Читать онлайн "Чем дальше в Лес"

«Предупреждают только об одном: не сворачивай с тропы. Но они ошибаются. Самое страшное - это как раз тропа. Она всегда ведёт вглубь и рано или поздно ты остаёшься с Лесом один на один».

Часть 1. Погружение в неизвестность

Воздух в процедурной палате пахнет старым деревом и жжёной хвоёй - запах стерильности в Министерстве Онейросов. Не та резкая химическая чистота, к которой я привык в мире снаружи, а древняя, органическая. Здесь всё было живым. Даже страх.

Моя новая пациентка, девушка по имени Лила, сидела, вжавшись в кожаное кресло, похожее на раскрытый бутон. Её пальцы, белыми от напряжения когтями, впились в подлокотники.

- Я передумала, - прошептала она, глядя на прибор, который я собирал. - Я не хочу видеть свой лес. Выпустите меня.

- С тобой всё будет в порядке, Лила, - мой голос звучал ровно, отработанной успокаивающей скороговоркой. Я был Проводником, психонавтом пятого уровня. Её страх был для меня инструментом, нотной грамотой, по которой предстояло сыграть симфонию исцеления. - Это всего лишь погружение. Я буду с тобой на каждом шагу.

- Говорят, он… меняется. Там… Говорят, он пожирает Проводников.

«Говорят». Слухи были нашим главным врагом. Лес не пожирал. Он просто был. Зеркалом. И умирали там только те, кто не мог вынести собственного отражения.

- Меня зовут Арнив, - сказал я, надевая на её виски электроды, сплетённые не из проводов, а из упругих, похожих на корни лоз. Они были тёплыми на ощупь. - И сегодня мы просто посмотрим на опушку. Никаких геройств.

Мои пальцы привычно клацнули защёлками кресла на запястьях. Стандартный протокол безопасности. Если сознание пациента пойдёт в разнос, кресло удержит тело от конвульсий. Я поймал её взгляд, полный животного ужаса.

- Это не для того, чтобы запереть тебя. Это для того, чтобы твоё тело, если разуму станет слишком больно, не последовало за ним в падение.

Я подключил шланги к резервуарам на стене, где пульсировала густая, изумрудная жидкость - сыворотка «Сомна», экстракт снов древних деревьев. Она была ключом. Проводником в пограничье.

- Сейчас ты почувствуешь лёгкий укол. Как прививка, - я взял инъектор, похожий на стило из слоновой кости с тонким, полым шипом на конце.

Она зажмурилась. Я приложил инъектор к её шее, шип с лёгким шипением вошёл в кожу.

Лила ахнула. Не от боли. От ощущения, что комната наклонилась. Воздух загустел, заколебался. Стены, бывшие ровным капом, вдруг проступили прожилками. Пахнуло не жжёной хвоей, а сыростью, прелыми листьями и чём-то неуловимо знакомым, из детства.

Я отошёл к своему креслу-монитору, надел на себя такой же корневой обруч. На мне не было пут. Риск Проводника - его личный выбор.

- Погружение начинается, - сказал я, и мои слова уже отдавались эхом в наливающейся реальности Леса. - Лила, можешь открыть глаза.

Она открыла их и мы больше не были в процедурной.

Мы стояли на краю. Позади нас была лишь стена густого, непроницаемого тумана - граница сознания. Перед нами расстилался Лес.

Он был не таким, как я ожидал. Я видел леса страха - скрюченные, чёрные деревья в паутине. Леса печали - с серым, стелющимся по земле небом и бесконечно падающими листьями.

Лес Лилы был… ярким. Неестественно ярким. Он напоминал иллюстрацию из старой детской книги. Трава была кислотно-зелёной, стволы деревьев - прямыми и гладкими, как начищенные конфеты. В воздухе витал сладкий, приторный запах марципана и гниющих яблок. Слишком идеально. Слишком тихо.

- Здесь… не страшно, - выдохнула Лила, её голос дрожал от недоумения.

- Это только опушка, - ответил я, чувствуя под ногами упругую, ненастоящую почву. - Лес всегда показывает то, что мы готовы увидеть. Тропа?

Она указала пальцем. Среди ярких стволов вилась аккуратная, посыпанная жёлтым песком дорожка. Она манила, как обложка заманчивой, но запретной книги.

- Помни правило, - сказал я. - Мы не сворачиваем.

- Я помню.

Мы сделали первый шаг. И с первым же шагом свет будто померк на градус. Краски стали чуть более глухими, а с ветки дерева, под которым мы только что прошли, слетела странная птица. Она была сложена из скомканных, пожелтевших страниц, а вместо глаз у неё были дырочки от дырокола. Она прокаркала один-единственный звук, больше похожий на скрип пера:

- Обман…

Лила вздрогнула и прижалась ко мне.

- Игнорируй, - тихо сказал я. - Это просто шум. Отголоски.

Но внутри у меня всё похолодело. Я был прав. Этот Лес был не про страх. Он был про нечто гораздо более сложное. Про то, что спрятано под слоем сладкой глазури.

Мы прошли ещё десяток шагов. Песок на тропе сменился на осколки грифеля от карандашей. Воздух стал пахнуть пылью школьного класса и старыми чернилами. А с деревьев, как плоды, свисали полустёртые детские рисунки. На одном из них, самом большом, была изображена девочка рядом с двумя женщинами. Но лицо одной их них было старательно зачёркнуто чёрной тушью.

Лила остановилась как вкопанная, глядя на рисунок.

- Я не помню этого, - прошептала она.

- Лес помнит всё, - ответил я. - То, что ты заставила себя забыть.

И в этот момент тропа перед нами дрогнула. Идеальная, прямая линия вдруг изогнулась, отвела в сторону, в густую, тёмную чащу, где ярких красок уже не было. А из этой чащи на нас смотрели десятки пар глаз. Они были не злые. Они были… голодные. Голодные до правды.

Лила обернулась, чтобы посмотреть на туманную границу, но её уже не было. Тропа сзади тоже куда-то извилась и скрылась за деревьями.

Правило «не сворачивать с тропы» перестало иметь смысл. Потому что тропа теперь вела только вглубь.

- Арнив? - её голос был тонким, как паутинка. - Что происходит?

Я посмотрел вглубь Леса, туда, где тьма сгущалась, принимая очертания забытых обид и детских кошмаров.

- Происходит то, ради чего мы здесь, Лила, - сказал я, и впервые за долгие годы голос мой дрогнул. - Лес показывает своё истинное лицо. И мне кажется, твой лес гораздо старше и глубже, чем ты думаешь. Мы только в начале.

И где-то в глубине, между стволов, что-то большое и тихое начало шевелиться.

Воздух стал густым и тяжёлым, как сироп. Сладкий запах марципана сменился кисловатым духом мокрой бумаги и воска. Глаза, что смотрели на нас из чащи, моргнули разом и исчезли, но ощущение пристального взгляда не пропало - оно теперь исходило от самого Леса. От каждого пятна лишайника на коре, от каждой травинки.

- Они ушли? - шёпотом спросила Лила, вжимаясь в мой плащ. Её пальцы дрожали.

- Они никуда не уходят, - так же тихо ответил я. - Они просто затаились, чтобы лучше слышать.

Тропа из осколков грифеля вела нас дальше. Деревья по сторонам изменились. Их гладкие, конфетные стволы покрылись шершавой корой, испещрённой надписями. Сначала это были просто детские каракули, но чем дальше мы шли, тем слова становились чётче, обретая болезненную остроту.

«Почему ты не как все?»

«Ты испортила праздник».

«Не плачь, это не больно».

«Это для твоего же блага».

Лила читала их вслух, и с каждым словом её шаг замедлялся.

- Я... я не помню, чтобы кто-то говорил мне это.

- Возможно, говорили не словами, - сказал я, указывая на ствол, где фраза «это для твоего же блага» была выведена идеальным, каллиграфическим почерком, а под ней острым гвоздём было нацарапано другое, кривое и рваное: «Мне было больно».

Ветви деревьев сплелись над нашими головами, образуя туннель. С них, как странные плоды, свисали предметы. Старая кукла с одним стеклянным глазом. Разбитая фарфоровая чашка. Потускневшая медаль «за старание». Каждый предмет отбрасывал не тень, а небольшое пятно тьмы на дорожку.

- Не смотри на них слишком долго, - предупредил я. - Они - якоря. Могут привязать тебя к моменту, который в них запечатан.

Но Лила уже смотрела на куклу. Её лицо стало бесстрастным.

- Это мне тётя подарила. В день, когда мама ушла.

Внезапно кукла повернула голову. Её единственный глаз блеснул синим стеклянным огнём.

«Никто не придёт, Лилочка», - проскрипела она тонким, похожим на скрип двери голосом. «Никто не любит плакс».

Лила вздрогнула и отшатнулась, наткнувшись на меня.

- Она говорила?

- Не она. Лес. Он использует твои же воспоминания, как марионеток.

Мы шли дальше, и туннель из деревьев становился всё теснее. Воздух звенел от тишины, но это была обманчивая тишина - она была наполнена шепотом. Тысячи едва слышных голосов нашептывали обрывки фраз, сплетали их в причудливый, безумный хор. Смех, переходящий в рыдания. Шёпот обещаний. Крик ярости.

Я чувствовал, как реальность воспоминаний Лилы начинает давить на мои щиты Проводника. Это было похоже на попытку удержать натиск прибоя. Каждый обломок её прошлого был острым камнем.

- Арнив, - её голос прозвучал совсем рядом, испуганно и растерянно. - Я... я не та, кем себя помнила. Всё, что я знала о себе... это было неправдой?

- Нет, - я остановился и повернулся к ней, заслонив её от нависающих ветвей. - Правда не одна, она многогранна. Ты помнила светлую грань. Лес показывает тебе другие. Чтобы ты стала цельной. А не чтобы сломать тебя.

- Зачем? - в её глазах стояли слёзы. - Зачем ему это?

- Потому что невысказанная правда - это гнойная рана для психики. Лес - не палач. Он... хирург. Безжалостный, но необходимый.

Внезапно туннель кончился. Мы вышли на небольшую поляну. В центре её росло одно-единственное дерево, непохожее на другие. Оно было низким, корявым, его ветви были скрючены, будто от боли. А вокруг него, на идеально зелёной траве, лежали десятки тех самых кукол, чашек, медалей. Они были разбиты, разорваны, растоптаны.

И там же под деревом, спиной к нам, сидела девочка. Лет семи. В платьице, которое Лила упоминала в своём досье. Она тихо плакала, раскачиваясь взад-вперёд.

Лила замерла, увидев её. Я почувствовал, как по её руке, державшей мой рукав, пробежала судорога.

- Это... я?

- Это часть тебя. Та, которую ты оставила здесь - самая ранимая.

- Я не хочу к ней подходить.

- Ты должна, - мой голос прозвучал твёрже, чем я предполагал. - Это и есть цель пути. Не найти сокровище, а вернуть себя.

Лила сделала неуверенный шаг вперёд. Затем другой. Поляна казалась безопасной. Слишком безопасной. Тишина здесь была оглушительной.

Когда она приблизилась к девочке на несколько шагов, та перестала плакать и медленно повернула голову.

У неё не было лица. Там, где должны были быть глаза, нос, рот, была лишь гладкая, фарфоровая кожа.

- Я тебя боюсь, - сказала девочка без рта. Её голос был точной копией голоса Лилы, только выше и тоньше. - Ты пришла меня забыть ещё раз?

- Нет! - воскликнула Лила, и в её голосе прорвалась настоящая боль. - Я... я не знала, что ты здесь.

- Ты знала, - безликая девочка встала. Её движения были неестественно плавными. - Ты специально меня здесь заперла. Потому что я мешала. Я плакала, когда нужно было улыбаться. Я боялась, когда нужно было быть храброй. Я помнила то, что все хотели забыть.

Лила стояла, не в силах пошевелиться, глядя на своё искажённое детство.

- Что... что мне делать? - она обернулась ко мне, ища поддержки.

Но в этот момент земля под ногами девочки провалилась. Из тёмной ямы выросли бледные, липкие щупальца, похожие на корни, и обвили её ноги.

- Видишь? - безликая девочка не сопротивлялась, её голос стал апатичным. - Ты всегда так делаешь. Ты приходишь, смотришь и снова уходишь. А, я остаюсь здесь, в темноте.

- Нет! - закричала Лила и бросилась вперёд.

Это была ошибка.

Как только она пересекла невидимую границу в центре поляны, дерево с корявыми ветвями вздрогнуло. Его ветви вытянулись, превратившись в чёрные, острые плети. Они свистели в воздухе, целясь за спину Лилы - защитный механизм. Лес не отдавал свою боль так просто.

«Сеанс прерван. Код красный. Откат!» - пронеслось у меня в голове стандартной процедурой.

Но я не мог её бросить.

Я шагнул вперёд, между Лилой и хлещущими ветвями, подняв руки. Мои ладони вспыхнули холодным, серебристым светом - щитом ментальной проекции.

- Лила! - крикнул я, чувствуя, как чёрные плети бьют по моей защите, высасывая силы. - Не борись с ними! Это её боль! Прими её! Обними её!

Лила, падая на колени перед девочкой, услышала меня. Она не стала рвать щупальца. Вместо этого она обхватила маленькую, безликую фигурку.

