитвы, Феликс этого никогда не делал. Просто проведём день в особенной атмосфере, я приготовлю соответствующий праздничный ужин.

Даже как-то жаль разбивать его надежды, столь искренне, чисто Том загорелся данной идеей. Но придётся.

- Так, давай по-другому – мы не съедемся к Рождеству и к Новому году тоже, - сказал Оскар. – И Рождество мы не будем справлять вместе, я обещал его папе.

Том удивлённо изломил брови:

- Ты же сказал, что не празднуешь?

- Не праздную. На самом деле, я обещал папе Хануку, но проще сказать Рождество, чем объяснять, собственно, Ханука чаще всего захватывает рождественскую дату, как и в этом году. Теперь придётся объяснять, - Шулейман цокнул языком. – Ханука – это иудейский праздник, праздник света, который длится восемь дней, с двадцать пятого кислева до второго или третьего тевета. Кислев – третий месяц еврейского календаря, совпадает с ноябрём-декабрём, соответственно, тевет – следующий месяц. Собственно, чистая Ханука вряд ли получится, папа много лет участвовал в праздновании более общепринятого Рождества и перенял некоторые хорошие традиции. Но в любом случае я пообещал своё присутствие ему первому. А если бы не пообещал, не праздновал.

- А как же я? – спросил Том с жалобной растерянностью ребёнка, которому сказали, что не берут его с собой на праздничные каникулы.

- Отпразднуй с семьёй, - пожал плечами Оскар. – Сам же сказал, Рождество – семейный праздник. А мы с тобой не семья уже скоро будет два года как. Думаю, в Испании Рождество справляют ярко, там сильна семейность, финские традиции тоже должны быть хороши, не знаю, в каких традициях празднует твоя семья.

- Я не хочу праздновать с родными. Я с тобой хочу, - сказал Том с той же пронзительной незрелой эмоцией в голосе и во влажно поблёскивающих глазах.

Нет, не плакал, не хотел плакать, но чувствовал, будто из-под него выдернули почву, и не мог сходу придумать, на что теперь опереться. Он ведь придумал прекрасный план, исполнения которого желал всей душой с истовостью ребёнка, ждущего Санта-Клауса в волшебную ночь. А теперь… Что теперь? Не успевал так быстро перестроить мысли.

- Со мной ты не будешь, - чётко ответил Оскар, чтобы Том наконец-то понял. – Я буду в это время у папы.

- А я? – повторился Том. – Почему ты не возьмёшь меня с собой? Я же знаком с твоим папой и даже нравлюсь ему. Я не буду мешать. Вы объясните мне, как праздновать эту Хануку, я поучаствую. А если не евреям нельзя принимать участие в праздновании, посижу в стороне.

Том отчаянно пытался прибиться к Оскару. Что угодно, только бы не оставаться в одиночестве на этот праздник. Не оставаться без него, ведь всем сердцем желал, мечтал провести праздник с ним. Рождество, Хануку, неважно. Для него это будет Рождество, его особенное, волшебное Рождество, первое за пятнадцать лет.

- Я не буду брать тебя с собой, - сказал Шулейман. – Потому что пока не хочу посвящать папу в то, что мы опять вместе. Пусть ещё поживёт с мыслью, что я просрал единственные в своей жизни серьёзные отношения и умру в одиночестве, - усмехнулся.

- Почему ты тянешь время? – Том упорно цеплялся хоть за что-то, не желая принимать, что Оскар так просто бросит его в светлый праздник. – Мы встречаемся уже почти три месяца и не собираемся расставаться, у нас всё серьёзно.

- Потому что я так хочу, - Шулейман вновь взрезал ему душу бескомпромиссным тоном, убивая в Томе последнюю надежду на то, что сможет его переубедить. – И потом, нечего тебе делать на этом празднике. Я сам не горю желанием отмечать, но я обещал и хочу выполнить данное обещание. Так что поеду к папе и буду жечь свечи. Чтоб ты понимал, жечь свечи – это обязательная и главная ханукальная традиция.

Том кивнул, показывая понимание, на большее не нашлось слов и сил. Совсем расстроился, ненамеренно приобрёл душераздирающий вид брошенного котёнка под дождём. Что может быть печальнее остаться одному в семейный праздник, на который возлагал такие большие светлые надежды? Который должен был стать началом доброй и прекрасной традиции, что будет длиться как минимум столько, сколько они проживут. Тому просто очень нужен был этот день, это Рождество. Рождество, которое у него снова отняли. И не обидеться, поскольку Оскар бросал его не просто так, а ради отца, ради своей семья, частью которой Том для него не являлся. Низко и неправильно на такое обижаться.

- Послушай, - Шулейман привлёк его внимание, перехватил взгляд. – Мой папа может в любой момент умереть, девяносто пять процентов вероятности, что он не доживёт до моих сорока, я хочу быть с ним, пока есть такая возможность. Я не могу жить с ним и общаться постоянно, мы слишком разные, и я привык жить без него, но я хочу уважить его желание провести праздник по-семейному, как положено.

Правду сказал. По той же причине и в прошлом году принял приглашение отца и провёл праздник в родительском доме. В том году праздник больше походил Рождество, Рождество длиною в неделю, настоящие праздничные каникулы. Но в этом году Пальтиэль хотел отметить Хануку по всем традициям, вернуться к истокам, как праздновали его родители, родители его родителей и многие поколения предков ранее, чего был лишён долгие годы, поскольку то рождественские званые мероприятия съедали время, то не с кем было праздновать, потому что жена ушла и семья его ограничивалась одним сыном, который не интересовался традициями. В былые годы, когда оставался дома на праздник, Пальтиэль ставил на подоконник одинокий подсвечник. Но в прошлом и этом году по-другому, свечи будут гореть во всех окнах, и свет их будет виден за десятки километров, чтобы все видели – этот дом счастливый. Этот дом победил.

Оскара по-прежнему совершенно не интересовали религиозные праздники, но не видел причин отказывать папе в том, что ему не сложно выполнить. В конце концов, они наконец-то могли нормально сосуществовать рядом. И была ещё одна причина согласия справить праздник в кругу семьи, главная, пожалуй, основополагающая, но Тому о ней знать не нужно.

Глаза Тома, затянувшиеся топким мраком беспросветной печали, просветлели, осознанность вытеснила фатальную безнадёжность, в которую имел свойство впадать, и которая легко переходила в затяжную, приступами накатывающую меланхолию. Он получил объяснение, которое понимал, которое не имел права не понять, ведь Оскару только посочувствовать можно, что его отец глубоко нездоров, а не обижаться. Как можно обижаться? Стыдно, стыдно. Как сам не подумал, что Оскару нужно проводить время с отцом, особенно в такие особенные дни, в том числе без него?

- Да, я понимаю, - закивал Том. – Конечно, езжай. А…

- А ты езжай к своим, - закончил за него Оскар и взял отложенные на край тарелки нож и вилку с намерением вернуться к ужину.

- Нет, я не поеду, - решительно качнул головой Том. – Я хотел провести Рождество со своей семьёй, которую создал, то есть с тобой. Знаешь, я недавно думал, что есть два типа семьи, - почесал затылок, пытаясь сформулировать вслух как можно ближе к тому, что думал и чувствовал, и, желательно, лаконично, а не размазано на сотню слов. – Родительская семья и твоя собственная семья, которую ты создал со своим человеком. Я хотел с тобой. Я подожду. В следующем году ведь мне уже можно будет поехать с тобой?

- Как знаешь, - ответил Шулейман на его нежелание праздновать с родительской семьёй – и на поступивший вопрос: - Думаю, папа будет рад тебя видеть, в следующем году поедем вместе, если ничего не изменится.

- Что может измениться? – моментально насторожился Том.

- Например, папа может умереть, или ты можешь от меня опять сбежать, или ещё что. Не люблю загадывать наперёд.

Том снова покивал. Да, загадывать не нужно, но намёточный план они согласовали, и Том очень верил, что он сбудется. И добавил, чтобы Оскар не забывал:

- Я не сбегу.

- Знаю, - спокойно ответил тот – Но я не перестану припоминать тебе прошлое.

Том смятённо закусил губы, за дело ведь укол. И, робко подняв взгляд, спросил:

- А… Ты сказал, что Ханука длится восемь дней. Тебя не будет всё это время?

