Читать онлайн "Теория Нереальности: Крещёные Тенями"

«Самый лучший сторож — тот, кого боятся даже тени. Но когда он исчезает — остаётся дыра, куда начинает затекать тьма»

(Из дневника деда Матвея)

9 июня 2006 года, деревня Долгое

Трое идут по тропинке к лесу. Небо чистое, летнее, звёздное. Луны нет, но звёзд хватает, чтобы видеть контуры деревьев и чёрный прямоугольник кладбищенской ограды впереди.

Впереди идёт Серый — высокий, в спортивном костюме «Адидас». За ним Костян, коренастый, в растянутой футболке с Призрачным Гонщиком. Замыкает Рыжий, самый молодой, щуплый. Он постоянно оглядывается.

У всех в руках по пластиковой бутылке с тёмным пивом. Серый уже допил свою, швырнул её в кусты. Звук падения кажется неестественно громким.

— Ну чё, страшно? — спрашивает Костян, но голос у него слишком громкий, натужный. — Говорят, тут мужики пропадали. С концами.

— Хуйня, — отрезает Серый, не оборачиваясь. — Бомжи, наверное.

— А я слышал, там статуя, — вставляет Рыжий, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Каменный ангел. Он, типа, ходит.

Серый останавливается, оборачивается. Его лицо в темноте кажется плоским, без выражения.

— Ангел? Серьёзно? Он, бля, с крыльями? Может, ещё и арфу в руках держит?

Костян хрипло хихикает, давится пивом.

— Ну мы ему щас арфу в жопу засунем. Проверим, ходит или нет.

Они доходят до ограды. Забор метра полтора высотой. Серый свистит Костяну. Последний поднимает товарища, позволив ему перелезть. Потом забор преодолевает Рыжий, а Костяну с этим делом помогает Серый.

На кладбище пахнет сырой землёй, прелыми листьями и чем-то ещё — сладковатым, неприятным. Как в подвале старого дома.

Кладбище маленькое. Десяток покосившихся крестов, два полуразрушенных склепа, и в дальнем углу, под двумя берёзами — силуэт.

— Во, — тихо говорит Костян. — Он самый.

Ангел. Каменный. Выше человеческого роста. Крылья сложены за спиной, руки скрещены на груди. Даже в темноте видна его спокойная, несколько уставшая поза.

Тишина. Только сверчки стрекочут где-то далеко, за лесом.

— Ну чё, — говорит Серый спокойным голосом. — Копаем.

Он вытаскивает из-под кофты складную сапёрную лопатку, щёлкает, фиксируя лезвие. Костян достаёт монтировку. Рыжий стоит в нерешительности, потом подбирает с земли ржавую железную палку — обломок какой-то ограды.

Они подходят к ближайшей могиле — холмик без креста, поросший бурьяном. Серый втыкает лопатку в землю, наступает на неё ногой.

— Говорят, тут ещё до революции хоронили, — бормочет Костян, орудуя монтировкой, чтобы расшевелить корни. — Может, кольца золотые.

— А может говно, — отзывается Серый. Он тяжело дышит, земля тут плотная, глинистая.

Рыжий стоит на шухере, но смотреть на них не хочет. Он смотрит на ангела. Тот стоит неподвижно. Совсем. Как и должен стоять камень.

— Эй, — вдруг говорит Рыжий. — Ребята.

— Что? — Серый не отрывается от копки.

— Он… он смотрел в другую сторону?

Серый останавливается, выпрямляется. Смотрит.

— Хуйню не гони. Он каменный.

— Я серьёзно. Раньше он, вроде, голову прямо держал. А сейчас… вроде на нас.

Все трое смотрят. Силуэт в темноте расплывчат. Может, это игра света. Может, они выпили.

— Пиздец, ты меня заразил, — говорит Костян, но смешок у него нервный. — Ладно, быстрее ковыряй.

Серый возвращается к работе. Лопатка теперь входит в землю с каким-то влажным чавканьем.

Рыжий не отводит взгляд. Ему кажется, что тень от берёз на лице ангела теперь лежит иначе. Как будто угол изменился.

— Серьёзно, — настаивает он. — Давайте свалим.

— Ты зассал? — спрашивает Костян, но сам уже не копает, а вертит головой.

— Я не зассал. Я просто…

Он не договорил. Потому что в этот момент Костян ахнул — негромко, удивлённо.

Рыжий оборачивается.

Костян стоит, уставившись куда-то за спину Серого. Рот полуоткрыт.

— Чего? — Серый оборачивается.

Ангела на его месте нет.

Там, под берёзами, только пустое пространство и лунная дорожка на траве.

Все трое замирают. Тишина теперь абсолютная. Сверчки замолчали.

— Где… — начинает Серый.

Он не успевает закончить.

Прямо за ним, из тени полуразрушенного склепа, выплывает тёмная фигура. Медленно, плавно, без единого звука. Каменные крылья почти касаются земли.

Костян видит её первым. Он не кричит. Он просто издаёт короткий, хриплый звук, как будто его ударили в живот.

Ангел уже здесь. В метре от Серого. Он не нападает сразу. Он просто замер, склонив голову, будто изучает троих. Его лицо кажется воплощением бесконечного, безразличного внимания.

