Читать онлайн "Почему меня никто не любит?!"

Город N был очередным — не любимым, не важным. Просто местом, где он позволил себе остановиться из-за усталости. У него пауза всегда выглядела как работа: тише, в помещении, без свидетелей.

Он снял кабинет на втором этаже старого офисного здания, повесил табличку «Служба Аномальной Профилактики» и сел за стол так, будто сидел здесь годами. Сначала он ходил сам — туда, где в быту лежала неправильная тень: кухонный угол, лестничный пролёт, детская комната, где воздух не дышит. Предлагал помощь без вступлений, смотрел, как человек отводит глаза. Потом начинало работать радио: люди приводили людей. Приходили уже с тем лицом, на котором не хватает сна и слишком много молчания.

Он исправлял. Уничтожал. И каждый раз внутренняя сумеречная часть получала пищу — ровно столько, чтобы он мог уехать дальше.

Сейчас он был сыт. По привычным правилам — пора.

Кабинет держался на простоте: девять квадратов воздуха. Четыре шага до стены, два до двери. Массивный стол в центре — якорь. Матовая тяжёлая столешница чуть тёплая от лампы. На ней — папка, ручка, блокнот. Не для вида: чтобы рука знала место, когда мысль сбивается.

Напротив — два одинаковых кресла. Обивка пахла свежей химией и пылью одновременно: запах аренды, которую не успели сделать своей. В углу — вешалка и на стене чёткая тень от гвоздя. Честная отметка: здесь что-то было закреплено. У стены — столик: чайник, растворимый кофе, сахар, бумажные стаканы, палочки пучком. Одноразовый набор для временных жизней. Он любил это за отсутствие следов: ничего не мыть, ничего не помнить.

Адам сидел за столом и не двигался.

Белая рубашка лежала на нём без заломов. Чёрные брюки держали стрелки. Ботинки чистые — так, будто городу запрещено оставлять на них подпись. Он держал себя запечатанным: наружу — ровное, внутрь — ничего лишнего.

Взгляд ходил по маршруту: дверь — край стола — дверь. Ритм привычный, но в нём была ошибка: пауза каждый раз выходила чуть длиннее, чем нужно.

Он мог уехать. Сыт. Внутри — спокойная тяжесть, когда дыхание само ищет глубину и не торопится. Сложить бумаги. Выключить лампу. Закрыть дверь. Город N — точка на карте, где всё закончилось.

Под рёбрами, чуть левее центра, поднялась сухая волна. Глоток воздуха стал меньше. Плечи поднялись на миллиметр, сами. Он удержал это движение — как удерживают дерганье в пальцах, когда нельзя дать руке сорваться. Никакой сцены. Просто тело внесло поправку, как прибор, который не верит отчёту.

Он перевёл взгляд на чайник, стаканы, палочки. Всё стояло ровно. Ничто не спорило. От этого порядка хотелось встать и уйти — и одновременно хотелось ударить по столу ладонью, проверить, выдержит ли.

Ладонь легла на столешницу. Дерево было тёплым у края и холоднее ближе к середине — там, куда лампа не доставала. Разница чувствовалась сразу. На пальцах — сухость, тонкий след бумаги. Он не любил, когда время оставляет отметки на коже. Время всё равно оставляло.

Не доделал.

Мысль пришла отметкой, без оправданий. Он задержал ладонь на столе на лишнюю секунду — и услышал себя не ушами.

Внутренняя сущность шевельнулась тихо, настойчиво — животное, которое пробует прутья по одному. Он поправил манжету. Движение точное, почти лишнее. Ткань не смялась.

Ритм сменился.

Не стал громче — стал рваным. Дыхание ушло вниз, стало тише не ради тишины, ради слышимости. Кабинет развернулся в мелочи: тонкое гудение лампы, сухой запах кофе, пластик стаканов, металлическая нотка чайника. Фон перестал быть фоном. Каждая мелочь встала на своё место — и рядом обозначилось чужое.

Рука осталась на столе. Пальцы прижались сильнее, будто удерживали не дерево, а собственный локоть, который собирался подняться сам.

Табличка у входа «Сбой реальности — наш профиль» выглядела бы смешно, если бы не приносила работу. Он вешал её в каждом таком городе без торжественности. Просто чтобы знали, куда идти, когда дома становится тесно не от людей.

Он не улыбнулся.

Он просто не встал.

Решение стало движением: блокнот сдвинулся на два пальца ближе. Метка. Этого хватило, чтобы вечер закрепился сильнее любого обещания: сегодня он не уезжает.