- Да, я буду в Париже.

- Когда заканчивается Ханука?

- В этом году первого января.

- А как же твоя традиция уезжать куда-то на Новый год? – Том изломил брови домиком.

- Подожду покамест, потом вместе съездим.

Том просиял от обещания совместного отдыха, улыбнулся, кивнул, соглашаясь с планом Оскара. Главное, не думать, что в праздники останется один, в светлый семейный праздник и день, когда начинается отсчёт нового года, тоже, а то может снова одолеть печаль, из которой не факт, что найдёт силы выплыть. Восемь дней – это ведь ни о чём, верно? Верно. Но восемь дней – это бесконечность, когда ты не будешь видеть человека, которого хочешь видеть каждую минуту; когда восемь дней выхватывают праздники, на которые очень грустно быть одному.

- Хорошо, - согласился Том и снова вздёрнул брови. – А можно мне выпить? Вина? Нет, лучше ликёра. А ликёр можно погреть? Холодно… - зябко потёр плечи.

Ноу-хау его организма – мёрзнуть в ответ на переживания. Довольно неприятная особенность.

- Мне можно всё, - усмехнулся Шулейман, - а значит, и тебе тоже, - и махнул рукой официанту, озвучивая затем ему заказ.

Тёплый ликёр оказался своеобразным, создавалось впечатление, что половина алкоголя из него выпарилась, но вкусно. Том облизнул липкие губы, обнимая ладонями греющий бокал.

В компенсацию за то, что бросит Тома на праздники, Шулейман устроил ему мини-каникулы с тем же праздничным духом, который уже витал всюду в европейских городах. У него как раз были в запасе три дня перед двадцать четвёртым декабря, когда вечером стартует Ханука. Отправились в Амстердам, естественно, с заходом в одно из тех самых «весёлых» кафе, где подавались кексы с марихуаной. В особенное кафе, где не только кексы с травкой выпекали, но и печенье и даже торты. Оскар только в таком виде, в съедобном, положительно воспринимал марихуану.

Том же положительно воспринимал траву в любом виде, впрочем, до этого он её только курить и пробовал, и с энтузиазмом воспринял перспективу новых впечатлений. Шулейман съел два кекса, что для него ни о чём, так, настроение расслабилось. А Том слопал три кекса, тарелку печенья и два куска торта. Оно всё вкусное, и весёлое, и чем больше ел, тем больше хотелось, это ведь побочный эффект травки – на сладкое тянет. Вкусно, сладко, счастье переполняет… Том улыбался и смеялся, руками держа очередную сладость, о столовых приборах, которыми хотя бы торт положено есть, он не вспомнил. Зачем? Руками вкуснее, и грязнее, и можно перемазать лицо, а потом облизываться. Оскар контролировал его порции, но недостаточно строго, чтобы Том послушался и не объелся.

Дальше воспоминания остались обрывчатые, вспышками из матовой темноты. Как гуляли после кафе, Том любил весь мир и пытался обнять воздух, и у него получалось. Как убегал на коротенькие дистанции, чтобы Оскар догонял. Как пытался искупаться в одном из многочисленных каналов, но Оскар не позволил, оттащил за шкирку, не дав прыгнуть с моста в зелёную воду. Как стоял разинув рот у двери в их номер, потому что дверь светилась золотым. Пытался собрать жидкую чудесную пыль в ладони, откуда-то точно знал, что она жидкая, но свет всё время ускользал, разумным существом уклонялся от протянутой руки, играя с ним. Как прыгал на члене Оскара часы подряд. Лишался сил, выдыхал маты, падая, но упорно выпрямлял спину и продолжал. Не слезал с него, объезжал отчаянно и яростно. Потом полная темнота и до утра.

С пробуждением сознание потекло плавно, без перебоев. Том сфокусировал взгляд на свете из окна, поморгал, пытаясь понять, что ему мешает – ресницы слиплись. Потёр кулаком левый глаз, вспоминая всё это, вспышки, что остались в качестве памяти о вчерашнем дне.

- Сушит? – вместо «доброго утра» поинтересовался Шулейман.

Том кивнул, чувствуя, что говорить не лучшая идея, горло слишком сухое. Без лишних слов Оскар подал ему бутылку воды, к которой Том незамедлительно присосался, не садясь, и отпустил горлышко, лишь когда ополовинил тару. Посмотрел на Оскара:

- Чем мы вчера занимались?

- О, чем мы только не занимались, - усмехнулся Шулейман.

Том покачал головой:

- Я плохо помню, урывками.

- Удивительно, что ты вообще что-то помнишь, - фыркнул Оскар.

Помнил-то Том плохо, а вот чувствовал… Уже жалел о том, как резво практиковал дикие скачки. Это ведь не причудилось? Если причудилось, то нет никаких объяснений теперешним ощущениям тела. Внизу натурально болело, снаружи, внутри, поясница, отдавая в позвоночник, и даже промежность.

- У меня всё болит, - поделился Том. – То есть там

- Это тоже неудивительно. Ты вчера на меня как запрыгнул, так часа три не слезал. Я честно пытался тебя утихомирить, но, признаться честно, не слишком активно, сам понимаешь, не в моих интересах было отказываться. А когда я пытался помочь тебе, перенять активность, ты укладывал меня обратно на лопатки и начинал насаживаться ещё более ожесточённо. Вчера я почувствовал себя насилуемым, и, знаешь, мне понравилось, - усмехнулся Оскар и лукаво сощурился на Тома. – Я не прочь повторить, но без допинга.

Даже как-то стыдно стало за своё поведение. Том встал на четвереньки и задом пополз к краю кровати, чтобы встать сразу на ноги, без присядки на попу. Заранее чувствовал, что садиться плохая затея. Поразительно, что после вчерашнего марафона мышцы бёдер не болят. А нет, болят, почувствовал это, когда встал, и ноги дрожат, и боль в промежности побуждает расставлять ноги, отчего походка получается непривлекательно ковыляющая. По ногам потекло, что ожидаемо, мышцам не хватило ночи, чтобы восстановиться. Том чувствовал, как густые капли, щекоча, ползут по коже. Много. Как будто внутри по меньшей мере стакан жидкости. Повезло, что там только сперма, поскольку сфинктер совершенно не справляется со своей работой. Могло быть и хуже. А это ничего. Ничего… Нет поводов для смущения, здесь же только Оскар, говорил себе Том, но закусил губы и остановился, опустив голову. Одна капля достигла ступни и скатилась на пол.

- Ты куда собрался? – осведомился Шулейман.

- Хотел сходить в туалет. Уже не надо.

Уже и так всё вытекло, а идти мыться прямо сейчас Тому и в голову не пришло. Том вернулся в постель, не боясь её испачкать, упал на живот. И потянулся к телефону:

- Мне нужен лёд.

- Плохая идея прикладывать холод. Застудишь простату, будешь в три раза сильнее мучиться.

- И что мне делать? – капризно и с лёгким налётом претензии спросил Том, но прислушался и номер не набрал.

- Пойдём, - Шулейман встал с кровати и, вернув трубку телефона на место, подал Тому руку, в которую он вложил ладонь. – Примешь горячую ванну, это поможет расслабить мышцы и немного снизит боль.

Придерживая за плечи, Оскар повёл ковыляющего Тома в ванную комнату, там включил воду. Мощный напор из широкого крана быстро наполнял белоснежную, ассиметричной формы ванну с высокими бортиками.

- Залезешь сам? – спросил Шулейман.

Том кивнул, чувствуя себя от его предложения, от того, как шёл в ванную комнату, больным, немощным и недееспособным. Это унизительно.

- От твоей помощи я чувствую себя немощным и убогим, - озвучил Том свои мысли, аккуратно забираясь в ванную; задирать ногу на самом деле было непросто, а главное, неприятно. – Интересно, может пройти хотя бы год, чтобы тебе не пришлось ни от чего меня лечить?

- Я привык, - Оскар присел на корточки, сложив одну руку на бортике ванной, а вторую опустил в воду. – В заботе о тебе в такие моменты есть даже что-то привлекательное, - он ухмыльнулся и мазнул пальцами по боку Тома под водой. – Но постарайся всё-таки не болеть, мне, например, не хотелось бы повторять тот эпизод с твоей не случившейся пневмонией.