Потом он движется.

Это не шаг. Это мгновенное смещение в пространстве, как будто кадр киноплёнки пропустили. Он уже перед Серым.

Серый инстинктивно замахивается лопаткой. Лезвие со звоном ударяет по каменной груди, отскакивает, вырывается из рук.

Каменная рука — не кулак, а открытая ладонь — бьёт его в центр грудины. Звук — глухой, влажный хруст. Серый отлетает назад, падает на спину, не издав ни писка. Лежит, широко раскрыв глаза на звёздное небо. Грудь не поднимается.

Костян орет. Это не крик страха, а рёв зверя, загнанного в угол. Он замахивается монтировкой, бросается вперёд, ударяет ангела по плечу. Искры. Звон металла о камень. Монтировка выскальзывает из онемевших пальцев.

Ангел поворачивается к нему. Медленно. Не спеша. Будто у него вся вечность.

Костян пятится, спотыкается о холмик могилы, падает. Он ползёт назад, по земле, по мокрой траве, бормочет что-то бессвязное, молитву или мат.

Ангел нависает над ним. Поднимает ногу. Обычное движение, как будто собирается наступить на жука.

И наступает.

Костян хрипит. Однократно. Потом тишина.

Рыжий всё это время стоит на месте. Паралич. Он не может пошевелить ни рукой, ни ногой. Теперь, когда ангел поднимает голову и смотрит в его сторону, паралич отпускает.

Он бежит. Не оглядываясь. Задыхаясь. Он не кричит — у него просто нет воздуха. Он бежит к воротам, к щели света между створками.

Позади — ни звука. Ни шагов, ни скрежета камня. Только его собственное хлюпанье ботинок по грязи.

Он уже почти у ворот. Ещё пять метров. Три.

Его нога попадает в старую колею, заплетается. Он падает вперёд, ударяется лицом о землю. Боль пронзает переносицу, во рту вкус крови и грязи.

Он переворачивается на спину, хочет встать.

И замирает.

Ангел стоит над ним. Прямо над ним. Как будто был здесь всегда. Его каменное лицо наклонено. В звёздном свете кажется, что сглаженные черты теперь выражают не грусть, а тихое, безличное любопытство.

Рыжий пытается что-то сказать. Выдохнуть «нет». Но вырывается только стон.

Каменная рука медленно опускается. Не для удара. Она приближается к его лицу, будто собирается коснуться.

Рыжий зажмуривается.

Боль приходит не сразу. Сначала — давление. Невыносимое, всесокрушающее давление на лоб. Потом звук — как будто ломают спелый арбуз. Потом уже боль, белая, ослепительная, и быстрый, цепкий мрак.

Тишина возвращается на кладбище.

Ангел стоит над телом юноши. Он медленно поворачивается и, не спеша, скользящим бесшумным движением, возвращается на своё место под берёзами. Становится на постамент. Замирает.

Его лицо снова смотрит прямо перед собой, в сторону ворот. На каменной руке, у основания пальцев, тёмное пятно. Ещё влажное.

Сверчки за стенами кладбища снова начинают стрекотать. Один, другой, третий. Как будто ничего не произошло.

Ночь продолжается. Спокойная. Звёздная. Совершенно обычная.

***

Агния выходит из дома в шесть утра. На небе — ни облачка. Воздух свежий, пахнет скошенной травой и дымком от печки. Она несёт в одной руке алюминиевое ведро, в другой — свёрнутую тряпку.

Она идёт по тропинке к кладбищу неторопливо, привычно. Подходит к воротам. И первое что она замечает — окровавленный труп юноши в спортивном костюме.

Отворив ворота, она заходит внутрь.

Сначала она видит раскопанную могилу. Комья глины, брошенная лопатка, торчащую из земли монтировку. Её лицо не меняется. Она только чуть сжимает губы.

Потом её взгляд скользит дальше.

Первый лежит у склепа. Высокий, в спортивном костюме. Лежит на спине, руки раскинуты. Глаза открыты, смотрят в небо. На груди тёмное пятно, большое, почти чёрное на серой ткани.

Второй — ближе к центру. Коренастый. Он лежит на боку. Голова неестественно запрокинута, лицо в грязи.

Её взгляд возвращается к третьему трупу. Он у самых ворот, на земле. Щуплый, рыжие волосы слиплись от чего-то тёмного. Лицо повёрнуто к ней в гримасе застывшего ужаса.

Агния стоит минуту, смотрит на них по очереди. Потом она идёт не к телам. Она идёт к ангелу.

Он стоит на своём месте. Неподвижно. Как и должен. На его правой руке, там, где каменные пальцы сходятся на груди, — тёмный, почти бордовый налёт. Несколько капель скатились ниже, на складки «одежды».

Агния ставит ведро на землю. Наливает в него из принесённой с собой пластиковой бутылки воду. Мочит тряпку, отжимает.

Она подходит к ангелу вплотную. Её движения спокойные, методичные. Она начинает вытирать кровь с каменной руки. Сначала крупные сгустки, потом размазанные подтёки. Тряпка быстро становится розовой, потом грязно-красной. Она полощет её в ведре, вода мутнеет. Она снова отжимает и продолжает.

