Читать онлайн "Кукольный балаганчик, на Сто Восьмой Рябиновой Улице."

Глава первая.

Клор Тресм. Балаганчик на Сто Восьмой Рябиновой Улице.

Лето уже пришло и разгорелось радостным Дневным Светом, теплом и надеждами.

Оно вступило в свои права, наполняя улицы Города благоуханием цветов и запахом усыпавшей ветви деревьев яркой, сочной листвы, возвестившей о пришествии сезона тепла, радости и всевозможных дел, что спали до этого холодными месяцами, ожидая своего часа.

Здесь, кленовой аллее, утопающей в молодой зелени, где пыльные и потрескавшиеся от времени асфальтированные дорожки тянулись вдоль старых деревьев, было свежо и спокойно.

Клор Тресм- молодой парень, с короткой стрижкой черных, прямых волос, сидел на одной из скамеек летнего театра, среди не многочисленных зевак и смотрел на большой деревянный балаганчик, расположившийся в десятке шагов от него, под самым стволом искривленного, ветвистого клена. Судя по всему этот балаганчик переживал не самое лучшее в своей бытности время- плохо крашенные щиты его стенок, являли жалкое зрелище, от облезлой, грязно- желтой краски, а на раздвинутых сейчас шторках занавеса, сшитых неумелой рукой из кусков серо- красной ткани, уже обозначились расползшиеся швы и потертости. Возможно, что много лет назад, этот бродячий кукольный театр и приносил своему хозяину хорошие барыши, и собирал для него громкие и многочисленные овации благодарных зрителей, но наверняка теперь обрек его на полуголодное существование и утраченные амбиции, старого и забытого балаганщика.

Стайка детей лет пяти- шести расположилась на первых скамейках летнего театра, прямо перед балаганчиком, и затаив дыхание наблюдала за происходящим на игрушечной сцене, с кое как намалеванными на маленьких фанерных декорациях, синим небом, с серой мазней, по- видимому изображавшей горы.

Клор пришел в этот сквер пару часов назад- сидел на скамейке в унылом одиночестве, и курил как паровоз- одну папиросу за другой. Спешить ему было абсолютно некуда.

Встав рано утром, он к этому часу успел пробежаться по многим улицам Рябиновых Кварталов, и сейчас отдыхал сидя на потертой скамейке и уныло глядя на кукольное представление.

Больше двух лет назад, переехав в эти кварталы, ему чудилось, что здесь, среди новых людей, живописных парков и ухоженных улиц, у него начнется новая жизнь, а все прежнее останется далеко позади, уступив место новорожденным мечтам и успеху. Однако время шло, успех не появился, а новорожденные мечты быстро повзрослели, состарились, захирели, и уже подавали признаки предсмертных конвульсий.

Возможно, что он смог бы устроить свою жизнь на более благополучный лад, если бы не маячившая в его трудовой карточке оранжевая отметка о дисциплинарном взыскании.

С этой отметкой его не брали на работу.

Нигде.

Стоило какому нибудь клерку или начальнику отдела кадров увидеть оранжевый штамп в его трудовой карточке, как его лицо тут- же теряло дежурную приветливость и начинало являть на себе выражение безразличия, с примесью «сожаления».

Кроме временных работ, которые Клору удавалось получить от случая к случаю, за низкую оплату и тяжелый физический труд, ему не выпадала удача устроиться на постоянное место с приличным окладом. Такие места, как Паровозное депо или авиационный завод «Юг и Компания» оставались для него наглухо закрыты.

Оранжевая отметка в трудовой карточке преследовала его повсюду, как зловредное, прилипчивое проклятие.

К обеду он окончательно выбился из сил и теперь сидел в этом сквере, найдя здесь пристанище для своего, уже ставшего хроническим, уныния.

Если вам выпала жизненная неудача, получить оранжевый штамп в трудовую карточку, то не отчаивайтесь, не рвите на себе волосы. Жизнь в нужде не является вечным преследователем. Вы всегда сможете избавиться от этого огорчительного обстоятельства, сбросившись с высокого моста или подхватив двухстороннюю пневмонию и оказавшись на кладбище.

Мысли Клора совершали свой обычный забег по кругу, уже ставший привычным ритуал умозаключений, из которых следовало, что смена места жительства не всегда способна изменить жизнь к лучшему, и если судьбе угодно держать тебя в социальной канаве, то она вряд ли ослабит эту железную хватку, как бы ты ни старался.

Потом притащился старый балаганщик со своей тележкой, груженной большим чемоданом и фанерными щитами, и с размеренной, не трезвой деятельностью по установке потрепанного балаганчика.

Словно по волшебству, сюда заявились толпы мамашек с детьми, конфетами и соплями, криками и беготней, и наставительными речами родительниц своим чадам.

Клор терпел это некоторое время, не желая оставлять летний театр, в надежде, что вся эта голосистая суета уйдет, куда нибудь на новое место, оставив его спокойно созерцать свое унылое одиночество.

Но его унылое одиночество, вскоре сменилось унылым созерцанием, кукольного представления.

С этого момента он решил, что день только недавно начавшись, уже окончательно и безнадежно пропал.

Клор отсел по- дальше от детей, чтобы не мешать им своим табачным дымом- курил папиросу и изредка отвлекался от представления балаганщика, бесцельно глядя по сторонам. Родители детей расположились поодаль. Молодые мамаши устроили для себя посиделки на краю театра и тихими голосами, рассказывали друг другу, что- то увлекательное и совершенно потрясающее.

Если судить по выражению их лиц.

Клор никуда не спешил.

Ему некуда было спешить.

К своим двадцати пяти годам, он уже принял простую и ясную мысль, что жизнь его будет бесцельной и бессмысленной чередой долгих лет, которые протянутся в неопределенное, и не интересное будущее, до того самого дня, когда смерть постучится к нему в дверь.

Если, конечно- же, к тому времени у него будет свое жилище и та самая дверь в которую сможет постучатся безносая гостья.

Впрочем, и казенная квартира, которую он получил от социальной службы Города, являла собой некое утешение.

Смерть под мостом ему, пока, не грозила.

Полуденное время принесло с собой беспокойный ветер и жидкую пасмурность, от которой небо светилось ярким, матовым молоком, а изнывающая от давней жары зелень, ожидала, хотя бы не значительный, робкий дождик.

Бросив потухший окурок папиросы себе под ноги, Клор закурил еще одну.

Курение- самое подходящее дело, если у тебя не предвидится ни каких дел.

Правда, папиросы требуют деньги, а их у Клора почти не осталось. В кармане его светло- синей хлопковой рубахи лежали жалкие двадцать семь монет, и это «богатство» следовало растянуть в необозримое время.

Клор не видел для себя хороших перспектив.

Их не было и не могло быть.

Оранжевая отметка в трудовой карточке, никому не оставляет надежд на благополучную будущность.

В это время в балаганчике шло представление.

Обычная сказка для детей, с затертым до дыр сюжетом- «Звездная Нимфа и Матрос».

Клор еще в детстве слышал эту сказочную историю от своей матери, когда та укладывала его спать, и эта сказка всегда нравилась ему, вызывая наивные, детские слезы.

Обычное дело.

Все мальчики хотят быть Матросами, а девочки- Звездными Нимфами.

Однако повзрослев, он должен был признать ту горькую истину, что любовь не терпит нищеты, и будь ты хоть трижды матрос, ни одна из этих «звездных нимф» не приблизится к тебе и на пушечный выстрел.

Он посмотрел на притихших детей у самого балаганчика, и ему стало грустно.

Когда- то и он сам, вот так- же, бегал со школы на Весеннюю площадь, чтобы смотреть спектакли другого балаганщика. Только в его детстве балаганчики были аккуратные и пестрые от свежей, разноцветной краски, а куклы куда более живые и нарядные.

Он вырос в Софитовых Кварталах, а это совсем другое, если сравнивать их с Рябиновыми Кварталами, куда он переехал потом.

Конечно- же, можно было пойти и удавиться, где ни будь в тихом, темном углу, но вряд ли от этого ему стало бы лучше.

Клор усмехнулся сам себе.

Да.

Лучше от этого ему не станет.

На игрушечной сценке угловатый Матрос, с приклеенной к его деревянной голове синей «таблеткой» бескозырки, в бумажном, моряцком, изрядно помятом костюмчике, возвел свои шарнирные ручонки к фанерному небу- низкому и пасмурному, и прокричал низким, прокуренным, голосом балаганщика:

- Спасайся, беги, моя Звездная Нимфа! Я задержу злого Разбойника и Великанов. Ты не достанешься ему!