Том фыркнул на его завуалированное признание в получении удовольствия от заботы и прикрыл глаза. Тёплая ванная вправду помогала. После вернулись в спальню. Том снова растянулся на кровати, на животе, обняв подушку, для разнообразия совсем не стесняясь своей наготы в отрыве от секса. Зачем одеваться, если лежит в кровати? И чтобы надеть хотя бы трусы, их, чистые, нужно взять, нужно встать за ними, ближе валяются только вчерашние, из которых, судя по своей прыткости накануне, очень быстро выпрыгнул. Только на животе было более-менее комфортно лежать.

Шулейман присел на край кровати, корпусом повернувшись к Тому, он тоже не торопился одеваться. Усыплённая теплом боль возвращалась, но притуплённая, разливалась от копчика до пупка, вызывая тупую ассоциацию с ужасно неудобными, почему-то стальными трусами, которые не можешь снять, а они давят, и врезаются, и пекут.

- Как ты? – осведомился Оскар.

- Немного лучше, - честно ответил Том, не поднимая головы. – Но всё равно очень неприятно.

- Пошлю прислугу за мазью.

- Ты взял с собой Грегори? – Том голову всё-таки поднял и посмотрел на Оскара.

Предположение не обрадовало.

- Ты бы хотел, чтобы я отправил Грегори за лекарством для твоей задницы? – усмехнувшись, вместо ответа спросил Шулейман.

Том бы этого не хотел, это было бы очень, очень, очень стыдно и непонятно потом, как смотреть Грегори в глаза, зная, что он приложил руку к столь интимному моменту.

- Нет, - хмуро ответил Том из сгиба локтя, куда уткнулся носом, побеждённый мыслями о нависшей над ним неловкости.

- Грегори я оставил дома, - не став долго его мучить, сказал Оскар. – Отправлю кого-нибудь из здешней прислуги, администратора или кого-нибудь из горничных.

С этими словами Шулейман набрал номер и озвучил, что ему необходимо. Запоздало Том подумал, что и посылать кого-то постороннего за такой мазью неловко, и ещё более запоздало подумал, что работница или работник отеля зайдёт сюда и увидит, в каком он виде и состоянии, но заранее не пошевелился, чтобы прикрыться одеялом. Шулейман сам трусы надел, чтобы прислугу разрыв сердца не хватил от счастья, но не вышел к входной двери забрать у неё лекарство и великодушно накинул край одеяла на скромный тыл Тома, скрывая его от чужих глаз. Том же предпочёл притворяться спящим-мёртвым-впавшим-в-кому, пока девушка не ушла, передав заказанную покупку Оскару в руки, как он распорядился.

- Сейчас будем лечиться, - известил Шулейман, освободив мазь от коробки и оголив Тому зад.

Выдавив гелеобразную субстанцию на пальцы, он сказал:

- Раздвинь ноги.

Том послушался, зарывшись лицом в подушку, чтобы скрыть, как ему неловко. Всё равно неловко, сколько бы раз Оскар нечто подобное ни проделывал с ним. Когда пальцы коснулись сфинктера, сначала дёрнуло от холодка, на первые мгновения успокоившего неприятные ощущения. Смазав снаружи, Шулейман предупредил:

- Я введу палец. Потерпи.

Том едва заметно кивнул и поморщился, почувствовав, как палец проникает в него, раздвигая растянутые, воспалённые, болезненные стенки. Стало, безусловно, больнее. Том невольно сжался, насколько мог, почти неощутимо для Оскара, он почувствовал лишь движение пытающихся сократиться мышц и сказал:

- Не зажимайся. Почти всё, - погладил свободной рукой Тома по ягодице, отвлекая от неприятных ощущений, успокаивая.

Неправильно, что он это для него делает, всё неправильно. Партнёры не должны делать друг для друга таких вещей, Том не мог перестать думать так. Потому что… потому не должны. Лечением занимаются родственники, например, отец лечит сына, не от такой беды, конечно, это было бы форменным извращением, но всё же. А партнёры должны видеть друг друга в лучшем, а не таком свете.

Как и обещал, Шулейман закончил быстро, вытер пальцы влажной салфеткой и бросил её на пол. Том так и лежал лицом в подушку, тщетно пытаясь справиться с навалившимся грузом мыслей о своей убогости и непривлекательности в таком виде. Больной, опять больной. Но надо отдать Оскару должное, его лечение работало, через пять минут боль унялась, парализованная действующими веществами мази, среди которых присутствовал и анестетик.

- И оно того стоило? – приподняв голову и повернув голову к Оскару, произнёс Том; слишком слабо повернул, чтобы видеть его прямо, больше наблюдал его боковым зрением.

- Это к тебе вопрос, - отозвался тот, разворачиваясь и складывая ноги по-турецки, чтобы сидеть лицом к Тому.

- Я был не в себе.

- Ты и в трезвом уме не всегда себя контролируешь, - усмехнулся Шулейман. – Но всё же - больше никакой травы, особенно без меня, - сказал назидательно, с нажимом. – Судя по твоей реакции на дурь, я крайне не хочу, чтобы с тобой рядом оказался какой-нибудь другой человек, на член которого ты запрыгнешь и будешь резво скакать.

Его формулировка смутила. Том опустил голову, занавешиваясь растрёпанными кудрями, и через короткую паузу, понадобившуюся на борьбу с эмоциями, сдавленно ответил:

- У меня нет такой реакции. До этого я уже курил траву два раза, с Эллис, и у меня не было мыслей о сексе.

- Уверен? – приподняв брови, осведомился Оскар. – Сегодняшнее утро показывает, что ты не очень-то хорошо помнишь, что было во время накура.

Том посмотрел на него в смеси недоумения и негодования, мотнул головой:

- Уверен. Я с ней не спал. Я всё помню: мы разговаривали, смеялись и не занимались сексом

Шулейман его выслушал и остался при своём мнении:

- Мой вердикт не изменится. Употреблять марихуану тебе нельзя. В плане психоактивных за тобой нужен глаз да глаз, потому что ты то спиться или напиться до потери сознания пытаешься, то под алкоголем и травой проявляешь одинаковое поведение, которое требует контроля извне. Потребление тобой алкоголя я и так контролирую, а наркотики – просто нет, ты прекрасно проживёшь без них.

- Оскар, ты не можешь мне что-то запретить, - сказал Том, думая, что Оскар вправду не может, может только просить, обсуждать спорные моменты.

Они же взрослые люди, а взрослому дееспособному человеку нельзя просто взять и что-то запретить.

- Ты и сам знаешь, что могу, - спокойно ответил Шулейман с уверенностью в себе куда большей, чем испытывал Том.

После его слов в Томе вовсе не осталось никакой уверенности. Ага, взрослые люди, он взрослый человек, которому нечто запретить можешь лишь государственный закон и суд. Что-то подзабыл на минуту, с кем имеет дело, наверное, наркотическое вещество не до конца покинуло кровь и придало необоснованной самоуверенности и смелости.

- Хорошо, я не буду употреблять без тебя, без твоего ведома, - Том сдался без боя. – Я и не хочу курить часто, но иногда же можно? – взглянул Оскара с надеждой ребёнка, выпрашивающего вредные конфеты. – По праздникам? То есть не по праздникам, не нужно к ним приурочивать, я имею в виду, что изредка, под настроение.

- Ты так отстаиваешь травку, что я волей-неволей задумываюсь, что ты уже подсел, - Оскар хмыкнул и прищурил глаза.

- Я не подсел, - возразил Том. – Я же говорю, что не хочу употреблять постоянно, а люди с зависимостью вроде как не должны мочь жить без наркотика. Просто мне нравится изредка расслабиться, повеселиться, тем более в твоём обществе, это же на сто процентов безопасно. Я не хочу знать, что больше никогда, запреты тяготят и ослабляют удовольствие от жизни. Разве тебе не понравилось вместе?

Том спросил, и лицо изнутри опалило стыдливым жаром, когда понял, намёком на что прозвучал его вопрос. Он смущённо опустил, прикрыл глаза, прячась за ресницами.

