Читать онлайн "Частицы случайности"

#1

Зона вылета в аэропортах считается самым безопасным местом на земле. Здесь никогда ничего не происходит. Даже изрядно подвыпившие пассажиры ведут себя вполне прилично и лишь блуждают сальными глазами по глубоким декольте сидящих напротив женщин. Утром выпивших пассажиров не бывает. Бывают только те, кто с похмелья.

На вышарканном кресле с грязным синим сиденьем, боком к входной двери, сидел молодой человек. Его глаза блуждали по залу. Он не был пьян. Он не был с похмелья. Он просто сидел, время от времени доставал из внутреннего кармана куртки смартфон и смотрел на экран.

На нём была когда-то чёрная, но уже порядком выстиранная ветровка с давно стёртым тефлоновым покрытием и серым сетчатым подкладом. Такую одежду покупают не для красоты, а по списку характеристик: вес, водяной столб, количество карманов. Резинки на рукавах, как и кулиски на капюшоне, давно растянулись. Правый внутренний карман, где лежали паспорт и посадочный, он застегнул дважды — сначала машинально, потом проверил и застегнул ещё раз, хотя пуговицу намертво обхватывала петелька. Ноги он закинул на небольшой чёрный чемодан ручной клади, ровно по размеру рамки для проверки багажа, но с перевесом в один килограмм двести граммов. Выдвижная ручка была спрятана. Сумку с ноутбуком он держал на коленях. Сумка, как и чемодан, не имела ни наклеек, ни бирок, ни светло-зелёной или ярко-оранжевой ленточки на ручке — ничего, что помогло бы отличить её от тысячи таких же.

Авиация — самый безопасный транспорт из всех, что придумал человек. Одно происшествие на несколько миллионов вылетов, и цифра эта год от года становится только лучше. Каждая строчка в лётных руководствах написана кровью, каждая процедура — чья-то последняя секунда, превращённая в пункт регламента, и поэтому в небе давно почти ничего не случается.

Молодой человек, сидевший с ногами на чемодане, знал статистику. Он знал и другое: цифрам нельзя верить. Он сам не раз жонглировал данными, чтобы показать необходимый результат. Он прекрасно понимал, что считают только то, что происходит между отрывом и касанием. Всё, что случается с человеком после того, как он выкатил чемодан из зоны прилёта, ни в один отчёт не попадает. Никто не ведёт учёт семей, которые заканчиваются в течение месяца после возвращения мужа или жены из отпуска или командировки. Никто не считает разговоры на кухне, которые могли бы разбудить соседей в два часа ночи. Самолёт садится штатно, пассажиры покидают салон, и уже там, на земле, начинается то, ради чего стоило бы держать отдельную комиссию.

За окнами, которые начинались почти на уровне груди, должна была открываться полоса. Стекло, тонированное изнутри синей плёнкой, не мыли давно: снаружи сверху вниз шли высохшие дорожки дождя, изнутри лежал ровный серый налёт, и всё, что находилось за ним, читалось приблизительно. Хвост чужого борта. Жёлтая точка тягача. Дальше начиналось серое молоко. Молодой человек смотрел сквозь налёт и думал, что примерно так, через мутное стекло, люди обычно и разглядывают то место, куда собираются лететь.

Кондиционер работал, но воздух не двигался. Он стоял плотный и тёплый, замешанный на запахе колы, кофе из автомата, хлорки из туалета и том особом запахе, который появляется там, где полторы сотни человек за час разулись перед рамкой и обулись после неё.

И здесь ничего не происходило.

Табло над стойкой показывало тот же рейс и то же время посадки, что и десять минут назад. Девушка в форме авиакомпании стояла у закрытой двери и разговаривала с напарницей о чём-то, не имеющем отношения ни к самолёту, ни к людям, которые на него собирались. Уборщица третий раз возила шваброй по одному и тому же квадрату плитки у входа. Очередь в туалет стояла человек в шесть и не двигалась; кто-то в её хвосте вытягивал шею, заглядывал вперёд и снова вставал ровно.

Молодой человек рассматривал зал так, как рассматривают склад перед инвентаризацией.

Через два кресла от него сидел человек лет пятидесяти в костюме, который был дорогим лет десять назад — это читалось по посадке плеч и по тому, как обмялись лацканы. Стоптанные туфли с отстающей подошвой стояли на полу носками к окну. Они стояли очень аккуратно, как ставят обувь дома в прихожей. Сам он сидел в носках. На правом, у большого пальца, была дырка размером с монету, и он её не прикрывал, не подтягивал носок, не убирал ногу под кресло. Рядом с ним на сиденье лежала книга, обложкой вверх, раскрытая посередине, и клеёный корешок уже запомнил разворот. Маркес. «Сто лет одиночества». Он не притронулся к ней ни разу за последние пятнадцать минут. Зато держал в руках паспорт и то и дело вытаскивал из кармашка обложки фотографию и крутил её в руках. На снимке виднелись заломы, края обтрепались. Держал он её к себе, так что видна была только обратная сторона, и даже с двух кресел на ней можно было различить надпись красивым женским почерком: «На память. С любовью!» и дату 21 июня 2004.

