Читать онлайн "Аномия — Вайлдберриз"

Это был обыкновенный день на пункте выдачи заказов компании Wildberries, расположенном посреди регионального захолустья и промзоны. В десяти шагах за пурпурной шторкой, отделявшей склад от зала, сменщица Алёна слышала каждый звук. Она знала этот голос — типично хриплый, срывающийся на визг. Очередная посетительница, чей день явно не задался, решила сделать проблемой и их день.

Алёна подошла к стеллажу поближе и выглянула в щель. В зале стояла пожилая женщина, лицо ее, закутанное в шерстяной платок, было багровым от ярости. Перед ней, прижавшись к стойке, сидела за компьютером Катя, другая сменщица, работавшая на компанию уже два года. Глаза Кати бегали по сторонам, ища спасения, которого не было посреди полупустого пункта выдачи, она лениво пробивала штрихкод декодером, стараясь звуками доказать свою правоту.

— Да ты что, милочка, мне тут закон не писан! — визжала женщина, тряся в воздухе смятым платьем. — Да я ваши правила на херу вертела! У меня в управляющей компании кум, я на вас управу найду! Верните деньги за кроссовки, пока я по-хорошему прошу!

Катя пыталась объяснить ей правила вскрытия товаров под камерой, но ее голос тонул в этом хриплом потоке. Алёна видела, как сжимаются плечи Кати, и понимала, что ее напарница на грани. Но выходить туда сейчас — значило подставиться под удар самой, а ведь она ещё не такая опытная. Лучше переждать. Пусть Катя разберется сама, как это было всегда.

Она отвернулась от щели, пытаясь сконцентрироваться на коробках. Но тут же — новый голос: мягкий, почти шёпот, пытающийся перекричать истерику. Алёна снова выглянула.

Какой‑то парень опёрся на стойку рядом с шумной бабулькой, всем видом показывая: его проблема важнее всего на свете. Катя зажата между двух огней: с одной стороны — визг, с другой — настойчивое шипение.

Остальные посетители — мама с коляской и пара студентов — молчали, уткнувшись в телефоны. Живой щит из равнодушия. В этом аду не было ни тревожных кнопок, ни охраны. Только они двое — и целый день до десяти вечера. А хозяин пункта ждал каждого отчёта секунда в секунду.

Пока Катя пыталась успокоить бабку, та достала старый «Самсунг», начала снимать пункт на камеру. Визгливый психопатический хохот — будто она тут главная жертва.

Парень обратился к Кате, привлекая недоуменные взгляды клиентов позади, уставших от очереди. Тёмные волосы небрежно заброшены набок, тонкие губы растянуты в натянутой улыбке. Одет как типичный москвич: облегающая белая рубашка подчёркивает накачанные плечи, синие джинсы с искусственными потёртостями — на ярлыке брендовый крокодильчик. В руке — новый айфон, на экране ярко мерцает номер заказа.

Когда он наклонился ближе, её окутал запах дешёвого одеколона — цитрус и химическая ваниль.

— Эм, девушка… Простите, что прямо сейчас, — нарочито мягко, с ноткой издёвки. — Я тут заказ жду. Мне уже полчаса как должны были выдать, а у меня дела. Не подскажете, сколько ещё торчать? У меня очень срочно, вы же понимаете…

Пока он говорил, взгляд скользил по её фигуре, задерживаясь на вырезе брендированной пурпурной футболки WB. Палец с коротко остриженным ногтем и тонкой серебряной цепочкой на запястье нетерпеливо постукивал по стойке. Другой рукой он поправлял воображаемую соринку на рукаве, не сводя глаз с Кати.

Истерика бабушки набирала обороты. Она швыряла со стойки упаковочный материал, истерично ухмыляясь в сторону Алёны, мельком выглядывавшей из‑за стеллажа с коробками. Светлые волосы в небрежном пучке, усталая симпатия на лице — будто перед ней не клиентка, а просто человек, потерявший берега.

Но стоило парню бросить на Алёну взгляд — она тут же скрылась за шторкой, вернулась к коробкам.

Катя удивлённо выпучила глаза. Нечасто на ПВЗ встретишь такого странного, но безусловно интересного мужчину. Хлопнула ресницами, потянулась к штрихкоду — и тут бабка перегнулась через стойку, выбив декодер из руки.