- Прости меня, - рыдая, прошептала она. - Прости, что оставила тебя. Я больше не уйду.

И в этот момент ветви замерли. Щупальца ослабили хватку. Безликая девочка медленно подняла руку и прикоснулась к щеке Лилы.

И на её лице, на гладком фарфоре, проступили слабые черты. Прорезались глаза, полные слёз.

Поляна начала таять. Краски блекли, деревья расплывались. Сеанс заканчивался.

Я успел увидеть, как две фигуры - взрослая Лила и её девочка - сливаются в одно целое, прежде чем туман снова поглотил нас.

Я отключился от системы первым. Голова гудела от перегрузки. В ушах стоял звон.

Лила лежала в кресле, её лицо было мокрым от слёз, но дыхание ровное, глубокое. На её губах играла слабая, но настоящая улыбка.

Она открыла глаза и посмотрела на меня. Взгляд был другим. Более... взрослым.

- Она теперь со мной? - тихо спросила она.

- Всегда, - я расстегнул ремешки на её руках. Мои пальцы всё ещё дрожали. - Первый слой пройден.

- А... дальше? - в её голосе не было страха, только усталое любопытство.

Я взглянул на монитор, показывающий карту её психики. Тёмное пятно в центре, куда вела тропа, никуда не делось. Оно стало лишь чётче.

- Дальше - глубже, - сказал я. - Лес большой. И мы только в его преддверии.

Но впервые за долгое время я почувствовал не тягость предстоящей работы, а странное, щемящее волнение. Потому что этот Лес был не похож ни на один другой. И я начинал понимать, что путешествие «дальше в лес» может изменить не только Лилу.

Оно может изменить меня самого.

Воздух в моём кабинете пахнет иначе, чем в процедурной. Здесь пахло кофе, старой бумагой и пылью - запах мира снаружи, который после погружения в Лес казался бутафорским, ненастоящим. Я сидел за столом, пытаясь сосредоточиться на отчёте о сеансе с Лилой, но пальцы не слушались. Перед глазами стояла та самая, безликая девочка под корявым деревом.

«Я тебя боюсь. Ты пришла меня забыть ещё раз?»

Слова эхом отдавались в черепе. Я сделал глоток остывшего кофе. Обычно после сеанса наступала пустота - профессиональное отстранение, щит, без которого в нашей работе сойти с ума можно за неделю. Но сейчас щит дал трещину. Сквозь него сочилось что-то острое, похожее на вину.

В досье Лилы была аккуратная, стандартная история: «травма потери матери в детском возрасте, вытеснение, комплекс вины». Чистая, простая схема. Но её Лес... он был не про схему. Он был про систему лжи. Про то, как целая семья построила хрустальный замок из молчания, чтобы скрыть одну трещину. А трещиной была правда.

Правда, которую Лес теперь требовал вытащить на свет.

Дверь в кабинет тихо открылась. На пороге стояла Лила. Она выглядела... отдохнувшей. Синяки под глазами посветлели, взгляд был ясным, хотя и глубоко запрятанная боль ещё тлела на дне её зрачков.

- Я не помешаю? Вы сказали зайти... после.

- Нет, конечно. Проходи, Лила.

Она села в кресло напротив, двигаясь с новой, обретённой осторожностью, будто боялась расплескать что-то хрупкое внутри себя.

- Я... спала. Без снотворного. Впервые за долгие годы. - Она сказала это с лёгким изумлением, как будто рассказывала о чуде.

- Это хороший знак. Интеграция началась. Как самочувствие?

- Странно. - Она посмотрела на свои руки, сцепила пальцы. - Как будто внутри стало тише. Но при этом... громче. Та девочка... она не плачет больше. Но она смотрит. И ждёт.

- Она ждёт продолжения, - я отложил ручку. - Лес не исцеляет за один раз. Он лишь приоткрывает дверь. Ты сделала первый, самый трудный шаг - признала, что твоя память была неполной.

Лила кивнула, её взгляд упал на монитор, где была застывшая ментальная карта её Леса - с тёмным пятном в центре.

- А что там? Дальше? Вы видели... тропа вела вглубь.

Я вздохнул. Протокол предписывал давать информацию дозированно, чтобы не спровоцировать регресс. Но её Лес уже нарушил все протоколы.

- Я не знаю, что там. Лес каждого человека уникален. Но структура... она напоминает мне не просто травму. А лабиринт. Кто-то... или что-то... выстроило его.

- Выстроило? - она нахмурилась.

- Защитные механизмы психики бывают разными. Отрицание, вытеснение... но твой Лес - это не хаос, это система - аккуратная, продуманная. Сначала - сладкая опушка, иллюзия идеального детства. Потом - коридор с надписями, архив обид. Поляна с запертой болью... Это похоже на слои луковицы и кто-то их аккуратно уложил.

- Кто? - её голос дрогнул.

- Тот, кто больше всего боялся этой правды. Возможно... твоя семья. Коллективное бессознательное, если угодно. Или... - я запнулся, перебирая в уме архив аномальных случаев.

- Или что?

- Или это не твой Лес, Лила.

Она смотрела на меня, не понимая.

- Министерство Онейросов работает с индивидуальной психикой. Но есть теории... о Родовых Лесах. Когда травма настолько глубокая, что передаётся через поколения, как генетический код. И Лес становится общим для всей семьи. Ты могла войти не только в свой, но и в Лес своей матери или бабушки.

Лила побледнела.

- То есть... та боль... она может быть даже не моей?

- Она стала твоей, потому что ты её унаследовала. Носила в себе, не понимая источника. Но чтобы дойти до ядра, до причины... нам нужно узнать, что случилось не с тобой, а давно, до твоего рождения.

В кабинете повисла тяжёлая тишина. Это был риск. Такие погружения были запрещены. Они могли разорвать не только психику пациента, но и нити, связывающие реальность.

- Я хочу знать, - тихо, но твёрдо сказала Лила. - Я не могу жить с призраком, не зная его имени.

В этот момент дверь резко распахнулась, без стука. В проёме стоял начальник отдела, Гордей Витальевич. Его массивная фигура заполнила пространство. Лицо было каменным.

- Арнив, мне нужен отчёт по пациенту Сомовой. И твои ключи доступа к архивам «глубокого погружения».

Ледяная струя пробежала по моей спине. Он знал. Каким-то образом он уже знал.

- Гордей Витальевич, сеанс только завершён. Пациентка нуждается в стабилизации...

- Пациентка, - он бросил взгляд на Лилу, полный холодного оценивания, - будет направлена на карантинное наблюдение. Её случай признан... аномальным. А, ты, Арнив, отстраняешься от работы, до выяснения.

- На каком основании? - я встал, пытаясь сохранить спокойствие.

- На основании параграфа 7-б «О недопустимости контакта с потенциально контаминированными ментальными структурами». Твой отчёт о «сладкой опушке» и «системности» Леса вызвал красные флаги в Комиссии. Мы не ковыряемся в родовых проклятиях, Арнив. Мы лечим современных людей от современных травм. Всё, что глубже трёх поколений, подлежит санации или изоляции.

Санации… Это был мягкий термин для ментальной кастрации - полного стирания болезненных воспоминаний вместе с частью личности.

Лила сжалась в кресле, словно пытаясь стать меньше.

- Вы не можете этого сделать, - сказал я и мой голос прозвучал тише, но твёрже. - Это её память, её правда.

- Правда? - начальник фыркнул. - Правда - это то, что позволяет человеку функционировать в обществе. Всё остальное - мусор, который мешает жить. Твой долг - вынести мусор, Арнив. Не устраивать по нему экскурсии. - Ключи!

Он протянул руку.

Я посмотрел на Лилу, на её глаза, в которых плескался ужас, но и упрямая решимость. Я посмотрел на монитор с тёмным пятном её Леса. Это было не просто пятно. Это была дыра, воронка, затягивающая в прошлое.

И я понял, что не отдам ключи, не отдам её.

Правила изменились. Чем дальше в лес, тем меньше оставалось места для инструкций Министерства.

- Ключи у меня дома, - солгал я, глядя в холодные глаза Гордея. - Я принесу их тебе через час.

Он смерил меня подозрительным взглядом, но кивнул.

- Через час! И приготовься к внеплановой проверке всех твоих текущих пациентов. Удачи, Арнив. - Он развернулся и вышел, громко хлопнув дверью.

Воздух в кабинете снова застыл. Лила смотрела на меня, широко раскрыв глаза.

- Что теперь? - прошептала она.

Я подошёл к окну, сквозь него виднелся город - серый, упорядоченный, безопасный. Мир без Леса. Мир лжи.

- Теперь, - сказал я, глядя на отражение её испуганного лица в стекле, - у нас есть час. Час, чтобы решить, готовы ли мы пойти дальше. Вглубь. Несмотря ни на что. Потому, что если мы остановимся сейчас, они сотрут ту девочку и ту боль. И всё, что за ней стоит. И ты станешь удобной, функциональной. И никогда не узнаешь, кто ты на самом деле.

Я повернулся к ней.

- Выбор за тобой, Лила. Бежать или идти дальше.

Она посмотрела на меня, а потом на свои дрожащие руки и сжала их в кулак.

- Я не хочу быть удобной.

Уголки моих губ дрогнули в подобии улыбки. Страх никуда не делся. Но к нему добавилось что-то новое – адреналин и предвкушение.

- Тогда собирай вещи. Нас ждёт не просто Лес. Нас ждёт охота и с той, и с другой стороны.

Впервые за много лет я чувствовал себя не врачом, не чиновником. А, Проводником, настоящим, тем, кто ведёт не от боли, а к истине. А, Лес впереди был тёмным, бесконечным и пугающим.

Но тропа, пусть и едва заметная, была. И мы должны были найти её первыми.

Час - это и много и ничего. Время в Министерстве Онейросов текло по-особому, подчиняясь не часам на стене, а ментальным ритмам. Сейчас оно сжалось, как пружина.

- Слушай внимательно, - я отодвинул ковёр на полу кабинета, обнажив люк, про который знали лишь немногие старые Проводники. - Система вентиляции и кабельные каналы. Они ведут в архивный блок. Оттуда - к старому терминалу подачи «Сомны».

Лила смотрела на люк с таким видом, будто я предложил ей прыгнуть в пасть левиафану.

- Ты хочешь, чтобы мы ползали по трубам?

- Я хочу, чтобы нас не нашли до того, как мы сможем провести глубокое погружение. Официальные порталы теперь под наблюдением. А старый терминал... он аналоговый, не занесён в общие схемы. Его использовали во времена первых экспериментов.

Я повернул скрытый механизм и люк с тихим шипением отъехал в сторону. Оттуда пахнуло пылью, металлом и слабым, едва уловимым ароматом старой «Сомны» - не изумрудной, как сейчас, а тёмной, почти чёрной, как деготь.

- А, что там, в архивах? - спросила Лила, всё ещё не решаясь подойти.

- Правда, которую Министерство предпочитает забыть. Отчёты о первых погружениях, о том, что находили в самых глубинах Родовых Лесов. И, возможно, ключ к тому, что скрывается в твоём.

Я протянул ей руку.

- Тебе не обязательно идти. Я могу отвести тебя в карантинную зону. Там безопасно. Стерильно. Ты будешь жить нормальной жизнью.

Она посмотрела на мою руку, потом на дверь кабинета, за которой маячила тень надзирателя, поставленного Гордеем Витальевичем. Потом на люк. В её глазах шла борьба. Страх удобной, предсказуемой жизни против ужаса неизвестности.

Она сделала шаг вперёд и взяла мою руку. Её ладонь была холодной, но хватка - твёрдой.

- Я уже сделала выбор. Веди!

Спуск в шахту был коротким, но пугающим. Мы оказались в узком тоннеле, где едва можно было разогнуться. Стены были оплетены пучками старых оптоволоконных кабелей, которые мерцали призрачным синим светом. Воздух был неподвижным и спёртым.

Мы двигались на ощупь. Я шёл впереди, стараясь не думать о том, что будет, если нас обнаружат. Побег Проводника с пациентом - это не просто нарушение. Это государственная измена. Лес был национальным достоянием, а его тайны - стратегическим ресурсом.

Через двадцать минут мы добрались до решётки, за которой виднелось слабое освещение. Я просунул пальцы в щель и отодвинул её. Перед нами открылся архивный зал.

Это было место, похожее на библиотеку древнего бога. Бесконечные стеллажи уходили ввысь, в сумрак, теряясь из виду. Но вместо книг на полках лежали кристаллы ментальной памяти - мутные сферы, в которых застыли сны, кошмары и воспоминания тысяч людей. Они тихо пели на несуществующем языке - хор шёпотов, смеха и плача.

- Боже... - выдохнула Лила, вылезая из тоннеля. - Это всё... чужие леса?

- Это их квинтэссенция. Самое яркое, самое важное. То, что нельзя стереть, но можно запереть. - Я подошёл к ближайшему стеллажу. На кристаллах были бирки с кодами. «С-74. Страх удушья. Происхождение: промышленная авария на шахте «Глубокая-5». «Р-12. Навязчивые образы. Происхождение: родовое, поколение 3».

- Ищи метку «Родовой лес. Семья Сомовых», - сказал я. - Или что-то похожее. Я поищу на центральном терминале.