Потом Матрос задергался, закачался на тонких веревках из стороны в сторону, словно только, что вышел из матросского бара, а кукла Звездной Нимфы- в таком- же мятом, белом платьице, расшитом под золото, желтыми звездами, протянула тонкие, кремовые ручки к Матросу и заговорила, хрипло и жалобно. При этом балаганщик возвысил свой прокуренный голос, стараясь донести до зрителей, кто именно теперь говорит:

- О, мой дорогой Матрос! Я не уйду без тебя! Я не смогу теперь жить без твоих рассказов, о море и без твоей любви. Я погибну. Нам нельзя расставаться, иначе мы оба потеряемся в ночи! Не гони меня, пожалуйста, пожалуйста! Это все, что мне надо.

- Любовь моя! Ты должна спастись! Злой Разбойник уже близко. И он убьет тебя, если поймает. Беги, я остановлю его. У меня есть меткий пистолет,- игрушечный Матрос поднял свою правую ручонку, к которой, кто- то умелый прикрепил грубо выструганную из дерева загогулину, служившую Матросу оружием.- Мы сразимся с ним.

- О, мой дорогой Матрос!- вскричала Звездная Нимфа прокуренным голосом балаганщика, который грозил сорваться и дать «петуха».- Если мы расстанемся с тобой, если мы больше никогда не увидимся, то я умру и превращусь в осенний ветер и в шум листвы. А потом я улечу к Стреле Судьбы и стану вечно плакать там в Звездном Свете, и ни что и никогда не сможет утешить мое разбитое сердце. Любимый мой, о дорогой мой Матрос, не прогоняй меня. Я хочу остаться с тобой и разделить твою судьбу. Пусть мы умрем вместе.

- Нет, нет, моя Звездная Нимфа, мы не умрем! Мы будем жить и вечно будем счастливыми! Когда я убью злодея, то обязательно найду тебя и никто во всем мире не сможет нас с тобой разлучить. Беги! Спасайся! Злой Разбойник уже идет сюда. Я слышу его тяжелые шаги!

Балаганщик за фанерной ширмой начал с силой топать ногами, и вся сборная конструкция балагана задрожала, а висевшие на веревочках куклы Матроса и Звездной Нимфы закачались словно пьяные.

- Это он!- кричал матрос и вдруг неожиданно громко и надрывно закашлялся тяжелым кашлем пьянчуги, но балаганщик тут- же ловко выкрутился из создавшегося конфуза- Матрос задергался, а его ручонка потянулась к раскрашенному лицу.

- Ты болеешь, мой дорогой друг? Тебе плохо?- вскричала Звездная Нимфа.

- Это не важно, моя дорогая Звездная Нимфа. Главное для меня, это спасти тебя от злого и коварного Разбойника. Убегай скорее. Я обязательно найду тебя! Уходи!

Матрос приблизился к Звездной Нимфе и бесстрашно, не боясь перепутать свои веревки с веревками возлюбленной, вытолкал Звездную Нимфу за фанерную ширму, с нарисованными на ней елками, больше похожими на метла дворников.

Некоторое время из глубины балаганчика доносились затихающие рыдания старого пьяницы, означавшие горечь утраты Звездной Нимфы, и после этого последовал короткий кашель, и все не на долго затихло.

На сцене остался только Матрос.

- Будь, что будет,- трагически заключил он, и Клор услышал сдерживаемый детский плач.- Я сражусь с этим негодяем, и не дам ему догнать мою возлюбленную.

Балаганчик шатнулся, скрипнули старые доски, и на маленькой сцене появилась новая фигура.

Конечно, это был злой Разбойник, и конечно рот его оказался ртом разбойника- нарисованный красной краской, огромный и не пропорциональный, с торчащим желтым зубом, и круглыми, черными глазищами, в которых блестели две стеклянные пуговицы. В одной руке Разбойник держал длинную деревянную саблю, а в другой у него висел большой черный пистолет. Кафтанчик из папье- маше и серые брюки- галифе оказались обшарпанными сильнее, чем матросские обноски.

- Ага!- вскричал Разбойник громким голосом, да так, что некоторые дети сидевшие на передней скамейке, вздрогнули.- Где они? Куда они подевались?

Разбойник вопрошал публику, в упор не замечая стоявшего рядом с ним Матроса.

- Никто и никогда не спасался от моей руки! И я всегда нахожу беглецов!

- Я здесь!- громко объявил Матрос и видимо для важности выставил вперед левую ногу.- Я не боюсь тебя.

- Мне нужны вы оба. Куда подевалась твоя Звездная Нимфа? Вы узнали, где я храню свои несметные сокровища и теперь расскажите, о них всем людям в мире. И тогда люди перестанут быть больными и бедными, они объединятся против меня и не станут меня бояться. И никто не захочет отдавать мне свои денежки. Я убью вас, обоих! Говори, где она? Сюда идут Великаны Ночлинга- Ложь, Воровство и Предательство. Они развяжут тебе язык.

- Ты не получишь ее, проклятый злодей! Сразимся здесь и сейчас, и пусть Стрела Судьбы решит, кому должно жить, а кому умереть!

Чья- то тяжелая рука легла на правое плечо Клора и мягкий, не громкий голос Тима Валета проговорил:

- Распускаешь сопли, мой печальный друг?

Клор оглянулся.

Разумеется, это был Прилипала, в миру- Тим Валет, белобрысый и веснушчатый, чей длинный, острый нос вполне соответствовал его несносному характеру. В белой рубашке с оттопыренным воротничком и в белых же брюках, впрочем уже имевших жирную отметину на правой штанине- следы неряшливого обеда. Его кремового цвета штиблеты отсвечивали девственной чистотой.

Прилипала был неряхой, но по какой- то загадочной для Клора причине, всегда и везде надраивал свои туфли чистой тряпочкой, что обитала в кармане его брюк.

Рядом с ним стоял Мар Хугн- коренастый, не высокого роста, с гладко выбритым лицом и такой- же бритой головой, по бокам которой торчали розовые, прозрачные уши. Коричневая рубаха не очень сочеталась с его салатового цвета штанами, чего тот по- видимому не хотел замечать. Клор видел Мара в разных ипостасях. Он знал Мара Пьяного, Мара Философа, Мара Обжору, но Мар Больной предстал перед ним впервые. Из- под длинных рукавов дурацкой его рубашки, свисали руки с забинтованными ладонями Мара Хугна. Пожав руку Прилипале, Клор уже протянул свою ладонь Мару, как увидел пожелтевшие от мазей бинты.

Мар Хугн предусмотрительно убрал свою правую руку в сторону.

- Привет, Мар. Что это с тобой случилось?- Клор старался говорить как можно тише, чтобы не мешать маленьким зрителям наслаждаться спектаклем в кукольном балаганчике.- Покалечился?

Мар загадочно улыбался.

- Не трогай его,- фыркнул Тим Валет.- Лишай у него. Подцепишь эту гадость и весь облезешь. Тьфу.

Разговаривать здесь было совершенно не удобно.

Клор встал со скамейки, сказал им обоим:

- Пошли отсюда. Мы мешаем.

Они двинулись по аллее в сторону маячившей вдалеке каменной арки, недавно выкрашенной белоснежной известкой.

- И как это тебя угораздило?- спросил Клор забинтованного Мара.

- Бездомную кошку кормил. Жалко ее- зверюгу.

- Это ему в наказание,- лаконично проговорил Прилипала, засмотревшись на проходившую мимо девушку.- Точно тебе говорю. Рассказ Навдия не прочитал, а ведь обещал. Вот он тебя и сглазил. Будешь теперь месяц вонючкой ходить.

- Тьфу на тебя,- Мар был не пробиваем.

- Ты еще и прыщами покроешься,- весело говорил ему Прилипала.- Не хорошими.

- Не каркай.

- Я тебе дело говорю, странный ты человек. Зачем автора заставляешь нервничать? Писатели люди злопамятные,- и Прилипала, он же Тим Валет, он же Длинный нос, заржал с видом совершенно обидным для Мара.

Все они ходили в один и тот- же литературный клуб, где собирались десятки разношерстных писателей, поэтов и обычных читателей, любящих вдоволь потрепаться об искусстве, вкусно пожрать и выпить водочки. Клуб назывался «Цветок и перо», хотя во всем помещении клуба, уставленном длинными, деревянными столами, не было ни одного цветочного горшка с растением, но за то были там, по- мимо писателей мужского пола и молодые девушки- поэтессы, которые отличались от обычных девиц не одаренных писать верши, язвительностью языка и злопамятностью, даже в мелочах. Между собой, некоторые завсегдатаи клуба, пользовались другим, неофициальным названием заведения, а именно- «склочьня». Клор негласно числился там «читателем», хотя не прочел ни одной книги тамошних писателей и поэтов, не считая короткого и невнятного эссе Лямурии Портной, отзыв на которое он постарался сочинить максимально не обидный для автора.

Хотя сделать это, учитывая содержание прочитанного эссе, было него делом не легким.

- Я пока не прочитал, но обязательно прочитаю,- спокойно отнекивался Мар Хугн.- Не до чтения мне сейчас.