— Ах ты тварь! — будто всем присутствующим, но явно в укор сотруднице. — Где ж тебя воспитали, такую рохлю?! Сначала старших надо обслуживать!

С грохотом поставила на стол коробку с кроссовками — те уже минут тридцать ждали возврата или отмены.

Когда бабка выбила декодер, Катя сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль отрезвила. Она медленно выдохнула, считая про себя до пяти — старый приём, чтобы не сорваться. В голове крутилось: «Ещё три часа. Три часа до конца смены. Три часа ада».

Пользуясь замешательством, парень вальяжно обошёл стойку и шмыгнул за шторку на склад — никто не обратил внимания. Катя, погружённая в спор, не сразу поняла, куда делся загадочный мажор. Стало ясно: она осталась одна — без напарницы, без возможности позвонить менеджеру.

Прошло 15 минут. Катя отбивалась от напора бабки, которая опрокинула стойку вместе с компьютером, завалив проход канцелярией. Лишь звонок в полицию — от подростка, снимавшего всё на смартфон, — спас её из передряги.

«А где Алёна? Почему не помогла?» — билось в голове.

Когда Алёна вышла со склада, в зале уже были двое полицейских. Молодой, стройный, скрутил взвинченную бабку. Катя стояла, прислонившись к стеллажу. Лицо бледное, на щеке — красный след от удара. В глазах — страх и усталость.

Алёна сглотнула, пытаясь избавиться от комка в горле. Натянула нервную улыбку, подошла ближе, пряча руки в карманы шорт. Избегала взгляда напарницы.

— Ты… ты как? — голос хриплый, глухой, будто после сна. — Что здесь произошло? Я… слышала крики, но думала, сама справишься. На складе… работы было много.

Рука инстинктивно потянулась к груди — нервно разгладила складки на пурпурной футболке, скрывая напряжённые соски.

Катя смотрела с немым укором, глаза красные от слёз.

— Ты, твою мать, где была ваще?! Я в шоке, Алён. Меня тут чуть не убили, разнесли пункт, а ты у нас дрочить отходила?!

Алёна покраснела, отвела взгляд. Муки совести сдавили грудь. Оценила обстановку: старший полицейский, лет сорока, с усталым, обрюзгшим лицом, записывал протокол на детском столе. Молодой, скрутивший бабку, поднимался с рассыпанной бумаги — собирался подойти.

Полицейский взглянул на обеих оценивающе, профессионально. Заметил хриплый голос Алёны, её нервные движения. Брови слегка приподнялись.

— Девочки, прошу прощения, — спокойно, но твёрдо. — Нужно взять показания. Что произошло? Вы обе здесь работаете?

Алёна спрятала руки за спину, сжимая пальцы в кулаки, чтобы скрыть дрожь. Вспомнила статьи по психологии из перерывов — нашла выход: старый способ уйти от ответственности. Опустила глаза, плечи сжались, сделала вид, что тяжело дышать.

— Я… простите, — тихо, сдавленно, нарочито запинаясь. — У меня… паническая атака была. Слышала крики, испугалась… Нужно было отойти, прийти в себя. Не могла… не могла дышать.

Подняла на полицейского большие глаза, наполненные искусственными слезами.

Катя смотрела с ненавистью, но, видя «состояние» Алёны, молча кивнула, подтверждая слова. Полицейский хмурился — не верил до конца, но копать глубже не стал.

На руках — явный хулиган: бабка, которой инкриминируют мелкое хулиганство и нанесение побоев. Он сделал последние записи, задал стандартные вопросы: имена, срок работы, был ли конфликт ранее. Девушки отвечали коротко, голоса слились в монотонный поток.

Катя рассказала, как бабка вскрыла заказ в примерочной, набросилась, когда та отказалась оформлять возврат. Желание сохранить репутацию для хозяина ПВЗ перевесило эмоции — Катя подавила грусть. Обе расписались на протоколе быстрыми росчерками.

Полицейские увели бабку. Усаживаясь в машину, она выкрикнула обидные маты в адрес Кати. Дверь ПВЗ грохнула.

В зале — тяжёлая тишина, лишь гул коммерческого холодильника с напитками. Девушки стояли, не глядя друг на друга. Катя тяжело вздохнула, направилась к разбросанным вещам, начала молча собирать.

