Читать онлайн "Семь порочных дней"

День у Артёма выдался откровенно паршивым. С утра проливной дождь промочил его до нитки по дороге на работу, начальник устроил разнос из-за малейшей опечатки в отчете, а вечером он обнаружил, что холодильник пуст, а счет за электричество пришел втрое больше обычного. Единственным логичным завершением этого провального дня виделось основательное возлияние в одиночестве.

Он уже заносил над раковиной стакан с дешевым виски, когда в дверь раздался настойчивый, нервный стук. Удивившись – кто в такой час? – Артём, пошатываясь, побрел открывать. За дверью никого не было, лишь на полу скорбно лежала потрепанная картонная коробка. Он огляделся по сторонам – пусто. С проклятием поднял коробку и занес в квартиру, хлопнув дверью ногой.

Внутри, утопая в желтых полистироловых шариках, лежала старая видеокассета VHS. Ни записки, ни опознавательных знаков. Коробка от кассеты была чистой, без каких-либо опознавательных знаков, лишь на самой кассете кто-то перманентным маркером вывел кривую цифру «7». «Что за черт?» – пробормотал Артём, уже изрядно поддавший. В углу комнаты, на тумбочке, пылился такой же древний, как и кассета, видеомагнитофон, доставшийся ему от предыдущих жильцов. Он никогда им не пользовался, но выкинуть рука не поднималась.

Решение созрело мгновенно, подогретое алкоголем и скукой. «А почему бы и нет?» – мысленно пожал он плечами, вынул кассету и, с трудом попав в паз механизма, засунул ее в магнитофон. Телевизор замигал синим экраном, а затем его заполнили помехи. Артём плюхнулся на диван, допивая свой стакан.

На экране не было ни названия, ни вступительных титров. Просто статичное, слегка дрожащее изображение какой-то комнаты, очень похожей на его собственную, снятое через странный синеватый фильтр. Картинка была нечеткой, засвеченной в некоторых местах. Ничего не происходило. Минут десять он тупо смотрел на это, ожидая какого-то развития, но его не было. Только тихий, едва различимый шепот, больше похожий на шипение старой пленки.

И тут раздался телефонный звонок. Резкий, пронзительный, заставивший Артёма вздрогнуть. Он потянулся к трубке старого домашнего телефона.
«Алло?» – пробормотал он, и его голос прозвучал хрипло и сипло.
В ответ донеслось лишь тяжелое, мерное дыхание, а затем тихий, искаженный, будто проходящий через слой воды, женский голос прошептал прямо в ушную раковину: «Семь дней…»

Звук был леденящим, но виски сделало свое дело. Мозг Артёма, затуманенный алкоголем, отказался воспринимать угрозу. «Отстань, клоун», – буркнул он в трубку и бросил ее на рычаги. Звонок тут же повторился, но он уже снял трубку и положил ее рядом на аппарат, заглушив надоедливый трезвон. Его веки смыкались. Последнее, что он увидел перед тем, как провалиться в тяжелый, пьяный сон, – это все то же скучное синеватое изображение на экране телевизора. Кассета сама собой, с громким щелчком, выехала из магнитофона. Мысль о том, чтобы перемотать ее и посмотреть, что же там дальше, даже не возникла. Он благополучно забыл и о звонке, и о кассете, как забывают утренний кошмар.

Следующие шесть дней пролетели как один миг, не отмеченный никакими сверхъестественными событиями. Артём с головой ушел в работу, пытаясь забыть о той странной ночи. Кассета валялась на тумбочке рядом с магнитофоном, покрываясь новой пылью, как будто пыталась стать его частью, затеряться в интерьере.

Седьмой день, суббота, выдался на удивление спокойным. Артём весь день провел за чтением, изредка поглядывая на дождь за окном. К вечеру небо прояснилось, и последние лучи солнца робко заглянули в комнату. Он уже почти поверил, что жизнь налаживается.

Вечер седьмого дня подкрадывался к городу тихо и незаметно, окутывая улицы сизым, предвечерним маревом. В квартире Артёма царил почти идиллический покой. Он лежал на диване, уставившись в мерцающий экран телевизора, где бежали ни к чему не обязывающие кадры какого-то сериала. Последние шесть дней были на удивление безмятежными, и память о пьяном вечере с той злополучной кассетой окончательно стерлась, растворившись в рутине.