— Опять пришлось, — говорит она тихо, не ангелу, а в пространство. Голос у неё хрипловатый, будничный. — Неугомонные. Совсем совесть потеряли.

Камень довольно быстро отмывается от крови. Агния смотрит на него. Кивает.

— Стой. Жди. Ничего не бойся.

Она поднимает ведро с розовой водой, выливает его под корни берёзы. Потом идёт обратно к воротам, но не домой. Она поворачивает налево, по тропинке вдоль забора, к дальнему дому, где живёт дед Ефим.

Ефим уже во дворе, колет дрова. Увидев её, останавливается, опирается на топор.

— Опять? — спрашивает он. Лицо у него обветренное, глаза мутные.

— Трое, — коротко говорит Агния.

Ефим медленно кивает. Ставит топор у поленницы. Идёт в сарай, выносит две лопаты. Одну протягивает Агнии.

Они возвращаются на кладбище молча. Ефим видит тела, но не останавливается, не крестится. Он осматривает территорию, находит место у дальнего забора, под старой елью, где земля рыхлая. Показывает туда лопатой.

— Тут.

Они начинают копать. Не спеша, экономя силы. Лопаты входят в землю с мягким шорохом. Солнце поднимается выше, становится жарко. Со лба Ефима катятся капли пота. Агния снимает платок, вытирает шею.

Яма получается широкая, неглубокая. Метра полтора в длину, чтобы уместить троих бок о бок.

Когда они вылезают, чтобы перевести дух, они оборачиваются.

Тела лежат уже рядом с ямой. Все три. Аккуратно, почти в линию. Как будто их кто-то принёс и положил, пока они копали.

Ангел стоит теперь не на своём месте. Он стоит в десяти шагах от них, прислонившись спиной к берёзе. Его голова наклонена, будто он наблюдает за работой.

Ни Агния, ни Ефим не проявляют удивления. Ефим только фыркает, будто говоря «ну конечно».

Они берут первого — того, что в спортивном костюме. Хватают под мышки и за ноги. Он тяжёлый, мёртвый груз. От него пахнет железом и сырой землёй. Они волокут его к яме, аккуратно опускают на дно.

Потом второго. Затем третьего — рыжего. Он самый лёгкий.

Тела лежат в яме плечом к плечу. Глаза у всех открыты. Смотрят в утреннее небо, которое теперь ярко-синее, без единого облака.

Ефим сплёвывает в сторону, берёт лопату. Первую горсть земли бросает не на лица, а на ноги. Потом ещё и ещё. Агния присоединяется. Земля падает на куртки, джинсы, на открытые ладони. Звук глухой, утробный.

Они закапывают яму до конца, утрамбовывают лопатами. Получается низкий неприметный холмик. Ефим сверху кидает несколько охапок прошлогодней листвы и сухой хвои, чтобы не выделялось.

Он оборачивается. Ангела уже нет на том месте у берёзы. Он снова стоит на своём постаменте в привычной позе, руки на груди. Смотрит на ворота.

Агния подходит к нему ещё раз, смотрит на руку. Всё чисто.

— Всё, — говорит она. — Спи. Сторожи.

Она собирает лопаты, своё ведро. Ефим уже идёт к выходу, не оглядываясь. Они выходят с кладбища. Агния закрывает ворота.

Они идут обратно по тропинке. Слышно, как в деревне кто-то завёл мотоцикл. Где-то лает собака.

Возле дома Ефима они останавливаются. Он протягивает руку, забирает свои лопаты. Кивает Агнии. Та кивает в ответ. Он заходит в свой двор. Она идёт дальше, к своему дому.

Солнце уже припекает вовсю. День в деревне начинается как обычно. Спокойно и ярко.

***

17 июня 2006 года, деревня Долгое

Серый внедорожник медленно катит по лесной грунтовке. Каждые несколько метров колесо проваливается в глубокую колею, рама скрипит на уклонах. Сосны стоят стеной по обе стороны, их ветви иногда скребут по крыше.

За рулём Охотник. Его руки лежат на баранке в одном положении. Он не включает радио, не смотрит по сторонам. Только дорога. Только колея перед капотом.

На переднем пассажирском сиденье Молот. Он достает пистолет из кобуры на бедре, убирает магазин, проверяет его вес, щупает пальцами пружину, вставляет обратно. Отводит затвор, заглядывает в патронник, отпускает. Потом делает это снова. И ещё раз. Звук чёткий, громкий в тишине салона.

Сзади Гром сидит прямо, колени подпрыгивают от тряски. Он стучит костяшками пальцев по пластику двери. Быстро, нервно. Смотрит на затылок Охотника, потом на профиль Молота.

— Ну что, орлы, прямо как на пикник едем.

Он усмехается одной стороной рта. Никто не отзывается.

Молот оборачивается к девушке рядом. Сова сидит, прижавшись лбом к стеклу. Её дыхание запотевает на стекле маленьким облачком. Она не моргает. Её пальцы вцепились в ремень безопасности.

— Совушка, ты там живая? — Гром щёлкает пальцами перед её лицом, но не близко.

Сова медленно моргает. По её предплечью бегут мурашки.

— Тишина, — говорит она так тихо, что слова почти теряются в рёве мотора на подъёме. — Совсем тихо. Птиц не слышно.

