Вы замерли.
Вечер был сырой, октябрьский, фонарь у подъезда мигнул пару раз и потух окончательно. Только красная лампочка домофона светилась, как глаз. Дядя Витя вышел из подъезда в старом свитере, с сигаретой в зубах. Дым шёл из ноздрей, будто он сам был печкой. Поймал меня за рукав — не больно, но так, что не вырвешься.
— Опять трезвоните по всем квартирам? — голос у него был хриплый, будто он неделю кашлял в подушку.
— Думаете, смешно? А если *Они* ответят? Он затянулся, посмотрел вверх, на тёмные окна, и начал говорить тихо-тихо, чтобы мы прижимались ближе.
— Никогда, никогда не открывайте домофон, если экран чёрный. Даже если голос — мамин. Особенно если мамин. В нашем районе «Серые» ходят. Это не люди. Это как плесень в подвалах, только живая. Рождаются там, где трубы текут круглый год. Кожа серая, рыхлая, как мокрый картон после дождя. Лица нет — просто гладкое место. Им нужна чужая жизнь. Твоя жизнь. Но сами войти они не могут. Им нужно приглашение. Одно нажатие кнопки — и всё.
Помните Антона из сорок пятой? Хороший был пацан, отличник, маме помогал. Сидел дома один, родители на работе. Вдруг — писк домофона. Берёт трубку. Экран домофона засветился. Чёрный. Полностью чёрный. Ни лица, ни света, ни даже стены подъезда. Просто мрак. А голос — мамин, точь-в-точь, усталый, но ласковый:
— Антоша, это я. Ключи забыла, сумки тяжёлые, открывай скорее, сынок.
Антон: — Мам, почему тебя не видно?
Короткий смех — точно мамин, когда она притворяется, что всё нормально:
— Лампочка опять перегорела, сынок. Ты же знаешь наш подъезд. Открывай, холодно мне.
Антон нажал кнопку. Пискнуло. Дверь внизу открылась. Экран не погас. Остался чёрным. Но теперь в этой черноте кто-то дышал. Тяжело. Влажно. Прямо в объектив. Стекло запотело изнутри. И в тумане проступил глаз. Один. Белый, без зрачка. Веко серое, как глина. Смотрит прямо в камеру. Прямо в Антона. Голос из трубки стал ниже, мокрее:
— Спасибо, что впустил… Теперь я знаю, как ты пахнешь.
Телефон в кармане завибрировал. «Мама» на экране. Настоящая. С улицы:
— Антон, я в пробке, через час буду. Ты поел? Дверь никому не открывай.
Антон бросил трубку домофона. Экран всё ещё горел. Глаз моргнул — медленно-медленно — и исчез.
Лифт поехал. Антон забился в ванную, защёлкнул замок, сидел на полу, зубами стучал. Слышал шаги по лестнице — шлёп… шлёп… шлёп… мокрые, тяжёлые, будто кто-то идёт босиком по сырому бетону. Слышал, как кто-то остановился у двери квартиры. Дышал. Ждал. Потом всё стихло. Родители пришли поздно.
Своими ключами открыли. Антон выскочил, плакал, рассказывал. Мама обняла. Папа пошёл проверять дверь. Сказал: — Никого. Пусто. Успокойся.
Ночью Антон проснулся от того, что на него смотрят. В углу комнаты стоял Серый. Высокий. Сгорбленный. Кожа свисала складками. Он наверное вошёл вместе с родителями — тенью прикинулся, когда папа дверь открывал. Подошёл к кровати. Нагнулся. Лица нет — просто серое пятно. Положил руку на рот. Холодная. Влажная. Пахнет подвалом.
Утром мама зашла в комнату. На коврике у двери лежала тонкая плёнка — будто пыльный целлофан. Она перешагнула через неё и пошла будить «Антона».
Новый Антон сидел за столом. Ел кашу аккуратно. Улыбался. Глаза почти не моргали. Мама погладила его по голове:
— Какой ты у меня сегодня послушный.
С тех пор в сорок пятой всё идеально. Тишина. Пятёрки. Никто не капризничает.
А настоящий Антон… говорят, до сих пор где-то между этажами. Иногда по ночам звонит в домофон снизу. Экран загорается. Чёрный.
И голос — точь-в-точь мамин: — Открывай… это я…
Дядя Витя затушил окурок о перила, наклонился ко мне вплотную, я почувствовал запах табака и плесени:
— Запомни, малой: если экран чёрный, а голос мамин… не нажимай кнопку. Потому что он уже знает, все знает.
А теперь беги домой.
Быстро.
Я останусь здесь.
Кто-то же должен держать дверь, чтобы оно не пошло за тобой.
ЛитСовет
Только что
