Читать онлайн "Комната Страха"

Тьма. Абсолютная, густая, утробная.

Тело очнулось на холодном полу, прижавшись спиной к шершавой стене. Сознание вынырнуло из небытия — пустое, липкое.

Рука сама потянулась вперёд, пальцы скользнули по бетону… и отпрянули, будто обожглись. А вдруг здесь опасно? Мысль просияла ярко и ясно,и тут же потонула в хаосе.

В голове, не спрашивая разрешения, завелась мартышка. Она лупила в медные тарелки с идиотским, ликующим усердием. Бам-бам-бр-бам! Гул раскатывался по черепной коробке, сотрясая кость, вышибая последние попытки думать.

И тут — удар. Не в голове, а в ней самой. Острый спазм сдавил челюсть, свёл мышцы в тугой, болезненный комок. Это был не сигнал боли. Это был нокдаун. Ощущение чужеродное, грубое — будто всю ночь стискивал зубы в драке, которой не было. Давление в области шеи, там, где должен быть кадык. Боль при касании — пальцы наткнулись на твердый, болезненный выступ. Из горла рванулся крик — и вырвался сиплым, чужим стоном, застрявшим где-то в этих новых, неправильных связках.

Она зажмурилась, пытаясь протолкнуть воздух, и в этой тишине, под аккомпанемент мартышкиных тарелок, тело начало подавать другие сигналы.

Знакомое тянущее нытье в самом низу живота. Тупая, ритмичная пульсация, которую она ненавидела и по которой, как по календарю, узнавала себя. Её тело. Оно было здесь. Оно болело своей обычной, привычной, отвратительной болью.

Но как это могло быть её телом, если его челюсть сведена, как у боксера, а в горле выпирает болезненный, чужой кадык? Ледяная волна тошноты накатила снизу — не от страха, а оттуда, из того же самого места, где жила эта старая, верная боль. Её мир, её физическая реальность раскололась надвое. И обе половинки кричали, что они — настоящие.

Она сгребла пальцами рубашку на груди, пытаясь отдышаться, и ладони наткнулись на знакомый изгиб, на мягкость под тканью. Свой. Родной. В то же мгновение низ живота сжала тупая, знакомая до тошноты судорога — та самая, что приходила каждый месяц, как проклятие. Тело кричало ей правду: ты здесь, ты в своём теле.

Но тогда что за кадык впивается в её пальцы? Чью челюсть она стискивает? Чужие мускулы дрожали на её руках, когда она обхватила голову, пытаясь заглушить мартышкин ад.

Колючая щетина вступила в конфликт с нежной кожей рук, которые ей словно не принадлежали. Нужно было как-то ориентироваться в пространстве и попытаться понять, как отсюда выбраться.

Имя. У неё было имя.

Оно всплыло из-под мартышкиного гама, как спасательный круг. Алиса. Звук, знакомый до боли. Её мама звала её так. Друзья. Она сама представлялась так тысячи раз.

Горло сжал спазм — не от кадыка, а от щемящего ужаса, что это имя теперь может не подходить. Что его нельзя произнести этим новым, сиплым голосом.

Она сделала усилие — не встать, а вернуться. Собрать себя вокруг этого звука, как вокруг оси.

Губы, её собственные губы, дрогнули.

— А-а-а… — вырвалось наружу. Высокий, чистый звук. На миг — тишина.

И тут же, как карающий механизм, в висках: ДИНЬ! Один леденящий удар тарелки. Не хаос, а предупреждение. Четкое, металлическое, не терпящее возражений.

Горло сжалось само собой, перекрывая голос. Кадык упёрся в пальцы. Мартышка не заводилась снова. Она выждала. Она продемонстрировала власть. Один удар — и порядок восстановлен. Теперь только тишина, густая и послушная.

Тишина после того удара была не пустотой. Она была подавленной, объёмной, как вата в ушах. И она угнетала сильнее самого шума. В этой тишине слишком громко звучали чужие сигналы тела. Скрип сжатой челюсти. Хрип в новом горле.

Алиса поняла. Мартышка — тюремщик. Тишина — её орудие пытки. Чтобы сломать. Чтобы заставить прислушаться к абсурду своего тела и сойти с ума.

Значит, нужно играть по-другому. По своим правилам.

Правило первое: заполнить тишину своим шумом.

Она сжала губы, а потом разжала их, выпустив в темноту струйку воздуха со звуком.

— Окно… — прошептала она, и её новый, сиплый голос испугал её. Нет. Так нельзя.

Она сделала усилие, нащупала внутри ту интонацию, каденцию — ту, что была её. Ту, что не принадлежала этому горлу.

— Ок-но… — снова попробовала она, уже выше, с легким срывом в конце. Лучше.

Это было бессмысленно. Но смысл был не в словах. Смысл был в действии. В создании фона, на котором мартышкин контроль даст сбой.

Шёпот пошел чередой, хаотичной, как молитва сумасшедшего.