- Ну, ну,- Тим ехидно ухмыльнулся.- Жди прыщиков. Фурункулез дело не радостное. Зачем обещал автору, что прочитаешь его книгу? Вот я никому и ничего не обещаю и потому не воняю мазями.

Видя, что тема «авторского сглаза» никому не интересна, он сменил направление разговора и сказал Клору:

- Тебе пора бы выбросить свой костюм на помойку.

- И? Буду ходить в трусах?

- Ты когда напишешь, что ни будь?- сменил тему Прилипала.- Я жду второй год.

- Нет темы для книги.

- А ты напиши, о не легкой жизни безработного, о своем быте и печалях,- Прилипала принял вид философа.- Сейчас эта тема для многих не чужда. Да, не чужда тема.

- Не мое,- Клор старался на него не смотреть.

- Тогда вот, что,- и тот сделал рукой неопределенный жест, который мог означать, что угодно.- Сочини название книги.

- Зачем мне сочинять название, если нет самой темы?

- Чудак человек,- Прилипала снисходительно ему улыбался.- Маститые писатели пользуются этим приемом! Они сначала придумывают название книги, а потом книга сама приходит им на ум. Понимаешь? Сама!

- Чушь, какая- то. Глупости. Зачем мне писать ерунду?

- Упрямый. Упрямый. Но это пройдет,- и Прилипала задумчиво и рассудительно изрек.- Вот набегаешься в поисках работы еще годик- другой, поешь овощные консервы на пару, и спохватишься. Скажешь, «а чего это я- дурак, книгу не написал, как меня учил выдающийся критик нашего времени, Тим Валет»? Локти себе отгрызешь. Это, брат, целая ниша в искусстве- «плачь горестного забулдыги», об этом еще напишут бестселлеры, об этом еще расскажут интересные истории, но другие, не ты. А ты так и будешь прозябать и киснуть, теряя время и упуская сказочную возможность все исправить. Я тебе уже говорил…

- Говорил.

- На чем прославился Пучеглазый Картав? Он написал свою «Физиологию скандала»! А знаешь ли ты, каким образом он ее написал?

- Каким?

- А таким!- и Прилипала выпучил свои глаза глядя на Клора, видимо желая подчеркнуть важность происходящего момента.- Он сначала придумал название книги, при чем не зная, о чем она будет. Первое, что ему в голову взбрело. А взбрело ему в голову, то самое- «Физиология скандала». Потом он, конечно- же, запил, и на долго. С кем- то он там ругался, с кем- то он там переспал, и даже сломал себе ногу. А потом- бац, и книга пришла к нему, а за ней и всеобщее признание. Так, что ты не упирайся, а пиши свою нетленку. Только название сначала придумай. А там и сюжет нарисуется.

- А чего же ты сам не напишешь свою «Физиологию»?- Клор не удержался от насмешливой усмешки.- Прославиться не хочешь?

- Дурень ты,- ласково ответил Прилипала.- Я не писатель, я- критик! Нет у меня желания заниматься всякими «физиологиями». Ты напиши, а я разнесу тебя в пух и прах, но зато ты станешь известным и перейдешь с консервы на телятину.

- Не слушай,- Мар осторожно почесал свои страшные бинты.- Дряни и без тебя много пишут.

Тим Прилипала махнул на него рукой и сказал:

- Ты чего в клубе не был в прошлое воскресенье? Болел, что ли?

- Нет.

- Пьяный был?

- Настроения не было. Дома сидел.

- Я же говорю- пил,- и Тим с пониманием повел руками в стороны.- Личико помятое, это понятно. Даже если тебя прилично приодеть, все равно видно кто ты- «парень из трущоб». В клубе пить интереснее. Пьянство в одиночестве ведет к алкоголизму. Кстати, есть новость.

- Какая?

Клор размышлял о том, как отделаться от этих двоих. В другой раз он был бы не прочь потрепаться с ними, о том, о сем, но сегодня его настроение пребывало в таком паршивом состоянии, что от вида дружков его буквально тошнило. К тому- же этот лишай Мара… Нет, определенно надо было избавиться от них, но сделать это как- то не обидно и просто.

- Дылда Сипун женится! И знаешь на ком?

- Хм.

- На Толстой Леске!- и Тим разразился своим не хорошим ржанием.- Уж не знаю, что он в ней нашел, с его- то деньгами любая девчонка побежала бы за ним как коза.

Тим любил обсуждать чужие деньги.

Но Клору были противно сейчас другое. «Толстая Леска», как он ее называл, имела имя Оливия Холм и на взгляд Клора толстухой она не была. Разве, что слегка. И она при нем занимала деньги этому самому Тиму, и даже когда тот приперся в клуб с флюсом на щеке, то Оливия весь вечер носила ему напитки и давала советы, как справиться с этой «противной напастью».

- Не все решается деньгами,- сказал ему Клор упрямо.

- Разве не все? Ты, где живешь, мой славный? Этот мир держится на деньгах! Без денег ты сдохнешь под забором, как дворовая собака. Понимаю, это не хорошо и не почетно, и даже в чем- то обидно, но, что делать, мой безработный друг? Надо чаще перебирать лапками, чтобы пробить себе дорогу в светлое завтра.

- Много ты «переберешь лапками», если тебе в трудовую карточку поставят оранжевую отметку?- с раздражением ответил ему Клор.

Тим мог быть невыносимым.

Возможно, что он был таким всегда, только сейчас Клор был трезв.

- Как сказал великий Маолус- «ты стоишь ровно столько, сколько есть денег в твоем кармане». С классиком не поспоришь,- при этом Тим поднял правую руку и возвел свой указательный палец к мутным, ярким небесам.- Так- то, брат.

Клору до нетерпения захотелось дать ему пинка.

- Но я не это хотел сказать,- Тим сморщил свои узкие губы и произнес с таинственностью.- Сегодня в клубе Дылда Сипун объявит о своей помолвке и весь вечер будет угощать членов клуба замечательным пойлом «Свирепая ночь». Не прозевай свое счастье, Клор. А то так и будешь пить, у себя дома, в полном одиночестве и за свой счет.

Болтая таким вот образом, все трое прошли по дорожке к выходу из сквера, и вышли через каменную арку напротив площади Идиллий, которая с одной стороны упиралась в Молочный бульвар, а с противоположной граничила с широкой проезжей частью Семнадцатой Рябиновой Улицей.

Людей здесь было полным полно.

У магазина «Продукты от Парка» собралась длинная очередь, возле поворота на Рябиновый бульвар галдела толпа завсегдатаев летнего кафе «Морское», а на самом въезде в Горбатый переулок слышалась брань. Там двое жандармов разнимали двоих ругающихся мужчин. Рядом с ними уткнувшись смятыми носами, и с покореженными «крыльями» стояли два легковых автомобиля. Из торчавшей трубы одной из машин все еще валил густой пар, и над площадью висел сильный запах прелого лимона.

Высоко в белесом мареве неба, медленно летел над площадью сверкающий пассажирский дирижабль, оставляя за собой мутный, тонкий след пара.

- Видал как людям повезло?- Тим ткнул пальцем в сторону аварии возле Горбатого переулка.- Вот кому сейчас весело. Дорогой ремонт, штраф от жандармерии и заработанный в склоке гастрит. А ты все унываешь!- и Тим толкнул Клора локтем под ребра, видимо решив, что это должно того развеселить.- Приободрись. Все таки, Рябиновые Кварталы ни такая уж дыра, по сравнению с другими. У нас есть, где повеселиться и на что посмотреть.

- У нас есть Управление жандармерией,- внушительно произнес Мар.

- И Академия Наук!

- Сумасшедший дом на Зеленцах.

- И Дворец Искусств!

- Кварталы для дураков,- железно резюмировал Мар.- Уже строятся.

- Это не честно,- сдался Тим.- Это удар под дых.

Клор слушал их в пол уха.

Что- то с Семнадцатой Рябиновой было ни так.

По проезжей части улицы шла разрозненная, разношерстная толпа, маячили желто- белые котелки жандармов, идущих вдоль заполненного людьми тротуара, мужчины и женщины спокойно двигались по дороге и, где- то вдали, вверх по улице, между высокими фасадами домов, отрывисто гудел, требовательный автомобильный клаксон. Над головами людей, раскачиваясь как поплавки, плыли в общей многоголосой массе, цветные плакаты и разноцветные щиты.

- Это интересно,- пробормотал лишаистый Мар.- Демонстрация, какая- то.

И он почесал свои забинтованные ладони.

Прилипала брезгливо отшатнулся от него, сказал:

- Пойдем, глянем, что там происходит. Что- то интересненькое происходит.

- Тебе когда ни будь прищемят твой длинный нос,- проговорил на это Мар.

Впрочем Прилипала был не из обидчивых парней. Он легко говорил людям обидные слова и так- же, за- просто, переносил обидные выражения в свой адрес. Пожалуй, последнее и являлось его единственной положительной чертой.