Она вдыхает резко, как будто всплывает.

— Здесь что-то… очень старое. И оно грустит.

Охотник на секунду переводит взгляд на неё в зеркало заднего вида. Его глаза сухие, внимательные. Молот в очередной раз щёлкает затвором. Внедорожник наезжает на очередную яму, всех подбрасывает на сиденьях. Никто не говорит больше ни слова.

***

Внедорожник останавливается у девятого дома. Улица пустая. На грядке у соседнего забора склонилась женщина в платке, но она не оборачивается на звук мотора.

Команда выходит. Охотник оглядывает улицу одним быстрым движением головы. Молот стоит чуть сбоку, его спина прямая, взгляд скользит по окнам. В одном из них шевельнулась занавеска и замерла.

Дверь дома №9 открывается до того, как они успевают постучать. На пороге — старуха. Платок, тёплая кофта, несмотря на лето. Лицо в глубоких морщинах, но глаза ясные. Она смотрит на них молча.

— Мы из службы, — говорит Охотник. Показывает удостоверение. — Нужно поговорить.

Старуха — Агния — кивает и отступает в сени, пропуская их внутрь.

В доме пахнет травами, печью и старой древесиной. Она не предлагает сесть.

— Вы про ангела, — говорит она, не спрашивая.

— Про инциденты на старом кладбище, — уточняет Охотник.

Агния качает головой.

— Никаких инцидентов. Там сторож. Он спит одним глазом. Так и надо.

— Какой сторож? — вмешивается Гром.

— Сторож есть сторож, — говорит старуха, глядя куда-то мимо него. — Матвей его поставил. Чтобы покой не тревожили. Кто тревожит — тот сам виноват.

Сова стоит у печки, её руки скрещены на груди. Она не смотрит на Агнию, а смотрит куда-то в угол, будто прислушивается.

— Он… не злой, — тихо говорит Сова.

Агния впервые смотрит на неё внимательно. Кивает один раз, резко.

— Злой не он. Злые — те, кто с ломами приходят. Кто память в земле продать хочет.

— Нам нужно на кладбище, — говорит Охотник. — Ключ от ворот.

Наступает тишина. Слышно, как за стеной тикают часы.

Агния медленно идёт к комоду, открывает верхний ящик. Копается в нём долго. Достаёт большой железный ключ. Он темный, покрыт матовой ржавчиной.

Она возвращается, держит ключ в протянутой руке. Рука дрожит. Не сильно, но заметно — мелкая, частая дрожь, будто от холода. Она не смотрит на ключ.

— Возьмите. Дорогу знаете. Через поле.

Охотник берет ключ. Он тяжелее, чем кажется. Холодный, почти ледяной.

— После… вернёте? — спрашивает Агния, глядя ему прямо в глаза.

— После — вернём, — говорит Охотник.

Она кивает, но в её взгляде нет веры. Она уже отворачивается, будто разговор окончен.

Команда выходит на улицу. Дверь закрывается за ними с тихим щелчком. На грядке женщина в платке всё так же не оборачивается.

Гром потирает затылок.

— Кажется нас ждали… Но видеть не рады…

Охотник сжимает ключ в руке. Металл начинает медленно нагреваться от тепла ладони.

***

Деревня кажется вымершей. Свежевыкрашенные палисадники, ровные грядки с зеленью, гортензии у крылец. Ни одного сорняка. Но во дворах никого — ни детей, ни стариков на лавках. Не слышно ни голосов, ни музыки. Только жужжание мух в теплом воздухе.

Они идут посередине пыльной улицы. Молот идет чуть сзади и сбоку, его голова поворачивается медленно, сканируя окна, чердаки, пространство между сараями. Его рука лежит на кобуре.

Гром пытается свистнуть, но свист срывается. Он замолкает, чувствуя взгляды.

Из окна дома с синими ставнями доносится приглушенный голос диктора — новости по радио. Они равняются с калиткой и звук резко обрывается. Полная тишина. Через секунду в другом конце деревни включается тот же радиоприемник, чуть громче, и так же внезапно глохнет.

В темном проеме открытой двери одного из домов мелькает лицо — бледное, невыразительное. Оно появляется на секунду и растворяется во мраке сеней. Дверь не закрывается.

Сова идет рядом с Охотником, её шаги становятся все тише. Она прижимает ладонь к своему предплечью, как будто ей холодно.

— Они не злятся, — шепчет она, не поворачивая головы. Губы почти не двигаются. — Они… уже всё поняли. Зачем мы здесь. И чем это кончится. Они просто ждут.

Охотник не отвечает. Он лишь слегка наклоняет голову, показывая, что слышит. Его глаза продолжают методично осматривать местность.

Они доходят до конца улицы, где дорога упирается в поле и тропу. Никто не вышел к ним. Никто не окликнул. Только несколько оконных занавесок ещё колышутся, будто их только что отпустили.

Молот оборачивается, окидывает взглядом пустую улицу. Его лицо непроницаемо.

Охотник поворачивается и идет по тропе к полю. Остальные следуют за ним. Спины у всех напряжены. Они чувствуют, как взгляды из-за чистых, темных стекол провожают их до самого поворота.