- Ах так, манипуляции в ход пошли? – насмешливо воскликнул Шулейман и кивнул. – Окей, признаюсь, мне ещё как понравилось. - Подумал немного, щурясь. – Ладно, если мне однажды захочется снова попасть под каток твоего разбушевавшегося либидо, повторим, только ты в следующий раз наденешь ковбойскую шляпу и крикнешь: «Иииха!», - ухмыльнулся и подмигнул Тому, смутив его пуще прежнего. – Хотя нет, никакой травы, во-первых, у тебя к ней нехорошая приязнь, которую не стоит поощрять, во-вторых, есть куда более интересные вещества. Устроим эксперимент с экстази, я же давно обещал тебе показать, как круто может быть под таблетками.

Том согласился с таким уговором. Ему главное, чтобы не полный запрет. Потому что голословные запреты напоминают о детстве, когда столь многое было нельзя, а мечтал о свободе и том, что доступно его ровесникам. Марихуану ведь тоже может купить любой желающий взрослый человек, а может, и не взрослый, едва ли при продаже заведомо запрещённого вещества проверяют документы. Его устраивала замена травки таблетками. По сути, Том не нуждался в возможности периодически баловаться дурью, в первый раз Эллис предложила, а он был злой и растерянный. Летом у него все надежды рухнули, разбившись розовыми стёклами в тело, устраивал сумасбродный праздник на костях, потому до кучи захотел покурить. А в этот раз и не вспомнил бы о том, что Амстердам столица лёгких наркотиков, если бы Оскар не сказал, что они держат путь в особенное кафе. Идеей, конечно, загорелся, но кто бы остался равнодушен и отказался от столь необычного нового опыта?

И до этого Том боковым зрением выхватывал кое-что, что выбивалось из правильной картинки отельной спальни, но мозг был занят другими проблемы, потому не фокусировал внимание. А сейчас звякнул в сознание звоночком – посмотри. Том повернул голову в сторону раздражителя и нахмурился, в недоумении глядя на то, чего здесь никак не должно было быть.

- Оскар, откуда тут велосипед? – спросил и взглянул на Шулеймана. – Ты купил мне велосипед?

Красивый золотистый велосипед, приваленный к стене, с загнутыми, округлёнными хромированными «рогами» на руле. На полу около колёс грязь, земля. Видно, на нём уже катались. Он катался? А где взял его? Может быть, велосипед полагается каждому постояльцу отеля? Том где-то слышал, что в Нидерландах вроде бы очень развито велодвижение…

- Можно сказать и так, - кивнул Оскар.

- Можно сказать? – переспросил Том, чувствуя в этой формулировке подвох, который заведомо, подспудно заставлял его напрячься.

- Если вкратце изложить историю приобретения тобой данного велосипеда, то ты его отобрал.

Том округлил глаза:

- В смысле? А если не вкратце?

Уже испытывал ужас от того, что натворил вчера, но лучше знать всю история целиком.

- Если не вкратце, то это шикарная история, - Шулейман усмехнулся, качая головой. – Дело обстояло так: мы гуляли, нам навстречу ехал парнишка на этом самом велосипеде, ты ему наперерез пошёл, он пытался тебя объехать, но ты столь упорствовал, что он в итоге упал, а ты поднял велосипед и многословно сообщил владельцу, что забираешь его. Я тебя не одёргивал, уж больно забавно было наблюдать и интересно, что будет дальше.

- То есть ты просто стоял и смотрел, как я отбираю чужую собственность? – спросил Том в тихом шоке.

- Обижаешь, я не просто стоял и смотрел, а веселился от души. Правда, про себя, чтобы смехом не отвлекать вас и не разрушить момент.

Том осуждающе покачал головой. Ладно он, обдолбанный был и не соображал, но Оскар мог бы его остановить и не позволить творить бесчинство.

- В общем, велосипед ты отжал, - добавил Шулейман, - но я потом честно заплатил тому парню за материальный ущерб и моральный от столкновения с тобой, - снова усмехнулся. – Потом пошёл за тобой и следил, чтобы ты не упал лицом об асфальт или под машину. К слову, катался ты недолго, метров двадцать проехал, потом слез и катил велосипед рядом, пока мы не вернулись в отель, зато счастливый до ушей.

Том закрыл лицо ладонями. Как стыдно-то, господи… Напал на случайного прохожего и отобрал средство передвижения, а Оскар как обычно откупился деньгами. Хотя бы так, если бы безымянный парень не получил никакой компенсации, чувствовал бы себя ещё более плохим человеком.

- Наверное, нужно найти того парня и вернуть ему велосипед? – Том поднял голову и неуверенно посмотрел на Оскара.

- Хочешь искать одного человека в целом городе? – скептически произнёс тот. – Полагаю, найти его возможно, но не вижу смысла, я ему заплатил не меньше десяти цен этого металлолома.

Том перевёл взгляд на велосипед, необоснованно обозванный хламом:

- Но это ведь его вещь… Я должен извиниться…

- Забудь, - махнул рукой Шулейман. – Я же ему заплатил.

- Не всё исчисляется деньгами, - Том покачал головой.

- Всё, - авторитетно не согласился с ним Оскар, - особенно для студентов, а он, судя по всем признакам, студент.

Том помолчал, думая, и спросил:

- И… что мы будем с ним делать? Нельзя же просто оставить его на улице или выбросить, это неправильно, может, тому парню велосипед был дорог.

- Не выдумывай драму на пустом месте, - одёрнул его Шулейман, - это всего лишь велосипед. Заберём его с собой, будет служить тебе напоминанием, что наркотики зло и что, казалось бы, безобидная травка доводить до преступлений.

Том снова застыжено, задумчиво опустил голову. До чего докатился, до преступления. Убийство более страшное преступление, но ни разу не совершал его как блажь, потому воспринимал первый опыт воровства тяжелее. Обман доверчивых итальянцев и гостей Рима не в счёт, у него был веский повод, чтобы присвоить себе те деньги. А тут повода нет, просто наелся «весёлых» сладостей, и в голову стукнуло, что ему нужен велосипед. Может быть, Оскар и прав, не нужно ему баловаться психоактивными веществами, потому что под ними неадекватно себя ведёт. То залез на незнакомца в общественном месте, выпив вина, то украл велосипед, а после залез на Оскара и дотрахался до стойкой боли.

Том задумчиво, чуть прикрыв глаза, посмотрел на велосипед. Почему именно золото?.. Выбрал золотистого цвета велосипед, видел золотой свет и Джерри видел золотого дракона в таком же состоянии. Почему он не видел? Обидно как-то, Том тоже хотел бы увидеть и потрогать дракона. Глупая мысль, но по-настоящему расстроился из-за того, что его изменённое сознание оказалось скупым на фантазийность.

- Почему я не видел дракона? – печально и жалобно озвучил свои думы Том.

- Потому что Джерри смешал экстази с травкой, а ты только марихуану употребил.

- Но у меня тоже вчера были галлюцинации, - Том перевернулся на бок, - я видел золотой свет, им дверь светилась.

- Я в курсе, - хмыкнул Шулейман, - ты пытался всучить его мне в руки, чтобы я подержал, пока ты наберёшь побольше.

Ещё один повод для смущения, Том смятённо закусил губы. Сколько же всего неадекватного вчера делал…

- И после всего, что я вчера делал, ты согласился заняться со мной сексом? – произнёс Том, защищаясь дрожащей шутливостью.

- У меня не было выбора, - усмехнулся Оскар.

- Ты так говоришь, как будто я в силах тебя заставить.

- Не физически, но чем-то необъяснимым ты в силах меня заставить хотеть тебя любого: здорового, больного, наряженного, немытого, обдолбанного…

Плюс одна волна смущения, в этот раз приятного. Том потупился, улыбаясь уголками губ, и затем поднял взгляд к Оскару:

- Даже сейчас?

- Сейчас я не хочу, - честно ответил Шулейман. – Ты вчера из меня все соки выжал, в прямом смысле. Никогда столько раз подряд не кончал. Хотя нет, вру, было однажды, лет двенадцать назад, но тогда мои оргазмы были менее яркими, а партнёрша интересовала меня не больше, чем прикроватная тумбочка, о которую она периодически ударялась откинутой в сторону рукой.