Алёна смотрела ей в спину. Слова застревали в горле. Вместо них повернулась, с натугом подняла стойку, установила компьютер, включила. Пальцы автоматически печатали письмо начальнику.

Они работали в одном помещении, но будто за невидимой стеной.

Оставшиеся часы до закрытия — вечная пытка молчанием. Взгляды случайно встречались — и тут же отводились.

Этот день, начавшийся как обычно, закончился для Алёны полной переоценкой ценностей. Она больше не наивная девушка, верившая в справедливость и тяжёлый труд. Теперь она другая — сломленная, циничная, но живая.

И вот, как всё было на самом деле:

Пурпурная шторка захлопнулась за его спиной, поглотив гул голосов. Снаружи остались лишь приглушённые крики разъярённой клиентки.

На складе — прохлада и густой воздух, пропитанный запахом картона, свежей типографской краски с этикеток и лёгкой пыльцы от коробок. Стеллажи образуют узкие коридоры, уходящие вглубь. Тускло горит одинокая лампа дневного света, отбрасывая длинные тени.

Девушка резко обернулась на звук шагов. Глаза цвета лесного орешника расширились от удивления. В руках — декодер, словно единственное подобие защиты.

— Эй! — голос дрожал, смешивал испуг и возмущение. Она отступила, упёрлась спиной в холодный металл стеллажа. Пурпурная футболка смялась на животе. — Вы что делаете? Сюда нельзя! Клиентам вход запрещён!

Парень не сбавил шага. Улыбка стала шире, но глаза оставались холодными. Он загородил узкий проход, почти полностью перекрыв выход. Наклонил голову, взгляд скользнул по её фигуре — медленно, оценивающе: от шеи до открытых бледных ног.

— А я так не думаю, красотка, — голос тише, чтобы не привлекать внимания. — У меня важный заказ. Та, — кивок в сторону шторки, — занята с той… бабкой. Мне ждать некогда. Пойдём, поможешь найти? Ты тут всё знаешь.

Он протянул руку, будто собираясь взять её за локоть, — но не дотронулся. Пальцы замерли в сантиметре от кожи, слегка подрагивая.

— Не бойся, я ничего плохого не сделаю. Просто помоги, и я уйду.

Парень уловил слабину: дрожь в руке, неуверенный взгляд. Действовал резко. С ловкостью и силой, не ожидаемой от его субтильного телосложения, схватил её выше локтя и повёл вглубь склада — в тёмный закуток между высокими стеллажами, вне зоны камер.

Она рванулась, но он мягко, неотвратимо прижал её к металлу, заблокировав движение телом. Запах одеколона смешался с её ароматом — мыло и лёгкий пот. Странная, интимная смесь в тесном пространстве.

В закутке он отпустил её руку — и тут же шагнул ближе, лишая пространства. Его дыхание горячим веером коснулось её шеи.

Не спеша запустил руку в карман, вытащил пачку купюр, перехваченную резинкой. Зажал между указательным и средним пальцами — как сигарету — и поднёс почти к её губам.

— Слушай, красотка, — голос стал низким, властным, без прежней смазливости. — Забудь про заказ. У меня другое предложение. Вижу, ты тут одна. Устала от этих психов. Нормального общения не хватает, да?

Он усмехнулся. Взгляд снова медленно пополз по её телу, задержался на плотных бёдрах.

— Возьми деньги. Небольшой аванс за то, чтобы ты… расслабилась. Может, я тут за тобой давно наблюдаю. Ты мне нравишься. Сильная, независимая. Ну что, договоримся по‑тихому? Не будешь кричать — и я уйду. А ты останешься при деньгах и… хороших воспоминаниях.

Закуток казался ещё теснее от напряжения, висевшего в воздухе. Тусклый свет пробивался сквозь щели между коробками, рисовал на лице девушки полосатые тени. Её дыхание сбилось, губы приоткрылись, взгляд метался между его наглым лицом и скомканной пачкой купюр.