У левой колонны, прямо на поцарапанной и ещё влажной от швабры плитке, разулся приезжий в клетчатой рубашке, с обгоревшей полосой на шее. Он поставил ботинки к стене, расстелил куртку подкладкой вверх, опустился на неё коленями и начал молиться. Он делал это молча, без всякого вызова, как человек, который выполняет необходимую работу, точно знает, сколько времени она займёт, и знает, что обязан её сделать. Мимо него шли в туалет и обходили по дуге. Никто не смотрел подолгу. Он поднялся, обулся, свернул куртку и сел на своё место, и в зале от него не осталось ничего, кроме двух влажных отпечатков на плитке, которые высохли за минуту.

У той же колонны, ниже и с другой стороны, была розетка. Возле неё, лицом к бетону, стояли трое: женщина в спортивном костюме, парень в наушниках и седой мужчина в рубашке навыпуск. Провода у всех оказались короткими, и все трое держали телефоны на весу, прижавшись к колонне и почти касаясь друг друга плечами. Ни один из них за пять минут ни разу не оторвал взгляд от смартфона.

Дальше, в кресле у прохода, спал мужчина, обняв рюкзак и намотав лямку на запястье. Женщина у окна говорила в трубку: «Ну всё. Всё. Я напишу, как сядем» — и не могла положить, и повторяла «всё» ещё три раза, и всё равно не заканчивала разговор. Пожилая женщина держала на коленях детское автокресло, пустое, с пристёгнутым в него огромным плюшевым зайцем. Полная женщина в вязаной кофте держала на коленях коробку с тортом, перевязанную лентой, — держала ровно, не ставя на пол, хотя до посадки оставалось ещё двадцать минут, и было понятно, что все четыре часа она продержит её точно так же.

Молодой человек в чёрной ветровке провёл инвентаризацию до конца и подвёл собственный итог.

Вещи в этом зале делились на две группы. Одни существовали сами по себе: чемодан, паспорт, зарядка, смотанная банковской резинкой, термос, пакет с логотипом кондитерской фабрики из местного магазинчика с сувенирами. Другие были куплены, взяты, испечены или упакованы для кого-то ещё, и по ним безошибочно определялось, что человека на другом конце ждут. Торт. Автокресло. Чехол с теннисными ракетками. Даже дырка на носке косвенно относилась ко второй группе, потому что до недавнего времени кто-то за этим следил, а теперь перестал, и мужчина в костюме, судя по всему, узнал об этом одним из последних.

Он мысленно перебрал собственный багаж. Чемодан пятьдесят пять на сорок на двадцать три. Ветровка. Паспорт, посадочный, телефон, второй телефон, ноутбук, зарядка от ноутбука, две рубашки, ещё одни джинсы и кроссовки, рабочий костюм, в каких ходят электрики, складские или грузчики, две футболки, электрическая бритва с растрескавшимся проводом зарядки и лопнувшей полистирольной крышкой, дорожный несессер с джентльменским набором таблеток от аллергии, боли в горле, парацетамола, обязательного набора витаминов, потрёпанный ежедневник, ещё один ежедневник с пластиковой обложкой, шариковая ручка Bruno Visconti, футляр с жёстким диском и переходником для ноутбука, скрученные проводные наушники Apple с переходником mini Jack — Lightning. Анальгин от головной боли он всегда держал в боковом кармане сумки рядом с зарядкой от телефона.

В чемодане были только его вещи.

— А тебя жена провожала? — спросил Борис, сидевший рядом.

Он не сразу перевёл взгляд.

— Зачем? Провожают, когда далеко.

Он пожал плечами.

— А… Ну да. Катя вот пишет каждые полчаса. Спрашивает, взял ли я зарядку.

— Взял?

— Взял.

Борис положил телефон на колено экраном вниз, подумал и перевернул обратно.

Телефон в кармане ветровки вздрогнул.

Он не полез за ним сразу: досмотрел, как уборщица заходит на четвёртый круг по тому же квадрату, снял ноги с чемодана и только тогда достал.

Мессенджер p2p, который появляется в магазине приложений, только если сменить страну. Один контакт, без имени.

Он ответил и открыл переписку с женой.

Последнее сообщение было отправлено три дня назад и состояло из нескольких слов.

«Я забыла вынести мусор. Пакет на пороге».

Ни одного слова, которое можно было бы принять за «береги себя».