Первый признак надвигающейся беды был столь незначителен, что Артём почти не придал ему значения. Воздух в комнате вдруг стал тяжелым, густым, словно перед грозой. Запахло озоном, сладковатым и резким, как после короткого замыкания, а затем к нему примешался другой, неуловимый аромат — запах старой, сырой земли, забытых склепов и пыли, которой не одна сотня лет.

Лампочка в торшере у дивана мигнула раз, другой, и ее свет стал каким-то желтым, больным, отбрасывая на стены нечеткие, прыгающие тени. Артём нахмурился, списав это на перепады напряжения в сети. Он потянулся к пульту, чтобы прибавить громкость, и в этот момент экран телевизора взорвался ослепительной, абсолютной белизной.

Это не был просто белый цвет. Это была стена слепящего, бездушного света, выжженная пустота, в которой не было ничего — ни теней, ни бликов, ни намека на изображение. Одновременно из динамиков ударил звук — не писк, а оглушительный, монотонный, пронизывающий насквозь гул, низкочастотный и невыносимый. Он заполнил собой все пространство комнаты, вдавил Артёма в диван, заставив его зубы сомкнуться от вибрации. Этот гул резонировал где-то глубоко в костях, в черепе, рождая тошнотворную, паническую тревогу.

И тогда в центре этой слепящей белизны что-то начало формироваться. Сначала это была едва заметная рябь, колебание в самой ткани этого света. Затем проступил силуэт. Почти Человеческий. Но очертания его были размытыми, плывущими, будто Артём смотрел на него сквозь толщу мутной, ледяной воды или запотевшее, покрытое инеем стекло. Фигура мерцала, теряла плотность и снова обретала ее, казалась то двухмерной, как на картинке, то обретала пугающий, неуловимый объем.

Сердце Артёма заколотилось где-то в горле, выстукивая сумасшедший ритм. Он попытался пошевелиться, отползти, найти взглядом пульт, чтобы выключить эту адскую машину, но его тело не слушалось. Его сковал паралич, холодный и необъяснимый, исходящий не изнутри, а извне, будто сама комната, наполненная этим гулом и белизной, заморозила его на месте. Он мог только смотреть, затаив дыхание, чувствуя, как ледяной пот струится по его спине.

Фигура на экране становилась четче. Теперь можно было различить длинные, развевающиеся пряди волос, похожие на струящуюся смолу, овал лица, плечи. Она была обращена к нему. И хотя черт не было видно, Артём на животном, первобытном уровне ощущал на себе ее взгляд. Внушающий ужас, лишенный всего человеческого, всевидящий взгляд.

Гул стал меняться, превращаясь в нечто еще более чудовищное. В него начали вплетаться обрывки других звуков. Тихий, настойчивый плач ребенка, доносящийся из ниоткуда. Шепот на непонятном, гортанном языке. Скрип железа, лязг цепей. Эти звуки накладывались друг на друга, создавая оглушительную, безумную симфонию кошмара.

И тогда случилось нечто, от чего мозг Артёма отказался верить в реальность происходящего. Поверхность экрана, эта плоская, стеклянная преграда, вдруг перестала быть твердой. Она затрепетала, как поверхность воды, и из самого эпицентра белизны, медленно, преодолевая невидимое сопротивление, начала вытягиваться рука.

Она была бледной, почти сияющей в полумраке комнаты, с неестественно длинными, тонкими пальцами, заканчивающимися острыми, синеватыми ногтями. Кожа на ней выглядела влажной и холодной. Воздух затрепетал, когда рука миновала границу экрана. От нее исходил морозный пар, и Артёму почудилось, что температура в комнате упала на добрых десять градусов.

Пальцы этой ужасной руки с невероятной силой впились в пластиковую рамку телевизора. Раздался тихий, но отчетливый хруст — то ли лопнул пластик, то ли хрустнули кости самой руки. Она уцепилась за край, как утопающий хватается за спасительную доску, но не для того, чтобы спастись, а для того, чтобы вытащить в этот мир все остальное, что скрывалось за ней.

За первой рукой последовала вторая. Они ухватились за рамку, и напряжение в воздухе достигло пика. Телевизор затрещал, его корпус задрожал, свет на мгновение погас, погрузив все в кромешную, оглушающую тьму и тишину. Артём почувствовал, как его легкие сжались, не в силах сделать вдох.

А когда свет вспыхнул вновь, он был уже другим — призрачным, мерцающим, больным. И в этом свете Артём увидел, как между двумя руками, цепляясь за реальность, из телевизора начала медленно вылезать она.

