Читать онлайн "Последний список"

Ключ вошел в замочную скважину с сухим, скрежещущим звуком, будто его вставляли в ржавый замок склепа. Борис Николаевич Сидоров с силой, от которой хрустнуло плечо, толкнул плечом тяжелую деревянную дверь. Та поддалась нехотя, с протяжным, почти человеческим стоном, осыпав на пол ржавую крошку с петель и облако пыли, взметнувшееся в луче серого света из-за его спины. Он переступил порог своей старой квартиры в пятиэтажной «хрущевке» на окраине Подольска и замер, вглядываясь в полумрак прихожей.

В нос ударил знакомый, густой букет: пыль, затхлость, сладковатый дух старого дерева и — самое страшное, от чего сжалось горло, — призрачная, едва уловимая, но абсолютно узнаваемая нота духов жены. «Красная Москва». Этим стойким, нехитрым ароматом была пропитана сама штукатурка, обои, ткань дивана. Он стоял, не в силах сделать шаг, и чувствовал, как что-то тяжелое и холодное, как речной булыжник, медленно разливается у него внутри, заполняя пустоту. Это было не просто горе по Ольге, ушедшей два года назад. Это было физическое ощущение пустоты, гири, подвешенной к самой душе. Возвращение в этот дом после жизни у дочери было не освобождением, а капитуляцией.

Квартира на пятом этаже встретила его серым, бессильным светом позднего октября. Небо за заляпанным грязью окном в гостиной было сплошным, низким свинцовым потолком. Дождь со снегом, эта осенняя слякоть, под которую идеально ложилось его нынешнее состояние, монотонно стучала по стеклам. Голые, мокрые ветки старого тополя под окном скребли по подоконнику, словно умоляющие впустить их с холода. Борис бросил свой единственный, потертый чемодан, с которым когда-то уехал к Ане, на пол в прихожей, подвешенную крючком вешалку, и та, с грохотом свалившись, окончательно нарушила мертвую тишину.

Он медленно, прихрамывая — давала о себе знать старая травма колена, — прошел в зал. Ничего не изменилось. Все было на своих местах, как в музее забвения, который курировал призрак: вышивка Ольги на стене — какие-то незамысловатые астры, которые она так любила; потертый диван с выцветшей голубой обивкой, на которой до сих пор виднелась вмятина от его тела; телевизор «Рубин», похожий на пухлую черную коробку, молчаливый свидетель тысяч вечеров. И пыль. Пыль лежала ровным, бархатистым слоем на всех поверхностях, кроме его старого, потрепанного кресла у окна. Казалось, сама пустота старательно обходила это место, храня его отпечаток, как последнюю святыню.

Он опустился в кресло, и пружины под ним издали тихий, усталый скрип. И тут на него обрушилась тишина. Не та, благодушная, что бывает в деревенском доме, а густая, глухая, давящая тишина заброшенного улья, из которого ушла жизнь. Он закрыл глаза, и ему почудилось, что он слышит, как с потолка осыпаются молекулы штукатурки, как в углах за плинтусами копошатся тараканьи тени, как сама материя квартиры медленно разлагается. Он провел ладонью по потертому кожзаму подлокотника, нащупал знакомую вмятину — след от его локтя за двадцать лет жены. И тут его взгляд упал на фотографию на тумбочке. Они с Ольгой, молодые, смеющиеся, на ВДНХ, у павильона «Космос». Он — высокий, улыбающийся, с густой темной шевелюрой, она — прижавшаяся к его плечу, в легком летнем платье, с сияющими, полными жизни глазами. Слеза, горячая и неожиданная, скатилась по его щеке и упала на колено, оставив темное пятно на ткани. Он смахнул ее с раздражением, как будто это была не слеза, а надоедливая муха, нарушающая установленный порядок вещей.

Вечером, решив наконец вскипятить чайник и совершить хоть какой-то ритуал нормальности, он не мог найти заварку. Он рылся в кухонных шкафчиках, двигая банки с забытыми крупами, пачки старых фиников, пакеты с пузырящимися дрожжами, и в самом дальнем, узком ящике стола, под стопкой пожелтевших газет «Подольский рабочий» за 2015 год, его пальцы наткнулись на что-то твердое, спрятанное. Он вытащил сложенный вчетверо, истончившийся на сгибах листок из школьной тетради в клеточку. Узнал почерк мгновенно, с той же быстротой, с какой узнал бы ее лицо в толпе. Четкий, учительский, с легким наклоном вправо, почерк Ольги. Каждая буква была выведена с аккуратностью, выдававшей ее характер. Сердце екнуло, совершив болезненный, неуклюжий кувырок в груди. Он развернул листок, и его глазам, в тусклом свете кухонной лампы под абажуром с бахромой, предстали слова, выведенные синими, чуть выцветшими чернилами.

«Для тебя, Боренька. Чтобы не боялся».

Список. Он прочитал его вслух, своим сиплым, прокуренным голосом, нарушая гнетущую, почти священную тишину кухни. Каждое слово падало в эту тишину, как камень в черную воду:

Не смотри в зеркало в прихожей после заката.

Если ночью слышишь, как на кухне падает ложка, не вставай проверять.

Перед сном проверь, чтобы все дверцы шкафов были закрыты.

Если видишь в углу комнаты высокого мужчину в черном, медленно моргни три раза.

Если из ванной доносится тихое пение — это я. Никогда не заходи.

Он усмехнулся. Горько, устало. «Какие глупости, Оля… — прошептал он, глядя на ее домашние тапочки, все еще аккуратно стоявшие у порога, будто она только что их сняла. — Какие детские, дурацкие глупости». Но легкий, противный озноб, словно от прикосновения холодного, влажного слизняка, пробежал по его спине. Он-то как раз начал бояться. Всего на свете. Темноты в коридоре. Тишины, которая слышалась ему оглушительной. Собственного отражения в окне ночью, когда за стеклом была только тьма. И больше всего — этих провалов в памяти, этих черных, бездонных дыр, которые возникали в его сознании все чаще, засасывая имена, даты, целые куски былой жизни. Эти правила, такие абсурдные, такие иррациональные, вдруг показались ему единственным порядком в наступающем хаосе. Он аккуратно, с почти религиозным трепетом, сложил листок и положил его в нагрудный карман своей клетчатой рубашки, прямо у сердца, чтобы он грел его и напоминал, что он не один.

Ночь он провел в кресле, не в силах заставить себя лечь в их с Ольгой постель. Та большая двуспальная кровать в соседней комнате казалась ему огромным, зияющим гробом. Сон приходил урывками, короткими и тяжелыми, как обмороки. В них он слышал ее шаги на кухне — легкие, быстрые, скрип половицы у дивана, ее сдержанный кашель. Он просыпался с одним вопросом на устах: «Оля? Ты здесь?», но в ответ была лишь гробовая, насмешливая тишина, нарушаемая завыванием ветра в вентиляционной шахте. Холодильник на кухне, старый, советский «ЗиЛ», периодически заводился с таким протяжным, вибрирующим гулом, будто кто-то пытался завести в этой квартире старенький, видавший виды «Запорожец». Борис вжимался в кресло, чувствуя, как страх, сначала лишь тень на пороге сознания, медленно, но верно перестает быть просто эмоцией. Он становился средой его обитания. Воздухом, которым он дыша