Они не останавливаясь прошли через всю площадь, вымощенную щербатыми, бетонными плитами, миновали ряды торговцев, стоявших в своих разноцветных палатках и уныло глазевших в сторону демонстрантов, которые как казалось одним только своим видом разогнали всех покупателей.

- Особенные идут,- авторитетно резюмировал Прилипала, щурясь и всматриваясь по- верх голов, собравшейся у перекрестка толпы.- Точно, они.

- Требуют, что- то,- лаконично изрек Мар Хугн.- Опять.

У тротуара было негде протолкнуться- пешеходы, еще недавно спешившие по своим житейским делам, теперь были вынужденны ждать, когда демонстранты вдоволь накричавшись лозунгов и показав всем свою особенность, пройдут и освободят дорогу для движения.

Все трое продрались сквозь толпу к самой проезжей части, при чем Прилипала бесцеремонно работал локтями и огрызался, а флегматичный Мар сухо извинялся перед теми, кому Тим только, что отдавил ноги, и показывал свои руки в желтых, вонючих бинтах, произнося проникновенное «осторожно, у меня лишай», от чего путь перед ним расчищался сам собой. Они остановились возле бордюра, созерцая открывшуюся взгляду панораму демонстрации Особенных.

Клор уже видел здесь такое.

Там откуда он приехал, Особенные вели себя скромнее. Во всяком случае демонстраций в Софитовых кварталах Особенные не проводили, ограничиваясь редкими выступлениями для скучающей публики, где нибудь в замшелых переулках. Тут же напротив, то ли местная атмосфера благоприятствовала им, то ли шеф местной жандармерии сам не прочь был бы стать Особенным, но в Рябиновых кварталах Города, Особенные вели себя уверенно и даже с некоторой наглетцей. Их женщины- демонстранты, по большей части молодые и даже симпатичные, свистели в жандармские свистки, часто и звонко крича пронзительными голосами свои требования у яркого, равнодушного и все понимающего неба. Их мужчины то же не отставали от них- басили, что- то в затылки друг другу, держа над своими головами размалеванные транспаранты.

- Это возмутительно,- не громко произнес высокий мужчина в твидовом костюме, стоявший рядом с Клором.- Я опаздываю на встречу!

- Все мы куда нибудь опаздываем, уважаемый,- утешил его маленький толстячок стоявший тут- же, и умиленно глядевший на шествие.

- Меня ждут, а тут это!- воззрился на Толстяка твидовый Дылда.- Куда только Мэрия смотрит.

- Туда и смотрит,- хмуро ответил ему, кто- то из- за спины Клора.- Не вы один рады всему этому.

- Надо идти в ногу со временем,- рассуждал Толстяк в слух.- Мы же не ретрограды, господа. Прогресс, знаете ли. Новые веяния.

- Дурдом, какой- то.

- Не надо здесь курить. У меня ребенок.

- Поздравляю. Отведите его в сторонку. В чем проблема?

- Не указывайте мне, что делать!

Вертлявый мальчуган лет пяти, в клетчатых шортах и белой рубашонке, дергал свою мать за руку.

- Мама, мама, подними меня, мне не видно.

- Ты тяжелый, сынок. Потерпи. Я тебе дома все расскажу.

- Вы, что, не любите своего ребеночка? Такая ноша в радость.

- Не хамите мне!

- И долго они будут идти?

- Пока ноги не сотрут.

- Это не смешно.

Однако по собравшейся возле парализованного пешеходного перехода толпе, прокатилась волна робких смешков.

Жаркий Дневной Свет лился из- под неба, затянутого тонкой пеленой облачности, растекался по нагретому, пыльному асфальту и раскалял макушки мужчин и женщин, которые легкомысленно не покрыли свои головы шляпами и шляпками.

Клор встал между твидовым Дылдой и Прилипалой, возле самого бордюра тротуара, окружающая его атмосфера быстро пропиталась запахом дымящих папирос и бинтов Мара, который был судя по всему совсем близко.

Демонстрация, нервируя ожидающих у проезжей части пешеходов, неспешно двигалась вверх по Семнадцатой Рябиновой Улице, крича, кашляя и шакрая ногами. Звучали горны, пробиваясь сквозь шум этого движения своими сиплыми, медными голосами. Многие из Особенных несли в руках плакатики из фанеры на которых вкривь и вкось красовались пояснительные надписи, сделанные преимущественно зеленой и красной краской- «Герань», «Огурец», «Тыква», «Комод», «Софа», а так- же такие, как «Диван» или «Кабачок». В центре демонстрации медленно ехал пыхающий лимонным паром грузовик, с белой кабиной и плоской крышей, и в его кузове, стоя на не высоком пьедестале, сделанном из не окрашенных досок, стояла полу голая девица неопределенного возраста, в красных шортах и в зеленом лифе. Голову этой девицы украшал венок из не понятного вьюна, судя по его чахлому виду сорванному еще вчера, в канун торжества. Девушка держала в правой руке жестяной рупор, и краснея лицом, надрывно кричала:

- Свободу овощам! Требуем понижения налогов для овощей!

- И для мебели!- вторил ей крикливый, женский голос из среды демонстрантов и его тут- же поддержали бравые мужские басы.

Шагающие по бокам этого шествия жандармы, флегматично поглядывали на полуголую девицу, делая вид, что им совершенно не интересно ее неподобающее для общественного места одеяние.

- Долой притеснения! Каждому овощу четырех дневную рабочую неделю!

- И для мебели!

- Ура!…

Глядя на толпу демонстрантов, Прилипала то же закричал «ура», повернулся к Клору и радостно сказал:

- Во, дают!

- Это только начало,- мрачно отозвался твидовый Дылда.- Они еще дадут нам всем жару.

- Надо быть более политкорректными, господа,- качал своей головой Толстяк и умиленно глядел на шедшую неподалеку толстушку- «помидор».- Мы же не дикари. Терпимее надо быть.

- Если я буду носить значок «овоща», то и мне станут выплачивать налоговые льготы.

- Так в чем- же дело?

- В том, что я не овощ.

- Что у вас с руками?

- У меня?

- Да, у вас.

- Лишай. Стригущий. А, что?

- Сыночек, не трогай дяденьку, у него лишай.

- Мама, я хочу быть овощем! Хочу быть овощем!

Кто- то из толпы на это изрек- философское:

- Какие твои годы? Станешь.

- А вы перестаньте курить!

- Не перестану… Я слабовольный.

- Вы грубиян. Сыночек, не надо трогать дядины руки! Он заразный.

- Все за мэра! Все за мэра! Свободу в массы!

- Это черт знает, что, господа. Я уже везде опоздал.

- Клор!- Прилипала дергал Клора за рукав его рубашки.- Смотри, какая там цыпа идет! Вон та, которая- «морковка»!

- Все мы в, чем- то «морковки», господа,- умилялся Толстяк и, тут- же пояснил.- Аллегория такая.

- Мама, а что такое лишай?- громко закричал мальчуган, вселяя в окружающих ужас.

- Он заразный.

- А почему он заразный?- еще громче спрашивал мальчик.

- Потому, что он много слушал свою мамочку,- рассмеялся курящий папиросу мужчина.

- Требуем повышения зарплаты для Особенных!

- Ура!

Медные горны дунули звонкую медь.

- Нет, это все таки, возмутительно,- закипал твидовый Дылда.- Чем они лучше нас?

- Они Особенные.

- И, чем- же? Чем?

- Они более политкорректны,- Толстяк повернулся к твидовому Дылде и снисходительно ему улыбнулся.- Надо уметь пользоваться данной нам свободой в полной мере.

Из высокой выхлопной трубы над белой кабиной грузовика, вылетали облачка пара, воздух наполнился запахом лимона.

- Мама, мама, а я в дядю плюнул!

- Уберите от меня вашего сорванца.

- Я сама решаю, как мне его воспитывать! Грубиян.

- Не надо ругаться,- теперь Толстяк улыбался примирительно.- Все мы не много дети, господа.

- Может мне в вас плюнуть? По- детски.

- Не переходите границы.

- А я политкорректно. Мальчик, мама не дерет тебя за уши?

- Я позову жандарма!

Медные горны снова затрубили, заглушив очередной крикливый лозунг девицы на грузовике.

- Иногда мне кажется, что в мэрии сидят идиоты,- не понятно кому, не громко, произнес твидовый Дылда.- Для чего это все надо? Какой в этом смысл?

- Смысл всегда есть, господа. Просто его надо увидеть.

- А! Бросьте. Толпа лентяев рядится черт знает во, что, чтобы вытребовать для себя высокие зарплаты! Вот и весь ваш смысл. Или вы на самом деле считаете их овощами и мебелью?

- Все мы не много овощи, господа…

- Да, ну вас к чертовой матери с вашими аллегориями! Вы разве не видите, что они беснуются?