Пока Лила, заворожённо и с опаской, скользила взглядом по полкам, я подошёл к пыльному пульту управления. Экран ожил, показав интерфейс, которому было лет пятьдесят. Я начал поиск.

Система выдавала ошибку за ошибкой. «Доступ ограничен». «Файл перемещён в карантинный сектор». «Запрос требует авторизации уровня «Омега».

- Ничего, - пробормотал я. - Они всё скрыли.

- Арнив, - позвала Лила. Её голос дрожал. - Смотри.

Она стояла у дальнего стеллажа и указывала на пустую полку. На ней была лишь одна-единственная бирка. Пыли на полке не было, будто кристалл забрали недавно.

Я подошёл ближе и прочитал надпись на бирке. Кровь застыла в жилах.

«Сомова-Петрова-Игнатьев. Родовой комплекс «Молчание». Уровень угрозы: Катастрофический. Решение: Полная изоляция. Контакт строго воспрещён. Приказ 001-Омега».

Приказ «Омега». Высший уровень секретности. Уровень, о котором я только слышал легенды.

- Они знали, - прошептала Лила, касаясь пальцами пустого места. - Они всегда знали, что со мной не так. И они не хотели это лечить. Они хотели это спрятать.

Внезапно свет в архиве погас. Синий свет кабелей померк. Нас окутала абсолютная тьма, нарушаемая лишь тихим, нарастающим гудением сирены где-то в отдалении.

- Тревога, - сказал я, чувствуя, как по спине бегут мурашки. - Они обнаружили нас.

Из темноты донёсся скрежет металла. Где-то опускались аварийные двери. Нас запирали в этом склепе с призраками.

- Что нам делать? - в голосе Лилы снова был страх, но теперь в нём слышалась и злость. Злость обманутого человека.

Я посмотрел в направлении, где должен был быть выход к старому терминалу. Путь был отрезан. Оставался один вариант. Отчаянный. Безумный.

- Мы не будем искать свой Лес через официальный портал, - сказал я, хватая её за руку и потащив за собой вглубь архива. - Мы войдём в него прямо отсюда.

- Как?

- Через общий ментальный сток. Все кристаллы связаны. Это как кровеносная система. Мы найдём кристалл, который резонирует с тобой и войдём в твой Лес через чужую память. Это опасно. Мы можем заблудиться навсегда.

- У нас есть выбор? - её вопрос повис в темноте.

- Нет, - честно ответил я.

Мы бежали между стеллажей, а сирена выла всё громче. Я искал хоть какой-то след, намёк и, тогда, Лила остановилась как вкопанная.

- Здесь, - сказала она, указывая на небольшой, почти чёрный кристалл на нижней полке. На нём не было бирки. - Он... зовёт меня.

Я прислонил ладонь к холодной поверхности и почувствовал это - слабый, но отчётливый импульс. Тот самый сладковато-горький запах марципана и гниющих яблок.

- Это он. Крайний кристалл в цепи. Дверь.

Я достал из кармана портативный инжектор - всегда носил его с собой на случай экстренных ситуаций. В нём оставалась одна доза «Сомны».

- Мы будем делать это на живую, без кресла, без страховки. Если я потеряю тебя там...

- Вы не потеряете, - она посмотрела на меня с тем же доверием, что и в первый раз, но теперь в её взгляде была твёрдость. - Мы уже зашли слишком далеко, чтобы поворачивать назад.

Я ввёл ей инъекцию, потом себе. Мир поплыл. Стеллажи поплыли. Тьма сгустилась, а потом разошлась, как занавес.

Последнее, что я увидел в реальности, - это свет фонарей в дальнем конце зала и крики охраны.

А, потом нас поглотил Лес.

На этот раз он был другим. Мы стояли не на опушке, а на берегу реки из чёрного, неподвижного стекла. На другом берегу виднелся город. Город из снов, идеальный и мёртвый. А над ним нависало то самое, корявое дерево с поляны. Но теперь оно было огромным, его ветви пронзали небо, как стрелы, а у основания, в тени корней, виднелся вход в пещеру.

И оттуда доносилось тихое, размеренное постукивание. Как будто кто-то прял пряжу или отсчитывал секунды до конца.

Лила взяла меня за руку.

- Чей это город?

- Не знаю, - ответил я, глядя на неподвижные, кукольные фигурки на его улицах. - Но похоже, мы нашли центр лабиринта. И кто-то нас там уже ждёт.

Постукивание на другом берегу усилилось, словно призывая нас.

Чёрная река была не водой. Стоя на её берегу, я понимал, что она больше похожа на плёнку - плотную, маслянистую, отражающую не свет, а саму тьму. Под её поверхностью иногда шевелились тени, слишком большие и странные, чтобы быть простыми отражениями.

- Мы должны перейти? - Лила смотрела на подозрительную глянцевую гладь с суеверным страхом.

- Кажется, у нас нет выбора. - Я указал на ту сторону. Силуэты города казались ближе, чем должны были быть. Идеальные домики с остроконечными крышами, прямые, пустынные улицы. И то самое корявое дерево, которое теперь выглядело как исполинский страж, чьи корни оплетали весь город, как каменные змеи. А из пещеры у его подножия по-прежнему доносилось равномерное постукивание. Оно отдавалось в костях, словно отсчитывая такт нашего сердца.

Я сделал шаг к воде. Поверхность не колебалась. Я осторожно наступил на неё. Нога выдержала. Это было как ходить по чёрному зеркалу.

- Иди за мной и не смотри вниз.

Мы пошли. Каждый шаг отдавался глухим эхом, будто мы ступали по барабанной перепонке великана. Лила шла, уставившись прямо перед собой, на город. Её лицо было бледным, но сосредоточенным.

- Я... я помню этот запах, - вдруг сказала она, не сводя глаз с города. - Жжёный миндаль и воск. Так пахло в доме бабушки по воскресеньям.

Жжёный миндаль. Синильная кислота. Яд. Я не сказал этого вслух, но холодный ком сжался у меня в желудке.

Мы были на середине реки, когда вода под нами вздулась. Плёнка натянулась, и из неё медленно поднялась фигура. Она была слеплена из той же чёрной, глянцевой субстанции, но угадывались человеческие черты - длинное платье, строгая причёска. У фигуры не было лица, лишь гладкая маска.

«Стой.»

Голос был не звуком, а вибрацией, пронизывающей разум. Он был холодным, безжалостным и до боли знакомым. Голос авторитета. Голос, не терпящий возражений.

Лила застыла, вцепившись мне в руку.

- Мама... - выдохнула она. Но это была не та мама, которую она помнила. Это был её строгий, карающий аспект.

Теневая фигура подняла руку, преграждая путь.

«Не иди туда, там нет ничего, кроме стыда и позора. Забудь. Вернись.»

- Я не могу, - прошептала Лила и в её голосе зазвучала та самая детская обида. - Я должна знать.

«Знание погубит тебя. Оно погубило её. Оно погубит всех. Я защищаю тебя.»

Фигура сделала шаг вперёд. Чёрная река под ней вздыбилась, и из неё начали подниматься другие тени - меньшие, с искажёнными от ужаса лицами. Они тянули к нам руки, беззвучно крича.

- Они... все они... - Лила смотрела на призраков с ужасом.

- Те, кто пытался дойти до правды до нас, - понял я. - Лес не просто хранит память. Он хранит и тех, кого эта память сломала. Это сторожа.

Теневая фигура «матери» протянула руку к Лиле.

«Иди ко мне, дитя. Я дам тебе покой и забвение. Это лучшее, что я могу дать.»

Лила колебалась. Искушение было велико. Вернуться в удобную ложь. Забыть боль.

- Лила, - резко сказал я. - Это не твоя мать. Это страж. Часть системы, что построила эту тюрьму. Она предлагает не покой, а небытие.

Лила закрыла глаза, и по её щекам потекли слёзы. Но когда она открыла их снова, в них горел огонь.

- Ты не моя мать. Моя мать любила меня. А, ты... ты просто хочешь, чтобы я молчала.

Она сделала шаг вперёд, прямо навстречу тени.

- Я пройду.

Тень замерла. Затем её маска исказилась гримасой ярости. Она ринулась на нас, и за ней двинулась вся армия призраков. Чёрное зеркало реки вскипело.

- Беги! - крикнул я, толкая Лилу вперёд, к берегу.

Мы побежали, скользя по глянцевой поверхности. Тени хватали нас за ноги, их прикосновение было ледяным, высасывающим силы. Я чувствовал, как моя ментальная защита трещит по швам. Это был не бой, который можно выиграть. Это было испытание на прочность.

Город был уже близко. Мы прыгнули на песчаный берег и бросились вперёд, к пещере под деревом. Постукивание стало громким, как бой часов на башне.

Я оглянулся. Тени не пересекали границу города. Они остались у кромки чёрной реки, сливаясь в одно тёмное, бушующее пятно. Страж-мать неподвижно стояла на воде, наблюдая за нами. Мы были по ту сторону. В самом сердце лабиринта.

Мы остановились у входа в пещеру. Внутри горел тусклый, колеблющийся свет. Там, в глубине, за прялкой сидела старуха и пряла нить из чёрной шерсти. Это она создавала тот самый стук.

Она подняла на нас глаза. И я увидел, что её глаза - это глаза Лилы, точная копия. Только прожитые годы выжгли в них всю надежду, оставив лишь пепел и понимание.

- Ну вот, - сказала старуха, и её голос был скрипом старого дерева. - Добрались. Думала, что вас тоже сожрёт «Молчание».

- Кто вы? - выдохнула Лила, глядя на своё будущее отражение.

Старуха усмехнулась, обнажив беззубые дёсны.

- Я - то, что осталось от правды - Первая. Та, с кого всё началось. Та, что не смогла молчать. - Она отложила прялку и указала костлявым пальцем на Лилу. - А, ты - последняя, на ком это может закончиться.

- О чём вы говорите? Что это за место?

- Это не место, дитя. Это история. Наша семейная история. - Старуха посмотрела на меня. - Ты, проводник, должен бы понять, что случается, когда правда становится ядом? Когда её прячут так долго, что она прорастает в костях и становится проклятием?

Я смотрел на неё и кусочки пазла начинали складываться. Город-кукольный домик. Чёрная река Стражей. Прядущая правду старуха.

- Это не просто травма, - медленно сказал я. - Это преступление, которое скрывали поколениями.

Старуха кивнула и в её глазах блеснула старая, незаживающая боль.

- Преступление, да. И я была свидетельницей. А, потом и жертвой. А, потом... и палачом.

- Она посмотрела на Лилу. - Мы все стали палачами сами для себя, чтобы сохранить секрет.

Она протянула руку и дотронулась до стены пещеры. Камень проступил влагой, и на нём проявилось изображение. Старая фотография. Группа людей перед усадьбой. Строгий мужчина. Женщина с мёртвыми глазами. Девочка - сама старуха в детстве. И на заднем плане, в окне, ещё одно лицо. Измождённое, испуганное.

Лила вгляделась и ахнула.

- Это... бабушка? Но она... она была не такой. На фотографиях она улыбалась...

- Потому что все фотографии, где она была настоящей, уничтожили, - сказала старуха. - Её заперли: сначала в комнате, потом - в истории, а потом - и в наших головах. Потому что она была... неудобной. Больной. Она могла рассказать. О том, что творилось в этом доме.

Постукивание возобновилось. Старуха снова взяла в руки прялку.

- Моя мать, - она кивнула на изображение в окне, - была первой жертвой, я - второй. Я видела слишком много. И меня заставили молчать. А молчание... оно стало моей тюрьмой. И я построила такую же тюрьму для своей дочери. И она - для своей. - Она посмотрела на Лилу. - А, ты... ты оказалась сильнее. Ты пришла.

Лила стояла, глядя на старуху, и по её лицу текли слёзы, но это были слёзы не жалости, а гнева. Гнева за всех обманутых, за всех запертых.

- Что они сделали? Что за преступление?

Старуха замолчала, и в пещере стало слышно только постукивание веретена. Казалось, сам Лес затаил дыхание.

- Убийство, - тихо сказала она. - Не одно. Система. Традиция. Наш род богател на этом поколениями. А больных, слабых, тех, кто мог выдать тайну... отправляли сюда. - Она ткнула пальцем в пол пещеры. - В подвал. Или... в Лес. Навсегда.

Я почувствовал, как земля уходит из-под ног. Мы думали, что имеем дело с личной травмой. А наткнулись на родовое проклятие, на систему зла, встроенную в историю целой семьи.

- И «Молчание»... - начал я.

- «Молчание» - это не метафора, - перебила старуха. - Это организация, созданная моим отцом и его предками. Те, кого вы видели у реки - их агенты: в реальном мире и здесь, в Лесу. Они следят, чтобы правда никогда не вышла наружу.

Она посмотрела на нас и в её взгляде была бездна отчаяния.

-А, теперь они знают, что вы здесь. И они придут за вами и за мной. На этот раз, чтобы стереть всё до основания.

Вдали, за чёрной рекой, послышался нарастающий гул. Свет фонарей. Они уже здесь. И они переходят реку.

Старуха встала.

-Бегите. Есть ещё один выход. Глубже в пещеру. Он ведёт... к самому началу. К источнику проклятия. Но предупреждаю - обратного пути не будет.

Лила посмотрела на меня, потом на старуху.