Ещё одна подробность богатейшего сексуального опыта Оскара. Хоть Оскар и сказал, что та девушка не вызывала у него никаких эмоций, Тому не нравилось слушать рассказы о многих, многих, многих других, что до него прошли через постель Оскара. Том опустил взгляд, провёл ладонью по плечу и наконец-то заметил то, что до этого заявляло о себе непонятным дискомфортом. Тёмную, в оттенках космоса гематому, затронувшую локоть и треть предплечья.

- Оскар, я вчера упал с велосипеда? – самое логичное объяснение появления синяка, которое сразу пришло Тому в голову. – Поэтому я перестал кататься?

- Ты упал, - подтвердил Шулейман его догадки и тут же опроверг. – Но не с велосипеда, а с меня.

Том воззрился на него в недоумении, большими глазами, в которых застыл вопрос: как? Оскар пояснил:

- Уж не знаю, что за трюк ты хотел исполнить, но ты подскочил, извернулся и свалился на пол, закономерно ударившись рукой об ребро тумбочки. Повезло, что не головой, я не поклонник секса, который ведёт в больницу.

Как, как можно упасть с партнёра во время секса? Том не находил ответа на этот вопрос, как и не знал того, что хотел сделать вчера, но не смог. Впрочем, одно предположение имел – наверное, хотел развернуться, чтобы продолжить секс в позе наездника, но спиной к Оскару. Хотел развернуться, не вставая с члена. Вчера в запале дурманной похоти искрой в голове вспыхнул откуда-то почерпнутый факт, что лишь лучшие куртизанки так умеют. Но потерял равновесие и комично рухнул с Оскара и с кровати вместо того, чтобы удивить его искусностью, которой не обладает. Какой стыд… Почему он такой несуразный?

- Как тебе не стыдно быть со мной?

- А чего стыдиться? – преспокойно, с флёром фирменного пофигизма ответил Шулейман. – Ты прикольный. Мне даже нравится, что ты с безуминкой – когда твоя безуминка не переходит в форму тревожного психоза.

Том улыбнулся тепло, благодарно, придвинулся ближе к нему и поцеловал в щёку. Шулейман принял его трогательную ласку и затем сел:

- Поедем домой. Не вижу смысла оставаться, раз ты ни ходить, ни сидеть не можешь, - он взял мобильник, чтобы позвонить пилоту.

- Что? Нет! – воскликнул и заныл Том. – Давай останемся, я не хочу уезжать раньше, это же наши рождественские каникулы.

- Какие тебе каникулы? – усмехнулся Оскар. – Ты лежишь задницей кверху и не похоже, что способен на большее.

- Я способен, - возразил Том, поднимаясь на руках. – Я могу встать. Показать? И пойти могу. Скажи куда.

- Лежи, герой, - Шулейман надавил ему на плечо, укладывая обратно, поправил подушку.

- Оскар, мы можем оставаться в номере, - предложил Том, с надеждой и мольбой вглядываясь в него. – Можем посмотреть кино. У нас же всё никак не находится время, а сейчас оно есть.

Боялся, что Оскар не послушает, и они прямым рейсом отправятся в Ниццу, где всё закончится. Да, у них останутся два дня вместе, но дома не избавиться от тоскливого ощущения «скоро разлука», а здесь можно, можно поверить, что уже Рождество, для них двоих, как и мечтал.

- Ладно, - подумав, согласился Шулейман и отложил телефон. – В конце концов, я никогда не проводил целый день в постели за просмотром фильмов. Тоже какой-никакой опыт.

Просияв, Том сказал:

- То посмотрим, «50 оттенков». Ты обещал.

- Далось тебе это так называемое кино, - усмехнулся Оскар, но вновь соизволил пойти навстречу. – Ладно, раз обещал, посмотрим.

Оскар включил фильм, а Том устроился у него под боком, голову положил на плечо и с первых секунд начала киноленты внимательно приклеился взглядом к экрану, чтобы ничего не пропустить. Он же так долго этого ждал. Сюжет несложный, насколько смог заключить за десять минут просмотра, только непонятно, почему главная героиня всё время мнётся, смущается, губы кусает, но не ему за это судить. Сюжет что-то напоминает, почти упорно. Ах, точно, Оскар же говорил, что это взрослая интерпретация истории Золушки.

Оказалось, фильм полон постельных сцен, но они не оказывали ожидаемого эффекта, скорее, вызывали молчаливое недоумение как раз потому, что совсем не возбуждали. Может, это такая режиссерская задумка? Неэротичная эротика, холодная телесность, не вызывающая отклика и являющаяся лишь фактической визуальной составляющей. Глубоко, если так. А если нет, значит, с ним что-то не так, думал Том, люди же должны возбуждаться, когда смотрят подобные вещи. Или, может, дело в том, что на экране любовным играм предаются мужчина и женщина, причём делают это так, что у него вопросы, вопросы и никакой физической реакции.

Когда кино закончилось, Том выждал ещё минуту, пытаясь собрать, переосмыслить впечатления от просмотра, чтобы найти в нём что-то позитивное, кроме времяпрепровождения с Оскаром под боком, и произнёс:

- В прошлый раз, когда я предлагал посмотреть этот фильм, я потом хотел сказать, что мой любимый фильм тот, который мы посмотрели вместе. Но я не могу так сказать.

- Я же говорил, что дерьмо редкостное, - фыркнул Шулейман. – Не знаю, лучше ли дела обстоят с оригиналом, не читал, но экранизация откровенно не удалась.

Том снова помолчал немного, глядя в тёмный экран, и спросил:

- Это и есть БДСМ?

- Это пародия на него.

Том вздохнул, отодвинулся немного. Питаемые интересом и желанием обсудить фильм вопросы крутились на языке, но робел их задавать. Главный вопрос – возбуждает ли то, что они видели?

- А… - начал Том, но нашёл ответ, посмотрев Оскару вниз.

Оскар лежал раскрытый, и было видно, что он не полностью, даже слабо, скорее, но возбуждён.

- Что? – поинтересовался Шулейман. – Начал, договаривай.

Том потупил взгляд, закусил, облизнул губы, прежде чем ответить:

- Я хотел спросить, показались ли тебе постельные сцены возбуждающими, потому что я от них ничего не почувствовал. Но уже вижу, что тебя они возбудили.

- Я не удивлён твоей реакции. Ты же нежная фиалка, которую не заводят столь пошлые, грубые стимулы, как порнография!

Шулейман резко перевалил Тома на спину и пробежался пальцами по рёбрам, щекоча. Том дёрнулся, схватился за его руку и, поняв, что Оскар прекратил, улыбнулся ему. И затем, сохраняя улыбку, выгнул бровь:

- Я фиалка?

- Не я же, - усмехнулся под нос Шулейман. - Я ромашка, мы это уже выяснили, а назвать тебя лавандочкой я не мог, в данном случае сравнение с ней неуместно.

Том вздохнул, прикрыл наполовину глаза:

- Я думаю, со мной что-то не так. На экране секс, а у меня ноль реакции.

- Забей. Главное, я знаю, как завести тебя за полминуты, - с ухмылкой на губах проговорил Оскар, искушающе наклонившись к лицу Тома. – Тем более ты особенный и ценный, что не откликаешься на левые стимулы.

Сказав это, Шулейман поднялся с Тома и вернулся в прежнюю позу, спросил:

- Будем ещё что-то смотреть? Надеюсь, ты не хочешь посмотреть вторую часть?

- А есть вторая? – Том любопытно вскинул брови.

Оскар закатил глаза, но запустил второй фильм, надеясь, что третий Тома не заинтересует, и разумно рассудив, что лучше закончить с данной серией сегодня, чтобы больше никогда к ней не возвращаться. Том же может быть жутко упёртым и надоедливым, если что-то засядет у него в голове.

Вторая часть пикантной саги понравилась Тому ещё меньше, чем первая, хотя честно пытался смотреть кино через позитивную призму, искать что-то привлекательное, типа «вот это интересно, надо смотреть и понять, что там дальше будет, во что выльется эта ситуация», потому что обидно чего-то долго ждать, а дождавшись, понять, что оно пустышка. Меньше понравилось, поскольку первая часть повторяла историю Золушки, которая по очевидным причинам близка, а вторая отошла от первоисточника. Но тем не менее вопреки надеждам Шулеймана Том захотел посмотреть и третью часть, просто из ничем не подкреплённого желания довести дело до конца и не бросать киноленту, не узнав, чем она закончилась, пускай даже идея её просмотра была провальной и от просмотра никто не получал удовольствия.