Проходивший вдоль тротуара жандарм, вдруг резко остановился, приосанился, повернулся в их сторону и пристально посмотрел, сначала на Толстяка, потом на Клора, и после на замолчавшего твидового Дылду, при этом лицо блюстителя порядка приобрело то каменное выражение, которое ничего хорошего обещать не могло. Оттопыренные уши жандарма шевельнулись словно антенны, улавливая источник крамольных речей.

Его уши именно шевельнулись.

Клор мог бы в этом поклясться.

Медные пуговицы жандармского синего мундира, ярко горели в Дневном Свете красным, фальшивым золотом.

Рассудительный Толстяк позабыл про свою рассудительность и вопросительно глянул в лицо твидового Дылды, который резко замолчав уже улыбался жандарму во весь свой рот, словно родному.

Через пару минут, не обнаружив в рядах пешеходов ожидавших проход демонстрации, потенциальных зачинщиков беспорядков, жандарм чинно продолжил свой путь по проезжей части, а твидовый Дылда перестал улыбаться.

- Черт знает, что,- упрямо, но уже гораздо тише, произнес он.- Скоро нас начнут хватать за каждый чих. И это свободная страна!

- А вы не чихайте,- вкрадчиво посоветовал ему Толстяк.- Берегите здоровье.

- Я вот слышал, что у Особенных возникли разногласия,- докуривший свою папиросу мужчина, игнорируя гневные взгляды молодой мамаши, закуривал вторую папиросу.- Видите ли их «овощи» не должны жениться или выходить замуж за «мебель». Кажется там даже разыгрались некие трагедии на этой почве.

- И ничего смешного в этом нет. Вы же не будете утверждать, что огурец можно поженить с табуреткой? Извините, мадам. Это противоестественно! Должен быть порядок в здравых вещах.

- А по- моему ничего противоестественного в этом нет.

- Это почему- же?

- Ну, хотя бы по той причине, что они все обычные люди. Вам так не кажется?

- Вы не политкорректно рассуждаете, уважаемый.

- Уж как могу.

Взвыли медные горны. Грузовик с кричащей, полуголой девицей отъехал от того места, где стоял Клор, показывая ему широкую спину девицы и ее вполне человеческий зад, обтянутый красными шортами.

- Особенные голосуют за мэра! Прочь полумеры!

Было видно, что разрозненные толпы демонстрантов скоро иссякнут и освободят пешеходный переход на другую сторону Семнадцатой Рябиновой Улицы. Клор разглядел замыкающий шествие синий автомобиль жандармов, с выключенной красной мигалкой на выпуклой, блестящей крыше.

- Надеюсь эти демонстрации не станут хорошей традицией в нашем Городе,- твидовый Дылда вытащил из нагрудного кармана своего полосатого пиджака, белый платок, и вытер им свою мокрую от пота шею.- Очень на это надеюсь. Не хочу вот так застревать на улице всякий раз, когда…

Он замолчал.

Одна девушка из мебельно- овощной среды демонстрантов, крепкого телосложения, в светло- зеленом сарафане, с пришитыми к подолу листьями из цветной бумаги, несла в руках плетенную корзину до верху наполненную молодыми огурцами, и вдруг неожиданно, повинуясь своей тайной, понятной одной ей рефлексии, начала брать эти огурчики одной рукой и метко бросать ими в толпу остолбеневших зевак.

Один из огурцов угодил прямо в лоб растерявшемуся Толстяку, и в окружающих полетели, сочные, овощные брызги.

Девушка, что- то радостно выкрикнула, но ее было плохо слышно.

- Безобразие,- резюмировал твидовый Дылда.

- Хорошо, хоть не тыквой,- заметил Мар Хугн.- Тыквой больнее.

Мужчина стоявший рядом с Клором, тот, что постоянно курил папиросы одну за другой, громко и искренне рассмеялся, глядя на молчавшего Толстяка, и похлопав того по плечу, дружески сказал:

- Вам очень повезло! Хорошо, что это произошло не на Четвертой Вишневой Улице.

- А, что ни так, с Четвертой Вишневой? Там огурцы из бетона?

- Нет. Там находится сумасшедший дом. Обычная психушка.

- Я не понимаю.

- Все просто. Постояльцы того веселого заведения имеют оригинальную привычку, бросаться в прохожих калом, из окон своих палат.

- У вас был такой печальный опыт?

- Хм. Скажу так, я стараюсь обходить Четвертую Вишневую Улицу стороной.

В толпе кто- то рассмеялся.

При чем самым бесстыжим образом.

Курильщик по- видимому не обиделся, а Толстяк обтерев свое лицо платком и смахнув со лба огуречные семечки, посмотрел на него с удовольствием.

- Что поделать, сумасшедшие действительно больные люди,- сказал он.

- Были бы они здоровыми, то объявили себя Особенными, и сейчас шли в этой демонстрации.

- Какое кощунство!

- Просто факт.

На противоположной стороне улицы, выехал к светофору, воспользовавшись щелью в рядах ожидающих пешеходов, молодой велосипедист, и долго не размышляя, выкрикнул идущим демонстрантам обидное:

- Овощи в салат, рухлядь на свалку!

Несколько демонстрантов, мужчин и женщин, тут- же ринулись в его сторону, позабыв о своих лозунгах, однако парень быстро развернул свой велосипед и был таков. Не вкусив крови еретика, «овощи» и «комоды» уныло вернулись в ряды шествия. Толстый жандарм шедший далеко впереди них, остановился и решив, что бежать ему ни за кем нет никакой особой надобности, вытащил из кармана своего синего мундира свисток, дунул в него коротко, и поправив съехавшую к уху фуражку- котелок, поплелся дальше. Наблюдавший за этой сценой Клор, посмеялся. Выходка юмориста- велосипедиста ему пришлась по душе. На какое- то время он даже позабыл и, о Маре Хугне и, о длинноносом Прилипале.

Все когда нибудь приходит к своему концу.

Последние демонстранты прошли мимо пешеходов, ожидавших этого знаменательного события, замыкающая странное шествие машина жандармов со скучающими в ней стражами порядка, проехала мимо Клора, пыхтя стареньким паровым мотором и окутываясь прозрачным, быстро тающим лимонным парком. Путь очистился, и на лупоглазом светофоре зажегся зеленый, яркий фонарь.

- Они бы намяли ему бока,- хихикая говорил Прилипала.- Если бы смогли его догнать.

- Парень не дурак, и велик у него хороший,- логически подытожил Мар, и почесал свои забинтованные, вонючие руки.- Молодец парень. Крепкие ноги, это всегда хорошо.

Они перешли через дорогу, и оказались возле парадного входа в универмаг «Дневной Свет», где в больших и светлых витринах, красовались манекены в мужских костюмах и женских платьях, а на большой сверкающей, отполированной латунной вывеске, гуляли желтые, световые блики. Рядом находилась автомобильная парковка и ларек «Табак».

Мальчишка- торговец, с бесформенных, серых штанах и в синей, измятой рубашке, стоял возле пешеходного перехода, и выкрикивал проходящим мимо гражданам, свою не затейливую рекламу газет:

- Банда «Слонов» снова наносит удар! Убит инженер Рамуля. Кто следующий?

- Ладно,- Клор остановился ближе к краю тротуара, чтобы не мешать проходящим мимо людям и выдал давно приготовленную фразу.- Я пойду. Хорошего вам дня, парни.

Тащить этих двоих к себе в квартиру ему категорически не хотелось.

- А ты куда?- Прилипала заинтересованно воззрился в лицо Клора, будто высматривал в нем признаки лжи, и его белесые брови сошлись к узкой переносице.

- По делам,- сухо отрезал Клор.

- А я в больницу,- Мар показал свои пожелтевшие бинты.

- Это которая на Песчаном переулке? Возле Дома культуры?

- Да. Там.

- А там не бросаются калом?

- Там красивые медсестры.

- Тогда я с тобой,- Прилипала определился.- Нам по пути. И не забудь прийти в клуб!- это он Клору.- Бесплатная выпивка за счет жениха! Правда, он будет снова читать свои стихи, но это можно потерпеть,- и Прилипала рассмеялся громко, и как- то совершенно бессовестно.

На этом они и расстались.

Клор с облегчением зашагал от них прочь, хотя это и было в другую сторону от его дома.

Жизнь в Рябиновых Кварталах текла по пыльным, потрескавшимся от времени тротуарам, она звенела на колесах проезжающих мимо трамваев, шумела тревожными клаксонами автомобилей и голосами идущих по своим делам людей, она сверкала в окнах жилых домов, ярким Дневным Светом и неслась, где- то в вышине небес, на крыльях самолетов спешащих в неведомую даль. Плыли над разорванной облачностью, раздутые туши пассажирских дирижаблей, и их важные пассажиры с горделивой ленцой посматривали вниз через большие окна кабин, на кварталы Города, реки и зеленеющие леса.