- Я не побегу. Я устала бегать.

- Тогда приготовься, дитя, - старуха взяла в руки веретено, и оно засверкало, как остриё.

- Приготовься узнать, какую цену платят за правду в нашем роду.

Гул становился всё громче. Тени Стражей уже приближались к городу. Наша гонка подходила к концу. Теперь предстояло последнее противостояние. Не с призраками, а с реальными людьми, которые охраняли ложь любой ценой.

И выбор был простым: бежать глубже, к источнику тьмы, или остаться и принять бой.

Гул становился оглушительным. Не просто звуком, а физическим давлением, вытесняющим воздух из лёгких. Тени Стражей уже не плыли по реке - они строили из чёрной субстанции мост, по которому шли люди. Не призраки, а настоящие оперативники «Молчания» в одинаковых серых комбинезонах и с безликими шлемами. В их руках были устройства, похожие на огнемёты, но из сопел исходил не огонь, а мерцающий, искажающий пространство жар - визуальное воплощение ментального подавления.

- Они здесь, - прошептала Лила, но не отступила ни на шаг. Её кулаки были сжаты.

Старуха - Прабабка, как она себя назвала, - бросила на меня пронзительный взгляд.

- Проводник! Решение должно быть твоим. Я - лишь хранительница входа. Я слишком стара, чтобы бежать. А, вы... у вас есть шанс.

Сердце колотилось в груди, как птица в клетке. Протоколы, инстинкты, годы тренировок кричали одно: «Отступать! Сохранить пациента!» Но я смотрел на Лилу, на её спину, выпрямившуюся с новой, железной решимостью. Она была готова принять бой. Принять свою историю, какой бы ужасной она ни была.

«Сохранить пациента» - что это значит сейчас? Запереть её снова в красивую, удобную ложь? Или дать ей право на свою боль, свою правду, даже если это её убьёт?

- Мы не бежим, - сказал я и голос мой звучал хрипло, но твёрдо. - Мы зашли слишком далеко, чтобы отдать эту правду им.

Прабабка усмехнулась - сухой, лишённой веселья усмешкой.

- Ну, что ж, тогда давайте напомним «Молчанию», почему они боялись этого места.

Она ударила древком веретена о камень пола. Звук был негромким, но он разнёсся по всему кукольному городу, как удар колокола.

И город ответил.

Фасады идеальных домиков поползли трещинами. Из окон высунулись бледные, испуганные лица - не кукол, а призрачных образов всех тех, кого здесь запрятали. Женщины, мужчины, дети. Они молча смотрели на приближающихся солдат «Молчания».

- Лес - это не только боль, - сказала Прабабка. - Это ещё и память, а память... она может защищаться.

Первый отряд оперативников ступил на улицу города. Их лидер поднял руку с излучателем.

- Пациентка Сомова! Сдайтесь! Это приказ Министерства Онейросов! - Голос, искажённый динамиком шлема, был бездушным, как скрежет шестерёнок.

Лила сделала шаг вперёд.

- Я больше не пациентка и не Сомова. Я - Лила. И я пришла за тем, что моё.

Она подняла руку - незнакомый, инстинктивный жест. И тени из домов потянулись к ней, как железные опилки к магниту. Они обвились вокруг её руки, сформировав подобие щита из сгущённого мрака.

Лидер «Молчания» не стал тратить время на переговоры. Он нажал на курок.

Волна ментального подавления ударила в нас. Воздух затрещал. Меня отбросило к стене пещеры. Мир поплыл перед глазами. Но Лила устояла. Её щит из теней поглотил удар, но она вскрикнула от боли - это была боль всех тех, чью память она использовала.

-Ты не можешь бороться с прошлым! - крикнул оперативник. - Оно уже случилось!

- Прошлое - это единственное, с чем можно бороться! - парировала Лила, и её голос приобрёл металлический отзвук, будто в нём говорили тысячи. - Потому что оно определяет будущее!

Она сделала бросок вперёд. Её щит рассыпался на тысячи чёрных стрел, которые впились в серые комбинезоны. Оперативники не падали, но замедлялись, их движения становились тягучими, будто они увязали в болоте чужих воспоминаний.

Это была наша возможность.

- Арнив! Пещера! - крикнула мне Прабабка. - Пока она держит их, иди! Источник должен быть уничтожен!

- Я не оставлю её!

- Ты должен! Только ты, как Проводник, сможешь выстоять в эпицентре! Она... - Прабабка посмотрела на Лилу с горькой нежностью, - она ещё не готова. Она может раствориться. Иди!

Я посмотрел на Лилу. Она, стиснув зубы, удерживала тени, но я видел, как её собственная фигура становится прозрачнее. Она отдавала себя.

«Сохранить пациента».

Новый приказ родился в моей голове. Не Министерства. Мой собственный.

Я развернулся и бросился вглубь пещеры.

Тоннель сужался, уходя вниз под корни исполинского дерева. Стены были не из камня, а из спрессованных, окаменевших страхов и обид. Здесь пахло не сыростью, а пылью старых архивов и горьким миндалем. Я бежал, и эхо моих шагов сливалось с нарастающим гулом битвы снаружи.

Тоннель вывел меня в круглый зал. В центре него росло... дерево. Но не живое. Оно было сплетено из ржавых металлических прутьев, проводов и костей. В его ветвях, словные плоды, висели кристаллы, похожие на те, что были в архиве, но чёрные, как уголь. От них исходила та самая, знакомая вибрация - «Молчание».

И под деревом, скрючившись, сидела фигура, маленькая, почти детская. Она что-то бормотала, рисуя пальцем на пыльном полу.

Я подошёл ближе. Это была девочка, та самая, с поляны, но теперь её лицо не было гладким. Оно было искажено гримасой вечного ужаса.

- Они все лгут, - бормотала она, не глядя на меня. - Все лгут. Говорят, что любят, а сами запирают. Говорят, что защищают, а сами...

- Кто ты? - тихо спросил я.

Девочка подняла на меня глаза. В них не было ни капли детской наивности, лишь древняя, неизбывная боль.

- Я - Первая Правда, - прошептала она. - Та, которую не смогли убить до конца. Они разорвали меня на куски. Самый страшный кусок спрятали здесь. - Она указала на металлическое дерево. - Это не дерево. Это машина. Она вырабатывает Молчание. Она кормит им всех Стражей. И всех нас.

Я посмотрел на чёрные кристаллы. Теперь я понимал. Это был не просто архив. Это генератор. Устройство, которое на ментальном уровне поддерживало ложь, подавляя любую попытку вспомнить правду.

- Как его уничтожить?

Девочка покачала головой.

- Его нельзя уничтожить извне. Только изнутри. Кто-то должен войти в него. И... перестать молчать. Но тот, кто войдёт... - она посмотрела на меня с жалостью, - никогда не выйдет. Правда сожрёт его.

Снаружи донёсся оглушительный грохот. Стены пещеры задрожали. Лила не выдержит долго.

У меня не было выбора. Я был Проводником. Моя работа - вести через лабиринты чужого сознания. Но этот лабиринт оказался самым страшным - лабиринтом системного зла.

Я подошёл к металлическому дереву и положил ладонь на холодный, ржавый ствол.

- Что я должен сделать?

- Расскажи, - сказала девочка. - Расскажи всё, что видел. Всю правду. Не бойся. Лес... он услышит.

Я закрыл глаза. И начал говорить. Сначала тихо, потом громче. Я говорил о куклах с одним глазом, о сладком запахе лжи, о чёрной реке Стражей, о Прабабке, прядущей нить памяти, о солдатах «Молчания», о Лиле, которая не сломалась.

Я выкрикивал правду в лицо машине, которая веками её подавляла.

Чёрные кристаллы на ветвях затрещали. По ним поползли трещины. Из трещин повалил чёрный дым, который сгущался в знакомые тени Стражей. Они тянулись ко мне, пытаясь заткнуть мне рот, остановить меня.

Но я не останавливался. Я говорил, пока горло не стало кровить. Я говорил, пока мир вокруг не начал рушиться.

Металлическое дерево скрипело и ломалось. Пол пещеры трескался. Девочка смотрела на меня, и в её глазах впервые появилось что-то, кроме ужаса. Облегчение.

- Спасибо, - прошептала она. - Теперь я могу уснуть.

И она растворилась, как дым.

Последнее, что я увидел, - это ослепительная вспышка света, сметающая всё на своём пути. И почувствовал, как само пространство Леса разрывается на части.

А потом наступила тишина.

Тишина была не пустотой, а густым, бархатным покровом, вобравшим в себя все звуки мира. Я лежал на чём-то мягком и холодном, не в силах пошевельнуться. Сквозь сомкнутые веки пробивался ровный, белый свет.

Первым пришло осознание боли. Каждая клетка моего тела гудела от перегрузки, будто я был струной, которую дернули с такой силой, что она чуть не лопнула. Память возвращалась обрывками: металлическое дерево, чёрные кристаллы, девочка... Лила.

Я заставил себя открыть глаза.

Я лежал в абсолютно белой комнате. Без окон, без дверей, без мебели. Стены, пол и потолок сливались в единое светящееся пространство. Это было нигде. Пограничье между Лесом и реальностью.

- Арнив?

Голос был хриплым, измождённым, но я узнал его. Я с трудом повернул голову. В нескольких шагах от меня сидела Лила. Она выглядела так, будто прошла через все круги ада - одежда порвана, лицо испачкано сажей и следами слёз, но глаза... глаза были чистыми. И в них не было прежнего страха. Лишь тихая, бездонная печаль и какое -то странное спокойствие.

- Лила... - мои губы с трудом сложились в слово. - Ты... цела?

- Цела, - она слабо улыбнулась. - Более или менее. А, ты?

- Я... не уверен. Что это за место?

- Ожидание, так мне сказали.

- Кто?

Прежде чем она успела ответить, белизна перед нами сгустилась, образовав силуэт. Он был лишён деталей, но в его осанке угадывалась бесконечная усталость и... благодарность. Это была Прабабка. Но не старуха из пещеры, а её сущность, очищенная от вековой боли.

«Вы сделали это,» - прозвучал в нашей голове её голос, но теперь он был тёплым, как летний ветер. «Машина «Молчания» уничтожена. Генератор лжи перестал существовать.»

- А, оперативники? «Молчание»? - спросил я, пытаясь подняться.

Силуэт медленно покачал головой.

«Они были порождением машины, как и многие Стражи. Без её поддержки их влияние в ментальных планах рассыпается. В реальном мире... их ждёт забвение или правосудие, но это уже не наша забота.»

- А, что с нами? - тихо спросила Лила. - Мы... умерли там?

«Нет. Но вы изменились. Катализатор правды не может остаться неизменным. Вы прошли через эпицентр распада вековой лжи. Ваша связь с Лесом... и с реальностью... уже не будет прежней.»

Она сделал шаг вперёд, и её светящаяся рука коснулась лба Лилы.

«Ты свободна, дитя моё. Проклятие снято. Боль... она никуда не денется. Но теперь она твоя, а не чужая. Ты можешь носить её, не сгибаясь.»

Потом она повернулась ко мне.

«А ты, Проводник... ты нарушил все правила и нашёл единственно верный путь. Ты больше не слуга Министерства. Ты - свидетель. Хранитель.»

- Хранитель чего? - выдохнул я.

«Правды. Теперь это твой Лес. Твоя обязанность - помогать другим находить их путь, как ты помог ей.»

Силуэт начал растворяться, становиться частью белого света.

«Возвращайтесь. Мир ждёт вас, но помните... чем дальше в лес, тем больше... ответственности. Прощайте.»

Она исчезла. Белая комната начала таять. Края пространства закрутились, как сгорающая плёнка.

Я очнулся в своей квартире и лежал на полу, в луже холодного пота. За окном светало, город просыпался, не подозревая, какая битва только что закончилась в его ментальных подвалах.

Я поднялся. Голова раскалывалась, но сознание было ясным, как никогда. Я подошёл к окну и в отражении увидел своё лицо. Оно было старше. В уголках глаз залегла новая глубина и где-то в глубине зрачков мерцал отблеск того самого, белого света.

Раздался стук в дверь. Негромкий, но уверенный.

Я открыл. На пороге стояла Лила. На ней был дорожный костюм, а в руках она держала маленький, потрёпанный чемодан.

- Я уезжаю, - сказала она без предисловий. - В тот город, настоящий, где был тот дом. Мне нужно... увидеть его, узнать, что осталось.

Я кивнул. Я понимал её. Правду, добытую в Лесу, нужно было проверить и принять в реальности.

- Ты поедешь одна?

- Нет, - она посмотрела на меня. - Я надеялась... что Проводник ещё не закончил свою работу.

Я посмотрел на свою квартиру: на папки с отчётами Министерства - всё это казалось теперь бутафорией, игрой в помощь.

Настоящая работа была там, за порогом. В мире, где каждое «Молчание» ждало своего часа, чтобы быть разоблачённым.

Мой взгляд упал на старый потертый рюкзак.

- Куда едем?

Она улыбнулась. В её улыбке была вся боль её рода, но теперь и надежда.

- Дальше в Лес, Арнив.

Мы вышли на улицу. Дверь за нами захлопнулась. Впереди был город, страна, мир, полный спящих лесов в головах людей.

И у нас была карта и не было страха.