Он закрыл переписку и посмотрел в стекло, за которым по-прежнему ничего не было видно.

За два часа до...

Третьи сутки они почти не разговаривали. Он и сам уже не помнил, из-за чего на этот раз. В последнее время она даже не замечала, когда он возвращался с работы. Поводы менялись, но итог был известен заранее.

Жена стояла, привалившись спиной к стене, скрестив руки на чёрной атласной пижаме с кружевами.

— Уже уезжаешь? — произнесла она наконец.

Он допил холодный кофе. Поставил чашку в раковину, к трём таким же, громоздившимся на горе грязных тарелок.

— Удобно ты устроился. Чуть что — у тебя командировка.

Он вышел в коридор и накинул ветровку.

— Третий день молчишь, уткнувшись в свой ноутбук.

«Как же мы до этого докатились», — подумал он и тяжело вздохнул.

— Мне пора. Такси ждёт.

Она поправила бретельку пижамы. Он помнил, как дарил её полтора года назад, на Новый год. Они вместе ходили в магазин и выбирали пижаму, о которой она давно мечтала. На шортах кружево уже протёрлось и кое-где начинали выглядывать нитки.

— Конечно, ждёт. Тебя везде ждут.

Она не договорила. Хотя раньше всегда договаривала.

Он резко сунул руку во внутренний карман и коснулся пальцем шершавой кожаной обложки паспорта.

Она смотрела на него так, как смотрят на курьера, который привёз вместо роллов «Калифорния» лапшу «Вок», но спорить уже не хочется.

«Да, слёзы были бы сейчас совсем некстати, — подумал он. — Хорошо, что она так и не освоила этот метод манипуляций».

— Разговор закончен.

Она отвернулась к окну и качнула головой.

— Хорошего отдыха.

Он на секунду задержался, словно чего-то ждал. Она подошла и поцеловала его. Он посмотрел на пальцы её ног и повернул голову. Её губы угодили в уголок рта.

Он мысленно пробежался по чемодану, вспоминая, не забыл ли чего. Поднял чемодан и вышел. Дверь закрылась за ним с негромким щелчком. Подходя к лифту, он ещё слышал, как дважды проворачивается в замке ключ.

Машина ждала у подъезда. Водитель помог уложить чемодан в багажник, и такси, проехав через двор, плавно вырулило на дорогу.

Он откинулся на спинку сиденья и посмотрел в окно. Эти поездки давно стали для него чем-то вроде химических реакций: очищали разум, превращали в осадок рутину, проблемы, монотонное течение жизни. В них был вызов — возможность действовать по своему алгоритму, а не выполнять чужие команды. И главное — в них не оставалось времени думать о том, что он оставил дома. Так было проще.

За окном было уже светло, но город только-только начинал просыпаться.

Он достал телефон и открыл терминал с биржевыми котировками, пролистал лист. Сплошной рыночный компромисс с движением строго на восток. Он ткнул на строчку со звёздочкой, внимательно посмотрел на график. Плюс пятнадцать процентов за ночь. По лицу скользнула тревожная тень.

Он кликнул на иконку на экране.

«Рост видел?» — набрал он.

«Да».

«Что думаешь?»

«Мы не одни в стакане. Кто-то активно набирает позицию».

Он постучал большим пальцем по краю экрана. За окном проплывал забор крестьянского рынка выходного дня. На светодиодном табло новой автобусной остановки, рядом с сохранившимся советским входом, виднелась надпись ВДНХ. Мелькнули и исчезли знакомые ворота давно закрытого ипподрома, где он раньше любил бывать. Двигатель загудел, и машина поползла на подъём виадука, нависающего над железнодорожными путями.

«Кто бы это ни был, он торопит события».

«И что будем делать?»

«Сбрасывать пассажиров».

«Ставлю планку и загоняю в коридор?»

«Вариантов немного».

«Думаешь тильтанут?»

«А куда они денутся?»

Он прикрыл глаза и положил голову на подголовник.

В фирме, где он начинал, коридор считали выходным. Стажёров отправляли за пивом, роллы и пицца списывались на представительские, а в переговорке доставали карты и играли в покер на деньги. Правда, вывеска снаружи была «Промстройбанк», и номер лицензии ЦБ на табличке настоящий.

Он открыл глаза и посмотрел в окно. Миновав кольцевую развязку с памятником ракете-носителю «Ангара-5», такси вывернуло на шоссе и направилось в сторону аэропорта.

***
Лучи утреннего июньского солнца проникали сквозь зелёные кроны деревьев и отражались в больших панорамных окнах двухэтажного здания.

Типовое сооружение, построенное после «двухтысячных», уже пережило масштабную реконструкцию и выглядело как один из тысяч подобных объектов «Аэропорты Большой страны». Единственное, что выделяло его из общей массы — странные массивные козырьки над входом и выходом, похожие на водосбросы плотины.

