Читать онлайн "Почему меня никто не любит?!"

Это был очередной для него город N — один из тех, где он позволял себе остановиться не из-за привязанности, а из-за усталости. Скитания по следу зла не оставляли времени на “нормальную” паузу; у него пауза всегда выглядела как работа, просто тише и в помещении. Он неофициально открывал здесь своё агентство — “Служба Аномальной Профилактики”, — вешал табличку со слоганом и садился за стол так, будто работает в этом месте много лет. Сначала он сам заходил к тем, в чьих домах видел нужную ему тень, предлагал помощь без лишних объяснений, проверял реакцию. Потом начинало работать сарафанное радио: люди приводили людей, и к нему приходили уже те, у кого происходило необъяснимое и злое, то, что не укладывается в бытовые причины. Он исправлял. Он уничтожал. И с каждой такой “профилактикой” его сумеречная сущность получала пищу. Сейчас он был сыт и, по всем привычным правилам, должен был уехать дальше.

Кабинет был ровно таким, каким он его и держал: маленький, девять квадратов воздуха, которые не требуют заботы. Четыре шага до стены. Два — до двери. Внутри всё вставало на место само, если вещи не спорят друг с другом. Массивный стол занимал центр, как якорь. Тяжёлая столешница с матовой, чуть тёплой от лампы поверхностью. На ней — минимум: папка, ручка, блокнот. Не для вида. Для того, чтобы рука знала, куда лечь, когда мысль начинает сбиваться. Напротив стола два кресла, одинаковые, без претензий. Их обивка пахла свежей химией и пылью одновременно, как в помещениях, которые снимают на короткий срок и не успевают сделать “своими”. В углу — вешалка. Одинокая, почти невидимая, но с чёткой тенью на стене. Это было честно: если вещь здесь, она стоит там, где ей положено. У стены — маленький столик: электрический чайник, растворимый кофе, сахар. Бумажные стаканы, палочки для размешивания — аккуратным пучком, как одноразовый набор для временных жизней. Он как-то поймал себя на том, что любит этот набор за простоту: ничего не нужно мыть, ничего не нужно помнить. Даже вкус — стандартный, ровный, без сюрпризов. На такой основе легче различать то, что не должно быть здесь. Это и был его отдых — не отпуск, а минимализм, в котором нет лишних движений и лишних следов.

Адам сидел за столом и не двигался. Белая рубашка на нём выглядела так, будто её только что сняли с вешалки: без заломов, без складок на локтях, без усталых морщин у пуговиц, хотя день был длинным, и ткань должна была сдаться. Но она не сдавалась. Чёрные брюки держали стрелки, как линию дисциплины. Чёрные ботинки — чистые, как будто город не имел права оставлять на них следы. Он посмотрел на дверь, на край стола, снова на дверь; ритм был механический, почти привычка, но в нём была ошибка — маленькая пауза, которая каждый раз выходила чуть длиннее, чем нужно. Он мог уехать. Сыт. Внутри — спокойная тяжесть, когда дыхание само ищет глубину и не торопится. Ему нравилось это состояние: не требовать, не нюхать воздух, не считывать чужие тени по голосу. Просто быть. Сложить бумаги, выключить лампу, закрыть дверь. Город N — очередная точка на карте, где всё закончилось. И каждый раз, когда он доводил эту мысль до конца, что-то внутри начинало ворочаться. Не образ. Не фраза. Физика. Сумеречная сущность в нём не давала поставить точку: не кричала — делала другое, начинала тереть изнутри, медленно, упрямо, будто когтем по стеклу. Где-то под рёбрами, чуть левее центра, поднималась сухая волна; глоток воздуха становился меньше; плечи сами поднимались на миллиметр, и он ловил это движение, как ловят дрожь в руке у хирурга. Он перевёл взгляд на чайник, как будто предмет мог подтвердить решение. Чайник молчал. Стаканы стояли ровно. Палочки — тоже. В этом была почти издёвка: всё вокруг соглашалось с отъездом, кроме него самого.