***

Кладбище обнесено низким покосившимся забором. Дерево тёмное, сырое на ощупь. За ним — поле бурьяна, каменные плиты, съехавшие с постаментов, и в дальнем углу, под двумя старыми берёзами, силуэт.

Охотник вставляет ключ в амбарный замок. Скрип железа громко рвёт тишину. Ворота открываются с неохотным стоном.

Под ногами у них не трава, а утоптанная глина, твёрдая, как асфальт. Воздух неподвижен и пахнет сырой землёй и старым камнем.

Они видят её целиком. Статуя ангела. Она стоит на постаменте, крылья сложены за спиной, руки скрещены на груди. Камень тёмно-серый, покрыт тонким зелёным налётом мха, но лицо и складки одежды неестественно чистые, будто их недавно отскребли. На фоне всеобщего распада она кажется чужеродной — не разрушающейся, а застывшей в одном моменте.

Сова переступает порог и останавливается, как будто ударилась о невидимую стену. Она хватается за виски пальцами, кожа на её лице бледнеет. Она судорожно глотает воздух.

— Оно живое, — выдыхает она хрипло. — Оно должно стоять здесь. Оно ждёт.

Охотник кивает Молоту. Тот достаёт из сумки небольшой четырёхвинтовой дрон, ставит его на землю. Аппарат вздрагивает и с тихим жужжанием поднимается в воздух.

Дрон описывает широкую дугу над территорией, передавая на планшет чёткое чёрно-белое изображение: заросшие могилы, провалившийся склеп, корни деревьев. Он приближается к статуи сзади.

Когда он оказывается прямо над каменными крыльями, изображение на планшете дёргается, покрывается крупной цифровой рябью. Жужжание мотора на секунду срывается на визг, затем восстанавливается. Дрон пролетает дальше.

Молот подзывает дрон назад. Все, кроме Совы, собираются вокруг планшета. Охотник прокручивает запись назад, к моменту пролёта.

На записи видно: в тот момент, когда дрон зависает сзади, голова статуи — та самая, которая только что смотрела прямо перед собой, — уже повёрнута почти на тридцать градусов вправо, будто следит за аппаратом. На её левом плече чётко видна тёмная полоса, будто что-то тяжёлое и шершавое недавно терлось о статую.

При живом наблюдении голова ангела смотрит прямо. И мох на плече цел.

Охотник выключает планшет. Поднимает взгляд на статую. Она неподвижна. Сова, всё ещё бледная, смотрит в ту же точку.

— Оно ждёт, — повторяет она тихо. — Пока мы не сделаем что-то неправильное.

***

Охотник отводит Грома в сторону, к полуразрушенной ограде у края кладбища. До статуи метров двадцать.

— Пошуми. Бей по железу. Пни калитку. Только не переступай за ограду, — говорит Охотник тихо и четко. — Мы все будем смотреть. Сова подаст сигнал.

Гром кивает. В его глазах мелькает знакомый вызов. Он берет в руки тяжелый монтировку, переминается с ноги на ногу. Молот стоит чуть позади и левее, его вес равномерно распределен на обе ноги. Сова стоит ближе к Охотнику, её глаза закрыты, дыхание поверхностное.

— Начинай, — командует Охотник.

Гром разворачивается и с размаху бьёт монтировкой по ржавой петле калитки. Удар гулко отдается в тишине. Он бьёт ещё раз, металл с хрустом гнется.

— Ещё! — говорит Охотник.

Гром пинает калитку ногой. Та с треском отлетает, ударяясь о столб. В этот момент все смотрят на него — на его размах, на слетающую ржавчину.

Сова вскрикивает резко и тонко:

— Движется!

Все головы поворачиваются назад, к месту, где стояла статуя.

Но её уже не видно.

И в тот же миг она уже здесь. В трёх метрах от Грома, между ним и остальной командой. Её появление не сопровождалось звуком шагов — только тишина, а затем низкий скрежет камня о камень, когда её ноги замерли на сухой глине. Она стоит абсолютно неподвижно, голова чуть наклонена, словно изучает Грома. Мох на её щеке теперь виден четко.

Гром ахнул, инстинктивно отпрыгнул назад, подняв монтировку перед собой как барьер. Его лицо обезображено шоком.

Молот сделал полшага вперед, его тело подано чуть вперёд, правая рука уже на пистолете. Он не выхватывает его, а просто касается, его взгляд прикован к каменным рукам статуи.

Охотник не шевелится. Его глаза быстро скашиваются от пустого постамента к фигуре перед Громом и обратно, вычисляя расстояние, которое не было пройдено, а было пропущено.

Сова тяжело дышит, прижав ладони к ушам.

— Остановилось… Смотрит… — выдыхает она.

Ангел не движется. Он просто стоит, застывшая угроза в трёх шагах от человека с ломом.

Тишина на кладбище стала абсолютной. Даже мухи замолчали.

***

Дверцы внедорожника захлопнулись, отсекая тишину кладбища. В салоне пахнет потом, пылью и пластиком. Кондиционер гудит на низких оборотах.

Охотник включает планшет, листает записи: видео с дрона, показания сенсоров.