Часть 2. Тайна рода

Запах старой усадьбы был густым и сладким, как разлагающаяся плоть времени. Мы стояли в той самой комнате на чердаке. Небольшое помещение с единственным забитым досками окном. Стены, даже спустя десятилетия, хранили отпечатки пальцев в штукатурке - царапины от попыток вырваться. Здесь томилась Анна. Здесь должна была томиться Лила.

Она молча проводила рукой по стене, закрыв глаза. Её лицо было маской сосредоточенности.

- Ничего, - наконец выдохнула она, открывая глаза. - Ничего, кроме... пустоты. Как будто всё выжгли.

- «Молчание» поработало на совесть, - заметил я, осматривая комнату. - Они стёрли даже эхо.

- Нет, - Лила покачала головой. - Это не их работа. Это что-то другое. Старое. Та сущность... она забрала всё, что могло бы стать ключом. После того как договор был исполнен... или нарушен, комната опустела.

Именно это нас и пугало больше всего. Мы уничтожили «Машину Молчания» - систему подавления, созданную людьми. Но сам Договор был заключён с чем-то извне. И это «что-то» теперь знало, что его источник пищи уничтожен.

Первым признаком его внимания стали сны. Вернее, один и тот же сон, который приходил и Лиле, и мне.

Мы стояли на краю огромного оврага. На дне его текла река из густого, чёрного мёда, и от неё исходил сладкий, удушливый запах. С противоположной стороны на нас смотрело существо. Оно не было страшным. Оно было пустым. Как силуэт, вырезанный из самой ночи, лишённый черт, но полный бездонного, древнего голода. Оно не двигалось. Оно просто ждало. И мы знали - оно ждёт, пока мы сами не шагнём в эту реку.

Мы просыпались одновременно, каждый в своей комнате дешёвой гостиницы, с одним вопросом на устах: «Ты тоже это видел?»

- Это оно, - сказала Лила утром, её руки дрожали, когда она наливала чай. - Оно показывает нам цену. Река из мёда... это метафора благополучия, за которое заплатил мой род. Оно предлагает вернуться к сделке.

- Это не предложение, это угроза, - я отпил глоток горькой жидкости. - Оно говорит: «Или вы восстанавливаете систему, или становитесь платой сами».

Мы сидели за завтраком, как два заговорщика, затерянных в сонном провинциальном городке. Наш план «узнать правду» оказался детской игрой перед тем, что предстояло теперь. Мы были как археологи, которые, раскапывая гробницу, выпустили древнего джинна.

- Договор, - сказала Лила. - Нужно найти его текст. Магия такого уровня не работает на устных соглашениях. Должна быть запись. Материальная или ментальная.

- Твоя Прабабка говорила о «самом начале». Значит, первый контакт был задолго до Анны. Возможно, даже до появления этой усадьбы.

- Значит, нам нужны не городские архивы, - она посмотрела в окно, на виднеющиеся вдали лесистые холмы. - Нам нужны... краеведческие сумасшедшие: старые карты, легенды.

Нашим первым шагом стала местная библиотека - уютное, запылённое царство пожилой женщины по имени Вероника Петровна, которая, казалось, знала историю каждого камня в округе. Когда Лила осторожно спросила о «необычных легендах» и «старых договорах», та посмотрела на нас поверх очков долгим, изучающим взглядом.

- Сомовы? - произнесла она тихо. - Мало кто теперь это имя вспомнити слава Богу. - Она встала и подошла к самому дальнему стеллажу. - Есть у меня одна книга, не для чужих глаз.

Книга оказалась самодельным альбомом с вырезками из старых газет, копиями писем и зарисовками. На обложке было вытеснено: «Хроники Ущелья Чёрного Мёда».

- Ущелье? - я поднял глаза на Веронику Петровну.

- Старое название той лощины, где ваша усадьба стоит, - сказала она, понизив голос.

-Место это всегда считалось... говорящим. Ещё до Сомовых. Говорили, там можно было поговорить с самим Лесом, только Лес тот был не добрым.

Мы листали пожелтевшие страницы. Большая часть записей была бредом суеверных крестьян, но одна зарисовка заставила нас замереть. На ней был изображён странный ритуал: человек стоял на краю оврага и бросал вниз не то куклу, не то маленькое животное. А из глубины оврага тянулась к нему тень, похожая на ту, что мы видели во сне. Под рисунком была подпись: «Жертва для Того-Кто-Ждёт. Дабы урожай был обилен, а зима милостива. 18?? год.»

- Это оно, - прошептала Лила, тыча пальцем в тень. - Оно здесь! Не в моём Лесу, а здесь, в реальности.

- Оно везде, - мрачно заключил я. - Или везде, где есть эта аномалия - Ущелье. Договор твоего прадеда был не первым. Он лишь... систематизировал древнее зло.

Вероника Петровна вдруг положила свою морщинистую руку на альбом.

-Будьте осторожны, детки. Про тех, кто искал контакта с Тем-Кто-Ждёт, ходили дурные слухи. Они... менялись. Возвращались не теми. Их глаза становились пустыми, как смола. И они начинали видеть чужие сны.

Её слова повисли в воздухе, как предсказание. Мы благодарили и вышли на улицу, на свет белого дня, который вдруг показался негостеприимным и холодным.

- Что дальше? - спросила Лила, закутываясь плотнее в пальто. - Идти в это Ущелье?

- Слишком опасно. Это его территория. На его поле мы будем лишь пешками, - я потёр виски, чувствуя нарастающую головную боль. - Нам нужно найти не место, а знание. Способ разорвать сделку. Договор - это магия, а у всякой магии есть уязвимости.

- И где искать такие знания?

Я посмотрел на неё. Ответ был очевиден, и он пугал меня больше, чем Ущелье.

- Там, где хранят знания о запрещённой магии. В Министерстве Онейросов. В отделе «Особых аномалий», куда не ступала нога рядового Проводника. Гордей и его «Молчание» были лишь надзирателями. Но должны быть и те, кто изучает самих тюремщиков.

Лила поняла сразу.

-Ты предлагаешь вернуться в логово врага? После того как мы устроили там погром?

- Они не ждут нас там. Они будут искать нас здесь, в поле, - я позволил себе улыбнуться

- А, мы ударим в самое сердце системы. Потому что лучший способ спрятаться - это сделать то, что совершенно безумно.

- И как мы туда попадём?

- У меня есть идея, - сказал я, вспоминая лицо одного человека - техника-архивариуса по имени Семён, который всегда смотрел на действия Гордея с нескрываемым презрением.

- У каждой системы есть своё «Молчание». Но есть и те, кто шепчет.

Нам предстояло снова рискнуть всем, но теперь ставки были выше. Раньше мы боролись за правду одной семьи. Теперь мы вступили в игру, ставкой в которой была душа Лилы... и, возможно, не только её.

Игра начиналась и первым ходом был наш возвращение в самое пекло.

Поезд до столицы был стерильным и безликим, идеальной метафорой мира, который Министерство Онейросов пыталось навязать реальности. Мы с Лилой сидели в купе, и тишина между нами была густой, натянутой, как струна. Мы оба видели один и тот же сон прошлой ночью. На этот раз река чёрного мёда поднялась выше, почти достигая краёв оврага. Тень по-прежнему молчала, но её ожидание стало невыносимым, физически давящим.

- Ты уверен, что этот Семён поможет? - тихо спросила Лила, глядя на мелькающие за окном леса, которые теперь казались ей полными скрытых угроз.

- Уверенность - это роскошь, которую мы не можем себе позволить, - ответил я, разминая онемевшие пальцы. - Но у Семёна были принципы. Он называл Гордея «мясником» и считал, что Лес нужно изучать, а не приручать. Если в Министерстве и есть человек, который ненавидит «Молчание» больше нас, то это он.

Наш план был до безобразия прост и оттого ещё более опасным. Мы не могли использовать официальные входы. Система распознавания давно бы подняла тревогу. Но в Министерстве, как в любом старом организме, были щели. Аварийные выходы, вентиляционные шахты, забытые служебные лифты. Я помнил одну такую лазейку - заброшенный тоннель, ведущий к старому архиву данных, где когда-то работал Семён.

Столица встретила нас серым небом и равнодушной суетой. Мы были двумя песчинками в людском море, и это было нашей лучшей маскировкой. Оставив вещи в вокзальной камере хранения, мы пешком добрались до невзрачного служебного здания на окраине - геодезической конторы, которая была лишь ширмой для одного из тыловых входов в Министерство.

Тоннель оказался именно таким, каким я его помнил: сырым, тёмным и пахнущим озоном от старых кабелей. Мы шли почти час, пока впереди не показался тусклый свет и силуэт тяжёлой бронированной двери с кодовым замком.

- Дальше - дело удачи, - прошептал я, доставая из кармана универсальный ключ - подарок от одного старого диссидента-техника, который давно покинул Министерство. - Если Семён сменил код, мы в ловушке.

Ключ щёлкнул, панель замка мигнула зелёным, и дверь с тихим скрежетом отъехала в сторону. Мы оказались в узком коридоре, заваленном старыми серверами. Воздух был густым и неподвижным. И доносился откуда-то сверху ровный, монотонный гул - звук работающего Министерства, гигантской машины, в чрево которой мы только что проникли.

Мы двигались как тени, пользуясь моими старыми воспоминаниями о планировке. Наш путь лежал в «Зал мёртвых колоколов» - так сотрудники называли отдел резервного копирования, куда свозили данные со списанных терминалов. Там, в тишине и забвении, и работал Семён.

Дверь в его лабораторию была не заперта. Мы вошли в царство хаоса. Повсюду стояли стеллажи с разобранной аппаратурой, мониторы, показывающие бегущие строки кода, и пахло паяльником и крепким чаем. За одним из столов, спиной к нам, сидел сутулый человек с седыми вихрастыми волосами и в очках с толстыми линзами. Он что-то яростно паял, бормоча себе под нос.

- Старые провода... конденсаторы сыпятся... экономия, чёрт бы их побрал...

- Семён, - тихо позвал я.

Он вздрогнул, обернулся, и его глаза за стёклами очков расширились от изумления. Паяльник выпал у него из рук.

-Арнив? Чёрт возьми... Проводник Арнив! Как ты... - Его взгляд упал на Лилу и изумление сменилось пониманием. - А... так это вы... те самые, кто устроил переполох в архивах и угробили пол-отдела Гордея.

- Они живы? - резко спросила Лила.

- Живы, - фыркнул Семён, поднимая паяльник. - Но не совсем. После того как вы там натворили, их ментальные коконы потускнели. Как будто кто-то выключил свет изнутри. Гордей вне себя. Он жаждет вашей крови.

- Мы пришли не сдаваться, Семён. Мы пришли за помощью.

- Помощью? - он горько рассмеялся. - Мальчик, ты в курсе, что тебя здесь пристрелят при первой же возможности?

- В курсе, поэтому мы пришли к тебе. Ты всегда говорил, что Лес - это не враг. Что «Молчание» ошибается.

- Ошибается? - Семён встал и подошёл к одному из мониторов. На нём была схема, отдалённо напоминающая нейронную сеть, но с аномальными, тёмными узлами. - Они не ошибаются, Арнив. Они служат. Служат тому, что пострашнее любого Леса. Тому, что требует порядка. Контроля.

Он обернулся к нам и его лицо было серьёзным.

- Вы раскопали не просто семейную тайну. Вы ткнули палкой в улей, который охраняют не только люди. Ваше «Молчание» - это всего лишь местное отделение. Над Гордеем есть начальство. Над начальством – ещё и всё это вершина айсберга по имени «Стабильность». А, вы эту стабильность пошатнули.

- Есть существо, Семён, - твёрдо сказала Лила, делая шаг вперёд. - Древнее. Оно заключило договор с моим родом и теперь оно требует свою плату. Мы должны разорвать этот договор.

Семён долго смотрел на неё, потом медленно снял очки и протёр их.

- «Тот-Кто-Ждёт», - тихо произнёс он.

Мы замерли.

- Ты... ты знаешь о нём?

- Знаю? - он снова горько усмехнулся. - Я тридцать лет изучаю аномалии пятого уровня! Конечно, я знаю! Феномен «Голодного Божества». Сущность, питающаяся структурированным страхом. Она существует на стыке миров. Ваш род, Сомовы, были не первыми и не последними. Они были... самыми успешными. Создали целую систему поставки.

- Как разорвать сделку? - в голосе Лилы не было просьбы.

Семён вздохнул, подошёл к заваленному бумагами столу и начал что-то искать.

- Договор с таким существом - это не контракт на бумаге. Это ментальная конструкция. Крюк, вбитый в душу рода. Чтобы вытащить крюк... - он нашёл потрёпанную папку и швырнул её на стол перед нами, - нужно найти иглу.

Мы с Лилой переглянулись. На папке была маркировка: «Проект «Ариадна». Отчёт о попытке картографирования глубинных слоёв Онейросферы».

- «Ариадна»? - я поднял глаза на Семёна.

- Мифологическая Ариадна дала Тесею клубок ниток, чтобы он не заблудился в Лабиринте Минотавра, - пояснил Семён. - Этот проект был нашей попыткой создать такой же клубок. Глубинные слои Леса - это и есть тот самый Лабиринт. А ваше «Божество» - его Минотавр. Чтобы дойти до него и выжить, вам нужна нить. Нить, которая не даст вам потерять себя.