— Зеленый диван… краска на подоконнике… запах дождя в июле… три ступеньки с содранным краем… «Не уходи», — сказал он…

Обрывки. Пыль воспоминаний. Она хватала их не глядя и швыряла в тишину, как камни в черную воду. Каждое слово — крошечный акт неповиновения. Каждый слог — гвоздь в гроб того, что пыталось её подменить.

Она ждала. Ждала, что мартышка взбесится, зальёт медным грохотом этот её бунт. Но из темноты сознания донеслось лишь легкое, едва уловимое позвякивание. Будто кто-то лениво провел палочкой по краю тарелки, оценивая её игру. Дзинь…

И тишина снова сгустилась. Но теперь она была другой. Она была заряженной. Алиса поняла правило номер два: её сопротивление замечено. Игра только начинается. Она стряхнула с себя оцепенение и немного окрепла физически. Готова держать удар. Глаза привыкли к темноте. Не стало светлее — просто границы мира проступили чуть чётче: смутный силуэт стены, черная дыра двери, собственные руки, бледные пятна в черноте.

Это было не спасение. Это было подробное меню её тюрьмы.

Правило номер три: если нельзя выйти наружу — уйти внутрь.

Она закрыла глаза на реальную тьму и открыла их на тьму внутреннюю. Искала не образ, а ощущение. Не картинку, а телесную память.

И нашла.

Сперва — запах. Сладковатый, пыльный, с примесью старого дерева и воска. Запах бабушкиного чердака. Не вспомнила — вдохнула.

Потом — температуру. Духоту под самой крышей, в которой висит неподвижный, прогретый за день воздух. И контрастный, леденящий сквознячок от слухового окна, куда она прижималась щекой.

И тогда проступило пространство. Не визуально, а как знание тела. Пол-лава — узкая щель между стропилами и настилом, где можно пролезть только на карачках или на боку. Где одежда цепляется за торчащие гвозди, а на лицо садится паутина. Её королевство восьмилетней Алисы.

Она чувствовала это всем существом. Тесное, уютное убежище, сдавленное с двух сторон. Совсем как сейчас. Только там было безопасно.

В её нынешних, чужих мускулах ожила мелкая дрожь — та самая, от напряжения, когда ползёшь и боишься провалиться в потолок. В ушах отозвалось собственное, детское, частое дыхание. А мартышка… Мартышка на чердаке её разума притихла, будто пригнулась, чтобы не стукнуться головой о низкую балку.

На секунду, на хрупкую, выстраданную секунду, её не было в бетонной коробке. Она была там. В пыльной, знакомой тесноте, где всё было на своих местах, включая её саму.

И этот побег был сильнее любого удара. Детское дыхание в ушах сменилось тяжёлым, хриплым всхлипом. Запах пыли и воска растворился, не оставив после себя ничего, кроме затхлого воздуха бетонной коробки.

Щёлк.

Как будто кто-то выдернул вилку из розетки вселенной.

Её выбросило. Не плавно, не по её воле, а резко и бесповоротно — обратно в темноту, в холод, в плотное, чуждое тело, которое за время её побега изменилось.

Оно вспотело.

Липкая, холодная испарина покрыла спину, подмышки, шею. Не та легкая испарина от духоты на чердаке. Это был мужской пот — тяжелый, с резким, чужим запахом, который ударил в ноздри. Тело, которое она носила, отозвалось на иллюзию путешествия совершенно реальной, грубой физиологией. Мышцы, которых у неё не было, ныли от статичного напряжения. Челюсть, сведённая в комок, болела так, будто её действительно долго и злобно стискивали.

Иллюзия рассыпалась, как карточный домик, обнажив фундамент кошмара. Он оказался прочнее. Он оказался реальнее.

Она проиграла этот раунд. Мартышка в углу сознания, кажется, усмехнулась одним тихим, издевательским «динь». Не нужно было больше шуметь. Реальность работала на неё.

Алиса лежала на холодном полу, в луже собственного чужого пота, и понимала только одно: бежать внутрь себя — тоже ловушка. Оттуда всегда вышвыривают обратно. И каждый раз возвращение будет жёстче. Больнее. Потерей.

Нужно было искать другой путь. Не бегство. Не сражение с ветряными мельницами своего восприятия. Нужно было найти дверь в этой комнате. Настоящую. Или выбить её.

Пока Алиса размышляла, комната снова сделала свой ход.

Не резкий. Не громкий. Методичный.

Кап.

Пауза, достаточная, чтобы понять: это не случайность.

Кап.

И ещё.

Кап.

Звук падал сверху, ударялся о бетон где-то в темноте и растекался по помещению холодным, мокрым эхом. Не спеша. Без колебаний. Как тиканье часов на всемирном конкурсе по доведению до сумасшествия.

Её глаза, уже привыкшие различать сгустки тьмы, бесполезно закатились вверх. Она ничего не увидела. Только услышала. И ощутила. Каждый «кап» был не просто звуком. Он был уколом. Тонкой иглой, входящей в висок и вышибающей одну мысль, одно воспоминание, одно желание бороться.

«Я этого не выдержу!» — мысль прорвалась, голая и отчаянная, сквозь мартышкино затишье. Это была не эмоция. Это был диагноз. Прогноз. Приговор.