— Итак, — говорит он ровным, лишённым интонации голосом. — Правила. Первое: активируется только при актах вандализма. Разрушение, осквернение. Второе: остаётся неподвижной при прямом визуальном контакте. Моргнёшь — она сместится. Третье: скорость перемещения в «слепых» зонах — экстремальная. Не бег. Скорее, телепортация в пределах прямой видимости.

Он делает паузу, смотрит на каждого.

— Четвёртое: прямое уничтожение исключено. Задача — физическая изоляция и транспортировка.

Молот сидит на переднем сиденье, неподвижный, как скала. Он кивает один раз, коротко. Логично. Чётко. План есть — его надо выполнить.

Гром на заднем сиденье потирает плечо. Его лицо всё ещё бледное. Но затем его глаза расширяются, будто он вспомнил что-то важное.

— Сова, ты как? — начинает он, повернув голову к напарнице, голос чуть хриплый.

Сова сидит рядом, прислонившись лбом к прохладному стеклу. Её глаза закрыты.

— Нормально, — тихо говорит она, почти шёпотом.

Она открывает глаза. Смотрит в стекло, но будто видит что-то за его пределами.

— Только статую жалко. Она просто стояла. И ждала. А теперь мы её увезём. И здесь больше никого не будет.

В салоне воцаряется тишина, нарушаемая только гулом мотора на холостом ходу и мерным тиканьем поворотника, который кто-то забыл выключить. Гром пододвигается к Сове, но потом просто смотрит в окно.

***

Солнце уже касается верхушек сосен, отбрасывая длинные, искажённые тени. Команда стоит у открытого багажника внедорожника. В воздухе висит прохлада наступающего вечера.

Охотник раскладывает на крыше схему кладбища, нарисованную от руки на планшете.

— «Приманка». Гром и Сова. Задача — активация. Выходите к могиле Волкова в двенадцать ночи. Гром имитирует попытку вандализма. Сова отслеживает состояние объекта и даёт сигнал, если он двинется.

Он переводит палец к руинам склепа.

— «Капкан». Я и Молот. Занимаем позицию здесь до наступления темноты. После активации и отвлечения объекта выходим с тыла. Цель — физический захват и обездвиживание.

Гром слушает, поджав губы. Кивает, когда Охотник смотрит на него. Никаких шуток. Он берёт из багажника ослепляющую гранату нелетального действия, вертит её в руках, проверяя чеку и вес.

Молот уже осматривает рулон усиленной сети. Тонкие титановые нити вплетены в нейлоновую основу, тускло блестят в угасающем свете. Он щупает крепёжные карабины, проверяя, свободно ли они ходят.

Сова молча копается в ящике с электроникой. Она достаёт три тактических фонаря и лазерные целеуказатели. Садится на землю, включает каждый фонарь, смотрит на свечение, щелкает переключателем. Берёт лазер, наводит красную точку на ствол сосны в двадцати метрах. Точка не дрожит. Она кладёт исправный прибор в сторону, откладывает один фонарь с севшей батареей.

Охотник достаёт четыре наголовных микрофона, проверяет связь.

— Канал семь. Кратко и по делу. Сова, твой приоритет — голосовые сообщения о состоянии объекта. Всё остальное — только по запросу.

— Принято, — тихо говорит Сова, не отрываясь от проверки аккумуляторов.

Молот закрепляет сеть у себя на разгрузке. Гром вешает гранаты на пояс. Действия чёткие, выверенные, без лишних движений. Никто не смотрит в глаза друг другу. Все смотрят на снаряжение, на схему, на темнеющий лес за полем.

Воздух становится холоднее. Первые звёзды проступают в полосе чистого неба на востоке. Тишину нарушает только металлический шелест снаряжения, щелчки креплений и ровное, спокойное дыхание четырёх человек.

***

Последняя полоса багрового света лежит на верхушках берёз и медленно гаснет. Длинные, искажённые тени от крестов и памятников вытягиваются через всё кладбище, сливаясь в одну сплошную черноту у подножия леса.

Лес «Глухая Грива» стоит неподвижной тёмной стеной, поглощая остатки света. Воздух становится густым и холодным.

Последняя птица — какая-то крупная, тёмная — срывается с ветки у ограды и бесшумно улетает на восток. На смену приходит монотонный, назойливый стрекот цикад. Он звучит со всех сторон, ровный, как шум машин.

Охотник смотрит на Молота и кивает в сторону руин каменного склепа. Тот, не говоря ни слова, разворачивается и бесшумно уходит в густеющие тени, его силуэт растворяется в чёрном провале дверного проёма. Охотник бросает последний взгляд на Грома и Сову, после чего следует за Молотом.

Гром и Сова остаются одни. Стрекот цикад вдруг обрывается. Разом. Наступает тишина, настолько полная, что в ушах начинает звенеть.

Они смотрят в сторону склепа, но уже ничего не видят. Только черный квадрат входа.

Гром выдыхает, пар от его дыхания белеет в холодном воздухе. Он смотрит на Сову. Она стоит, обхватив себя руками, её глаза широко открыты в темноте.

Из черного проема склепа возникает слабый красный луч — точка лазерного целеуказателя. Она дрожит на спине каменного ангела, чей силуэт теперь едва различим на фоне леса.

Это сигнал. Позиции заняты.