По лестнице поднимались неуверенно. Шаги то ускорялись, то сбивались — будто нога попадала в невидимую ямку на каждой третьей ступени. На площадке у двери человек остановился. Потоптался. Подошва резиново пискнула.

Пауза.

Потом два лёгких шага назад — отход.

И тогда шёпот. Обычный человеческий шёпот на выдохе, но сухой и злой, будто слова давили зубами: торопили, прижимали к решению.

После него стук прозвучал не просьбой, а фиксацией.

Тук.

Коротко, в одну точку — и кабинет ответил телом: воздух в девяти квадратах стал плотнее, гул лампы изменился на долю секунды, столешница под ладонью показалась холоднее.

Адам руку не убрал.

— Заходите, — сказал он ровно.

Дверь открылась на ширину плеча. В проём вошёл мужчина: средний рост, плотный, силовой. Спина прямая, напряжённая — держалась не мышцами, внутренним приказом. Тёмная куртка без логотипов, молния до середины. Под ней тёмный свитер. Джинсы грубой ткани, заломы на коленях: у человека, который часто садится на корточки и делает руками. Обувь крепкая, чистая по краям, но с влажной полосой на подошве.

Лицо вытянутое, жёсткое. Челюсть собрана. Жевательные мышцы ходили коротко, будто он пережёвывал слова заранее. Глаза глубоко посаженные, взгляд прямой, фиксирующий. Он отметил стол, кресла, угол с вешалкой — так, как отмечают выходы и позиции.

За ним вошла женщина. Ниже, плотная, тяжёлая, сутулая. Плечи всё время искали, куда спрятаться. Тёмное пальто простое — «чтобы было тепло». Манжеты растянуты. Сумка дешёвая, практичная, прижата к животу, как щит. Подошва дала влажный тихий звук, и в кабинет вошёл запах улицы: мокрая ткань, сырой воздух, капля дешёвого порошка.

Её взгляд скользнул по комнате и упал вниз — на край стола, на пальцы, на пол. Прямого контакта она избегала так, будто каждый взгляд добавляет вес на шею.

— Это… «Служба Аномальной Профилактики»? — спросил мужчина. Голос низкий, сухой, с короткими паузами между словами.

— Да. Садитесь.

Мужчина сел первым — аккуратно, но так, что кресло едва заметно скрипнуло под весом. Он устроился чуть вперёд, на краю: колени ровно, кисти на бёдрах, спина прямая. Женщина села глубже и сразу сделалась меньше: округлила спину, плечи внутрь, пальцы вцепились в ручки сумки до белых полос на коже. Между ними оставалась дистанция — небольшая, но ощутимая, как между вещами, которые в одном наборе, но не должны соприкасаться.

Адам встал к столику у стены и включил чайник. Щелчок прозвучал сухо. Лампа гудела. Чайник добавил второй слой звука — бытовой, ровный.

— Кофе? Чай?

— Нет, — ответил мужчина сразу.

Женщина качнула головой, не поднимая глаз.

Адам вернулся за стол, сел, положил ладонь на блокнот, чтобы пальцы не искали лишнего.

— Вас кто-то направил?

— Знакомые, — сказал мужчина так, будто слово само всё объясняет. — Были у вас. Сказали, вы помогли.

Женщина сжалась. Дыхание стало мельче, чаще — как у человека, который старается не сделать шум.

— Имя, фамилия.

— Искен Акаев.

Женщина выдавила почти без звука:

— Полина… Федорова. Фамилия от первого мужа.

— Вы супруги?

— Нет. Гражданский брак, — сказал Искен.

Полина повторила тем же движением головы. Пальцы на сумке не разжались.

— Дети общие, — добавил Искен. — Трое.

— С какого момента началось?

Искен говорил точно, без лишних деталей. На слове «дом» у него напрягалась челюсть — язык цеплялся за слово, не хотел отпускать.

— После… — он запнулся на секунду. Пальцы на бёдрах сжались, ткань натянулась, костяшки выступили. — После того как мы потеряли сына. Ему девять… было.

«Сына» он произнёс так, как произносят то, что формально твоё, даже если это не кровь. Следом — тише:

— Её сын. Я ему… отчим.

Адам оставил паузу. Без лица. Без кивка.

— От чего он умер?

Подбородок Искена дёрнулся. Голос обрубился:

— Это не ваше дело.

Адам не повысил голос. Он уплотнил его.

— Моё. Вы хотите, чтобы я вошёл в дом — отвечаете. Сейчас.

Искен держался секунду, потом плечи просели на миллиметр, взгляд ушёл вниз.