Адам положил ладонь на стол. Дерево под кожей было гладким, тёплым у края и холоднее ближе к середине, там, где лампа не доставала. Он чувствовал это различие и заодно — мелкую сухость на пальцах, как след от бумаги. Он не любил, когда тело выдаёт присутствие времени. Но время всегда оставляет что-то. Даже если рубашка — нет. “Не доделал”, — мысль пришла без слов, скорее как отметка в журнале; он не спрашивал, что именно. Интуиция у него была не романтическая, не про озарения, а про статистику: про то, что выживало внутри него достаточно раз, чтобы перестать быть случайностью. Где-то в городе осталось зло. Он не называл это иначе и не давал форме лица: как только даёшь форму — оно начинает жить по правилам формы. Ему нужны были факты: он уже убрал то, что кормили его здесь, но ощущение завершённости не наступило — значит, уравнение не решено или в решено, но в неё закрался неправильный ответ. Он прислушался не к улице и не к лестнице за дверью, а к себе: сущность внутри шевелилась тихо, настойчиво, как животное, которое не признаёт клетку и пробует прутья по одному. Иногда это было похоже на работу зубов по кости — медленно, методично, без лишнего. Он поправил манжету на запястье; движение вышло точным, почти лишним. Ткань не смялась. Ещё один аргумент в пользу того, что он здесь не ради комфорта, а ради функции.

И в какой-то момент ритм внутри сменился. Не сильнее — иначе: из ровного скребущего давления оно стало прерывистым, как будто кто-то снаружи шагнул ближе, хотя никто не шагал. Адам уловил изменение и замер, даже дыхание сделал тише, чтобы не мешать себе слышать. Тишина кабинета вдруг стала не пустой, а наполненной мелочами: тонким гудением лампы, сухим запахом растворимого кофе, пластиком стаканов, металлической ноткой чайника. Он понял, что давно воспринимал это как фон, а сейчас фон стал сигналом; сдвиг был маленький, почти бытовой — и поэтому надёжный. Он мог бы собрать вещи уже сейчас, открыть дверь, но рука осталась на столе, пальцы сами чуть сильнее прижались к поверхности, как будто удерживали не стол — себя. Табличка у входа со слоганом “Сбой реальности — наш профиль” выглядела бы смешно, если бы не приносила работу; он повесил её здесь так же, как вешал в других таких городках, — без торжественности, просто чтобы люди знали, куда идти, когда у них “что-то не так”. Сначала он сам находил их, этих людей, по темным, неправильным пятнам в быту; потом они находили его сами, потому что чужие разговоры бегут быстрее, чем любой транспорт. Иногда он ловил себя на том, что это звучит как реклама ремонта стиральных машин. Люди в городе N приходили примерно с тем же выражением лица: “оно снова шумит, течёт, не выключается”. Адам не улыбнулся. Он просто принял решение, которое зрело под кожей весь вечер: не уезжать сегодня. Не потому, что сомневался — потому что внутри кто-то продолжал считать, и сумма не сходилась.

По лестнице поднимались неуверенно. Не так, как идут в контору — ровно, с одинаковым шагом. Тут шаги то ускорялись, то сбивались, будто нога попадала в невидимую ямку на каждой третьей ступени. Адам услышал, как человек остановился у самой двери, потоптался, подошва резиново пискнула по площадке. Пауза. Потом — сдвиг назад, два лёгких шага прочь, как если бы рука уже тянулась к перилам, чтобы развернуться и уйти. И тогда — шёпот. Не громкий, не “из стены”, обычный человеческий шёпот на выдохе, но с сухой злостью, словно кто-то давил слова зубами: убеждал, торопил, не оставлял выбора. После него стук в дверь прозвучал не как просьба, а как фиксация: вот теперь ты здесь.
— Заходите, — сказал Адам, и голос у него лёг ровно, без лишних оттенков.