В третьем фильме Тому понравились свадьба и романтическое путешествие после, они напоминали о том, что у самого было, было у них с Оскаром, пусть и те светлые, сладкие воспоминания о медовом месяце были омрачены тем, что творилось в то радостное время у него в голове. Но сейчас Том не вспоминал о том, что омрачало начало их семейной жизни, и блаженно улыбался, проводя параллели между происходящим на экране и своим опытом.

- На нас похоже, - продолжая улыбаться, поделился соображениями Том.

- Немного. Но, будь мы на пляже, где есть другие отдыхающие, я бы от греха подальше завернул тебя в ковёр и пристегнул к поводку.

- Думаешь, я кому-то так сильно нужен? – скептически фыркнул Том.

- Думаю, что ты похотливый котик, который обожает влипать в неприятности, - Шулейман ухмыльнулся и ущипнул его за попу.

Больно, надо сказать, ущипнул.

- У меня будет синяк, - поморщившись, пожаловался Том.

- А так? – Оскар погладил по пострадавшему месту.

- Сомневаюсь, что ласка может восстановить повреждённые кровеносные сосуды, но так лучше.

Так, под одеялом, на тёплой ягодице, Шулейман руку и оставил, а Том вернул внимание к экрану. Увы, медовый месяц закончился, и началась обыденная жизнь и неприятности, в частности незапланированная беременность, которой обрадовалась лишь героиня, но не герой. Том не мог её понять, ей же был двадцать один год на момент начала истории, стало быть, сейчас примерно двадцать три, совсем молодая, сам в таком возрасте только-только сексом начал заниматься, а она ратует за рождение этого ребёнка, который что, червячок, горошина без признаков человеческого облика? Женщины на самом деле взрослеют раньше мужчин? Где-то и такое слышал. Или женщины вне зависимости от возраста взрослеют резко, когда становятся мамами, что-то у них в голове неотвратимо меняется под воздействием того, что происходит с их телом? Странно это, Том не находил объяснения мотивам главной героини.

Зато очень хорошо понимал чувства главного героя. Это очень сложно, грустно, когда сталкиваешься с тем, к чему ты не готов; когда ты не в силах ни на что повлиять, и тебя ставят перед фактом, что с тобой или без тебя оно будет. Безысходность, отчаяние неготовности и, может быть, малодушное, но честное желание оставить всё так, как есть. Том тоже не хотел ничего менять в отношениях, когда Оскар пожелал перевести их в формат брака, семьи и практически не оставил ему выбора. Потому очень хорошо понимал тревоги и кажущуюся черствость мистера Грея.

После той сцены, где раскрылся факт неожиданной беременности, Том пребывал в своих думах и спустя некоторое время решился спросить, поскольку у него имелось много вопросов, вопросов, которые, возможно, не имеют ответов, но всё равно испытывал потребность их обсудить.

- Оскар, женщины всегда радуются беременности?

- Они радуются куда реже, чем принято считать, и их можно понять, - хмыкнув, ответил Шулейман.

- Почему? – наивно на первый взгляд спросил Том, но он хотел узнать реальные причины от того, кто умнее и намного лучше знает жизнь.

- Потому что не все хотят иметь детей и не все к ним готовы, - буднично начал перечислять Оскар. – Потому что беременность, роды и послеродовой период – это сложно.

- Почему это сложно? – у Тома снова включился режим почемучки. – Беременность, например? Оили тоже так говорила, но я не совсем понимаю.

Шулейман фыркнул, прежде чем сказать:

- В среднем к концу беременности плод вместе с околоплодными водами, плацентой и всем остальным весит в среднем двенадцать килограммов. Представь, что у тебя внутри, в животе, находится такой груз, причём объёмный, он смещает твои внутренние органы и давит на них. Плюс токсикоз – тошнота беременных в ответ на любой провокатор, вкус, запах, без повода. Гипертония – повышенное артериальное давление, отёки. Сахарный диабет беременных. Запоры, изжога. Боли в спине, сложности в передвижении по мере роста живота по причине смещения центра тяжести. Симфизит – расхождение лонных костей, что иногда ведёт к инвалидности. Это только то, что так или иначе вписывают в понятие нормы, то есть хотя бы одно из списка бывает у большинства беременных.

Вот вам и чудо зарождения жизни. Угробь своё здоровье, называется. Том начал ещё меньше понимать дурочку главную героиню, которая кричит – мой ребёнок, рожу! Может быть, она не знает, как будет сложно? На её месте Том не захотел бы подвергать себя таким испытаниям, но, конечно, ему было сложно представить себя на месте женщины, тем более беременной.

Том размышлял над ещё одним вопросом, ответ на который вроде бы знал, но решил его задать:

- Оскар, а можно что-то сделать с беременностью, чтобы ребёнок не родился?

- Да, можно её прервать, сделать аборт.

Том подумал немного, уже совсем не обращая внимания на продолжающееся кино, и спросил:

- Аборт – это плохо?

- На эту тему человечество без конца спорит, но по факту аборт – это всего лишь альтернатива деторождению, такая же операция, как и многие другие. Я считаю, лучше бы как минимум пятьдесят процентов мировых беременностей заканчивались абортом, многие, очень многие дети появляются на свет, чтобы стать несчастными взрослыми, которые не нужны миру. Нас было бы меньше, и человечество добилось бы куда большего, если бы люди продолжали род осознанно.

- Зная твои возможности, после таких рассуждений мне немного страшно за человечество, - пробормотал Том и следом рассмеялся, взглянул на Оскара. – Ты случайно не собираешься уменьшать рождаемость посредством медикаментозного вызывания бесплодия у особо плодовитых слоёв населения?

- Эта ниша уже занята, - усмехнулся Шулейман. – Я не собираюсь пытаться контролировать рождаемость. Это были всего лишь мои размышления и фантазии, которые никогда не сбудутся, потому что люди по своей природе тупые, мы недалеко ушли от животных, какими бы ни были высокоразвитыми. Я такой же: я хотел завести ребёнка не потому, что был готов, а потому, что так надо, мне нужен наследник. Где здесь осознанный подход? Нет его. С той лишь разницей, что я, в отличие от тех, кто бездумно плодятся, могу дать ребёнку всё, чтобы он вырос достойным человеком и никогда не был в мире лишним.

Какая глубокая мысль. Но разве достаток и статус являются решающими, а как же любовь и тепло, которые ребёнку куда нужнее? С другой стороны, у него в детстве любви было в избытке, но где бы он был, сложись жизнь иначе, не будь подвала, центра, знакомства с Оскаром? Феликс бы рано или поздно умер, скорее, рано, поскольку был немолод и, наверное, не очень здоров, раз его смог убить один стресс, пускай и очень сильный. И как бы жил потом? Без образования, без навыков жизни, без сбережений, без жилья, ведь хозяйка дома попросила бы покинуть жилплощадь, как только не смог бы платить за неё аренду. Как бы жил [выживал] с такими стартовыми условиями? Попал бы в тюрьму за воровство, на которое пошёл от голодного отчаяния и незнания, как ещё раздобыть пищу, кроме как взять и съесть? Взяли бы его в проститутки? С симпатичным лицом и юным телом на это можно рассчитывать, на что-то другое – нет. Прав был Оскар, однажды сказав, что участь его была бы незавидна, если бы выживал своими силами. Никаких надежд, никакого просвета. Его спасло то, что судьба совершила крутой крен и выбросила в абсолютно другие жизненные условия. По сути, Оскар стал для него заменой семьи, обладающей деньгами и статусом, потом Джерри перенял эстафету и дал ему собственный капитал и место в социуме, и вот он, где находится сейчас, отнюдь не на обочине жизни.