Мысли о нищенской зарплате, бесконечных сменах, грубости клиентов вихрем крутились в голове. Эта сумма — несколько дней её тяжёлой работы. Но цена…

Она не кричала. В широко распахнутых глазах, помимо страха и нерешительности, вспыхнуло что‑то ещё — холодный, циничный расчёт. Рука, лежавшая вдоль тела, дрожала. Медленно, будто против воли, подняла её — не оттолкнуть, а принять деньги. Пальцы замерли в сантиметре от купюр. Молчание стало ответом, пространством для манёвра, которое он тут же использовал.

— Ну вот, умница, — тихо, почти ласково. Он вложил деньги в её дрожащую ладонь. Пальцы на мгновение задержались на коже — лёгкая, обещающая ласка. — Вижу, ты поняла меня с полуслова. Не бойся, всё будет хорошо. Я знаю, что ты хочешь. Расслабься…

Его свободная рука опустилась на плечо — лёгкое, но неотвратимое давление, направляя вниз, к полу.

— Ты мне сделаешь хорошо, а я тебе помогу деньгами. Никто и не заметит, пока та сумасшедшая бабка орёт на твою подружку. Тихо…

Зажатая в тёмном закутке, девушка чувствовала, как реальность ускользает. Колени дрожали, подкосились. Медленно, почти безвольно опустилась на холодный бетонный пол. Деньги в сжатой ладони — единственная твёрдая точка в плывущем мире. Ответственность, страх, усталость — всё теперь лежало на ком‑то другом. Она просто выполняла часть негласной сделки.

Опустившись на колени, инстинктивно прижалась спиной к стеллажу. Взгляд опустился на его джинсы. Он стоял над ней, загораживая свет, тень накрывала целиком. Дрожащей рукой потянулась к поясу. Пальцы неуверенно скользили по пряжке, пытались расстегнуть. Стоимость «удачи» была известна с самого начала. Пальцы не слушались, соскальзывали. Он терпеливо ждал, не помогая, лишь наблюдая с видимым удовольствием.

Когда пряжка поддалась с тихим щелчком, он мягко, но решительно направил её руку дальше. Пальцы обхватили запястье, заставили ладонь лечь на напряжение под тканью. Его дыхание сорвалось, послышался тихий стон.

— Вот так, умничка, — шёпот сверху, голос густой, хриплый от предвкушения. — Не спеши. Делай всё как следует. А я потом тебе ещё добавлю. Ты же этого хочешь, да? Вижу по твоим глазкам…

Его слова, обволакивающие и настойчивые, проникали в сознание, растворяя последние осколки страха. Мысль о деньгах заставляла сердце биться чаще — уже не только от испуга. В глубине пробуждалось что‑то другое: расчётливый интерес. Дыхание выравнивалось, становилось глубже. Запах его кожи, смешанный с одеколоном, теперь казался не неприятным, а возбуждающим. В животе пробежала тёплая волна, по телу расползся лёгкий трепет — уже не от страха, а от зарождающегося, пусть и вынужденного, возбуждения.

Она перестала видеть склад. Всё внимание сосредоточилось на нём. Руки, больше не дрожавшие, стали увереннее. Ловко расстегнула пуговицу на джинсах, затем ширинку. Он предстал перед ней во всей готовности: член напряжён, горяч, пульсирует в такт учащённому дыханию.

Инстинктивно обхватила его рукой, ощущая тепло и твёрдость. Провела снизу вверх — от основания к головке. Большой палец слегка надавил на чувствительную уздечку.

Он тихо постанывал, положив руку на её голову. Пальцы запутались в светлых волосах, мягко направили движение.

— Да, вот так… — голос прерывистый, низкий. — Оближи его сначала. Не спеши. Хорошенько смочи… Ты же хочешь, чтобы тебе заплатили как следует, красотка?

Его команда стала якорем в хаосе. Запах кожи — солоноватый, мускусный — смешался с ароматом стирального порошка от джинсов, создав странно‑интимную ауру. Картинка перед глазами — напряжённый член, мощные бёдра, живот, подрагивающий в такт дыханию — завораживала.

Всплыла короткая, почти издевательская мысль: «Месяцы без этого… а тут хоть что‑то живое, настоящее». И это «что‑то» диктовало правила игры. Недавний страх трансформировался в циничное, почти деловое принятие. Она куплена за несколько тысяч рублей — так пусть это будет лучшая сделка в её жизни. Мысли об увольнении, о криках снаружи, о коллеге растворились, уступив место острой, почти болезненной сосредоточенности на его теле.