Это было не просто «появление». Это был трудный, мучительный акт рождения из небытия в бытие. Сначала показалась макушка головы с волосами чернее самой глубокой ночи, затем — лоб, и наконец — лицо. Лицо неземной, леденящей кровь красоты. Идеально правильные черты, высокая шея, тонкий нос. Но кожа была цвета лунного сияния на морозе — мертвенно-синей, полупрозрачной. А вместо глаз были две бездны ослепительного, слепящего белого света, лишенные зрачков, век, чего бы то ни было человеческого.

С тихим, шипящим звуком, ее плечи, грудь, тонкая талия миновали границу экрана. Она дышала, ее грудная клетка поднималась и опускалась, но звук этого дыхания был похож на шелест савана по каменному полу.

Одним последним, плавным движением она высвободилась из плена телевизора и ступила босой ногой на потертый ковер в его комнате. Ее пальцы ног сжали ворс, словно пробуя его на ощупь. Воздух вокруг ее синего, сияющего тела колыхался, искажаясь от исходящего от нее холода.

На ней было нечто вроде длинного, струящегося савана из тончайшего белого шелка, который почти ничего не скрывал. Ткань была настолько прозрачной, что он мог в мельчайших деталях разглядеть ее тело. А тело это было божественно-совершенным. Высокая, стройная, с осиной талией и невероятно широкими, крутыми бедрами. И грудь… Ее грудь была огромной, пышной, с твердыми, темно-синими, почти черными ореолами и налитыми сосками, которые предательски выпирали сквозь влажную от статики ткань. Она дышала медленно и глубоко, и с каждым ее вдохом Артём чувствовал, как по его телу разливается волна неконтролируемого, дикого возбуждения.

Он не хотел этого. Он боялся до оцепенения, до тошноты. Но его тело, предавшее его самым подлым образом, отреагировало мгновенно. По его промежности разлилось тепло, кровь прилила к паху, и сквозь тонкую ткань домашних штанов образовался массивный, твердый бугор. Эрекция была такой сильной, что граничила с болью, абсолютно неуместной и постыдной в данной ситуации.

Призрак, казалось, не смотрела на него своими слепыми глазами. Она медленно поводила головой, изучая обстановку, как будто видя комнату каким-то иным, нечеловеческим зрением. И тогда ее взгляд, вернее, ощущение от ее взгляда, упало на него. На его лицо, залитое холодным потом, на его широко раскрытые от ужаса глаза, а затем медленно, неумолимо опустилось ниже… и остановилось на его вздыбившихся штанах.

Беззрачковые глаза сузились. На ее идеальных, синих губах проскользнула тень чего-то, что можно было принять за улыбку, но в ней не было ни тепла, ни радости. Только холодный, хищный, неумолимый голод. Она сделала шаг к нему. Воздух вокруг нее вибрировал.

– Нет… – просипел Артём, наконец сорвавшись с места. – Нет, уходи!

Он попытался отпрянуть, откатиться по креслу, но его движения были скованными, неуклюжими. Он вскочил на ноги, чувствуя, как его твердый член глупо подпрыгивает в штанах, мешая бежать. Он рванулся к двери, к выходу, к спасению.

Но она была быстрее. Он даже не увидел движения. Просто в один миг она была в центре комнаты, а в следующий – уже перед ним, преграждая путь. От нее исходил леденящий холод, но его тело пылало. Он попытался увернуться, но ее рука, холодная и твердая, как мрамор, с нечеловеческой силой впилась ему в плечо, пригвоздив к стене. Ее пальцы обожгли его кожу ледяным ожогом, парализовав волю.

Она притянула его к себе. Ее лицо оказалось в сантиметрах от его. Он чувствовал ее холодное дыхание, пахнущее сырой землёй. Ее свободная рука медленно опустилась между ними, и ее тонкие, холодные пальцы легонько, почти невесомо коснулись вздувшейся плоти сквозь ткань его штанов.

Артём ахнул. Это прикосновение было адским и божественным одновременно. Ледяной холод пронзил ткань и обжег его раскаленный член, заставив его дернуться и стать еще тверже. Волна невероятного, запретного удовольствия смешалась с ужасом, смывая последние остатки разума. Он не мог бежать. Он не мог сопротивляться. Он мог только стоять и смотреть, как это божественно чудовищное создание начинает его раздевать.