— Он серьёзно болел, — сказал он тише. — Долго.

Полина кивнула, не поднимая глаз. Платочек в её пальцах натянулся между костяшками.

Она достала этот платочек и промокнула глаза не прикосновением — втирала влагу, как стирают пятно со стола. Плечи дрогнули мелко, два раза, и замерли под усилием.

— В доме по ночам, — продолжил Искен. Речь стала быстрее, сухой, с короткими спайками. — Присутствие. Иногда крики. Не с улицы. В доме. И непонятно откуда.

Полина втянула воздух резко, через нос. Пальцы сильнее сжали ткань. Голову она повернула чуть вбок — слушала не ушами, кожей.

— Бывает наоборот, — сказал Искен. — Тишина. Потом подходит слишком близко. Трогает. Обнимает. В основном её.

Полина подняла плечи, вжалась в спинку кресла. На шее выступили мелкие точки пота, воротник прилип к коже.

— Сзади, — прошептала она. — Всегда сзади.

Адам записал пару слов. Не спрятал взгляд в бумагу — просто дал паузу лечь на стол.

Чайник щёлкнул и выключился.

В этой тишине Искен прочистил горло один раз, резко.

— Вы там сейчас живёте?

— Нет. У родственников. Дети с нами.

— Детей это касается? Они слышали?

Искен бросил на Полину быстрый взгляд: команда без слов. Полина сжала губы и качнула головой.

— Вроде нет, — сказал Искен. — Их не трогает. Не пугает. Иногда подходит… но не пугает. Больше к ней.

Адам задавал вопросы коротко, как щелчки: в какой комнате началось, где спали дети, были ли ремонты, новые вещи, находки в подвале, менялась ли температура в одной точке, оставались ли следы на коже утром, пахли ли волосы или одежда детей чужими руками.

Искен отвечал быстро, по списку. Иногда перебивал Полину. Полина говорила редко, но её детали были телесные: «давит на плечи», «простыня липнет», «воздух густой», «в горле ком». На словах про детей, которые «тянутся», у Искена снова сжалась челюсть, и он потёр большим пальцем костяшку указательного — маленькое злое движение, будто стирал невидимую грязь.

В какой-то момент Искен достал связку ключей. Металл звякнул сухо — Полина вздрогнула от этого простого звука.

Ключи лежали на его ладони тяжёлой кучкой. На некоторых — жирный блеск, следы чужих рук. Искен снял два ключа и протянул через стол.

— Мы просим… — он запнулся, но руку не убрал. — Помочь. Очистить. Мы туда не вернёмся, пока это там.

Адам взял ключи. Металл был холодный, с уличной сыростью. Холод быстро прошёл в пальцы. Зубцы — неровные под подушечками, тяжесть — реальная, без символов.

— Возьмусь, — сказал он. — Приду сегодня или завтра днём.

Искен выдохнул так, будто держал воздух несколько минут. Полина выдохнула рвано и тут же снова прижала платочек к глазам, как к коже, которую надо удержать.

— Мы предупредим соседей, — сказал Искен. — Чтобы не было вопросов, кто вы и почему входите.

— Правильно. Адрес и телефон.

Искен писал угловато, жёстко, с сильным нажимом — ручка оставляла след, как царапину. Полина следила за его рукой так внимательно, будто ей нужно было убедиться: он делает что-то материальное.

Когда они поднялись, Искен встал первым и на секунду закрыл Полину корпусом — не демонстративно, автоматически. Полина поднялась медленнее, колени распрямлялись с усилием.

У двери она снова замешкалась. Шаг давался ей через паузу. Искен коротко коснулся её локтя — не лаской, командой. Она пошла.

Дверь закрылась.

В кабинете снова осталось девять квадратов воздуха. Тишина вернулась, но стала другой: в ней держался запах мокрой ткани, ещё дрожал короткий писк подошвы. Чайник, выключенный, казался слишком тяжёлым, будто в нём осталась не вода, а обязанность.

Ключи лежали рядом с блокнотом. Адам не убрал их в ящик. Оставил на виду — как оставляют то, что нельзя игнорировать.

Под рёбрами, чуть левее центра, внутреннее «считало» уже иначе: не ровно, не сыто — внимательно. Как механизм, который получил недостающую строку и теперь не отпускает.

Адам посмотрел на ключи ещё раз. Холод от них тянулся в пальцы даже без касания.

Он выключил лампу.

Темнота в кабинете села плотнее, чем должна была. И это стало следом: завтра она вернётся с ним — в дом, где кто-то подходит к спине.