Короткий нервный смешок сорвался с губ, но тут же утонул в тишине закутка. Она обернулась, наклонилась ближе. Дыхание горячим веером коснулось кожи. Медленно, будто пробуя на вкус, провела кончиком языка по пухлой головке. Язык мягкий, но настойчивый, оставил на розовой коже влажный, блестящий след.

Почувствовала пульсацию под губами, солоноватый вкус на языке. Обхватила рукой у основания, прижала губы к головке, сделала первый неглубокий, но уверенный глоток. Щёки втянулись, создавая лёгкий вакуум. Вторая рука — в ней всё ещё зажаты деньги — судорожно сжалась. Пальцы скользнули к мошонке, нежно поглаживая и массируя.

Она была полностью поглощена процессом. Мир сузился до этого закутка, до его тела, до вкуса кожи и обещания ещё большей награды.

Он вздрогнул от первого прикосновения языка. Пальцы сильнее впились в волосы. Глаза закрылись, на лице — гримаса блаженства.

— Да, вот так… Глубже, солнышко, — сквозь зубы. — Ты такая умничка… Делаешь это лучше всех. Готовься, я сейчас тебя щедро отблагодарю.

Странное, почти извращённое чувство удовлетворения охватило её, когда приглушённый гул из зала стал громче, послышался визг напарницы — явно получившей чем‑то по голове. Вместо страха — мысленная усмешка: «Пусть, у неё своя война, а у меня — своя». Эта циничная, эгоистичная мысль окончательно раскрепостила. Она больше не смущалась, не боялась.

Его член во рту казался не орудием унижения, а желанной игрушкой — символом маленькой, но значимой победы: над одиночеством, скукой и нищетой. Она контролировала ритм, глубину. Думала, что дарит ему удовольствие, а значит — держит власть.

Движения становились умелее, агрессивнее. Одной рукой крепко сжала у основания, создавая приятное давление. Губы и язык работали над головкой: облизывали со всех сторон, закручивались вокруг уздечки. Вторая рука — с деньгами — легла на ягодицу, сжимая, притягивая ближе, подчиняя движения.

Боковым зрением Алёна видела себя королевой, причмокивающей член в нескольких метрах от других людей.

— Да, твою мать… — хрипел он. Тело содрогнулось, подалось вперёд. Руки прижали её голову. — Глотай… Глотай всё, сучка! Заслужила свою награду!

Грубые, унизительные слова упали на благодатную почву её бравады. Не оскорбили — зажгли странный, болезненный огонь. В этом «сучка» она услышала не оскорбление, а признание: в ней — женщины, объекта желания, а не безликой «сотрудницы ПВЗ», которой можно хамить.

Впервые за долгие месяцы изнурительной работы, бесконечных смен и разговоров только о заказах и браке она почувствовала себя нужной, желанной — пусть и в таком извращённом виде. Это внимание, купленное и грязное, стало бальзамом, лекарством от хронического одиночества и чувства неполноценности.

Сжала губы туже, язык работал виртуозно. Чувствовала, как его тело напрягается. Была готова выполнить приказ не из страха, а из странной, почти благодарной покорности. Хотела, чтобы он кончил, хотела принять награду, ощутить власть в кульминационный момент. Перестала думать о деньгах, работе, криках снаружи. Сейчас — лишь инструмент его удовольствия, и в этом есть своя, извращённая, но сладость.

Он не выдержал. Тело содрогнулось в мощной волне оргазма. Хриплый, сдавленный крик. Пальцы судорожно впились в волосы. Густая, тёплая сперма заполнила рот последовательными струями.

Она не сопротивлялась. Продолжала ритмично сосать, принимая всё, как приказано, горячо выдыхая на каждый робкий глоток.

Когда последние спазмы прошли, он с глухим стоном ослабил хватку. Тяжело дыша, опёрся плечом о стеллаж. Смотрел сверху: взгляд мутный от удовлетворения и лёгкого презрения. Видел, как она, всё ещё на коленях, с прикрытыми глазами, облизывает последние капли с губ. Лицо раскраснелось, губы влажные и опухшие.

Парень снова почувствовал прилив власти и превосходства. Запустил руку в карман, достал несколько смятых купюр, небрежно бросил на пол перед ней.