Противоположный пример Оскар. Его не додали любви, тепла и принятия, но обеспечили всем материальным, и он вырос зрелым, цельным, точно знающим, чего хочет, и уверенным, что сможет этого добиться. В отличие от него, Тома. Да и в целом шансы на счастливую жизнь и успех повышаются по мере того, как жизнь становится легче, устроеннее. А осложняют жизнь недостаточное или некачественное питание, отсутствие собственного жилья, отсутствие финансовой опоры, чтобы мог заниматься тем, что нравится, а не тем, чем приходится, чтобы жить, отсутствие страхов за будущее и мыслей, где взять денег, чтобы через неделю не оказаться на улице и не голодать. Если бы не опыт самостоятельной жизни в Лондоне, Том не понял, но теперь он хорошо понимал, что всё это очень сложно и местами невыносимо угнетает. Даже любимой работой тяжело заниматься без продыху, когда не хватает времени на сон и какой-нибудь другой отдых, что уж говорить о пятидневке за делом, от которого тебя тошнит, особенно когда над тобой довлеет необходимость платить по счетам, не позволяющая что-то изменить и вдохнуть полной грудью.

Так что всё-таки важнее? Материальное или эфемерное? И то, и другое важно. Но если выбирать, Оскар прав, пусть лучше рождаются дети, у которых куда меньше шансов вырасти и захотеть выйти в окно, что обеспечивают ресурсы родителей. Так и рождаются озарения – любовь любовью, а кушать хочется всегда, и какая разница, насколько сильно тебя любили, если родители посчитала, что любви достаточно, и кушать тебе нечего? И перспектив на лучшую жизнь никаких. Взять для примера его семью, будь у них больше денег, будь у них дом больших размеров, не случилось бы столкновения с Кими, место которого Том занял, и всё могло сложиться иначе. Да, деньги всё-таки решают.

Концовка фильма разочаровала. Получается, серая мышка подмяла под себя красавчика-богача-доминанта? Знакомая история. Только Оскар смог восстановиться и вернуть себе силу, чему Том был рад, за него рад и за себя, что может быть рядом с ним. От того, чтобы пялиться на Оскара влюблёнными глазами, останавливала боль в самом неприятном для неё месте, приземляла настроение. За время кино-марафона действие анестетика иссякло, пришло время повторного нанесения мази. Как оказалось, наносить её нужно трижды в день.

Том снова уткнулся лицом в подушку, терпя манипуляции Оскара, которые не смог бы полностью спокойно воспринимать даже от незнакомого доктора, с которым больше никогда не увидится.

- Удачно получилось, что мы не увидимся восемь дней, - закончив, сказал Шулейман. – Находясь рядом, нам было бы сложнее воздерживаться и дать время на восстановление твоей многострадальной задницы, особенно тебе, ты же говорил, что рядом со мной не можешь себя контролировать, - усмехнулся.

- Я бы предпочёл не расставаться и не сдержаться, - пробормотал Том, опёршись на локти под обнимаемой подушкой, и посмотрел на Оскара.

Тот фыркнул:

- Ага, и вместо временной дисфункции сфинктера получил бы ректальный пролапс.

- Что это?

- Выпадение прямой кишки.

Том в шоке округлил глаза:

- Это возможно?

То, что уже переживал подобное, ничего не доказывало, поскольку есть большая разница между сексом и жестоким групповым изнасилованием недоразвитого в силу возраста тела.

- Нужно очень постараться, чтобы до этого дошло, - ответил Оскар. – Но ты старательный.

Видимо, смущение – это главное чувство его сегодняшнего дня, подумал Том. Смущение и болезненные ощущения, но боль снова свернулась под действием спасительной мази, потому ушла из фокуса сознания, оставив на первом плане остальные чувства, мысли. Один раз постарался, а Оскар ему долго будет это припоминать. Но это не отбивало желание стараться, наоборот, хотел и в ясном уме порадовать Оскара, но понимал, что едва ли сдюжит. Без допинга он брёвнышко.

Том задумчиво пожевал нижнюю губу и заговорил:

- А мы можем?.. – повернул голову к Оскару. – Ты сможешь аккуратно, чтобы мне не было больно?

- Нет, ты точно мазохист, - усмехнувшись, покачал головой Шулейман. – Хочешь от убого садомазохизма с экрана перейти к реальному? Без меня. Или ты хочешь, чтобы дисфункция осталась с тобой надолго? – вздёрнул бровь, воззрился на Тома.

Том потупился, начал ковырять пальцем простыню:

- Нет, не хочу. Я же сказал – аккуратно как-нибудь.

- Ты знаешь мой размер, у меня аккуратно не получится.

Том закусил губы, терзаемый неразрешимыми противоречиями. Ему и самому не хотелось сейчас заниматься сексом, тем, который у них обычно, сложно хотеть, когда с задействованной в нём частью тела всё плохо, а ещё голова немного тяжёлая после обилия «весёлых» сладостей. Но и не иметь секс он не хотел, они же скоро расстанутся на целых восемь дней. Как пережить их, если и сейчас ничего не будет? Как Оскара отпустить неудовлетворённым? Том не хотел секса, пресытился вчера, но, если подумать, вчувствоваться в себя, всё-таки хотел. Но не мог. Всё сложно.

- Оскар, мы же расстанемся больше, чем на неделю. И тебе, и мне будет проще, если мы… Ты понимаешь.

- Я понимаю, что ты не только мазохист, но ещё и озабоченный, я прямо-таки джек-пот сорвал, - усмехнулся Шулейман, сложив руки на груди.

Том нахохлился от его обвинения в озабоченности. Вовсе не озабоченный он, не такой, просто любит секс, если в нём Оскар участвует, и волнуется, что его у них не будет больше, чем на срок разлуки. Тем временем Шулейман продолжал мысль:

- Также я понимаю, что единственный способ, как мы можем безопасно заняться сексом – это если я буду в пассиве. Но извини, дорогой, я не в настроении.

- Что же нам делать? – растерянно вопросил Том, как всегда надеясь, что ему дадут ответ и план действий.

И Оскар также как всегда их дал:

- Как самый разумный вариант – не трахаться. Хотя у меня есть одна идейка, - Оскар ухмыльнулся, сощурился. – Но сначала давай хотя бы зубы почистим, а лучше и почистим, и душ примем, ты ж тоже в ванной только пополоскался, а не мылся.

Стоя босыми ступнями на приятно подогреваемом полу, Том орудовал во рту зубной щёткой, чуть повернул голову к Оскару и так и продолжил на него смотреть, наблюдая, как он совершает те же самые действия.

- Что? – вынув щётку изо рта, осведомился Шулейман.

Том качнул головой:

- Ничего. Просто смотрю. Мне нравится на тебя смотреть, - улыбнулся безоружно, честно.

- Давай, расскажи мне, какой я красивый, охуенный и далее по списку, а лучше скажи что-нибудь, чего я не знаю, - Оскар усмехнулся и вернул взор к зеркалу, чтобы продолжить чистку зубов.

- Но это правда. Тобой сложно не любоваться, я однажды на тебя смотрел и так и думал – он охуенный мужчина, - Том немного смутился своего откровения, но не пожалел, что сказал.

- Взаимно насчёт любования, - вновь прервав своё занятие, Шулейман указал на Тома щёткой. – Правда, не знаю, что именно меня в тебе цепляет, но любоваться, бесспорно, тянет, особенно когда ты сидишь спиной. Меня чем-то нереально цепляют эти линии, - он провёл пальцами по излому позвонков в основании длиной, тонкой шеи Тома, скрытой под нечёсаными кудрями, по острым лопаткам и месту между ними.

Том передёрнулся от лёгкой, посылающей мурашки щёкотки, улыбнулся губами непроизвольно, взглянул исподлобья на Оскара вспыхнувшими огоньками глазами. Такой простой жест, но он Тома заводил; тот случай летом в ванной комнате не был случайностью и ошибкой.

- Не забудь причесаться, - Шулейман не ограничился комплиментами, - волосы у тебя выглядят, как шерсть бездомной собаки.

- Можно было ограничиться приятными словами, - с обидой заметил Том.

- Можно было, но я человек объективный, что хорошо – говорю, что плохо – тоже. Кстати, ты в курсе, что ты первый и единственный, с кем я делю раковину? – Оскар взглянул на Тома, приподняв брови. – Теперь в курсе. Секс в душе я любил всегда, но ни с кем и никогда, кроме тебя, не разделял проведение гигиенических процедур.

Приятно. Том заулыбался от того, что ещё в одном он первый и единственный для Оскара, и, вздохнув, опустил глаза, говоря:

- Оскар, я должен тебе сознаться, ты не единственный, с кем я так чистил зубы, я делал это с Эллис.

Театрально преувеличил степень тяжести своего преступления и вины, играл. Шулейман ответил в том же духе:

- Всегда так: я тебе верность храню, а ты изменяешь мне со своими друзьями.