Гром берёт Сову за локоть, осторожно ведёт её через кладбище к небольшому ухоженному участку с деревянным крестом. К могиле Волкова.

Они останавливаются в двух шагах от неё. Поворачиваются спиной к кресту, лицом к тому месту, где должен быть ангел. Видят только тёмный, расплывчатый силуэт и над ним неподвижную красную точку.

Тишина давит на барабанные перепонки. Ни звука. Ни ветерка.

***

Тишину разрывает глухой металлический стук. Гром бьет ломом по краю гранитной плиты рядом с могилой. Раз. Два. Осколки камня отлетают в темноту.

Сова стоит с закрытыми глазами, её лицо искажено гримасой.

— Он смотрит… — шепчет она в микрофон. — Негодование… холодное… Сейчас! Движется!

Красная лазерная точка со спины ангела дергается и гаснет.

Она появляется не перед Громом, а слева, выплывая из черной тени часовни. Каменный силуэт возникает в воздухе и тяжело опускается на землю в трёх шагах от него.

Гром резко поворачивается на звук скрежета, швыряет в сторону статуи светошумовую гранату. Яркая вспышка озаряет кладбище на долю секунды. Свет отражается от мокрого от росы камня, рассыпаясь бесполезными бликами. Лицо ангела непроницаемо.

Он делает шаг вперед — неестественно плавный, быстрый — и наносит удар. Короткое сокрушительное движение каменной руки.

Глухой, мягкий звук удара по бронежилету. И сразу за ним — четкий, сухой хруст, как будто ломают толстую сухую ветку.

Гром не кричит. Он издает короткий выдох «уфф», и его отбрасывает в сторону. Он падает на спину, его лом со звоном отлетает в бурьян. Он в пару движений поднимает его и, стиснув зубы, встаёт на ноги.

Сова открывает глаза. Она видит Грома, вставшего в боевую стойку, слышит хруст в своей голове, чувствует острую, белую боль, которая не её. А следом — ледяной, безразличный напор чужой воли, который давит на виски. Её ноги становятся ватными. Она не может пошевелить ни рукой, ни ногой, только смотрит, как каменная тень поворачивается к ней.

Из руин склепа выходит Молот. Он бежит. Разогнавшись, он прыгает и встает между Совой и статуей ровно в тот момент, когда та делает новый замах.

Удар приходится ему прямо в грудь, в нагрудную пластину. Раздается глухой, гулкий звук, будто бьют по пустому металлическому бочонку. Молота отбрасывает на полшага назад, но он устоял. Он бросается вперед, его мощные руки обхватывают торс статуи, пальцы впиваются в выступы крыльев. Он не пытается её опрокинуть. Он просто держит, упираясь всей массой тела, его зубы оскалены, мышцы на шее напряглись, как канаты. Гром медленно подходит к Сове.

Статуя замирает в захвате Молота.

Охотник выскальзывает из темноты сбоку. В его руках — сверкающая в лунном свете сеть. Один взмах — и она накидывается на каменную фигуру, опутывая её с головой. Мгновенно, одним движением, Охотник защёлкивает на спине статуи первый смиритель. Металлический щелчок звучит оглушительно громко. Затем второй. Третий.

Статуя перестает сопротивляться. Она просто стоит, опутанная титановыми нитями.

Операция закончена.

***

Три стальных засова захлопываются на черном контейнере один за другим. Звук сухой, металлический, как щелчок предохранителя.

Молот стоит, опираясь ладонью о холодную стенку прицепа. Его спина вздымается под тактичной курткой. Он расстегивает бронежилет, засовывает руку внутрь, вытаскивает. Пальцы чистые. Он щупает вмятину на нагрудной пластине — глубокую чашу с рваными краями. Бросает броник в багажник. Он падает на резиновый коврик с глухим стуком.

Гром лежит на алюминиевых носилках. Его лицо под светом тактического фонаря влажное и серое. Губы плотно сжаты, но на каждом коротком, хриплом вдохе они приоткрываются, выпуская тонкую нитку слюны. Его глаза не моргают, смотрят в черноту между ветвей. Когда его поднимают, он резко выдыхает, пальцы судорожно сжимаются в пустоте.

Сова сидит на земле у могилы Волкова. Ее колени прижаты к груди, руки обхватывают голени. Ее трясет. Мелкая, частая дрожь идет изнутри, стучит зубами, заставляет подпрыгивать прядь волос на виске. Она смотрит не на команду, а в темноту за оградой, где стоял ангел. Ее дыхание — поверхностные, шумные глотки воздуха.

Ее взгляд падает на землю. Рядом с ботинком лежит осколок камня. Темно-серый. Она медленно разжимает одну руку, тянется, поднимает его. Камень холодный и шершавый, влажный не от росы, а будто изнутри. Она сжимает его в кулаке. Ее веки закрываются на секунду, лицо искажается, будто от внезапной внутренней боли.

Двигатель внедорожника заводится с низким рычанием. Фары зажигают два желтых туннеля в ночи. Контейнер — черный прямоугольный ящик — мерно покачивается на прицепе.

Молот, тяжело ступая, забирается на заднее сиденье, чтобы придерживать носилки. Охотник смотрит на Сову через лобовое стекло. Он не зовет. Просто смотрит.

