Господи, как больно.
В груди словно взорвался огненный шар. Я... Я только что хватала ртом воздух в переговорной, видела испуганные глаза секретарши Лены, слышала, как упала ручка... А потом свет выключили.
Я умерла? Это смерть? Почему тогда так холодно? В аду должно быть жарко. Или, если я в раю — тепло и светло. А здесь пахнет... Боже, чем это пахнет? Грязным бельем? Скисшим супом? Меня тошнит.
Я попыталась открыть глаза, но веки словно заклеили. Кто-то трогал меня. Грубо, больно.
— Да пусти ты, старая ведьма! — женский голос, визгливый, злой, совсем рядом.
Меня дернули за руку так, что в плече хрустнуло. Я распахнула глаза от боли и ужаса. Надо мной нависало лицо. Красное, потное, с белесыми ресницами. Какая-то девка в сером платке. Она выкручивала мне палец. Мой безымянный палец!
— Отдай! — шипела она, впиваясь ногтями в мою кожу. — Всё равно подохнешь к утру, зачем тебе в гроб золото? Отдай, ведьма!
Что происходит? Кто это? Почему она меня трогает?! Я хотела закричать: «Помогите! Уберите её!». Но вместо крика из горла вырвался сиплый, страшный хрип. Я не могла пошевелиться. Тело было тяжелым, ватным, чужим.
Девка плюнула мне на руку — прямо на палец! — и с силой рванула кольцо. Боль пронзила кисть. Кожу содрали.
— Ааахх... — выдохнула я, и слезы брызнули из глаз.
— Есть! — торжествующе выдохнула она, пряча кольцо в карман грязного фартука. — И одеяло заберу. Тебе-то уже не мерзнуть, покойница.
Она сдернула с меня одеяло. Ледяной воздух ударил по всему телу, пробирая до костей. Я инстинктивно попыталась прикрыться и увидела... Боже. Боже, нет. Это не мои руки. Это руки старухи. Желтые, сморщенные, в старческих пятнах. Синие узловатые вены. Костлявые пальцы, похожие на птичьи лапы. Паника накрыла меня цунами. Это сон? Кошмар? Я в коме?
Сердце заколотилось где-то у горла, пропуская удары. Мне стало нечем дышать. Я хватала ртом ледяной воздух, пытаясь осознать, почему я лежу в каких-то трущобах, а не в реанимации. Девка уже была у двери с моим одеялом в охапку.
— Чтоб ты сдохла поскорее, — бросила она буднично, без злости, просто с брезгливостью. — Весь замок извела, кикимора.
Дверь с грохотом захлопнулась. Лязгнул засов. Темнота. Я осталась одна. Полуголая. В ледяном склепе. Меня трясло. Зубы выбивали дробь так сильно, что я боялась прикусить язык.
— Мама... — прошептала я. Это вырвалось само. — Мамочки...
Я заскулила от ужаса и холода, сжавшись в комок. Я чувствовала каждую косточку. Спина горела огнем. Ноги крутило. Меня бросили. Обокрали. Оставили умирать, как собаку. Слезы текли по вискам, горячие и соленые. Я не хочу умирать. Не так! Не в грязи!
Я попыталась натянуть на себя край простыни, но пальцы не слушались. Они были ледяными и скрюченными.
«Успокойся, Лена. Успокойся», — билась паническая мысль. — «Дыши. Просто дыши. Если будешь плакать — замерзнешь быстрее».
Я засунула ледяные ладони подмышки, пытаясь сохранить хоть каплю тепла. В ногах лежало что-то мягкое - тяжёлая шкура. Волчья? Я с трудом натянула её на себя и поджала ноги к груди. Страх никуда не делся. Он был липким и холодным. Но сквозь него, сквозь слезы и унижение, пробивалось другое чувство. Обида. Жгучая, детская обида. За что? Почему со мной так? Я не заслужила этого. Я не "кикимора". Я — Елена Викторовна. И я... я не позволю какой-то воровке решать, когда мне умирать.
— Не... дождешься... — всхлипнула я в темноту. Сил не было. Сознание мутилось. Темнота сгущалась, утягивая меня на дно. Я провалилась в сон, как в черную яму, с одной единственной мыслью: «Только бы проснуться. Пожалуйста, только бы проснуться».
ЛитСовет
Только что
