Читать онлайн "Убежище"

Талагия привстала на стременах, и боль в ее бедрах вспыхнула, как расплавленный шлак. Та самая боль, что накапливается за недели в седле, за недели по дорогам, вымощенным чужой глупостью. Ее взгляд цеплялся за горизонт, где небо лизало Ржавую пустошь с той же жадностью, с которой старый пес слизывает последнюю каплю жира с кости.

Там висела тьма. Настолько черная, что даже в памяти гномов, копавших под землей там, куда не заглядывает солнце, не хранилось ничего подобного. Эта тьма не просто нависла — она впитывала мир, как губка — влагу из воздуха, тепло из песка, звук из тишины…

Северные пики Ротаргардских гор, еще утром отблескивавшие ледяной белизной, теперь тонули в этом мраке, как брошенные в чан с дегтем кости.

Буря.

Слово застыло у баронессы на языке, горькое, как пепел. Легат не слышала воя ветра. Не чувствовала первых капель. Но кожа под кольчугой покрылась мурашками. Воздух стал густым и соленым. Все живое исчезло. Мухи, которые еще час назад слетались на потную шею ее коня, теперь дрожали в трещинах земли. Даже ветер, этот вечный сплетник, зажал глотку.

Природа не просто затаилась — она свернулась в комок, как раб перед ударом бича. Все живое, даже самое отвратительное и упрямое, попряталось. Потому что зверье знает: есть бури, что ломают деревья — и есть те, что ломают жизни.

— Грешные магистры... — выдохнула лю Ленх, прикрывая глаза ладонью от последнего луча умирающего солнца.

Она оглянулась. Никого. Только пустошь, ржавая от летнего жара, да дорога, покрытая тенью собственной глупости. И тогда, когда убедилась, что слышит лишь свой пульс и учащенное дыхание коня, баронесса выплюнула:

— Харгат дракк’та! — на гномьем, коротко, как удар молотом по наковальне.

А затем добавила:

— Грум-шак к’зул гоб!

Утробное, сырое орочье проклятье, от которого даже конь фыркнул, будто почуял запах крови.

Идти вперед — все равно что плевать в глаза Темнейшему и ждать, что он ответит благодатью. Буря накроет задолго до первых орочьих шатров. А если зеленокожие и остались в своих лачугах — пусть им повезет больше, чем ей. Посланница Триумвиров не завидовала ни их норам, ни их вере в то, что шкуры и кости удержат небо.

Оставался один путь — назад. К серым, безжизненным хребтам Ротаргардских гор. К развалинам Йерерхейма, которые Талагия миновала несколько часов назад. Не убежище — каменная пасть. Ни горячего варева, ни кружки темного эля. Не потому, что хозяева скупые — хозяев там не было уже несколько веков. Гномы покинули свою крепость и бесчисленные шахты под ней в одночасье: не взяли сокровищ, не затопили штольни, не оставили даже проклятия на дверях. Просто ушли, будто сама земля велела им бежать.

Истинные причины канули в лета, растворились в пыли времен. Бородатые живут долго, куда дольше людей — даже если этот человек оборотень. Но и их память стирается, как надпись на надгробье.

Решение созрело, как язва на голодный желудок. Горькое, неизбежное, но спасительное.

Резко дернув поводья, лю Ленх развернула жеребца. Конь, уловив волю хозяйки, рванул с места, поднимая облако едкой пыли.

Назад – не значит сдаться. Это – не бегство. Это – отступление. Хотя Триумвиры были уверены, что плох тот легат, что доживает до тридцати, баронесса, напротив, считала, что легат хорош, пока жив.

Пока посланница особых поручений принимала решение, шторм воспользовался ее заминкой, как каша в печи – замешательством нерадивой хозяйки. Буря сочилась следом, как тень сквозь щели в досках. Тьма окутала пустошь густой, непроницаемой пеленой, роняя капли на землю, как потроха из распоротого брюха.

Конь хрипел, дрожал всем крупом. Он втягивал воздух полной грудью – коротко и судорожно, будто вместо грозы чуял вонь разоренной могилы.

— Йел-ла! — вскричала Талагия на орочий манер, вонзив шпоры в бока долгим, рвущим движением, будто вгоняла в разгоряченную плоть животного собственное отчаяние.

Жеребец заржал от обиды. Даже лучший скакун не обгонит гнев небес. Ветер не дул — он бил. Швырял пригоршни пыли, что впивалась в лицо как стеклянная крошка. Хлестал по бокам, рвал плащ, заползал под кольчугу, обжигая кожу ледяной рукой. Капюшон слетел, волосы прилипли ко лбу, и первая капля дождя щелкнула по темечку — не случайно, а будто специально целясь. Холодная и тяжелая, как камень из невидимой пращи.

— Йел-ла! — снова крикнула лю Ленх, стегая поводьями по промокшей шее.

Копыта стучали по дороге, выбивая пыль, но та уже сливалась с грязью — тонкой, липкой, как кровь после удара. Плащ легата, еще миг назад хлопавший, как парус, моментально промок насквозь, обвиснув на плечах мокрой шкурой дохлой твари. Он тянул вниз, сковывал плечи, наливаясь водой, холодной, как дыхание покойника. День не просто превращался в сумерки — его выгрызали, выкусывали клочьями сполохи молний, которые рвали небо, как гнилую ткань. Над головой уже не гремело — клокотало, булькало низким рыком, будто сам Темнейший перемалывал скалы в своей утробе.