Дверь открылась на ширину плеча, и в проём первым вошёл мужчина. Среднего роста, плотный, силовой, с прямой, напряжённой осанкой, будто спина у него держалась не мышцами, а каким-то внутренним распоряжением. Куртка тёмная, плотная, городская — без логотипов, без лишних деталей, молния застёгнута до середины. Под ней — простой свитер, тоже тёмный. Джинсы грубой ткани, на коленях лёгкие заломы, как у человека, который часто садится на корточки или опирается на колено, когда “надо сделать”. Обувь — крепкая, чистая по краям, но с влажной полосой на подошве: улица оставила воду, но не грязь. Лицо вытянутое, жёсткое, челюсть собрана, жевательные мышцы ходили коротко, как будто он пережёвывал слова, прежде чем их выпускать. Глаза глубоко посаженные, взгляд прямой, фиксирующий; он почти не моргал и сразу отметил стол, кресла, угол с вешалкой — как человек, который автоматически выбирает, где стоять, если придётся закрывать собой кого-то. Он оглядел кабинет быстро, как проверяют помещение на наличие “чего-то серьёзного”: массивный стол, два кресла, вешалка, столик с чайником. По лицу было видно — не впечатлён. Ни удивления, ни уважения, ни даже любопытства; только сухая оценка “обычно”. Адам к этому привык: людям часто нужны декорации.
За ним вошла женщина — ниже, плотная, тяжёлая, сутулая и закрытая, будто плечи у неё всё время ищут, куда спрятаться. На ней было тёмное пальто попроще, без формы, скорее “чтобы было тепло”, чем “чтобы было красиво”. Рукава слегка растянуты у манжет. Сумка — дешёвая, практичная, прижатая к животу, как щит. Обувь — плоская, без каблука; когда она шагнула, подошва дала тихий звук, влажный, и в кабинет сразу вошёл запах улицы: мокрая ткань, сырой воздух, капля дешёвого порошка с одежды. Лицо округлое, тяжёлое, невыразительный подбородок, тонкие губы поджаты, линия рта напряжена. Взгляд скользнул по комнате и ушёл вниз, на край стола, на свои пальцы, на пол — прямого контакта она избегала, будто глаза у неё экономили силы. Она даже не стала оглядывать кабинет по-настоящему: как вошла — так и держала взгляд ниже уровня столешницы, словно любое лишнее “посмотреть” может добавить веса.
— Это… “Служба Аномальной Профилактики”? — спросил мужчина. Голос у него был низкий, сухой, с короткими паузами между словами, как в разговоре, где каждое слово — отдельный предмет.
— Да, — Адам кивнул и указал на кресла. — Садитесь.
Мужчина сел первым, не плюхаясь, но так, что кресло едва заметно скрипнуло под весом. Он выбрал положение чуть вперёд, на краю, колени расставлены ровно, кисти на бёдрах, спина прямая. Женщина села после него и глубже, как будто хотела стать меньше: спина округлилась ещё сильнее, плечи внутрь, пальцы сжали ручки сумки до белых полос на коже. Между ними была дистанция — небольшая, но ощутимая, как между предметами, которые формально в одном наборе, но не должны соприкасаться.
Адам встал к столику у стены, включил чайник по привычке — больше для звука и ритма, чем для воды.
— Кофе? Чай? — спросил он.
— Нет, — ответил мужчина сразу. Женщина тоже качнула головой, не поднимая глаз.
Адам вернулся за стол. Белая рубашка лежала на нём так же ровно, как и раньше. Он сел, положил ладонь на блокнот, чтобы пальцы не искали лишнего.
— Вас кто-то направил? — спросил он.
— Знакомые, — сказал мужчина “знакомые” так, будто это слово само по себе должно было объяснить всё. — Они… были у вас. Сказали, вы помогли.
Женщина при этом чуть сжалась. Её дыхание стало более частым и мелким, как у человека, который старается не сделать шум. Мужчина бросил короткий взгляд на жену — не тёплый, не злой, рабочий: “держись”.
— Имя, фамилия, — сказал Адам так же ровно, без нажима. Не из любопытства; чтобы слова легли в протокол и перестали болтаться в воздухе.
Мужчина ответил без паузы, будто ждал этой команды:
— Искен Акаев.
Женщина не подняла глаз, но выдавила через поджатые губы, почти без звука:
— Полина… Федорова.
— И с какого момента началось? — спокойно спросил Адам
Искен говорил точно, без лишних деталей, но при каждом упоминании “дом” у него напрягалась челюсть — как будто язык цеплялся за слово и не хотел отпускать. Полина молчала. Адам отметил это и не торопил.