Несмотря на раннее воскресное утро, парковка перед зданием была забита машинами. Огромные двухэтажные пассажирские автобусы и яркие маршрутки соседствовали с военным транспортом.

У входа группа коротко стриженных людей в одежде с нашивками на липучках курила, пряча лица в сизом облаке табачного дыма. Тактические рюкзаки, набитые до предела так, что стропы не сходились, валялись тут же, на обшарпанных деревянных брусьях скамейки, прикрученных массивными металлическими болтами к бетонным опорам. Из бокового кармана одного из рюкзаков торчала бутылка воды и два блока сигарет. Наклеек и бирок от прошлых перелётов не было ни на одном из них.

Мимо военных прошла стайка молодых девушек в коротких летних платьях, волоча за собой огромные чемоданы с потёртыми наклейками и бирками багажа. Их беззаботная болтовня о предстоящем отпуске резко контрастировала с серьёзными и короткими фразами военных. Один из коротко стриженных парней присвистнул и что-то сказал им вслед. Девушки даже головы не повернули, как не поворачиваются на звук, который изначально отнесён к незначительным. Пройдя несколько шагов, одна из них остановилась у ступенек, чиркнула зажигалкой и затянулась. Остальные остановились рядом с ней.

На парковку въехала машина с наклейками такси. Не найдя свободного места, она остановилась прямо посреди проезда. Водитель вышел и открыл багажник.

— Удачного путешествия, — произнёс таксист, аккуратно ставя небольшой чемодан на асфальт.

— Благодарю вас, — ответил молодой человек. Он не улыбнулся. Уголок губ едва дёрнулся, но тут же замер.

Взяв чемодан и закинув сумку на плечо, он двинулся ко входу в аэропорт с той лёгкостью и привычностью движений, с какой двигается новый экипаж, прибывший утром на маленьких тёмно-синих автобусах, чтобы сменить пилотов, прилетевших ночным рейсом.

На мгновение он остановился и поднял глаза в небо. Сквозь какофонию звуков аэровокзала: шум автомобилей, сигналы клаксонов, недовольные крики водителей, которые не могут разъехаться на тесной парковке, разговоры людей, он пытался расслышать звенящую тишину этого июньского утра. «О, новый день, что ты ещё мне приготовишь?» Мысль в голове произнёс кто-то другой. Он не знал, кому принадлежит этот голос. Он посмотрел на часы. До начала посадки оставался один час и тринадцать минут.

Вдалеке послышался рёв реактивных двигателей. Над горизонтом на мгновение мелькнул зелёный силуэт заходящего на посадку Airbus A320. Самолёт скрылся за зданием, и рёв двигателей снова растворился в шуме толпы.

Проходя мимо группы девчонок, молодой человек окинул их быстрым оценивающим взглядом. Четыре девушки, пять чемоданов. Одна из них перекатывала чемодан, придерживая его одним пальцем, от чего он прыгал по брусчатке и гремел.

— Девчонки, — сказал он, поравнявшись, — пять мест на четверых, одно пустое. С пустым чемоданом в отпуск не летают.

Ближняя обернулась и выпустила в него облако дыма. Пальцы со свежим наращённым маникюром-стилетами небрежно держали сигарету. Она посмотрела на его ветровку, потом на чемодан без единой бирки, и то, что включилось у неё в лице, выключилось обратно.

— И что?

— Да ничего. Просто хотел сказать, что сезон охоты как раз открылся. Говорят, в этом году олень пошёл крупный.

Никто не захихикал. Вторая перестала жевать, надула накачанные силиконом губы. Третья опустила глаза в телефон.

Девушка с сигаретой улыбнулась и захлопала ресницами.

— Вы что-то не то подумали. Мы вообще-то на море. И вообще, мы не такие. Мы только по любви.

— По любви, — согласился он. — Удачной охоты, дамы.

Он пошёл дальше. Пятый чемодан гулко стукнул колесом о ступеньку.

В их чемоданах вещи тоже были куплены для кого-то. Просто этот кто-то ещё не знал, что его ждёт.

Скрывшись за стеклянными дверьми и войдя в здание, он достал телефон, мельком взглянул на экран и быстро убрал обратно. По привычке проверил внутренние карманы и застегнул боковые.

Аккуратно положив чемодан на ленту сканера-интроскопа, он взял со столика первый попавшийся серый пластиковый ящик, так же аккуратно положил в него куртку, поставил на ленту и сделал шаг вперёд.

Металлодетектор на входе промолчал.

Пройдя через рамку, он почти с заученной точностью повторил все действия в обратном порядке.