Сова поднимается. Ноги ватные, но держат. Она идет к машине, не выпуская из руки осколок. Садится на свое место. Прижимает лоб к ледяному стеклу.

Машина трогается, медленно, бережно объезжая колеи. Они проезжают мимо деревни. Окна темные. Ни одно пятно света не вспыхивает, ни одна тень не шевелится в сенях. Только сплошная, глухая чернота.

Внедорожник с черным контейнером выползает на грунтовку, затем на асфальт. Красные задние огни тают в ночи, растворяясь в дорожной пыли.

На кладбище остается только сломанная калитка, вмятина в земле и тишина. Совершенно пустая, даже без эха.

В это самое время из окна своего за происходящим следит Агния. Она сжимает ключ от ворот кладбища, тихо вздыхает и кладёт его в тумбочку.

— Прости, Матвей… Они всё-таки забрали его… — печально говорит женщина, будто обращаясь к невидимому собеседнику.

***

18 июня 2006 года, база ФИР

Кабинет Кротова пахнет табаком и пылью с бумаг. Жалюзи полуприкрыты, разрезая утренний свет на ровные полосы на линолеуме.

Охотник стоит по стойке смирно, руки за спиной. Докладывает ровным, лишённым тембра голосом, глядя в точку на стене за головой Куратора.

— Объект гамма-А-ноль-один-один изолирован. Транспортирован в сектор три «Лаборатории-гамма-пять». Травмы: Светлов — закрытый перелом девятого ребра справа, сотрясение. Группа сохранила базовую функциональность. Операционные потери: один дрон, повреждена одна единица бронезащиты.

Кротов сидит, подперев сжатые кулаки подбородком. Слушает, не перебивая. Его глаза, серые и водянистые, изучают не Охотника, а пространство между ним, будто там проступают строки невидимого отчёта.

— Засчитано, — наконец говорит он, и его голос похож на скрип ржавой пружины. — Акт изоляции оформлен. Травму Светлова внесем в графу «операционные издержки». Его отстраняем на две недели. Остальные — с завтрашнего дня по рабочему графику. Восполните расходники.

Охотник кидает короткое: «Так точно». Разворачивается и выходит. Дверь закрывается за ним с мягким щелчком. Кротов медленно тянется к папке с грифом «Квадрант. Первичная оценка». На титульном листе его корявый почерк выводит: «17.06.2006. Задание выполнено».

В медпункте пахнет антисептиком и стальным холодом. Гром лежит на кушетке, лицо залито липким блеском пота. Санитар в белом халате что-то щупает у него под ребрами. Гром дышит коротко и прерывисто. Его пальцы впиваются в край кушетки, костяшки белеют.

— Готовься, — глухо говорит санитар. — Раз, два…

Раздается глухой, влажный хруст. Тело Грома дергается, из его горла вырывается хриплый, заглушенный стон. По щеке скатывается слеза, смешиваясь с потом. Он не кричит. Он закусывает губу до крови, глотает воздух и зажмуривается, пока санитар бинтует грудь тугой белой лентой.

Молот сидит в оружейке на табуретке. Перед ним на столе его бронежилет. На нагрудной пластине глубокая вмятина. Он берёт тряпку, щедро поливает её растворителем и начинает методично, круговыми движениями стирать с пластины прилипшую землю и зеленоватый налёт мха. Движения монотонные, точные. Он не смотрит на вмятину. Он просто чистит. Звук скребущей ткани по кевлару сухой, ритмичный, как метроном.

Сова ждёт, пока коридор опустеет. Она крадется вдоль стен, избегая глаз камер. Её шаги беззвучны на бетонном полу.

Ангар — это огромное полутемное пространство под высоким потолком. Воздух здесь пахнет маслом, озоном и холодным металлом. В центре, под тусклым светом одинокой аварийной лампы, стоит тот самый чёрный контейнер. Он похож на громадный саркофаг.

Она подходит медленно, будто боится спугнуть тишину. Останавливается в двух шагах. Потом поднимает руку и кладёт ладонь на стенку контейнера. Металл ледяной, и этот холод прожигает кожу до кости.

Она закрывает глаза.

И он приходит — не звук, а ощущение. Гул. Тот самый густой, тяжёлый гул тоски и невыполненного долга. Теперь он глухой, приглушённый слоями стали и изоляции, но он здесь. Он не сломан. Он заперт. Он просто ждёт. И всегда будет ждать.

Она открывает глаза. Смотрит на свою руку на тёмной стали. На её лице нет облегчения победителя. Там только усталость, тяжесть неправильного выбора и тихое, леденящее недоумение.

Они не остановили угрозу. Они не исцелили боль. Они пришли отчитались, и украли часового. И теперь этот часовой будет томиться здесь, под тусклой лампой, а его пост навсегда останется пустым.

Её губы шевелятся без звука, образуя слова, которые не предназначены для чужих ушей. Вопрос, на который нет и не будет ответа.

— Простишь?

Свет аварийной лампы мерцает, отражаясь в её широких, тёмных глазах. В них — не своя боль, а чужая, запертая в стальной коробке, с которой она теперь навсегда связана этой немой просьбой о прощении.