Мир гудел и звенел делами и движением, он жил своей обыденной жизнью, и Клору казалось, что только один он является для всего мира, чем- то чужим и инородным.

Не нужной, кем- то брошенной вещью.

Семнадцатая Рябиновая Улица рассекала жилые кварталы - справа тянулась серая стена десятиэтажного дома «Пять В», а слева возвышался точно такой- же дом из монолитного, древнего бетона «Три- Семь- Д». Дома эти, выстроенные еще в незапамятные времена не известно кем, квадратными бастионами составляли собой весь Город и являлись каждый отдельным Кварталом, со своим обширным внутренним двором, где зеленели скверы, дымили высокими кирпичными трубами заводы, на футбольных полях играли игроки, и кое- где текли городские реки, обложенные по берегам тяжелыми, мраморными плитами.

Квартал «Семьдесят- Девять- Д», в котором жил Клор, находился отсюда на северо- денлюсе, в часе ходьбы, и было бы гораздо проще сесть в «сорок второй» трамвай и быстро доехать до места, но теперь, шагая в другом направлении, ему придется понапрасну топтать, тащась по бесконечному пешеходному тротуару.

Если бы у него были свободные деньги.

Клор вынул из нагрудного кармана своей рубашки пачку дешевых папирос- до утра хватит, и чиркнув спичкой закурил.

К тому времени, когда на Ночлинге разгорится Ночной Свет, он уже, скорее всего будет спать.

Впрочем, от предложения Прилипалы он еще не отказался окончательно- не плохая закуска, несколько рюмок водки и литературный треп за столами в «склочне», могли и скорее всего скрасили бы его теперешнее состояние.

Вот только пить и жрать за чужой счет, пусть даже вынужденно, становилось нестерпимо противно.

Он прошел мимо кинотеатра «Странник» на стене которого красовалась широкая афиша нового фильма, с намалеванной на ней машиной жандармов и с красной надписью «Твердь. Мирный берег».

В окошке ларька под вывеской «Касса», возле самого входа в кинотеатр, толпились люди.

Клор не задерживаясь прошел мимо.

Дойдя до Большого Горбатого моста, ведущего через Гладь- реку, текущую через Рябиновые Кварталы, он сошел с тротуара к ограждению и облокотившись, о его чугунные перила, стал бесцельно смотреть на воду.

Гладь- река текла тихо и почти не заметно, ее спокойные воды выходили из большого бетонного тоннеля зияющего в основании дома «Пять В», под мрачной аркой, обложенной фальшивым кирпичом, и украшенной гипсовой лепниной с изображениями Духов Милосердия, и дальше, закованная по обеим берегам, покатыми, мраморными плитами, тянулась под Большим Горбатым мостом и уходила в тоннель дома напротив, где терялась в сумраке тени, разбавленной редкими фонарями электрического освещения.

На противоположном берегу канала, кучка мальчишек в шортах и разноцветных майках, бросала в воду камни, подходя к самому краю мраморного спуска, что- то восторженно крича друг другу, детскими, пронзительными голосами.

Клор не торопился.

Ему некуда было торопиться.

Он не мог бы сказать, торопился ли он куда нибудь, вообще, за последний год, после своего переезда в Зеленные Кварталы.

Если не считать утренней беготни в тщетных попытках найти себе нормальную работу.

Глядя на блеск гладких волн в канале, он думал, что отправиться сегодня вечером в «склочьню» было бы не очень скверно. Немного выпить и посудачить с одноклубниками, развеяться и приободриться, наконец. К тому- же там намечается помолвка, и не явиться на такое событие может выглядеть как пренебрежение и даже грубость с его стороны.

Но сейчас Клор хотел только одно- прийти домой, в свою маленькую социальную квартирку, упасть на кровать и проспать часа два- три.

Из- под моста показался тупой нос прогулочного парохода, с высокой мачтой и белой трубой. Пароход выполз из- под моста во всю свою длину, и пыхтя паровым мотором, устремился к каменному туннелю дома «Пять- В», напротив.

Трамваи за спиной Клора звонко и пронзительно скрипели своими железными тормозами, и тренькая предупредительными звонками, уползали вверх по мосту, дзинькая громкими звонками.

Где- то играла музыка.

Он представил себе, что все предстоящие ему впереди годы, он так и будет бороться с нуждой в поисках пропитания, в постоянных муках от мысли, что задолжал тем, у кого занимал деньги, и теперь не представляет, как сможет вернуть свои долги.

И от этих мыслей, Клору становилось тошно.

А может действительно, написать свою книгу?

Он опасливо посмотрел на сверкающее стекло в окнах ближайшего бастиона «Пять- В», словно от туда за ним наблюдали пристальные глаза будущих читателей его не написанной книги.

На палубе парохода прогуливались праздные пассажиры.

Глядя на них, Клор совсем скис.

Ведь как хорошо стоять на палубе такого парохода, спокойно плыть куда- то и не переживать о завтрашнем дне.

Бросив окурок в воду и выкурив еще одну папиросу, он отправился к своему дому и уже через час с небольшим, лежал в своей кровати- уставший и вспотевший, и дневной, легкий сон быстро пришел к его сознанию, показав, что- то новое и не понятное Клору.

******* *******

Он идет вниз по рифленой, гладкой Крыше, ослепительно отсвечивающей льющийся сверху Дневной Свет, и под его ногами хрустит глухая жесть, мягкая и податливая, а сама Крыша протянулась в обе стороны- влево и вправо, бесконечным сверкающим полотном, до самого карниза- ребристого и категоричного.

Сверху на него рушится, словно теплый, мощный водопад, поток яркого, молочного света, и Клор хочет взглянуть туда, в высь, увидеть его источник, но не может поднять голову, словно, чья- то уверенная сила не дает ему сделать, это не сложное, быстрое движение.

Он не торопится.

Он не понимает, где находится и зачем он здесь.

И, что- то с этой крышей ни так, что- то на ней происходит. Какое- то невероятное и странное событие, и это событие для Клора остается неразгаданной загадкой, дикой и пугающей.

Он пытается разобраться в своих мыслях и чувствах, определить свое назначение на этой Крыше, то зачем он здесь, и какой смысл в его жизни, в его медленных шагах в сторону карниза. Клор оглядывается по сторонам, крутит своей головой, хочет задать еще не ясные для него самого вопросы, проходящим мимо него людям- целеустремленным, и таким жизнерадостным.

Это действительно странно.

Вокруг него происходит радостное столпотворение- массы людей, празднично одетых, с улыбками на приветливых, светлых лицах, торопливо идут вниз по Крыше, подбадривают один другого, и кто- то поет песни, размахивая руками от неудержимого восторга.

И Клор, вдруг, понимает, что восторг этот присущ всем, кто находится здесь и сейчас, потому, что иначе на ней жить нельзя, иначе теряется смысл самого существования- цель и направление пути.

Люди спешат, толкаясь и извиняясь друг перед другом, влекут своих соседей туда- к самому свесу огромной Крыши, чтобы с ликованием финиширующего спрыгнуть с нее вниз и обрести для себя счастье, кем- то обещанное, кем- то обозначенное для них. А он смотрит на это их торопливое движение в низ и пытается понять, в чем- же смысл их торопливости, куда они все так спешат, и зачем им надо туда, вниз, за край, в мрачную, мертвящую пропасть? Клор смотрит на движение тел, на мелькание пестрых, праздничных одежд, слушает слова уходящих, и смысл происходящего остается для него неясным- скрытым, странным, не понятным.

Его собственные, неуверенные шаги, являются тут, чем- то вздорным и даже опасным, тем, что выбивается из общего ритма многих толп, показывая его ненадежность, его предосудительность в происходящем, и он понимая всю несуразность своего поведения начинает стыдиться, словно был вором укравшим чужие вещи.

Невзрачная женщина средних лет, в зеленном костюме диспетчера летной службы, обгоняя его, с укором говорит Клору- «надо быстрее». Ее голос тих и наставителен, она не желает привлечь к нему всеобщее внимание, и уже отвернувшись и позабыв о нем совсем, чеканит свой быстрый шаг вперед, а ее овальное, худое лицо излучает сознание своей большой значимости для тех, кто зависит от ее распоряжений.

Еще ни так давно она говорила ему, так- же наставительно и даже с участием, о недопустимости опрометчивых действий, о том, что ему следует быть более внимательным к собственным решениям, и каждый раз взвешивать и проверять правильность своих поступков.

Потому, что это его обязанность.

Это стало его призванием, его работой.

Быть внимательным и взвешенным.

И ушла.

Она спешит.

Но Клор не торопится.

Не хорошее чувство того, что он, когда- то поторопился и принял опрометчивое решение- глупое решение, решение совсем не допустимое в жизни, не дает ему ускорить шаги, придерживает, спрашивает его «ты все правильно делаешь»?