Впереди, сквозь водяную пелену, проступил Йерерхейм. Угрюмые стены, перечеркнутые косыми струями дождя. Черные дыры бойниц смотрели на странницу безразлично, как глаза давно истлевшего черепа.

— Йел-ла!

Это был уже не клич, а стон. Талагия припала к шее коня, чувствуя, как бьется под толстой шкурой его испуганная кровь.

Жеребец, учуяв запах гномьих нор, сам рванул вперед, собравшись в последнем, отчаянном броске. Они перелетели через груду развалин не скакуном и наездницей, а двумя тенями, бегущими от одного и того же конца. Копыта загремели по широким ступеням, отскакивая от мокрого камня. Потом — темнота. Своды. Тишина, оглушительная после рева бури.

Внутренние ворота давно пали, остались только петли — массивные, темные, как сгустки ночи. Их не украли не из-за веса. Гномы вмуровали в камень не просто железо — свою упрямую волю. Снять их смог бы только другой гном. Или время. Но времени здесь, казалось, не было вовсе.

Конь, свернув за первый же угол, остановился, тяжело дыша. Пар валил от его шкуры клубами, смешиваясь с запахом сырого камня и древней пыли. Снаружи шторм еще буйствовал, швыряясь в стены пригоршнями дождя и грохотом, но здесь, внутри, его ярость была слышна лишь как далекий, бессильный гул.

Тишина, что их встретила, оказалась гуще любого грома. Она не давила — наползала, вязкая и холодная. И пахла не дождем. Пахла забвением. И камнем, который помнит лишь тяжесть собственного падения.

Крыша Йерерхейма давно обвалилась, не желая более служить укрытием от небесного гнева. Но несколько этажей с гранитными сводами еще держались — не из верности прошлому, а из упрямства камня, что не знал, как сдаваться. Дождь не лился внутрь. Он сочился. Просачивался сквозь трещины темными, живыми ручьями, струился по стенам, оставляя блестящие, как слезы, следы, и собирался в лужи на полу — черные зеркала, отражавшие лишь призраков былого величия.

Спешившись, Талагия сбросила плащ. Тяжелая, мокрая ткань шлепнулась на камень. Баронесса встряхнула его одним резким движением — не чтобы высушить, а чтобы вытрясти из него эту проклятую дорогу, проклятую грозу и проклятую надежду на удачу. Холодные брызги ударили по щекам, словно плевок бури вслед.

Поднявшись на цыпочки, легат прильнула к узкой щели бойницы.

Чернота простиралась до самого горизонта. Тучи, плотные и зловещие, обнимали снежные пики Ротаргардских гор, будто пытаясь задушить их в собственных объятиях. Они не плыли, а клубились, копошились, как личинки в гниющей ране.

— Да-а, — выдохнула лю Ленх. — Похоже, мы тут надолго…

Из седельной сумки она вытащила полосу вяленого мяса — жесткую, соленую, с прожилками жира, что давно превратились в воск. Откусила кусок. Жевала медленно, механически, думая не о вкусе, а о том, как обустроить эту каменную могилу на неопределенный срок. Нужен огонь. Нужен сухой хворост — редкость в руинах, пропитанных сыростью. И корм для коня.

Жеребец беспокойно всхрапнул, ударив копытом по камню. И тогда Талагия тоже почувствовала.

Сначала — чеснок. Грубый, едкий, будто его давили каблуком на граните. Потом — бобровый хвост, вареный до тех пор, пока кость не превратилась в студень. А под этим — металлический привкус, как от крови на губах после удара. Легат громко чихнула — и в тот же миг пальцы сами собой сомкнулись на шершавой обмотке эфеса.

Орк.

Сомнений не было. Только зеленокожие варят бульон, настолько ядреный, что в нем можно растворить подкову. Но настроение повара — вот вопрос. Друг? Враг? Или отшельник, одичавший настолько, что уже не различает, кто перед ним — мясо или гость?

Таиться бессмысленно. Цокот копыт гремел по залам, как молот по пустому шлему. А ее чих — громче любого предупреждения.

Лю Ленх бросила взгляд на темную галерею, откуда полз запах. Лучше нагрянуть первой, чем ждать, пока в спину вонзится топор.

— Жди здесь, — прошипела она, проводя ладонью по мокрой, жесткой шерсти коня.

Животное ответило долгим, тяжелым взглядом — огромными карими глазами, в которых читался сухой упрек. Куда он денется? Не привязь держала жеребца под сводами цитадели, а страх перед тем буйством, что царило за ее стенами.

Баронесса сбросила шпоры. Они упали на камень с коротким звоном, слишком громким в этой гробовой тишине. Затем извлекла меч. Лезвие вышло из ножен почти беззвучно. Привычное движение. Клинок был продолжением ее руки, ее воли, ее тревоги.

И шагнула во тьму.

Не как гостья.

Не как жертва.

А как хищница, идущая на запах крови.