На полпути к стойкам регистрации его внимание привлёк грузный мужчина, растерянно стоявший у панорамного окна и разговаривавший по телефону. «А вот и Боря Сергеев в непривычной среде обитания», — подумал он и улыбнулся, подходя ближе. Почему-то эта мысль прозвучала в голове голосом Николая Дроздова. Мужчина держал трубку очень аккуратно, словно она могла сломаться от любого неосторожного движения. Со стороны видна была только спина, но этого хватало: плечи поднялись почти к ушам, левая рука сжимала и разжимала что-то в кармане.

Подходя ближе, он услышал обрывки фраз:

—… ещё нет… Да говорю же, один. Да он вообще похоже не в теме… Пока нет…

— Сергеев? Борь?

Мужчина вздрогнул и обернулся.

— Все, пока, буду держать в курсе, — быстро сказал он в трубку и убрал телефон. На лице мелькнула улыбка — заискивающая, как у ребёнка, которого поймали на воровстве конфет из вазочки на кухне.

Боря тяжело дышал, глаза расширились, и лицо покрылось испариной.

— А! Это ты… Привет, Кир. Как добрался?

— На такси. Штатно. — Он подошёл ближе. — Не выспался?

— Да жена звонила. Малой всю ночь спать не давал. — Сергеев потёр переносицу. — Жена говорит, это нормально, но блин, слушать, как ребёнок плачет, и быть не в силах помочь — это пипец как тяжело. Кажется, он ещё и простыл. Ему ещё года нет.

Он кивнул, хотя понятия не имел, каково это. Самый долгий плач в его жизни был его собственный, лет двадцать назад, в съёмной однушке, где из мебели — матрас на полу, кухонный стол, тумбочка под телевизор и пузатый монитор компьютера на табуретке. Он тогда только начал отношения с девушкой, с которой собирался прожить всю жизнь. Жизнь вышла короткой. Две недели. Однажды она просто собрала чемодан и улетела. Он стоял под струёй ледяной воды в душе и кричал в голос, надеясь, что за шумом его крик не услышат соседи. Стук в дверь он услышал не сразу. Весь синий, шатаясь, он вышел в коридор, даже не взяв полотенца, оставляя за собой мокрые следы. Соседка снизу сказала, что он её заливает.

Отсюда она и улетела. Только тогда здание было ещё старым, не таким, как теперь.

— Пошли на досмотр?

— А регистрация? Мне багаж надо сдать.

Он взглянул на сумку Бориса — обычный дорожный рюкзак, по виду не больше десяти килограммов.

— Боря, ты любишь сюрпризы или уже с утра стал адептом секты любителей ожидать багаж?

— Мог бы и нормально сказать. Без этой своей прямолинейности.

— Боря, я такой только по выходным. В будни я тактичный и деликатный, если ты помнишь, но сегодня воскресенье, сорок три минуты до посадки и очередь к стойке.

Они пошли к стойке. Борис шёл чуть позади, тихо бормоча что-то себе под нос, словно репетировал разговор с регистратором.

— Боря, ты первый раз летишь в командировку?

— Он нам каждую ночь концерты закатывает. Каждую ночь. — Борис потёр переносицу. — Катя говорит, зубы. Говорит, это у всех, это нормально.

Кир смотрел на девушку за стойкой.

— Я в три часа его укачивал и думал: а вдруг не зубы. А он смотрит на меня и орет. Жена потом перехватила и все время повторяла, что зубы. Клевала носом покачивая кроватку и шептала про зубы.

Кир наблюдал, как при виде нового пассажира у девушки за стойкой автоматически включалась улыбка.

— Смотри, она как робот.

— Жена у меня умная. Умнее меня, это точно, — пробурчал Борис.

Он кивнул, вспоминая то время, когда тоже строил планы на будущее. Когда-то он хотел детей. Когда-то верил в «потом» и «когда-нибудь». Тогда казалось, что жизнь — это последовательность простых логичных шагов: встретились, съехались, поженились, завели детей, только потом выяснилось, что жизнь не читала учебники по правильному планированию.

Телефон в кармане вздрогнул. Он достал телефон, повернул экраном к себе и набрал одной рукой, не опуская глаз на клавиатуру:

«Ему сейчас не до того. Он мир захватывает».

Ответ пришёл в два предложения. Второе он перечитал дважды.

Он убрал телефон и достал посадочный. Место 12А, у окна, как и всегда. Он любил смотреть вниз во время полёта, на этот мир, который становился понятным только с высоты тридцати тысяч футов, внизу люди превращались в точки, а их проблемы почти переставали существовать.

— Тебе нужно зарегистрироваться, — сказал он Борису, показывая посадочный талон.

— А что ты постоянно в телефоне смотришь? — спросил Борис, кивая на его руку.

Он поднял взгляд от экрана, и ладонь автоматически повернула телефон экраном вниз.