Он идет спокойно, размеренным шагом, держа руки в карманах своих брюк, и с недоумением смотрит по сторонам на перегоняющих его мужчин и женщин, знакомых ему и не знакомых совершенно, на тех кому «надо быстрее».

До карниза крыши еще далеко, наверное целая вечность или около того. Но если подумать, то вряд ли можно вечно идти по этой Крыше, раз уж ты родился и вырос среди людей в этом мире. Хотя, и он должен это признать, какое- то время у него еще есть, и не стоит особо переживать, о приближении конца пути, и можно поехать отдохнуть на Побережье, где он никогда не был, но знает, о той легкой и веселой жизни отдыхающих там туристов.

В унисон его настроению, в душном, спертом и жарком воздухе, звенят незнакомые ему звуки. Клор прислушивается к этой мелодии, сплетенной из звуков флейт, скрипок и ухающих барабанов, начинает понимать, что над его головой звучит неизвестный ему марш- выспренный и торжественный, и под его ритм люди подстраивают темп своих шагов, их улыбки становятся восторженнее и шире, а взгляд глаз приобретает нечто безумное, и не хорошее.

Его обгоняет Прилипала и машет ему худой рукой. А Клор, почему- то начинает стыдиться себя самого за то, что считал этого человека именно Прилипалой, а не Тимом Валетом, как звали его на самом деле. Ведь именно он привел Клора в «склочьню», когда казалось, что дышать уже совсем нечем и вокруг Клора нет ни души. И не в «склочьню» вовсе, а в литературный клуб, и в этом клубе оказалось много интересных людей, и общение с ними многое исправило в нем и во многом ему помогло. Не важно, что Тим зачастую ведет себя вызывающе и иногда проявляет себя настоящей сволочью, а важно то, что вот он, этот живой человек, такой- же как и сам Клор, уходит к краю загадочной Крыши, чтобы сгинуть и пропасть там навсегда.

- Не задерживайся тут,- Валет смеется ему, отворачивается, захваченный своими мыслями, своими чувствами.

Тима затолкали другие, люди спешащие к краю, а перед Клором возникла спина Мозглика- поэта из их клуба, который писал бездарные стихи и всегда- до слез обижался, если кто говорил ему, о бездарности его виршей.

Клор попытался вспомнить имя этого паренька, с черной шевелюрой коротких, вьющихся волос, потому, что было совершенно ясно, что здесь и сейчас не может быть ни каких полумер или пренебрежительности, так как тут решается судьба каждого, на этой покатой Крыше, и нет пути назад, а только вперед- к краю, и там за этим краем, будет не важно то, что ты не придавал значения своим словам, которые ранили, чье- то сердце.

Которые кого- то убили.

Даже если речь шла о пустяках.

Он не смог вспомнить его имя.

А ведь Мозгляк говорил ему, он представлялся Клору и был вежлив и обходителен, и глаза у него смотрели спокойно и не опасливо, как смотрит человек не ожидающий удара в лицо. Клор понимал, что Мозгляк не хотел говорить о своем, о наболевшем, ни с кем. Он прятал эти мысли от окружающих, как прячет свое созревшее решение самоубийца, думающий о приготовленной петле.

Клору стало невыносимо и противно от себя самого, ведь он ни разу не приободрил этого человека, хотя однажды в курилке, Мозгляк обмолвился и обмолвился совершенно ни к месту, о том, что он здесь лишний, и никому не нужен.

Теперь Клор понял, впрочем- нет, Клор знал об этом еще тогда во время их разговора, но старался спрятать это знание от самого себя, что это был его крик, крик сказанный тихим, почти равнодушным голосом, и в тот момент, когда бездарный поэт говорил с ним, его руки испачканные чернилами уверенно сжимали веревку, а серые глаза оставались, такими- же грустными и прозрачными, как обычно.

«Я ни кому не нужен».

В груди Клора все сжалось, до боли.

Он виноват.

Он мог сказать этому человеку несколько слов и петля на шее Мозгляка не стала бы затягиваться так быстро, так неосмотрительно.

Клор с ужасом понимает, что он виноват, потому, что отвернулся от Мозгляка.

Тиш Вольный, вот как его звали.

Тиш Вольный.

Он был шенейцем, и часто говорил о том, что его отец переехал жить в Шенейскую Республику и скоро, очень скоро вышлет ему приглашение на переезд, и тогда все у него- у Тиша, наладится, и он не останется один, словно выброшенный на помойку ботинок.

Он так и говорил- «выброшенный ботинок».

Но Клор знал его уже больше года, а те, кто ходил в их клуб слышали историю шенейца несколько лет подряд, и за все то время его отец ни разу не подал весточки своему сыну.

Ни разу.

А потом, это было в вестибюле клуба, Клор спросил у поэтессы Зорьки Лау, почему долго не приходит Мозгляк, а она нервно хихикнув, пряча страх в своих бесцветных, больших глазах, сказала, что того больше нет.

«Кажется он повесился. Дурачок. Ты спроси у Вишенки. Вишенка была на похоронах и знает».

И он видит, что ей страшно, и этот страх давно мучает ее, потому, что мысли об опрометчивом поступке ей не чужды.

Почему- то здесь Тиш Вольный еще жив.

Клор смотрит на его бледное, одутловатое лицо, и на этом лице торчит выпуклая, большая родинка, на узком, доверчивом подбородке.

Вольный уходит.

Клор смотрит в спину уходящему Тишу Вольному, этому тихому поэту, работавшему на заводе слесарем, и эта спина- прямая, как палка, скрывается из вида, оставляя после себя жуткую, невозможную недосказанность.

Место Вольного занял Мар Хуг.

Он то же спешил, но без объяснений и разговоров с идущими с ним рядом, спешил к краю Крыши таинственно улыбаясь.

- Надо идти быстрее,- сказал он Клору деликатно, не повышая голоса, и помахал ему на прощание забинтованными руками.- Как знать?- и Мар рассудительно произносит свои слова, глядя на Клора спокойными, черными глазами.- Может быть там будет лучше?

И на все у него был свой, лаконичный ответ, который не мешал ему уверенно шагать по Крыше, легкой, шаткой походкой.

Наверное надо было спешить.

Наверное не стоит задерживаться и раздражать своей медлительностью проходящих мимо.

«Ты все делаешь правильно?»

И Клор не спешит.

Он уже спешил, когда- то и эта спешка кажется ему теперь непозволительной и опрометчивой.

А трубы оркестра над его головой, дуют и дуют уверенную медь, и большие, оббитые упругой, выделанной серой кожей барабаны, бьют свое «бум- бум- бу», и воздух дрожит от неясного, витающего над идущими, громкого обещания радости.

«Бум- бум. Приходи скорее. Мы заждались. Бум- бум. Ты не пожалеешь об этом»...

Что- то здесь было ни так.

Веяло от всего этого неправдой, чем- то утаенным, таким как затянутая петля на худой шее грустного поэта.

Клор не хотел опрометчиво верить этим ухающим барабанам, этим многообещающим, таким умелым и ласковым флейтам.

Люди уходили и он смотрел им в след.

Один за другим.

Мимо него быстро прошел отец, и не поворачивая головы в сторону Клора, и как бы стыдясь самого себя, сказал ему:

- Поторапливайся, сынок.

Именно с той- же интонацией в голосе, с которой он говорил с ним в тот день, когда Клор объявил родителям, о полученной оранжевой отметке в трудовую карточку.

- Можешь поставить крест на своей жизни, сынок.

Вот, что тогда сказал ему отец.

И глаза отца при этом смотрели прямо и он не отводил взгляд от сына, сохраняя в себе убежденность и однозначность этих слов.

- Ты всех нас тянешь на дно.

Именно так отец и сказал, и Клор не мог не заметить, что он не прибавил к своей речи одного необходимого слова, которое произносил всегда, но только не в тот день.

А мама, ставит перед ним на стол тарелку с супом, в которой плавает куриная ножка, и приятно пахнет специями, смотрит куда- то мимо его лица, из- под своих длинных ресниц, и ее взгляд не встречается с его взглядом, а слова звучат странно и по чужому:

- Я положу тебе еще, если захочешь.

Это была другая мама, которую он в ней ни разу в жизни не видел и не замечал. Клор пытался вспомнить ту, которая плакала у его постели, когда он горел в болезненном жару, и все вокруг него казалось Клору не реальным, и сказочным.

В тот день он ходил с мальчишками купаться на реку и чуть было не утонул. Ранняя весна принесла тепло, но вода еще не прогрелась, и купание это было делом глупым, как и многое в детстве бывает глупым, но он поспорил с Недотепой и Агриком, что проплывет вдоль берега двадцать метров, и раздевшись до трусов, прыгнул в ледяную, прозрачную воду и она обожгла его своим сковывающим тело холодом, а Клор все греб и греб руками, затаив дыхание и неотрывно глядя на берег, где торчала воткнутая в песок сломанная ветка, обозначавшая длину спора- двадцать метров.