— Началось после… — Искен запнулся на секунду. Пальцы на бёдрах сжались, ткань брюк натянулась, костяшки выступили. — После того как мы потеряли сына. Ему девять лет… Было
Он сказал “сына” так, как говорят о том, что формально твоё, даже если это не кровь. И тут же, как будто сам себя поправил внутри, добавил тише, с другой паузой:
— Её сын. Мой… я ему был отчим.
Адам не кивнул и не сделал “сочувственное” лицо. Он просто перевёл взгляд на Искена и оставил паузу ровно столько, сколько нужно, чтобы слово успело найти место в горле.
— От чего он умер? — спросил Адам.
Искен дёрнул подбородком, как от удара словом. Челюсть у него стала ещё жёстче, и голос вышел резкий, обрубленный:
— Это не ваше дело.
Адам не отступил. Он не повысил голос. Он сделал его холоднее, плотнее, как воздух перед грозой, и в этом тоне не было просьбы — только порядок действий.
— Моё. Если вы хотите, чтобы я вошёл в дом и чтобы вы потом не спорили со мной о том, что там живёт и почему оно выбрало вас, — вы отвечаете. Сейчас.
Искен ещё секунду держал “стойку”, но она поплыла: плечи просели на миллиметр, взгляд чуть ушёл вниз, словно под тяжестью. Он сник сразу, как выключают напряжение. Голос стал тише, почти таким же, как у Полины, и он запнулся на словах, будто язык не слушался.
— Он… серьёзно болел, — сказал Искен. — Долго.
Полина коротко кивнула, не поднимая глаз, и платочек в её пальцах сжался так, что ткань натянулась между костяшками.

У Полины будто что-то обрушилось внутрь. Она достала платочек — тонкий, уже мятый — и промокнула глаза, не просто прикоснулась, а именно втирала влагу, как стирают пятно со стола. Плечи её дрогнули мелко, один раз, второй, и она тут же зажала это движение, как будто дрожь — это лишняя роскошь.
— В доме… по ночам, — продолжил Искен, и речь у него стала быстрее, сухая, с короткими спайками. — Чувствуется присутствие. Иногда слышны крики. Не с улицы. Прямо в доме. И не всегда понятно откуда.
Полина резко втянула воздух, коротко, через нос, и пальцы её сильнее сжали платочек. Она не смотрела на Адама, но повернула голову чуть вбок, будто пыталась слушать не ушами, а кожей.
— Бывает наоборот, — сказал Искен. — Тишина. А потом… как будто кто-то подходит слишком близко. Трогает. Обнимает. В основном её.
Полина подняла плечи, как от холода, и вжалась в спинку кресла. На шее у неё выступили мелкие точки пота — Адам заметил по тому, как воротник слегка прилип к коже, хотя в кабинете не было жарко. Она шепнула, почти без голоса:
— Сзади. Всегда сзади.
Адам записал пару слов в блокнот, не глядя на бумагу долго — больше для того, чтобы дать им паузу, чем для протокола. Чайник на столике щёлкнул, выключился. В этой тишине Искен прочистил горло один раз, резко, будто прогнал комок.
— Вы там сейчас живёте? — спросил Адам.
— Нет, — Искен ответил сразу. — Мы съехали. У родственников. Трое детей с нами.
— Дети общие или …? — Адам выжидающе посмотрел на Искена.
— Общие, - кивнул Искен.
— Дети слышали крики? — Адам спросил не мягко и не жёстко, просто ровно, как проверку факта. — Их это касается?
Искен взглянул на Полину. Быстрый, почти командный взгляд: “скажи”. Полина сжала губы, потом коротко качнула головой.
— Вроде… нет, — сказал Искен. — Не так. Их… не трогает. Оно… — он на секунду сбился, словно слово не лезло в рот. — Оно их не пугает. Иногда… как будто подходит. Но не пугает. Больше… — он снова бросил взгляд на Полину. — Больше к ней.
Адам поймал другой факт, боковой: когда речь заходила о детях, Искен говорил короче, и в голосе у него не появлялось ни напряжения, ни резкости — просто сухая информация. Когда речь шла о себе и о ней, мышцы у него работали. Сейчас, на словах про детей, мышцы снова заработали — иначе: не защита, а контроль, попытка вернуть власть над домом через голос.
— Вы говорите “обнимает”, — уточнил Адам. — Это ощущается как давление? Как руки? Как тепло? Запах? Дыхание?