— Инвестиционный портфель. На одну зарплату не проживёшь.

Борис кивнул и вдавил голову в плечи.

— У тебя же ипотека, да? — Кир наклонился ближе, и его голос стал немного мягче. — Маленький ребёнок, жена в декрете. А тут ещё директор премии обрубил. Кстати, ты, случаем, не в курсе, всем обрубил?

— Всем.

— И как?

Боря вздрогнул, и его лицо побледнело.

— Да хреново, если честно. Постоянно разрываюсь между сигаретами и памперсами, но ты же знаешь политику нашего шефа. Я ж менеджер обычный. — Его голос дрогнул. — Был бы начальником отдела, может, и…

Он осёкся и виновато поднял глаза.

— Что — и?.. — тихо спросил Кир.

— Да ничего. — Борис отвёл взгляд к окну и закашлялся.

— Слушай, ну на самом деле не всё так плохо. Я слышал, в компании есть специальная программа для сотрудников по приобретению жилья. Не в курсе?

Боря скрипнул зубами и сжал кулаки.

— Да ладно? Серьёзно? — Кир поднял брови. — И на сколько ты вкис?

— Как и всех. Пять лет. Или полный возврат суммы с процентами.

— Да, Боря, сочувствую я тебе. Но как ни крути, директор наш молодец. Умеет мотивировать лояльных сотрудников.

— Слушай, Кир, а про инвестиции… И как, получается? Во что вкладываешь?

— В крипту, Боря! Всё в неё, родимую! — он расправил плечи и разблокировал экран смартфона. — Пока наш рынок в изоляции, вариантов немного. — Он пролистал список российских акций. — А теперь смотри! — Он открыл график и поднёс экран вертикально к лицу Бориса. — Видишь, график постоянно растёт. В среднем три и семь — пять и один процента за сутки. И это не самая быстро растущая монета. Я её держу как защитный актив.

— Это же сколько процентов годовых выходит… — Лицо Бори вытянулось. — И что, схема рабочая?

— Главное — не жадничать. Куй железо, не отходя от смартфона. Тут даже компьютер не нужен! Сколько там у тебя ипотека?

— Ну мне повезло. Удалось вымутить семейную. Слушай, а во что сейчас лучше вкладываться? — Борис наклонился ближе, и его глаза заблестели.

Кир посмотрел по сторонам.

— Да есть одна монетка, только Константинову про неё не говори.

Борис вздрогнул при упоминании имени и поднял на него глаза.

— А почему именно ему?

— Понимаешь… — Кир посмотрел в сторону и прикрыл рот рукой. — Виктор любит поговорить. Как бы это сказать, он у директора…

— Подходите, пожалуйста! — позвала девушка за стойкой.

Борис шагнул вперёд, достал из кармана паспорт и распечатку брони.

Пока Борис возился с документами, он изучал людей в очереди. Все они куда-то летели. У каждого была своя причина, свой страх, своя надежда на то, что в другом городе жизнь будет лучше, проще, понятнее. Он уже не помнил, когда перестал верить, что география решает проблемы. Наверное, после пятой или шестой командировки, когда понял, что везде одни и те же лица, те же разговоры, та же пустота.

— Ваш посадочный талон, — сказала девушка, протягивая Борису документы. — Счастливого полёта.

Они подошли к зоне досмотра. Очередь двигалась медленно, как похоронная процессия. Мужчины покорно снимали ремни, доставали телефоны, выкладывали из карманов мелочь.

— Я всегда нервничаю в таких местах, — признался Борис, глядя на сотрудников службы безопасности. — Начинаю думать, что везу что-то запрещённое в карманах.

— Знаешь, в чём парадокс? — он одним движением снял ремень и аккуратно свернул его. — Преступник знает, что несёт. А мы — нет.

— А не боишься?

— Я привык, — он усмехнулся. — Свои страхи я отправляю багажом и, как водится, по прилёте не жду их на ленте.

Подошла их очередь.

— Пожалуйста, ваш паспорт и посадочный талон, — обратилась к нему девушка за стойкой.

Он абсолютно молча подал документы. Улыбка мелькнула буквально на секунду и пропала, лицо снова застыло. Он смотрел сквозь девушку, сверявшую номера паспорта и билета, сквозь двух моложавых особистов с ноутбуком, проверявших по базе всех, кто подлежал мобилизации. Стойки, ленты, рамки, манекены в форме: всё это были декорации, мимо которых он проходил каждый раз, не задерживая на них ни взгляда, ни мысли.

Спокойным и даже несколько ленивым движением он взял документы и положил их в карман. Привычно скинул куртку, положил в корзину ремень, поставил всё на ленту и прошёл рамку. Он усмехнулся. Металлодетектор перед чистой зоной молчал.