И теперь другая, не знакомая ему мама, смотрит мимо его лица, и Клор до боли, до отчаянного крика понимает, что она стыдится за него, и ей было бы легче, чтобы младший сын уехал из дома навсегда, и вместе с ним уехал и позор семьи, его оранжевая метка.

Потерянный человек.

Бесполезная жизнь.

Убитые перспективы.

Она говорила и говорила ему, а он слушал ее и понимал, что мать оплакивает его как умершего и делает свой выбор, из которого следует, что Клор, ее Клор умер для нее, и его надо оплакать, так как это прилично и не подлежит осуждению окружающих.

Мама исчезла, а ее место занял старший брат- Ник.

Они не были дружны, и расставание с ним не стало для Клора трагедией, как расставание с родителями или с домом, в который он уже никогда не вернется.

Клор поклялся себе в этом.

Когда отец пожимал ему руку.

Когда мать на прощание коротко поцеловала его в щеку, и прошептала на ухо Клору, стараясь скрыть эти слова от отца:

- Мне будет плохо без тебя, сыночек.

И теперь словно из небытия, тогда на пороге их дома, появилась та мать, из его детства, с живым и любящим взглядом.

Клор всматривается вперед, туда, где таится причина поспешности людей, их странной эйфории от ожидания Края, но спины бегущих загораживали от него финишную черту и то, что скрывалось за ней, но он, все таки, увидел, непостижимым, необъяснимым, но в тот момент даже естественным, как ему показалось, образом, и сам Край Крыши и то, что пряталось за ним.

Черный Бульдозер.

Огромный Бульдозер, с обугленной, почерневшей кабиной, с торчащим из ржавого корпуса, раструбом выхлопной паровой трубы, ползал там далеко внизу, среди иссушенных, безжизненных равнин, загребая своим огромным, зубастым ковшом, бесчисленные тела упавших с Крыши людей, греб их неспешно пыхтя едким паром, довольно урча и перемалывая треками мощных «гусениц» то, что осталось после прохождения ковша. Растущая за ковшом куча тел шевелилась и содрогалась, из мелькающих открытых ртов вырывались крики животного, неудержимого ужаса и боли, и все, что происходило за этим ковшом сливалось в сплошной невообразимый рев, обреченного на смерть отчаяния. Скрежеща металлом по камню, Черный Бульдозер уверенно полз вперед к распахнутому зеву котлована, по древней, накатанной им дороге, чтобы сбросить свою добычу туда- вниз, в бездонную пропасть, из которой уже никому и никогда не будет исхода, и где звуки восторженного марша теряются в непроглядной и мертвой темноте.

Находясь на Крыше, Клор каким- то необъяснимым, но таким естественным в тот момент образом, видел происходящее внизу.

Он понял, что марш этот гремит не с ослепительного, недоступного неба, а исходит из почерневшей кабины Бульдозера, вылетает через открытую, покореженную от огня металлическую дверь и несется вверх, чтобы оглушать своими аккордами, бегущих по Крыше.

А еще он неожиданно осознал, что когда- то это Черный Бульдозер был Сверкающей Машиной, чье призвание заключалось в устранении преград, и тот зная свою великую значимость, сносил мощным ковшом неприступные горы, и сравнивал глубокие ямы и овраги, делая их проходимыми и несущественными, исполняя свое предназначение, играя свою роль Сверкающей Машины. Но потом в нем родились эти звуки- восторженные и самовлюбленные, и от этих звуков Сверкающая Машина возмечтала о себе гордое и выспаренное, и тем самым стал жалким и несущественным. Он воспламенился и горел до тех пор, пока все в нем не превратилось в оскорбленный уголь- мечты, амбиции и самолюбование. Он рухнул в пропасть, став страшилищем и изгоем, сгребающим неосторожных и глупых, в бесконечную и глухую тьму. И не осталось в нем мечтаний о себе, а только неумолимая и не знающая покоя ярость, ненависть к живущим на Крыше, к тем, кто купается в лучах Света и может радоваться и жить, в то время как для него уже проведена черта, и срок его отсчитан и объявлен.

Черный Бульдозер, с покореженной от нестерпимого жара, обугленной кабиной, где нет никого, гребет в молчаливой ярости, клокочущей в его стальных трак «гусениц», с лязгом скребущих пропитанный кровью, измученный древний камень, и он, чтобы не спугнуть прыгающих вниз доверчивых простаков, оглушает их бравурным маршем, в котором смешаны обнадеживающие мотивы надежд на будущее и оправдание любым их поступкам, самым диким, самым ужасным.

На Крыше нельзя стоять, на ней можно только двигаться вперед, невзирая ни на, что, даже если твои причины крайне важны для тебя. Это здесь не принято. Стоять посреди веселого движения неуместно и постыдно, словно вести разговоры, о поминках во время чей- то веселой свадьбы.

Но Клор нарушил принятый порядок вещей- он ухватился обеими руками за торчавшую из Крыши мачту высокой антенны, сжал на ней пальцы рук, так, что хрустнули суставы его пальцев, прижался к ее холоду всем телом, зная, что не отпустит ее ни за какие обещания благ.

Открывшаяся правда оказалась на столько чудовищна, что он растерялся, пытаясь лихорадочно сообразить, что же теперь ему с этой правдой делать? Как жить теперь, если ты знаешь, что уже нет того существенного и значимого, чему ты придавал столько много значения, и полагал то смыслом самой жизни?

Важным было лишь роковое движение людской массы туда, к самому краю Крыши и к тому, что их всех ожидало там.

Черный Бульдозер загребал и загребал почерневшим от крови ковшом, и в его марше звучали нотки скрытого злорадства, ловко спрятанные за радостным визгом флейт и за бравурными, самоуверенными барабанами.

Люди все шли и шли, радостно сияя улыбками, но уже с укором поглядывая на торчавшего возле антенны Клора.

- Не хорошо, молодой человек,- сказал ему почтительного вида мужчина в очках, в безукоризненно отглаженном светло- бежевом костюме и с галстуком «бабочкой».

- Вы, что, больны?- и женщина в белом халате и белой, накрахмаленной шапочке, потрогала запястье Клора.- Пульс учащенный!

- Фу, какой!- полуголая девица, с бумажными кленовыми листьями, висевшими у нее на шее и едва прикрывавшими ее полную грудь, надула свои капризные губки.- Это не прилично.

«Это не прилично».

Крик застрял у Клора в пересохшем горле, его дыхание замерло, словно вокруг него от зноя, льющегося с неба, выгорел вокруг весь воздух.

Клор всматривается в сторону края Крыши и не видит там мать.

Он не видит ни отца, ни брата.

Их уже нет.

Люди отворачиваются от него, их лица делаются безликими, а жесты и движения резкими, как если бы кто- то дергал их за невидимые ниточки, и они покорно идут, продолжая свое движение- без сомнений, без ропота, без сожалений.

- Нет!- он выкрикнул это короткое слово, и только теперь понял в чем состоит его теперешний смысл жизни.

Марш зазвучал громче, настойчивее. В его звуках обозначилась явная угроза в сторону Клора, и Клор собрав все свои силы, и набрав в грудь столько воздуха, сколько было возможно вдохнуть, закричал этим проходящим мимо него толпам людей- безликим, дергающимся в звуках гордого марша:

- Стойте! Это ложь!

Его не слушают.

Его не видят, и не хотят видеть.

«Это не прилично».

Это шествие по Крыше невозможно остановить, потому, что никто этого не хочет, и не замечает причин для такой остановки.

Он плачет, его дыхание становится спертым, а перед глазами все плывет.

Но Клор знает, именно в этот момент он отчетливо сознает, что и его мать и отец и брат, и все кого он сейчас знает, еще не дошли до рокового края, еще не спрыгнули вниз, ликуя и радуясь своей гибели.

Вдруг он услышал голос.

Говоривший обращался не к самому Клору, а к кому- то стороннему, как бы ведя понятный только им, диалог, но сказанное было именно, о нем.

О Клоре.

- Он готов.

И все.

«Он готов».

И Клор не понимая того, что говорит, только лишь уловив слабую надежду в своей душе от этих коротких слов, и не зная к чему он «готов» и на, что он может надеяться, закричал изо всех сил, стараясь пересилить свою слабость и страх, стараясь уцепиться за остатки слабой надежды:

- Я готов! Я готов!

Резкие настойчивые звуки, как удары молота, ворвались в атмосферу над Крышей, и горделивый, самонадеянный марш потерял свой темп и силу, затих растерянно, как испуганная птица, а происходящее на самой Крыше начало быстро размываться, теряться...

Клор проснулся.

В дверь его квартиры, кто- то настойчиво, и наверное уже давно, тарабанил кулаком...

******* *******