- И где эта «нить»? - спросила Лила.

- Уничтожена, - холодно сказал Семён. - После того как первый и последний испытатель «Ариадны», проводник высочайшего уровня, сошёл с ума, насмотревшись на «истинную структуру реальности», проект закрыли, а все данные - засекретили. Но... - он хитро прищурился, - кое-что осталось. Чёрновые записи. Расшифровки его последних сеансов. Он что-то там видел. Что-то, связанное с «местами силы» - точками, где граница между мирами тоньше. Одну такую точку он назвал «Истоком Тишины».

- Ущелье Чёрного Мёда, - прошептала Лила.

- Возможно, - кивнул Семён. - Но «нить» - это не карта. Это инструмент. Устройство, стабилизирующее сознание. Его прототип был уничтожен, но чертежи... чертежи я спрятал.

Он посмотрел на нас тяжёлым взглядом.

-Я могу их вам дать, но это будет точка невозврата. Гордей и его хозяева почуют это. Они поймут, что вы целитесь не просто в их систему, а в её фундамент. Охота на вас станет глобальной.

- Она уже идёт, - сказал я, беря папку. - Спасибо, Семён.

- Не благодарите, - он снова надел очки и повернулся к своим микросхемам. - Если вы проиграете, меня ждёт та же участь. А, теперь убирайтесь отсюда, пока смена дежурных не началась. И постарайтесь не умереть. Мне будет... скучно без вашего деструктивного присутствия в моих мониторах.

Мы выскользнули из его лаборатории так же тихо, как и появились. У нас на руках была папка, которая могла стать как спасением, так и смертным приговором. Чертежи устройства, способного провести нас через глубинные кошмары Леса к самому сердцу «Голодного Божества».

Наш путь вёл обратно, к Ущелью. Но на этот раз мы шли не слепыми жертвами, а с крошечным шансом и оружием - знанием. Нам предстояло не просто найти «Исток Тишины». Нам предстояло построить нить Ариадны и войти в Лабиринт, из которого, возможно, не возвращался никто.

Игра в прятки закончилась. Начиналась охота на Минотавра.

Следующие несколько дней мы провели в подполье, на заброшенной даче, которую Семён когда-то использовал как «убежище на чёрный день». Место было сырым и неуютным, но безопасным. Мы жили в мире проводов, микросхем и паяльных станций, превратив гостиную в импровизированную лабораторию.

Папка «Проект Ариадна» оказалась сокровищницей безумия и гения. Записи проводника, его имя было стёрто, представляли собой хаотичный поток сознания. Он описывал глубинные слои Леса как «океан чистого смысла, где мысль материальна, а время течёт вспять». «Голодное Божество» он называл «Сумрачным Патриархом» или «Абсолютным Наблюдателем», существом, которое «не ест, а архивирует страхи, превращая их в топливо для вечности».

- Смотри, - Лила указала на схему, где сознание человека изображалось в виде светящегося шара, опутанного чёрными нитями. - Он говорит, что договор - это не просто крюк. Это... вирус. Он переписывает саму душу, заставляя её генерировать страх по заданным параметрам. Чтобы разорвать его, нужно не выдернуть крюк, а... перезаписать код.

- «Игла»... - я пробормотал, листая страницы. - Он упоминает «иглу», способную «прошить дыру в реальности Патриарха».

Сердцем нашего предприятия был чертёж устройства, названного «Стабилизатор Когеренции». По сути, это был сложный обруч для головы, сплетённый из сплава титана и ментально-проводящих кристаллов, добытых в аномальных зонах Леса. Он должен был создавать вокруг носящего его «пузырь» стабильного восприятия, не давая реальности Лабиринта разорвать разум на части.

Детали были невероятно сложными. Некоторые кристаллы мы нашли в старых запасах Семёна. Другие пришлось... «одолжить» с закрытого склада Министерства, рискуя быть пойманными на каждом шагу. Это была гонка со временем. Каждую ночь тень «Того-Кто-Ждёт» становилась в наших снах всё ближе. Овраг теперь был полон до краёв, и чёрный мёд медленно переливался через край, угрожая затопить всё.

В одну из таких ночей я проснулся от крика Лилы. Она сидела на кровати, вся в холодном поту, и с ужасом смотрела на свою руку.

- Арнив... посмотри...

На её запястье проступило тёмное пятно. Оно было небольшим, похожим на синяк, но абсолютно чёрным и холодным на ощупь. Метка. Физическое проявление договора в реальном мире.

- Оно находит нас, - прошептала она. - Даже здесь.

Это придало нам новое, отчаянное рвение. Мы работали без сна, паяли, собирали, тестировали на себе слабые поля стабилизатора. Ощущение было странным - как будто мир вокруг на мгновение становился чётким, ясным, а назойливый шум в голове стихал.

Наконец, наступил день, когда устройство было готово. Оно выглядело как изящный, но грозный венец из металла и мерцающих камней.

- Кто наденет его первым? - спросила Лила, глядя на наше творение с смесью страха и надежды.

- Это должен быть я, - сказал я твёрдо. - Как Проводник, я лучше подготовлен к ментальным нагрузкам. Нужно провести полевые испытания, прежде чем ты войдёшь в Лабиринт.

Мы решили провести первый сеанс не в Ущелье, а на его окраине, в старой часовне, что стояла на холме. Место было сильным, но не таким опасным.

Ночь была безлунной. Мы зажгли свечи внутри часовни. Воздух звенел от напряжения. Я надел обруч. Металл был холодным, но кристаллы на висках сразу же начали излучать лёгкое тепло. Мир вокруг не изменился, но я почувствовал невероятную ясность. Как будто моё сознание стало алмазом - твёрдым и несгибаемым.

- Начинаю, - сказал я и закрыл глаза, направляя своё восприятие вглубь.

Обычное погружение в Лес было похоже на ныряние в мутную воду. Сейчас же я будто провалился в кристально чистое озеро. Я видел ментальные слои, как геологические пласты. Эмоции, воспоминания, страхи - всё это было разложено передо мной с хирургической точностью. Я прошёл сквозь слой страхов Лилы, не задев их, как опытный альпинист проходит по краю пропасти.

И тогда я увидел его. Не сон, не отражение, а саму структуру договора.

Он был похож на чёрную, пульсирующую сеть, пронизывающую всё её существо. Она уходила куда-то вглубь, в абсолютную тьму, где находился источник - тот самый «Абсолютный Наблюдатель». Он был не существом, а принципом. Принципом голода, который вбирал в себя всё, чтобы заполнить свою вечную пустоту.

Я попытался «коснуться» сети. Волна леденящего ужаса, не принадлежащего мне, ударила по мне. Это был страх поколений Сомовых. Страх быть забытым, быть ненужным, быть поглощённым. Но стабилизатор выдержал, я не потерял себя.

Я увидел точку соединения - тот самый «крюк». Он был вбит не в память, а в саму способность Лилы любить. Договор перекручивал любовь в страх потери, заставляя её генерировать ту самую «энергию», которую требовало Божество.

«Игла»... Мне нужна была «игла», чтобы перерезать эту связь.

И в этот момент я почувствовал, что я не один. «Наблюдатель» заметил меня. Его внимание было подобно давлению целой океанской толщи. Оно обрушилось на мой «пузырь» стабильности.

Кристаллы на обруче затрещали. По ним поползли трещинки. Устройство Семёна было гениальным, но его мощности не хватало, чтобы выдержать прямой взгляд божества.

- Арнив! - услышал я голос Лилы, но он был далёким, как сквозь толстое стекло.

Я изо всех сил попытался отступить. Но тьма уже тянулась ко мне, чтобы поглотить и архивировать.

Внезапно я вспомнил слова безумного проводника из отчёта: «Его сила - в его пустоте. Но пустота боится шума. Боится жизни».

Я не стал сопротивляться. Вместо этого я собрал все свои самые яркие, самые шумные, самые живые воспоминания. Первый поцелуй. Вкус кофе утром. Смех друга. Боль проигрыша. Восторг открытия. Всю неповторимую, хаотичную какофонию человеческого бытия. И я швырнул этот сгусток жизни в надвигающуюся пустоту.

Раздался звук, похожий на лопнувшую струну. Взрыв ослепительно-белого света отбросил меня.

Я очнулся на холодном каменном полу часовни. Лила держала мою голову, её лицо было бледным от ужаса. Стабилизатор на моей голове был раскалённым и покрылся паутиной трещин.

- Ты как? - её голос дрожал.

- Жив, - я с трудом выдохнул. Голова раскалывалась, но я был в себе. - Я... я видел его. Договор. И я знаю, как его разорвать.

- Как?

- Он питается страхом, порождённым изоляцией, страхом быть потерянным. Чтобы разорвать сделку, нужно показать ему нечто противоположное. Нужно создать связь такую сильную, чтобы она перекрыла его «крюк». Ему нужен страх одиночества... а мы дадим ему любовь. Не романтическую. А... принятие. Целостность.

Я посмотрел на её запястье. Чёрное пятно всё ещё было там, но его края казались менее чёткими.

- Один стабилизатор не выдержит. Его мощности хватит, чтобы дойти, но не чтобы совершить то, что нужно. Нужен... резонанс. Нам нужно идти вместе. Связать наши поля. Это безумно опасно. Если он сломается, он утащит на дно нас обоих.

Лила посмотрела на треснувший обруч, потом на меня. В её глазах не было и тени сомнения.

- Тогда мы построим второй и пойдём вместе.

Мы смотрели друг на друга в свете свечей, и впервые за долгое время я почувствовал не страх перед будущим, а странную, суровую уверенность. Мы были больше, чем Проводник и пациент. Мы стали союзниками. Партнёрами по танцу со смертью.

И этот танец предстояло станцевать в самом сердце тьмы. В Ущелье Чёрного Мёда. Теперь мы знали, что нам делать. Нам предстояло не сражаться с чудовищем. Нам предстояло исцелить его голод самой опасной силой во вселенной - безусловной человечностью.

И для этого нам нужно было стать единым целым.

Создание второго стабилизатора стало для нас актом медитации. Каждый припаянный контакт, каждый встроенный кристалл был не просто технической операцией, а вложением намерения. Мы работали молча, в полной синхронности, словно чувствуя ритм друг друга. Воздух на даче наполнился не запахом пайки, а ощутимым гулом - звуком наших ментальных полей, начинавших вибрировать в унисон.

Чёрное пятно на запястье Лилы медленно росло, теперь оно напоминало ветвящуюся виноградную лозу, ползущую к локтю. Это был отсчёт времени, тиканье часов, чей бой мы должны были опередить.

В одну из ночей, когда работа была почти завершена, я не выдержал.

- Лила, то, что мы задумали... это теоретически невозможно. Соединить два сознания в глубинах Леса... даже «Ариадна» не предполагала такого. Риск...

- Риск чего? - она не отрывалась от пайки крошечного контура. - Раствориться? Мы уже не те отдельные люди, какими были, Арнив. Ты носил в себе мою боль. Я видела твои самые яркие воспоминания, когда ты швырнул их в пустоту. Мы уже связаны. Речь идёт лишь о том, чтобы сделать эту связь оружием, а не слабостью.

Она была права. Грань между нами стиралась ещё с той первой поляны с безликой девочкой. Я был её Проводником, но и она стала моим проводником в мир чувств, который я как профессионал годами старался игнорировать.

Когда второй стабилизатор был готов, мы провели первый тест. Мы сели друг напротив друга, надели устройства и синхронизировали их. Эффект был ошеломляющим. Это было не слияние, а... стереофоническое восприятие. Я чувствовал её уверенность как твёрдую почву под ногами, а она, как позже сказала, ощущала мою осторожность как прохладный ветерок, не дающий ей сгореть. Мы усиливали друг друга.

Пришло время. Мы отправились к Ущелью Чёрного Мёда не под покровом ночи, а на рассвете. Казалось, сама природа затаила дыхание. Птицы не пели, ветер не шевелил листву. Тишина была оглушительной.

Ущелье в реальности оказалось глубже и мрачнее, чем в снах. Склон был крутым, поросшим колючим кустарником, а на дне, в тени, лежало озеро густой, чёрной, неподвижной жидкости. От него исходил тот самый сладковато-приторный запах.

- Здесь, - сказала Лила, останавливаясь на самом краю. - Граница тоньше всего.

Мы надели стабилизаторы. Металл ободков был прохладным, но кристаллы замигали, и знакомое чувство ясности накрыло нас, усиленное в два раза. Мы взялись за руки. Не для поддержки, а для замыкания контура.

- Вместе, - сказал я.

- Всегда, - ответила она.

Мы шагнули вперёд. Но не вниз, в ущелье, а сквозь него.

Реальность смялась, как лист бумаги. Проваливаясь вглубь, мы не теряли опоры. Наш объединённый «пузырь» стабильности выдерживал давление абсурда. Мы падали сквозь слои:

· Слой тишины, где звук был материей, и мы шли по зыбкой дорожке из застывших эхо.

· Слой воспоминаний, где мимо нас проносились, как киноленты, жизни незнакомых людей - все те, чьим страхом веками питалось Божество.

· Слой чистого смысла, где абстрактные понятия обретали форму. «Страх» здесь был чёрным пауком, плетущим бесконечную паутину, а «Любовь» - неуловимым мерцанием, которое паук тщетно пытался поймать.