На выходе из рамки сотрудник в форме службы досмотра поймал его взгляд. Кир смотрел сквозь него, как будто этого человека вообще не существовало, как будто это был безликий манекен с погонами. Манекен с ручным металлодетектором сделал шаг в сторону. Кир взял с ленты свои вещи и как во сне спокойно двинулся в сторону синих лавок, стоящих вдоль стены, чтобы привести себя в порядок.

За спиной послышался знакомый писк рамки.

— Вернитесь, пожалуйста, — прозвучал уверенный голос.

Борис стоял в рамке с виноватым лицом.

— Пожалуйста, вытащите все металлические вещи, ключи, мелочь. Проверьте карманы ещё раз.

Борис заметался, ощупывая себя со всех сторон, задрал футболку, дёрнул заевшую пряжку ремня. Потные пальцы скользили по металлу. Наконец он справился, бросил ремень на ленту, шагнул в рамку и зажмурился, ожидая сигнала. Сигнала не было.

— Проходим, проходим, не задерживаемся, — поторопил сотрудник.

Борис обречённо взял ремень, сумку и молча поплёлся к синим креслам.

— Я думал, тебя на металл сдадут. Для человека, который нечасто летает, ты ещё неплохо справился. Как говорит наш дорогой шеф: «Можешь же, когда хочешь».

Когда они дошли до гейта, до посадки оставалось минут двадцать. Он сел в кресло, Борис устроился рядом.

Телефон он держал в руке. Тот дёрнулся через минуту.

«Запустил робота, зажал пассажиров. Это будет бойня в лучших традициях Московской биржи».

«Не суетись. Наблюдай. Все будут заняты тем, что считают убытки».

Он усмехнулся уголком рта. В карман телефон не убрал. Положил на колено экраном вниз.

— Катя прислала фотку. — Борис тронул его за рукав и повернул экран. На фотографии младенец лежал в кроватке, широко раскрыв глаза. Выражение лица серьёзное, почти философское. — Мишка проснулся.

Кир посмотрел на фотографию. Мало же места нужно счастью. Несколько пикселей на экране, а у Бориса лицо светится так, словно он выиграл пентхаус в Сити.

— Прикольный.

Борис не убрал телефон. Держал его развёрнутым ещё секунду.

— Ты знаешь, что окситоцин вырабатывается только от прикосновения кожи к коже?

Борис посмотрел на экран. Потом на него.

— Это ты сейчас к чему?

— Я про биохимию.

Борис ещё раз посмотрел на фотографию, опустил голову, выключил экран и положил телефон на колено экраном вниз.

Голос, интонация которого звучала одинаково в любом аэропорту, объявил, что прибыл рейс из Москвы.

— А можно ещё вопрос?

— Можно.

— Ты когда-нибудь жалел о том, что сделал? — Он не поднял глаз. — Или наоборот — о том, чего не сделал?

— Ты знаешь, иногда жалею, что не читаю логи. Ведь если логи пишутся, значит это кому-то нужно. Они же пишутся всегда. Каждую секунду, годами, терабайтами и никто их не читает.

— А когда читают?

— Когда уже упало. Тогда открывают и находят, что первая ошибка была за три месяца до.

— И?

— И всё.

Борис молчал.

Раздался телефонный звонок. На экране фотография Юли из бухгалтерии. Где-то у моря. Открытый купальник, прогиб в пояснице с правой ногой на носочке, пальцы сложены сердечком. Один глаз хитро прищурен. Губы застыли в воздушном поцелуе. Он тяжело вздохнул и отключил звук.

Через секунду телефон вздрогнул снова. «Ну чего ей в выходной не спится?» — подумал он, читая сообщение.

«Я тебе звонила… А ты молчишь». Дальше шёл грустный смайлик. «Уже скучаю по твоему голосу… Прилетишь — позвони первым делом мне, а не этим вашим айтишникам. Буду считать часы».

Он приподнял бровь. Через секунду пришло второе: фотография — Юля у зеркала, в домашней блузке с расстёгнутой верхней пуговицей и белых трусиках, губы трубочкой. «Это чтобы ты не забыл, кто тебя ждёт».

«Юля, я польщён, — набрал он, выдержав паузу. — Но я человек женатый, взрослый, скучный и для коллекции совершенно непригодный. Считайте часы лучше до новой рабочей недели».

«Скучный? Мне-то не надо врать. Я же знаю, какой ты!»

Он приложил руку к губам, словно отправлял воздушный поцелуй, и сделал селфи. На фото отчётливо было видно обручальное кольцо на пальце. Он криво улыбнулся и нажал «отправить».

Через секунду пришёл ответ: «Что-то в этом мире остаётся неизменным, но не всё… Это же твои слова?»