Полина сглотнула. Горло у неё дёрнулось, кожа на шее натянулась.
— Тёплое, — сказала Полина. — Слишком. И… влажно. Как если бы… — она оборвала фразу, сжала платочек в кулак. — Пахнет… старым бельём. И чем-то сладким. Невкусным.
Искен быстро добавил, как будто ему нужно было вернуть контроль:
— Крики тоже бывают. Иногда резко, как будто кто-то режет воздух. И прекращаются сразу. Не как телевизор, не как запись. Сразу — и всё.
— Постоянно? — спросил Адам.
— Когда как. Через ночь, две ночи подряд. Потом тишина. Но в тишине хуже, — Искен сказал это неожиданно честно и тут же снова “закрыл” лицо, челюстью. — Потому что ждёшь.
Адам кивнул, отметил ещё одну деталь — не словами, внутренним щелчком. Он задал ещё пару вопросов, коротких: в какой комнате началось впервые, где спали дети, были ли ремонты, новые вещи, находки на чердаке или в подвале, менялась ли температура в одной точке, появлялись ли следы на коже утром, не было ли у детей на утро запаха на волосах или на одежде, как после чужих рук. Искен отвечал быстро, как по списку, иногда перебивая Полину, если она пыталась вставить что-то своё. Полина говорила редко; когда говорила — голос был тихий, но детали у неё были телесные: “давит на плечи”, “простыня липнет”, “воздух густой”, “в горле ком”. Искен на словах “дети тянутся” снова сжал челюсть и на секунду потёр большим пальцем костяшку указательного — движение маленькое, злое, как если бы он стирал невидимую грязь.
В какой-то момент Искен достал из кармана связку ключей. Металл звякнул сухо, и Полина вздрогнула от этого простого звука, будто у неё нервы реагировали уже на всё, что напоминает про дом. Ключи лежали на ладони Искена тяжёлой кучкой, на некоторых — следы чужих рук, жирный блеск. Он снял два ключа со связки и протянул их через стол.
— Мы просим… — он запнулся, но протянул дальше. — Помочь. Очистить. Мы туда не вернёмся, пока… пока это там.
Адам взял ключи. Металл был холодный, с уличной сыростью, и холод перешёл в пальцы быстро, как у хорошего проводника. Он почувствовал неровность зубцов, тяжесть связки — реальную, не символическую.
— Возьмусь, — сказал он. — Сегодня или завтра днём я приду.
Искен выдохнул так, будто держал воздух несколько минут. Полина тоже выдохнула, но у неё это вышло рвано, через дрожь в губах, и она сразу снова приложила платочек к глазам, как к коже, которую надо удержать на месте.
— Мы предупредим соседей, — сказал Искен. — Чтобы… чтобы не было вопросов, кто вы и почему входите.
— Правильно, — сказал Адам и положил ключи рядом с блокнотом так, чтобы они не скатились. — Адрес напишите. И телефон. Если что-то изменится — я позвоню сразу.
Искен записал номер, почерк у него был жёсткий, угловатый, нажим сильный — ручка оставляла на бумаге след, как царапину. Полина смотрела на его руку, на движение пальцев, и в этом взгляде было больше внимания, чем ко всему разговору: как будто ей нужно было убедиться, что он делает что-то конкретное, материальное. Адам отметил про себя: растворимый кофе так и не пригодился, но запах от него всё равно держался, как от лекарства, которое стоит на полке “на всякий случай”.
Когда они поднялись, Искен снова встал первым, закрыв Полину корпусом на секунду — не демонстративно, просто автоматически. Полина поднялась чуть медленнее; колени у неё распрямлялись с усилием, как у человека, который долго сидел, сжавшись в одну позу. У двери она снова замешкалась. Не от нежелания уходить — от того же, что было на площадке: выбор сделать шаг всегда давался ей с паузой. Искен коротко коснулся её локтя, не как ласка, а как команда “идём”. Она пошла.
Дверь закрылась, и в кабинете снова осталось девять квадратов воздуха. Ключи на столе отдавали холодом даже взглядом. А внутри у Адама, под рёбрами, то, что считало, перестало тереть ровно — стало внимательнее. Как будто цифры наконец-то получили недостающую строку.