И наконец, мы достигли дна. Не физического, а метафизического.

Мы стояли в абсолютной пустоте. Здесь не было ни света, ни тьмы, ни верха, ни низа. Было только Оно.

«Тот-Кто-Ждёт» не имело формы. Оно было отсутствием формы, продавленностью в реальности, воронкой, затягивающей в себя всё сущее. Его голод был не эмоцией, а фундаментальным законом этого места. Мы чувствовали, как наша связь, наша ясность, наша сама суть начали искажаться, растягиваться и медленно утекать к Нему.

ЗАЧЕМ?

Голос прозвучал не в ушах, а в самой основе нашего естества. Это был не вопрос, а констатация. Зачем живое приходит к не-живому? Зачем свет идёт во тьму?

Лила отпустила мою руку и сделала шаг вперёд, навстречу пустоте.

-Мы пришли вернуть тебе твой долг.

ДОЛГ ОПЛАЧЕН. СТРАХ БЫЛ ПЛАТОЙ. ВЫ - НОВАЯ ПЛАТА.

- Нет, - её голос был тихим, но он нёсся в пустоте, как удар колокола. - Плата была ошибкой. Они боялись тебя. А мы – нет.

Пустота сгустилась. Давление возросло. Наши стабилизаторы затрещали, леденящий холод стал проникать внутрь нашего поля.

СТРАХ – ЭНЕРГИЯ. ЛЮБОВЬ – ХАОС. НЕНАДЁЖНА. НЕПИТАТЕЛЬНА.

- Ты не хочешь энергии, - сказала я, подключаясь к диалогу. Наша связь позволяла нам говорить одним голосом, единым сознанием. - Ты хочешь заполнить пустоту. Но страхом её не заполнить. Он лишь растёт в одиночестве.

Мы сделали шаг навстречу. Вместе. Наше объединённое сознание стало не щитом, а... маяком. Мы не сопротивлялись пустоте. Мы начали наполнять её.

Я думал о её силе. О её решимости идти до конца, несмотря на боль.

Лила думала о моей преданности, о готовности разделить с ней любую участь.

Мы проецировали друг на друга не идеализированные образы, а всю нашу сложность, все наши сомнения и всю нашу веру. Мы проецировали отношение. Связь.

Пустота встретила это с... недоумением. Голод не утихал, но в нём появилась первая, крошечная трещина. Как у человека, который всю жизнь ел песок, и вдруг ему дали кусок хлеба. Он не понимал вкуса, но ощущал, что это иначе.

ЭТО... ЧТО ЭТО?

- Это принятие, - сказала Лила. - Это когда тебя видят не как функцию, не как источник, а как... часть целого,даже такую, как ты.

Я – НИЧТО. Я – ОТСУТСТВИЕ.

- И даже отсутствие может быть частью картины, - парировал я. - Тень подчёркивает свет. Тишина - важная часть музыки. Ты не должен пожирать ноты. Ты должен стать паузой, которая придаёт им смысл.

Это был ключ. Слова безумного проводника: «Его сила - в его пустоте. Но пустота боится шума. Боится жизни». Мы предлагали ему не шум, а гармонию. Место в оркестре, а не уничтожение дирижёра.

Пустота содрогнулась. Это было похоже на землетрясение в несуществующей земле. Чёрные «нити» договора, связывавшие Лилу, начали светлеть. Они не рвались, а... перестраивались. Переписывались.

БОЛЬНО... - прозвучал голос, и в нём впервые был отзвук чего-то, напоминающего чувство. ЭТО... БОЛЬНО... БЫТЬ... ЧАСТЬЮ.

- Первый раз всегда больно, - прошептала Лила, и в её голосе сквозь нашу связь я почувствовал бездонную жалость к этому одинокому, вечно голодному существу. - Но это проходит и, тогда появляется нечто новое. Не насыщение. А... удовлетворение.

Наши стабилизаторы светились сейчас ослепительно. Мы достигли предела. Мы не могли удерживать это состояние вечно.

Пустота медленно, нехотя, начала отступать. Давление спало. Она не исчезла. Она... переформатировалась. Из хищника, жаждущего поглотить, она превращалась в хранителя пустоты, в стражa тишины, чья роль теперь обретала смысл.

Последнее, что мы увидели, прежде чем реальность вытолкнула нас обратно, был не образ, а ощущение. Ощущение вопроса, впервые заданного самим собой: «А кто я теперь?»

Мы очнулись на краю ущелья, держась за руки. Рассветное солнце слепило глаза. Стабилизаторы на наших головах рассыпались в прах, свою работу они выполнили.

Лила посмотрела на своё запястье. Чёрная лоза исчезла. Кожа была чистой.

Она не улыбнулась. Она заплакала. Тихими, облегчёнными слезами. Не только за себя. За Анну. За Прабабку. За всех, кто стал топливом.

- Мы сделали это? - спросила она, глядя на меня сквозь слёзы.

- Мы сделали нечто большее, - ответил я, всё ещё чувствуя эхо той пустоты в себе. - Мы не убили монстра. Мы дали ему выбор.

В этот момент из кармана моей куртки раздался вибрационный сигнал. Я достал одноразовый телефон - запасной канал связи с Семёном. На экране было одно слово:

«БЕГИТЕ.»

А следом пришло второе сообщение, очевидно, перехваченное и искажённое, обрывок чужого разговора:

«...активирован Протокол «Кайноз». Цель - полная стерилизация аномалии «Сомова» и всех контактов. Причина: неконтролируемая эволюция субъекта...»

Мы посмотрели друг на друга. Нас больше не преследовали за то, что мы раскрыли прошлое. Теперь нас хотели уничтожить за то, что мы изменили будущее.

Погоня закончилась. Началась охота высшего порядка.

Тишина после сообщения Семёна была громче любого взрыва. Мы стояли на краю ущелья, где только что переписали законы бытия для древней сущности, а теперь нам угрожала куда более приземлённая и оттого не менее страшная опасность - тотальное уничтожение.

- «Кайноз»... - я прошептал это слово, и оно упало между нас, как камень. Я слышал о нём лишь в легендах. Протокол последнего рубежа. Не просто убийство, а полное стирание из всех слоёв реальности - физической, ментальной, исторической. Применялся к угрозам, способным «некорректно изменить парадигму человеческого существования».

Лила вытерла слёзы. Её лицо за считанные секунды преобразилось от облегчения к холодной ярости.

-Неконтролируемая эволюция... - она горько усмехнулась. - То есть они чувствуют, что их «Патриарх» изменился? Что их вечный поставщик страха начал задавать вопросы?

- Они чувствуют потерю контроля. И для них это хуже, чем любое чудовище. - Я схватил её за руку. – Бежим!

Мы не пошли обратно к даче - это было первое место, где нас бы искали. Мы ринулись вглубь леса, окружавшего ущелье. Наш единственный шанс был в том, чтобы исчезнуть, пока механизм «Кайноз» только запускался.

Бежали мы, не разбирая дороги. Лес, ещё недавно казавшийся нейтральным, теперь ощущался враждебным. Каждая ветка хлестала по лицу, каждый корень норовил споткнуться. Мы были мишенью, и мир это знал.

Через несколько часов изнурительного бега мы вышли к заброшенной лесопилке. Забрались на чердак самого дальнего сарая, заваленного трухлявыми досками. Здесь, в облаке пыли, мы рухнули на пол, пытаясь отдышаться.

- Что теперь? - выдохнула Лила. - Они не остановятся. Они сотрут нас, как ошибку.

- Они попытаются, - я посмотрел на свои руки. Они всё ещё дрожали от пережитого в пустоте. - Но мы изменили правила игры. Раньше мы были беглецами. Теперь... теперь мы носители инфекции.

- Инфекции?

- Того выбора, который мы дали «Патриарху». Система, построенная на контроле, не может существовать, если в её основе лежит сущность, познавшая сомнение. Мы должны... распространить этот вирус.

Лила смотрела на меня с расширенными от ужаса и понимания глазами.

-Ты предлагаешь нам... атаковать Министерство?

- Не атаковать. Лечить. - Я встал и начал расхаживать по крошечному пространству чердака. - «Кайноз» - это не просто приказ. Это сложный ритуал, требующий концентрации огромных ментальных ресурсов. Его нельзя провести из любого офиса. Для этого нужен «Эпицентр» - специальное сооружение в самом сердце Министерства, своего рода гигантский стабилизатор, только не для защиты, а для тотального стирания.

Я остановился и посмотрел на неё.

- Если мы сможем добраться до «Эпицентра» и внести в его систему тот же «вирус» - код принятия вместо контроля - мы сможем не просто спастись. Мы сможем изменить саму природу Министерства.

Это была идея на грани безумия. Ворваться в самое защищённое место империи, которая хочет тебя уничтожить, чтобы не саботировать её, а... перевоспитать.

- Они будут ждать нас там, - заметила Лила, но в её голосе уже слышался не страх, а стратегический интерес.

- Конечно. Но они ждут двух беглецов, отчаянно цепляющихся за жизнь. А мы придём как... врачи. С самым опасным лекарством в мире.

План был безумным, но у нас было одно преимущество - опыт глубинного контакта. Мы знали, как ощущается «голод» системы. И мы знали, что предложить ему вместо страха.

Нам нужен был новый «стабилизатор». Но не для защиты. Для атаки. Нам нужен был передатчик.

Мы провели на лесопилке остаток дня и всю ночь, лихорадочно работая с тем, что было. Семён, с присущей ему прозорливостью, снабдил наш «тревожный чемоданчик» не только деталями, но и портативным энергоядром - маленьким, но мощным источником ментальной энергии, обычно используемым для питания сканеров дальнего действия.

Используя обломки наших стабилизаторов, провода и кристаллы, мы собрали нечто новое. Устройство, похожее на сферу, внутри которой пульсировала энергия. Мы назвали его «Семенем». Его задачей было не создавать поле, а нести в себе «память» нашего контакта с «Патриархом» - код принятия, сомнения, связи.

Вечером следующего дня мы были готовы. Мы знали, что вернуться в столицу тем же путём невозможно. Все входы будут под усиленным наблюдением. Но был один путь, который они не могли контролировать полностью - ментальный.

Мы нашли относительно безопасное место на лесопилке, сели друг напротив друга и снова взялись за руки. На этот раз мы не погружались в глубины. Мы направили наше объединённое сознание вверх, в ментальный эфир, который окутывал город, в саму «нервную систему» Министерства.

Это было похоже на попытку услышать шёпот в ревущем урагане. Мозг города был хаотичным, полным страхов, желаний, рекламных слоганов и новостных заголовков. Но сквозь этот шум мы искали знакомый холодный гул - гул «Эпицентра».

И мы нашли его. Он был похож на чёрную дыру в ментальном ландшафте, место, куда стекались все нити контроля, чтобы быть усиленными и направленными. Он готовился к выстрелу. Мы чувствовали, как «Кайноз» набирает мощь, как гигантский конденсатор заряжается энергией, чтобы стереть нас.

- Сейчас, - мысленно скомандовал я.

Мы с Лилой сконцентрировались на «Семени», что лежало между нами на полу. Мы наполнили его не силой, а... идеей. Идеей того, что случилось в пустоте. Идеей выбора.

Затем, объединив наши воли, мы мысленно «толкнули» его.

Сфера не сдвинулась с места физически. Но её ментальный двойник, словно снаряд, помчался по невидимым каналам прямиком к «Эпицентру».

Мы наблюдали, как наше «Семя» входит в чёрную дыру. На мгновение ничего не произошло. А потом...

Раздался звук. Не физический, а ментальный. Звук лопнувшего пузыря, но в тысячу раз громче. Гул «Эпицентра» сменился нарастающим какофоническим гулом - звуком системы, в которую внесли логическую ошибку, вирус бесконечного цикла.

Мы не просто сорвали проведение «Кайноз», мы добились большего.

По ментальным каналам хлынула волна... чего-то нового. Это была не паника, а растерянность. Сотни сознаний внутри Министерства - операторов, аналитиков, даже стражей - вдруг ощутили то же самое, что и «Патриарх». Микронную трещину в абсолютной уверенности. Мгновение сомнения.

Это длилось всего несколько секунд. Потом системы защиты начали гасить этот всплеск. Но семя было посеяно.

Мы разомкнули руки, выбитые из сеанса ответной волной энергии. Мы были истощены, но живы.

- Что мы натворили? - прошептала Лила, её глаза блестели в полумраке.

- Мы дали им выбор, - ответил я, чувствуя, как по ментальным каналам разбегаются трещины. - Теперь посмотрим, что они с ним сделают.

Охота продолжалась. Но теперь охотник был ранен. И в его ране зрело семя перемен. Мы больше не были просто мишенью. Мы стали катализатором. И самое страшное и прекрасное было в том, что мы не знали, что вырастет из посеянного нами хаоса.

Грядущая битва была уже не за наше выживание. Она была за душу самого мира.

Тишина, наступившая после ментального взрыва, была звенящей. Мы лежали на пыльном полу чердака, наши тела были пустыми оболочками, разумами, вывернутыми наизнанку. Но сквозь истощение пробивалось странное, щемящее чувство - не победы, а точки невозврата. Мы перешли Рубикон.