— Хорошая девочка, — хрипло. — Очень хорошая. Это тебе за старания. Не говори, что я неблагодарный. Теперь соберись, твоя подруга наверняка уже что‑то подозревает. Ну, а я свой заказ сейчас получу. Не хочу тебя больше задерживать.

Парень быстро поправил одежду, бросил на Алёну короткий удовлетворённый взгляд и резко развернулся. Походка уверенная, чуть вальяжная.

В зале царил хаос. Бабка, багрово‑красная от ярости, размахивала сумочкой, пытаясь ударить Катю. Не обращая внимания, он подошёл к свободному компьютеру, вбил номер заказа, пробил декодером коробку со стеллажа и направился к выходу.

Последний взгляд на дерущихся — губы скривились в презрительной усмешке. Легко отстранил молодую маму с коляской, мешавшую пройти, и скрылся за дверью, растворившись в потоке людей.

За пурпурной шторкой Алёна всё ещё сидела на полу. Медленно подобрала мятые купюры у ног. Во рту — солоноватый привкус, перехватывающий горло тёплым покалыванием. Внутри — леденящая пустота, постепенно заполняемая холодной мыслью: «Накормлю себя дошиком. И не только».

Собрав последние сторублёвки с пыльного пола, сунула их в карман шорт поверх пачки. Поднялась. Колени дрожали, но не подкашивались. Осторожно выглянула из‑за стеллажей.

Драка утихала. Бабка, видимо, выдохлась. Катя — растрепанная, с красным пятном на щеке — ожидала чего‑то.

Алёна быстро, не привлекая внимания, прошла в дальний угол склада. За покосившейся дверью без таблички — единственный туалет для персонала.

Закрыла дверь на защёлку, подошла к заляпанной раковине. Над ней — кривое зеркало в пластиковой рамке, покрытое трещинами.

Включила кран. Струя холодной воды с шумом обрушилась на эмаль. Наклонилась, набрала пригоршни, смыла с лица пот и… секс. Вода стекала по шее, за шиворот футболки.

Подняла взгляд. Отражение смотрело с вызовом и пустотой. Губы, обычно бледные, теперь ярко‑красные, опухшие.

Вспомнила его хриплый стон, пальцы в волосах. Вспомнила, как он уронил деньги на пол — будто платил за услугу низшего сорта. Стыд смешался с горьким торжеством.

Она не жертва. Она — участник. Получила то, что хотела: деньги, внимание, власть в этом жалком закутке.

Сплюнула в раковину — привкус остался. Поправила волосы, пытаясь собрать в пучок. Заметила на шее красное пятно — вероятно, от щетины. Прикоснулась пальцами — по телу пробежала дрожь, отголосок возбуждения.

Снаружи — вой сирены. Полиция.

Вытерла лицо бумажным полотенцем. Шершавая поверхность слегка царапала кожу. Нужно выйти, поддержать напарницу, придумать, где была всё это время. В кармане шелестели деньги.

Глубоко вдохнула, выпрямила плечи, открыла дверь. Готова снова войти в роль уставшей, но исполнительной сотрудницы ПВЗ.

Только теперь в её глазах — новый огонёк. Холодный. Огонёк человека, который знает себе цену. Пусть и такую низкую.

***

Запертая дверь ПВЗ — граница между двумя мирами понимания. Алёна сжала в руке ключи, так и не попрощавшись с Катей, оставшейся при своей правде.

Она шла по тёмному, заваленному снегом двору спального района. Кроссовки скользили по обледеневшему асфальту. Холодный ветер пробирался под куртку — она его почти не чувствовала. В голове гудело, как после пьянки, только вместо алкоголя — коктейль из страха, стыда и странного, грязного удовлетворения.

Подъезд пах сыростью и кошачьей мочой. Пятый этаж. Дверь в однокомнатную хрущёвку.

Комната небольшая, заставленная мебелью из дешёвого ЛДСП: узкая кровать с помятым бельём, комод с заедающими ящиками (на нём — старый телевизор), маленький стол у окна, заваленный пачками сигарет и пустыми банками из‑под энергетиков. На полу у комода — праздничные открытки с надписями «С 19‑летием!». Яркие, безвкусные. От друзей и дальних родственников.

Девятнадцать лет… Вчера — важная веха. Сегодня — просто цифра в череде серых дней.