Он посмотрел на экран, нахмурился, но ничего не ответил.

Объявили посадку. Люди потянулись к выходу.

Он остался сидеть.

— Не идёшь? — спросил Борис.

— Без нас точно не улетят.

Они дождались, пока схлынет очередь, и пошли почти последними. На выходе девушка в форме авиакомпании проверила их посадочные талоны и пожелала приятного полёта.

Оказавшись в кресле, он огляделся по сторонам. Всё было знакомо. Из небольшого, покрытого следами детских пальчиков иллюминатора виднелось крыло с зелёными винглетами — такими же зелёными, как точки на серых подголовниках стандартных кресел экономического класса. Пассажиры продолжали толпиться в проходе, укладывая чемоданы на полки.

На соседнем ряду нежно целовалась молодая парочка. Они были похожи на два контакта батарейки, которые замкнули накоротко, и теперь от соприкосновения пальцев они нагревались и слегка искрили. «О! Чувства, эмоции, ну прикольно», — подумал он и добавил про себя: «Выглядят влюблёнными, но надолго ли хватит им этой химии? Или всё закончится по стандартному для большинства сценарию?» Он отвёл взгляд.

У девушки на соседнем ряду на предплечье было родимое пятно. У той, другой, на этом месте была татуировка — маленький призрак, синий контур, без заливки. Она говорила, что набила её назло отцу. На втором курсе, через год после смерти матери. Заплатила две тысячи, в какой-то тату-мастерской с ободранным потолком и пропитанными дымом от кальянов стенами.

Она писала стихи, читала Дэна Брауна и Толстого. В её комнате пахло льняным маслом и тройником. Когда он спросил: «Почему маслом?» — она ответила: «Запретный плод сладок».

Он тогда звонил ей просто так. Спрашивал, поела ли она. У всех тех, кто был до, он никогда об этом не спрашивал. Через три месяца всё изменилось. Сначала он принял это за разницу в возрасте, а после понял — это пропасть.

Он бросил короткий взгляд на экран, спрятал телефон и стянул с себя ветровку. Аккуратно свернул и положил на колени. Снова вытащил смартфон, включил фронталку и попытался изобразить счастливое, довольное лицо. Селфи не получилось. Что-то, напоминающее счастливого человека, ему удалось увидеть только с третьей попытки.

Лампочка «пристегните ремни» над головой не горела, но он застегнул ремень безопасности и поправил его на бёдрах.

Самолёт выкатился на полосу, слегка качнулся амортизатором передней стойки шасси и замер. Шум двигателей стих, освещение в салоне погасло. Как хищник перед прыжком, лайнер застыл в ожидании команды диспетчера.

Он открыл мессенджер. Сообщение самому себе с рабочего номера. Загрузил таблицу «Эксель» и пробежался по цифрам — улыбка медленно сползла с лица. Что-то было не так. Он вернулся к началу, прокрутил снова, уже внимательнее, складывая суммы в уме. Цифры не сходились. У фирмы физически не было столько свободных денег, чтобы заморозить их в железе. Тогда откуда эти позиции? Кто их провёл? И, главное, почему он, который привык всегда иметь достоверные данные, видит это только сейчас, на взлётной полосе, за минуту до того, как связь оборвётся на несколько часов?

В динамике над головой послышалось знакомое: «Дамы и господа, мы готовимся к взлёту и просим вас убедиться, что ремень безопасности застёгнут и затянут по размеру…»

Через минуту машина задрожала, заревела и после короткого разбега зелёной стрелой взмыла в небо.

Самолёт набирал высоту и натужно гудел, издавая равномерное металлическое урчание. Он откинул спинку кресла, закрыл глаза и попытался погрузиться в привычный поток мыслей, где обычно всё раскладывалось по полкам, но мысли не раскладывались, а наоборот, сплетались в тугую паутину, и в центре её краснели тридцать строк из таблицы. Тридцать позиций, выделенных красным. Оборудование, которого он никогда не видел вживую, но которое по бумагам исправно числилось, стоило денег и кому-то предназначалось.

Он открыл глаза.

Всё это было слишком похоже на подставу, слишком аккуратно, слишком гладко, слишком чисто спрятано. Хорошо, что он наткнулся на это сам, но вопрос был не в том, есть ли оборудование, вопрос был в том, кого обвинят, когда выяснится, что его нет. И виноватым, разумеется, будет он. Речь была не про деньги, они — приходят и уходят. Речь про работу, имя и людей, которые задают вопросы не в переписке по почте или в мессенджерах, а в кабинетах отделов и под протокол. У него не осталось почти ничего, кроме умения просчитывать дорогу на несколько поворотов вперёд, а сейчас он видел, как кто-то играючи обходит его, как на закиси азота.

И как он мог не заметить этого раньше?