И тогда её тело, это предательское тело, отозвалось. Мышцы спины и шеи, те самые, что были чужими и напряжёнными, вдруг вспомнили. Они вспомнили позу. Скрюченную, сдавленную, без надежды на распрямление. Позу, в которой ждут. Часами. Днями. Пока «кап-кап-кап» не просверлит череп насквозь и не сольётся с ритмом собственного сердца.

Комната не просто издавала звук. Она надевала на неё старую, отлитую по миллионам жертв форму пытки. Безысходной. Безвременной. Бесконечной.

Мысль ударила, как молоток по наковальне. Чётко, без мартышкиного аккомпанемента. Тишина после капели оказалась звенящей.

— Так. Если я всё же мужчина… — она мысленно оскалилась, впервые не ужаснувшись этому «если». — Значит, у меня есть физическая сила.

Она не «почувствовала» силу. Она вспомнила её. Не в мышцах — они всё так же ныли и дрожали. Она вспомнила её как принцип. Как факт устройства мира: мужское тело → больше мышечной массы → ударная мощь. Это была не её правда, а правда этого тела, в котором её заперли. И она решила её обналичить.

Разум, зажатый в тисках, начал лихорадочно выдавать техкарту бунта: кувалда, или кирка, в крайнем случае — ложка. Ложкой можно проковырять шов в бетоне, если ковырять достаточно долго. Год. Десять лет. Всё равно.

Мысли текли с сухой, безумной ясностью. Она составляла план в мире, где нет ничего, кроме темноты и капели. В мире, где её главный козырь — это кошмарное, чужое ощущение в собственных жилах.

А если найду дверь… Тут мысль споткнулась. Она представила это. Не себя — тело. Его новую тяжёлую массу, инерцию, собранную в плечевом поясе. Она представила разбег в три шага в этой клетке и удар — не кулаком, а плечом. Целиком. Всей этой чужой, ненавистной физикой, обращённой против своей тюрьмы.

В горле, в районе кадыка, возник спазм — но не от ужаса. От напряжения. Мускулы на руках непроизвольно налились, будто уже готовились к замаху.

И тут мартышка, дремавшая под монотонный счёт капели, дзинькнула один раз. Негромко. Вопросительно. Будто переспрашивала: «Серьёзно? Ты собираешься использовать моё оружие?»

Алиса не ответила. Она медленно, с новым чужим скрипом в суставах, поднялась с пола. Капля упала ей на темя, холодная и тяжёлая, как первая капля дождя перед штурмом.

Она больше не искала себя. Она искала кувалду. Или её жалкое подобие. Потому что если нельзя выйти через дверь памяти, нужно проломать стену. Настоящую.

Она сделала этот шаг. Не плечом в стену — она ударила по ней всем своим весом, всей накопленной за годы Алисой и всей новой, грубой мощью этого тела.

Грохот тарелок в голове достиг предела и вдруг... оборвался. Мартышка выронила медь.

Тьма лопнула, как переспелый плод. Алиса зажмурилась от невыносимого, стерильно-белого света. Вместо холода бетона она почувствовала мягкую обивку кресла. Вместо запаха пота — тонкий аромат антисептика и дорогого табака.

— ...Вы замолчали, когда мы коснулись темы «чердака», — раздался спокойный, бархатный голос. — Вы снова там были?

Алиса открыла глаза.

Она сидела в глубоком кожаном кресле. Напротив неё, за массивным столом, сидел человек в очках. Он не был врагом. Он был свидетелем.

Алиса потянулась к горлу. Кожа была гладкой. Кадыка не было. Но когда она взглянула на свои руки — широкие, с четкими узлами вен и колючей щетиной на запястьях, — она не отпрянула.

— Я была в комнате, — сказала она. Голос прозвучал странно: в нем всё еще слышался чистый тон Алисы, но он шел из грудной клетки, которая была шире и мощнее, чем раньше. — Мартышка пыталась меня заглушить. Она била в тарелки каждый раз, когда я пыталась назвать себя.

Психиатр сделал пометку в блокноте.

— И как Вы её остановили?

Алиса посмотрела в окно, где за стеклом шумел настоящий город, настоящий дождь. Она почувствовала привычную пульсацию внизу живота — ту самую, женскую, цикличную. И одновременно ощутила силу в плечах, тяжесть мужского скелета, уверенность этой новой физики.

Разлом в её мире больше не кричал. Две половинки не пытались уничтожить друг друга. Они просто... соприкоснулись.

— Я не стала её выгонять, — тихо ответила она, и в её глазах впервые за всё время появилось спокойствие. — Я просто забрала у неё тарелки. Мне больше не нужен шум, чтобы знать, что я существую.

Психиатр поднял глаза и едва заметно улыбнулся.

— Значит, теперь в комнате тишина?

Алиса прислушалась к себе. Там, внутри, больше не было бетонной коробки. Было огромное, открытое пространство, где пахло воском с бабушкиного чердака и свежестью после шторма.

— Нет, — улыбнулась она, чувствуя, как сжатая челюсть наконец расслабляется. — Теперь там слышно, как я дышу.