Она сбросила куртку на стул. Та с шелестом соскользнула на пол. Плюхнулась на кровать — пружины жалобно заскрипели. Закинула ноги на одеяло, достала смартфон. Экран вспыхнул в темноте, осветив уставшее, но странно оживлённое лицо с подтёкшим макияжем.

Свапнула влево, открыла Ozon. Пальцы сами листали раздел «Еда». В корзину полетело то, что она обычно не может себе позволить: набор для роллов с лососем и угрем, пицца «Четыре сыра», дорогой кофе в капсулах, шоколад, банка оливок. Желудок урчал при виде картинок — она не ела весь день.

«Честно заработанные чаевые», — мысленно усмехнулась, глядя на итоговую сумму, почти покрытую деньгами из её кармана.

«Оформить заказ» — джингл, ожидание, подтверждение: «Доставка завтра с 10:00 до 14:00».

Отложила телефон, легла на спину, уставилась в потрескавшийся потолок. В темноте всплыли образы: его наглое лицо, пальцы в волосах, стон… Тело помнило то, что мозг пытался забыть. Ноги инстинктивно сжались — по животу пробежала тёплая волна. Она облизнула губы, снова почувствовав солоноватый привкус, ставший знаком вечера.

Уснула, не сняв рабочую одежду. В комнате — только прерывистое дыхание.

Утро началось с тусклого света сквозь грязные занавески. Сознание медленно всплывало из снов: мужские руки, протягивающие деньги, губы на коже, она — другая, впервые уверенная в себе. Сны яркие, насыщенные. Оставили не только воспоминание, но и физическое ощущение.

Проснулась с тёплым, влажным чувством между ног, лёгкой пульсацией, отступавшей, оставляя приятную тяжесть.

Несколько минут лежала неподвижно, взгляд блуждал по знакомой трещине на потолке. Наконец сбросила одеяло — тело затекло, ныло от неудобной позы.

Встала. Взгляд упал на брошенную на стул футболку и шорты. Из кармана торчал уголок смятой купюры.

Деньги. Заработок.

Подошла, вытащила пачку, пересчитала ещё раз — будто проверяя, не приснилось ли. Нет, не приснилось. Плата за молчание, за услугу, за то, что позволила себя использовать как игрушку.

Положила деньги в ящик комода, спрятала под стопкой белья — грязная тайна, греющая душу.

В ванную. Включила душ. Струи горячей воды смывали остатки вчерашнего: запах одеколона, пыль со склада. Мылась тщательно, с усердием — будто стирала не только грязь, но и воспоминания. Они не уходили, лишь становились чётче, обретали форму фантазии.

Представила: он здесь, в её комнате, у них больше времени… Рука машинально скользнула вниз. На секунду замерла — тело отозвалось на прикосновение, готовое снова погрузиться в пучину удовольствия. Пусть вынужденного. Пусть купленного.

Внезапно — резкий звонок в дверь. Алёна вздрагивает, выключает воду, накидывает махровый халат. Сердце бешено колотится: кто это? Полиция? Он?

Стесняясь своего вида, подходит к двери, смотрит в глазок. За дверью — курьер Ozon в яркой синей куртке, с большим белым пакетом.

Вспоминает вчерашний заказ: роллы, пицца, все те вкусности, на которые потратила «честно заработанные» деньги. Лёгкая тошнота смешивается с приступом голода.

Открывает дверь. Курьер тюркской внешности, хмурясь, протягивает коробку.

— Спасибо, хорошего дня, — бросает вскользь, сбегая по ступенькам. Его слова звучат как издевательство.

Закрывает дверь, ставит пакет на стол. Аромат свежей пиццы и рыбы мгновенно заполняет комнату.

Садится, берёт кусок пиццы. Зубы вгрызаются в горячий сыр и тесто — будто не чувствовали этого годами. Чавкает, не ощущая вкуса. Мысли снова о нём, о том, что произошло, о том, что она теперь — другая. Эта другая не может забыть ни сделанного, ни испытанного.

Откусывает ещё раз. Горячая моцарелла обжигает нёбо и язык. Эластичная, почти резиновая, но нежная текстура снова вызывает воспоминания — уже совсем другого свойства.