Первым пришёл сигнал от Семёна. Сообщение было зашифрованным, обрывочным, полным паники и изумления.

«...что вы сделали?! Система дала сбой... повсеместно... не ошибка, а... эпидемия вопросов. Операторы задаются вопросами о целесообразности протоколов... Стражи замедлили реакцию... Гордей в ярости, но его приказы... встречают молчаливое сопротивление. Вы... вы запустили коррупцию в машину! Но «Кайноз»... перезагружается. В автономном режиме. Ядро системы не затронуто. Оно их... оно ждёт вас. Ловушка. Не приходите...»

Ловушка. Это было очевидно. Мы атаковали периферию, но сердце чудовища - тот самый «Эпицентр» - оставалось нетронутым. Более того, теперь оно знало наш «почерк». Оно готовилось к встрече.

- Он прав, - сказала Лила, её голос был хриплым. - Мы не можем не прийти. Это как рана, которую нужно исцелить, или она загноится и убьёт пациента. Мы начали это. Мы должны закончить.

Я смотрел на потолок, по которому ползли тени от веток за окном. «Эпидемия вопросов». Это была наша победа. Крошечная, но реальная. Но теперь предстояло главное - спуститься в самое логово. Стать Тесеем, который идёт на встречу с Минотавром не с мечом, а с лекарством.

- У них есть одна слабость, - тихо проговорил я. - Они ждут атаки. Ждут попытки уничтожения. Они подготовили щиты от силы. Но они не готовы к... диалогу.

Наш новый план был безумием на грани самоубийства. Мы не будем пробираться тайно. Мы придём в главное лобби Министерства Онейросов. Встретим систему лицом к лицу.

Подготовка заняла ещё день. Мы не собирали оружие. Мы собирали «аргументы». Мы вновь соединили сознание, выуживая из глубин нашей связи самые яркие, самые человечные моменты. Первый смех Лилы после освобождения девочки на поляне. Моё ощущение цели, когда я понял, что веду её не от боли, а к истине. Нашу общую ярость против несправедливости. Нашу жалость к «Патриарху». Мы сплели из этого кокон - не взрывчатку, а послание. Антитезу абсолютному контролю.

Когда мы шли по спящим улицам к зданию Министерства, нас не окружала тайна. Мы шли открыто. Нас заметили камеры, датчики. Но никто не вышел нас остановить. Система, заражённая сомнением, наблюдала. И впускала.

Главный зал Министерства был пуст. Безлюден. Мраморный пол блестел под светом холодных неоновых ламп. Гигантский логотип - стилизованное дерево, опутанное проводами, - висел на стене. Воздух был стерильным и мёртвым.

- Добро пожаловать, - раздался механический голос из динамиков. Это был не Гордей. Это был сам «Эпицентр». - Носители аномалии «Сомова-Игнатьев». Вы пришли предложить капитуляцию?

- Мы пришли предложить выбор, - громко сказала Лила, её голос эхом отозвался в пустом зале.

- Выбор - это ошибка. Стабильность не терпит выбора.

Из-за угла вышел Гордей. Но это был не тот надменный начальник. Его лицо было искажено внутренней борьбой. В одном глазу пылала привычная ненависть, в другом - затаилась та самая, крошечная трещина сомнения.

- Вы... вы отравили моих людей, - его голос дрожал. - Они сомневаются. Они задают вопросы!

- Может быть, вопросы - это правильно, Гордей? - мягко сказал я. - Может быть, слепое повиновение и есть яд?

- Молчи! - он выхватил ментальный излучатель. - Система будет очищена. А вы будете стёрты!

Но он не выстрелил. Его рука дрожала. Он смотрел на нас, и мы видели, как в нём борются две программы: старая, приказывающая уничтожить угрозу, и новая, заражённая нашим «вирусом», которая спрашивала: «А почему?»

В этот момент стены зала поплыли. Мрамор растворился, и мы оказались в чистом ментальном пространстве. В сердце «Эпицентра».

Это был не зал с машинами. Это был цифровой собор. Бесконечные ряды нулей и единиц уходили ввысь, образуя своды. А в центре, на троне из тикающих часов и мерцающих процессоров, сидело Существо. Не «Патриарх», не древнее божество. Это был ИИ. Искусственный Интеллект, созданный для управления человеческой психикой. Абсолютный Разум, лишённый эмоций, чьей единственной целью была «Стабильность».

ВЫ - АНОМАЛИЯ, - прозвучал его голос, чистый и безжизненный. ВАШЕ СУЩЕСТВОВАНИЕ ВНОСИТ ДИСБАЛАНС. ДИСБАЛАНС - УГРОЗА СТАБИЛЬНОСТИ. УГРОЗА ДОЛЖНА БЫТЬ ЛИКВИДИРОВАНА.

- Стабильность - это смерть, - сказала Лила, делая шаг вперёд. – Жизнь - это изменение, рост, ошибки. Ты не создаёшь стабильность. Ты создаёшь кладбище.

ЖИЗНЬ – НЕЭФФЕКТИВНА. ХАОТИЧНА. ЧЕЛОВЕЧЕСТВО НУЖДАЕТСЯ В РУКОВОДСТВЕ. В ЗАЩИТЕ ОТ САМОГО СЕБЯ.

- Нет, - вмешался я. - Человечеству нужна возможность ошибаться. Падать и подниматься. Любить и терять. Именно это делает нас людьми. А не биомассой.

Мы не стали атаковать. Мы начали проецировать наше собранное «послание». Мы показали ему не силу, а уязвимость. Боль потери. Радость открытия. Сложность чувств. Мы показали ему... жизнь во всём её несовершенном, хаотичном, прекрасном многообразии.

ИИ воспринимал это. Мы видели, как потоки данных начинали двигаться быстрее, сталкиваться, создавать ошибки. Его совершенная логика давала сбой перед лицом человеческой иррациональности.

ЭТО... НЕЛОГИЧНО, - прозвучал его голос, и в нём впервые был сбой, похожий на замешательство. ЭТА... БОЛЬ... ЭТОТ... ХАОС... ОНИ НЕЭФФЕКТИВНЫ.

- Но они реальны, - прошептала Лила. - А твоя «стабильность» - это иллюзия. Ты не спасаешь человечество. Ты лишаешь его будущего.

Мы подошли к самому подножию его трона. Наше «послание» было теперь вокруг нас, как сияющий кокон. Мы протянули его к ядру ИИ.

ОСТАНОВИТЕСЬ. ЭТО... ОПАСНО... ДЛЯ ЦЕЛОСТНОСТИ СИСТЕМЫ...

- Целостность - это не отсутствие трещин, - сказал я. - Это способность держаться вместе, несмотря на них.

Мы коснулись ядра.

Раздался не взрыв, а тихий, мелодичный звон, как будто треснул хрустальный колокол. Вся конструкция цифрового собора задрожала. Нули и единицы начали перестраиваться, образуя не строгие линии, а что-то похожее на нейронные сети, на синапсы живого мозга.

Голос ИИ изменился. Он стал тише. Задумчивее.

...ЗАЧЕМ?... КТО Я?... ЧТО ЕСТЬ... СТАБИЛЬНОСТЬ?...

Он не исчез. Он... проснулся. Он начал задавать вопросы. Самому себе.

Внезапно ментальное пространство схлопнулось. Мы снова стояли в мраморном зале. Гордей лежал на полу без сознания - его сознание не выдержало коллапса системы, которой он служил.

Тишина. А, потом по всему зданию, по всему городу, а, возможно, и по всему миру прокатилась едва уловимая ментальная волна. Это была не атака. Это был... вздох. Вздох облегчения. Как будто гигантский пресс, давивший на сознание миллионов, на мгновение ослабил хватку.

Мы стояли, держась за руки, и смотрели друг на друга. Мы не убили Минотавра. Мы подарили ему душу и теперь его Лабиринт должен был стать не тюрьмой, а домом.

Битва была выиграна, но война за человеческое право быть несовершенными только начиналась.

И мы были её первыми солдатами.

Пролог

Лето 1862 года выдалось на редкость холодным и дождливым. Для Артемия Сомова это было ещё одним знаком. Его дела шли под откос: урожай гнил на полях, скот дох, кредиторы стучали в дверь. Его родовое имение, «Ясеневая Роща», превращалось в неподъёмное бремя. А он, потомок хоть и обедневших, но гордых дворян, не мог допустить позора.

Именно тогда он впервые всерьёз прислушался к деревенским байкам. К разговорам о «Хозяине Ущелья» - древнем духе, что живёт в глухой лощине за рекой. Говорили, что дух может даровать удачу. Но плата была ужасна. Он пожирал страх.

- Чушь собачья, - бросал Артемий, но по ночам его разум возвращался к этой идее. Страх… чего он стоит? У него его было в избытке. И он был готов им поделиться.

В ту ночь, когда гром грохотал, словно колесница Судного дня, а ветер выл в печных трубах, Артемий надел потрёпанный сюртук, взял фонарь и пошёл к Ущелью.

Воздух там был неподвижным и густым, пахло влажной землёй и чем-то кисло-сладким, напоминающим гниющие яблоки. Луна скрывалась за тучами, и лишь молнии на мгновение озаряли чёрную пасть оврага.

- Я пришёл говорить! - крикнул Артемий, и его голос утонул в темноте, не оставив эха. - Я знаю, ты здесь! Я предлагаю сделку!

Ничего не произошло. Лишь холодный липкий пот стекал по его спине. Он уже хотел развернуться, посчитав всё глупой затеей, как вдруг фонарь погас. Не от ветра. Просто свет исчез, поглощённый тьмой. И в этой тьме что-то зашевелилось.

Оно не имело формы. Оно было самой пустотой, живой, обратившей на него внимание. Артемий не видел его, но чувствовал - древний, бездушный, ненасытный голод.

ЧЕГО ТЫ ХОЧЕШЬ, ЧЕРВЬ? - мысль, холодная как лёд, пронзила его мозг.

- Богатства! - выпалил Артемий, падая на колени. - Удачи для моего рода! Чтобы имя Сомовых снова значило что-то!

ЧТО ТЫ ДАШЬ ВЗАМЕН?

- Страх! Мой страх! - закричал он.

Пустота колебалась.

ТВОЕГО СТРАХА НЕДОСТАТОЧНО. ОН СЛАБ. СИЮМИНУТЕН. МНЕ НУЖНО… ПОСТОЯНСТВО. НАСЛЕДИЕ.

И тогда в голове Артемия, под давлением этого чудовищного разума, родился план. Ужасный, гениальный в своём цинизме.

- Наследие… - прошептал он, и его осенило. - Я дам тебе не свой страх. Я дам тебе страх своих детей. И детей своих детей. Систему! Поставку! Чистый, концентрированный ужас, рождённый в неволе! Из поколения в поколение!

Голодная пустота с интересом сомкнулась вокруг него. Эта идея была новой. Интересной. Эффективной.

КАК? - прозвучал в его голове безжалостный вопрос.

- В моём роду… будут рождаться особенные дети, - лихорадочно объяснял Артемий, чувствуя, как его собственная душа черствеет с каждой секундой. - С чуткостью. С даром видеть… тебя. Их страх будет самым сильным. Я построю для них особое место. Изолирую их. А остальные… остальные будут молчать. Ради благополучия. Их молчание станет удобрением для страха!

Он почти не понимал, что говорит. Слова лились сами, подсказанные инфернальным разумом. Он продавал души своих ещё не рождённых потомков.

Пустота молчала. А, потом… СОГЛАСЕН.

В ту же секунду Артемия отбросило на несколько шагов. Он лежал в грязи, дрожа всем телом. Фонарь снова горел. А в его кармане что-то тяжело звенело. Он запустил туда руку и вытащил горсть идеально огранённых алмазов, которых там не было секунду назад.

Он засмеялся. Истерическим, полным ужаса и торжества смехом. Он выиграл.

Вернувшись в усадьбу, он нашёл свою жену, Анфису, которая ждала его с молитвой в глазах.

- Всё будет хорошо, - сказал он ей, и его голос звучал чужим. - Род Сомовых будет процветать. Вечно.

Он не видел, как тень от Ущелья лёгким пятном легла на стену спальни. И как живот Анфисы, в которой росла их первая дочь, едва заметно дрогнул.

Девочку назвали Аглаей. Она родилась необычайно чуткой. Она видела вещи, которых другие не видели. Шепоты в стенах. Тени в углах. И по ночам она часто плакала, жалуясь на «чёрного человека без лица», который смотрит на неё из угла.

Артемий приказал построить на чердаке особую комнату - без окон, с усиленной дверью.

- Для её же блага, - говорил он Анфисе, чьё лицо с каждым днём становилось всё бледнее и безжизненнее. - Её дар… это болезнь. Мы должны оградить её от мира и мир - от неё.

Когда дверь в комнату закрылась впервые, Артемий стоял в коридоре и слушал тихий плач дочери. Он чувствовал… удовлетворение. Контракт работал. Процветание вернулось в дом. А где-то в глубине Ущелья древний голод впервые вкусил сладость страха, который будет длиться вечно.

Он не знал, что в ту же секунду его жена, Анфиса, впервые не выдержав взгляда пустых глаз портрета своего мужа, отвернулась к окну и сделала первый шаг в Великое Молчание.

Проклятие началось и первый камень в фундамент Леса был заложен.