Том хихикнул, вновь бросил на него горящий светом взгляд. Закончив с чисткой зубов, Шулейман приступил к бритью. У Тома не было поводов тоже оставаться около раковины, но он не пошёл мыться, топтался рядом, наблюдая снова. Ему нравилось смотреть, как Оскар бреется – потому нравилось наблюдать за ним за любым занятием и потому, что бритьё вызывало интерес, так как являлось для него диковинкой, поскольку самому ни разу не пришлось избавляться от щетины на лице.

Здесь в придачу к ванной имелась и душевая кабина, не слишком просторная, но двоим места хватало. Том облился водой, выдавил на ладонь прозрачный, нейтральный, не имеющий запаха гель для душа и, вымывшись сверху, подумал, что всё-таки надо было помыться, пока Оскар брился, потому что мысль при нём мыться ниже пояса парализовала и холодила. А помыться надо, раз они пойдут в постель.

Выдавив ещё геля, Том отвернулся от Оскара, собираясь с мыслями и силами, опустил голову и негромко попросил:

- Не смотри.

- Я на тебя и так не смотрю, - отозвался Шулейман, занятый намыливанием тела.

- И не смотри. Я не хочу, чтобы ты видел.

- Что видел?

Том добился прямо противоположного результата – Оскар обернулся и непонимающе смотрел на него.

- Как я моюсь, - ответил Том, борясь с желанием немедленно закончить принятие душа. – Внизу.

Шулейман усмехнулся, поведя подбородком, и сказал:

- Не вынуждай меня самостоятельно тебя подмывать.

- Нет! – Том воскликнул, шарахнувшись, вскинул руки. – Не говори этого, я не могу это слышать, - закрыл уши, затем закрыл ладонями лицо, едва не трясясь от внезапного шквала эмоций.

Шулейман окинул его взглядом и, цокнув языком, произнёс:

- Сколько раз я говорил, что тебе надо лечить нервы? Это по-прежнему актуально.

- Мои нервы здесь ни при чём, - Том немного опустил руки, открыл глаза. – Просто есть некоторые вещи…

- Мойся уже, - перебил его Оскар, - пока я не передумал и взялся лечить тебя от стеснения.

Тому было, что ответить, но он предпочёл промолчать и сделать, как Оскар сказал, пока представляется такая возможность. Оказалось, не так уж страшно помыть интимные части тела не наедине с собой, когда есть более страшная угроза.

Вернулись в спальню свежие, приятно распаренные, пахнущие мятной пастой, такие же голые, как уходили в ванную. Завалились на изрядно помятую кровать, и Шулейман притянул Тома к себе, нежно поцеловал, сходу не давая ему времени задуматься, что потом и невозможно сделать. Гладил тонкое тело сначала кончиками пальцев, отчего у Тома мурашки бежали, бежали, бежали, разбегались до тех же самых кончиков пальцев, и хотелось улыбаться, но для этого пришлось бы отвлечься от поцелуя, потому улыбался внутри, душой и сердцем. Оскар кончиком языка провёл от челюсти Тома к скуле, кончиком носа обвёл ушную раковину и уткнулся в волосы на виске, глубоко вдохнул, предугадывая его положительную реакцию. Том затрепетал и оцепенел одновременно. Неужели Оскару тоже нравится, как он пахнет? Неужели не он один плывёт от его запаха, ощущает нечто животное, что и привязывает, и возбуждает. От этой мысли немного кружилась голова.

Том прикрыл глаза и запрокинул голову, сливаясь с движением Оскара, открывая горло его губам и языку, изучающим тонкую кожу, линию бьющейся крови, прикосновения к которой кричали в мозг сигналом об опасности для жизни, но это и возбуждало столь же сильно, как страшило на уровне древних инстинктов. Шулеймана всегда заводило, как доверчиво Том открывал горло. Поцелуи в шею обыденны, банальны, но Том принимал их по-особенному, с немым посылом: «Ты можешь вгрызться мне в горло, но я всё равно позволю тебе». То, что Том безоговорочно доверял и доверялся ему, будоражило Оскара.

Прикосновение стали сильнее, всей ладонью, обеими, но не задерживались нигде, поглаживаниями распаляли кожу, нервы. Тома потянуло ахнуть, когда Оскар прикусил кожу на его шее, на том самом опасном, возбуждающем месте, но почему-то считал, чувствовал, что сейчас правильнее молчать, и сохранил тишину, нарушаемую лишь звуками обоюдно учащающегося и тяжелеющего дыхания и поцелуев. Правильнее, потому что момент особенный. Какой-то необъяснимо особенный момент, каких у них было уже не счесть сколько, но от того каждый не теряет ценности. Важности на грани ощущения сакральности.

- Повернись, - сказал Оскар хриплым голосом, посмотрел тёмными, почти потерявшими зелень за глубиной зрачков глазами.

Да, его тоже возбуждал запах Тома, взаимодействие с ним и он целиком. Тому вовсе не обязательно что-то делать, Шулейману хватало собственных прикосновений к нему, поцелуев, чтобы внизу разгорелся адский пожар. Чаще всего пожар зачинался ещё на этапе взгляда и мысли.

Том перевернулся на другой бок, спиной к Оскару. Шулейман обнял его, прижался всем телом, изгиб к изгибу, нарочито медленно, доводя до непроизвольных вздрагиваний мышц, провёл ладонью внизу по его животу и обхватил ладонью член. Думал воспользоваться смазкой, которой они вчера едва не флакон израсходовали, но взгляда хватило, чтобы вспомнить и убедиться, что организм Тома собственную смазку в более чем достаточно количестве. Оставалось только размазать тёплую скользкую влагу с конца по всей длине.

Оскар сразу начал двигать кистью, одновременно чувственно целуя Тома в изгиб шеи, между шеей и плечом. Том томно, страстно вздохнул, выгибаясь от действий Оскара, в его руках, не отпускающих жарких объятьях. Шулейман поцеловал его, когда Том повернул к нему голову, как слепой котёнок, с закрытыми глазами и разомкнутыми губами, ищущими его губы. Целовал глубоко, мокро, неспешно под стать движением руки, в которых не торопился.

Впервые Том не просил дополнительной стимуляции. Впервые не думал об анальной стимуляции, не хотел её. Та часть тела, которую привык эксплуатировать для удовольствия, временно вышла из строя, потому и мыслей и желаний соответствующих нет. Но и того, что Оскар ему давал, неожиданно оказывалось достаточно для сворачивания разума в мутный водоворот, вполне достаточно, если не думать о другом. Но Том чувствовал, последней устойчивой точкой плывущего сознания чувствовал, как член Оскара упирается ему в ягодицы. Мышцы сокращались, отчего тело вздрагивало.

Том разорвал поцелуй, когда глотать звучные вздохи, постанывания стало невозможно, и Шулейман переключился на поцелуи в щёку, в висок, не оставляя его без ласки, обхватил рукой поперёк шеи. Оскар видел его повёрнутое вполоборота лицо, опущенные веки, раскрытые, подрагивающие, будто бы Том хотел что-то сказать, но никак не мог, губы, сведённые брови, что всё вместе складывалось в обманчиво страдальческую гримасу, но любой, кто знает, как выглядит настоящее удовольствие, поймёт, что это оно. Чистое, откровенное удовольствие. Лицо Тома в такие моменты, когда он забывал все свои комплексы, страхи, ограничения, притягивало взгляд Оскара, гипнотизировало, рождало чувство вскипания крови в самых мелких сосудах. Изломанное гримасой наслаждения лицо некрасиво с общепринятой точки зрения, но является самым прекрасным, самым честным. Шулейман не удержался и вскользь поцеловал Тома в раскрытый рот, прихватил нижнюю губу, оттянул, почти укусил. Давления зубов не хватило для того, чтобы захват стал укусом.

Том цеплялся пальцами за его бедро, сам вжимался в Оскара, уже мало что соображая за оглушительным рокотом сердца. И излился в его ладонь. Предугадывая оргазм Тома, Шулейман сместил руку на головку, взял в кулак, чтобы сперма не выстрелила на простыню, и подключил вторую руку, двигал по стволу сложенными кольцом тремя пальцами, дабы не обделять с