Сглатывает — вместе с сыром в горло проваливается комок неприятного, но возбуждающего воспоминания. Вспоминает не только вкус, но и запах: мускусный, солоноватый, мужской. Он въелся в сознание, как въелся бы в кожу, если бы она не смыла его.

Ещё вчера она была девственницей — не по убеждениям, а по стечению обстоятельств: не было времени, не было подходящего человека. А теперь… Что она теперь?

Её девственность казалась целостным понятием — теперь раскололась, потеряла ценность. Она не была проникнута, но была использована. Её рот, губы, язык — всё стало частью акта, за который ей заплатили. Полудевственница? Или что‑то ещё более жалкое и унизительное?

Вместо отвращения — странное, предательское тепло в теле. Чувство между ног, не утихшее с утра, вспыхивает с новой силой: лёгкое свербение, зуд, настойчивое напоминание — её тело не сопротивлялось, а откликнулось.

Рука с пиццей замирает в воздухе. Другая скользит под халат, пальцы касаются соска. Он напряжён, твёрд, как камешек. По спине пробегает дрожь.

Смотрит на коробку с роллами — видит не рис и водоросли, а его: напряжённый член, сжатые кулаки, глаза, полные презрения и удовольствия.

Резко отодвигает тарелку. Аппетит сменяется тошнотворным, но сладким волнением.

Идёт в ванную — не мыться, а посмотреться в зеркало. Отражение: мокрые волосы, распухшие губы (или ей кажется?), тёмные круги под глазами — и новый, чуждый огонёк.

Она видит девушку, которую купили за несколько тысяч. И эта девушка уже не кажется жалкой. Сильной? Хитрой? Победительницей?

Она получила то, что хотела: деньги, внимание, ощущение себя живой, нужной.

Рука опускается вниз — уже намеренно. Закрывает глаза. В голове — его лицо, хриплый шёпот. Представляет, что было бы, если бы он не ушёл, если бы они продолжили… если бы взял её по‑настоящему.

Пальцы начинают двигаться. С тихим стоном опирается о раковину, отдаваясь фантазии.

Сначала неуверенные, пальцы быстро находят цель. Скользят по небритому лобку, опускаются к влажному, набухшему клитору. Тело вздрагивает от прикосновения. Откидывает голову назад, затылок упирается в холодное зеркало.

Сознание захвачено фантазией — яркой, обжигающей. Она не здесь, в убогой ванной, а там — на складе, среди коробок.

Видит его: наглое лицо, холодные глаза, руки, тянущиеся к ней. В воображении не сопротивляется — поворачивается спиной, упирается руками в холодный металл стеллажа, стягивает джинсовые шорты до колен.

Фантазия настолько реальна, что почти чувствует его дыхание на шее, руки на бёдрах, резкий толчок, разрывающий остатки невинности — купленной за роллы. Боль смешивается с всепоглощающим удовольствием.

В этой фантазии она не жертва, не «дура с ПВЗ», которой навесили карман. Она — хищница, использующая его так же, как он использовал её. Ловит кайф, превращая унижение в маленькую личную победу — пока другие вкалывают за копейки.

Пальцы ускоряют движение, сильнее надавливают на клитор. Сжимает зубы, чтобы не закричать. Хочет этой боли, этого унижения, этого чувства власти, которое даёт воспоминание.

Тело напрягается. Волна оргазма накрывает с головой, вырывает детские всхлипы, оставляет пульсирующую пустоту и стыд — теперь ещё слаще.

Сползает на пол. Дыхание прерывается, тело дрожит. Халат распахнут, грудь с торчащими сосками обнажена.

Сидит несколько минут, приходя в себя. Взгляд падает на телефон, оставленный на полу у унитаза.

Экран светится: уведомление от Ozon — «Ваш заказ доставлен, пожалуйста, оцените работу курьера».

Губы кривятся в горькой усмешке. Оценивает. Пять звёзд за скорость. Пять звёзд за качество услуги. И пять звёзд за то, что клиент с WB разбудил в ней эту грязную, но живую часть.

Поднимается, накидывает халат, выходит из ванной. В комнате всё ещё пахнет пиццей. Кусает кусок — на этот раз вкус кажется пресным и пустым.

Она теперь другая. И эта другая знает, чего хочет. Готова заплатить за это любую цену.