Ее пальцы были проворными и точными, как у хирурга. Не говоря ни слова, лишь издавая тихое, мерное шипение, похожее на помехи между радиостанциями, она потянула его штаны. Ткань грубо сползла вниз, обнажая его мощную, напряженную эрекцию. Его член, казалось, пульсировал в такт мерцанию ее кожи, прося, умоляя о прикосновении.

Она наблюдала за ним несколько секунд, ее белые глаза скользили по его плоти с научным, оценивающим интересом. Затем она опустилась перед ним на колени. Ее синие губы приоткрылись, и он увидел идеальные, но такие же синие, острые зубы. Инстинкт кричал ему об опасности, но тело предательски потянулось к ней.

Она не стала кусать. Вместо этого ее язык, длинный, гибкий и невероятно холодный, как ледяная струя, выскользнул из ее рта и лизнул его снизу доверху, от мошонки до самого чувствительного кончика. Артём застонал, его ноги подкосились. Это было невыносимо. Холод ее языка был шоком для каждой перегретой нервной окончания, но этот шок мгновенно превращался в спазматические волны наслаждения. Она обхватила его член своими ледяными пальцами, и контраст температуры заставил его взвыть. Ее ладонь скользила вверх-вниз, ее движения были медленными, неотвратимыми, доводящими до безумия. Каждое движение ее руки, каждый круговой проход большого пальца по его головке отдавался огненной пульсацией во всем теле.

Он пытался бороться, пытался оттолкнуть ее, но его руки лишь беспомощно повисли в воздухе. Его воля была сломлена, парализована страхом и наслаждением. Он мог только смотреть, как это потустороннее существо играет с его телом, как с игрушкой.

Затем она снова поднялась. Ее саван медленно соскользнул с ее плеч, обнажая ее во всей ее пугающей, инопланетной красоте. Ее синяя кожа сияла в полумраке комнаты. Она прижалась к нему всем телом. Ледяной холод ее груди обжег его горячую кожу, ее твердые соски впились в его грудь. Она была выше его, и ей не пришлось наклоняться, чтобы поймать его губы в поцелуе.

Его губы онемели мгновенно. Ее поцелуй был бездонным, лишающим воздуха, наполненным вкусом снега. Ее язык проник в его рот, исследуя, захватывая, доминируя. Ее руки скользнули вниз, сжимая его ягодицы, прижимая его еще ближе к своей ледяной плоти. Он чувствовал странную, влажную прохладу между ее ног, которая прижималась к его бедру.

С тихим, властным толчком она прижала его к спинке дивана. Его спина ощутила шершавую ткань. Он был полностью в ее власти. Она стояла перед ним, ее белые глаза пылали, а одна рука все еще ласкала его член, доводя его до грани. Другой рукой она повела его руку к своей груди. Его пальцы, дрожа, сомкнулись вокруг ее синей, упругой плоти. Сосок врезался в его ладонь. Это было невероятное ощущение – бархатистая, холодная кожа, твердый, как камень, под ней, и пульсирующая, живая энергия.

Она наклонилась к его уху. Ее шепот был похож на скрип старых веток.
- Моя очередь… – просипела она.

Она оттолкнула его, и он грузно рухнул на диван, все еще не в силах контролировать свое тело. Он лежал на спине, его член торчал вверх, как маяк, призывающий к собственной погибели. Она медленно взобралась на него, оседлав его бедрами. Ее вес был почти неощутим, словно ее удерживала над ним не плоть, а сама темная энергия.

Ее белые глаза не отрывались от его лица, следя за каждой его гримасой, за каждым предательским стоном. Она приподнялась на коленях, ее рука снова обхватила его член, наводя его на свою сокровенную дверь. Он почувствовал исходящий оттуда леденящий холод, смешанный со странной, магнетической влажностью.

И затем она опустилась на него.

Это было всепоглощающее чувство. Его раскаленный, почти горячий член погрузился в ледяную, обжигающую пустоту. Ее внутренности были тугими, невероятно плотными, они сжимали его с чудовищной силой. Холод пронзил его до самого позвоночника, заставив выгнуться в немом крике. Казалось, его плоть замерзает и плавится одновременно. Волны парадоксального наслаждения, рожденные на грани боли и экстаза, затопили его мозг, смывая последние следы сопротивления.

Она начала двигаться. Медленно, вначале, позволяя ему прочувствовать каждую миллиметровую фрикцию, каждое ледяное сжатие ее внутренних мускулов. Ее бедра двигались с гипнотической, змеиной грацией. Ее руки уперлись в его грудь, ее длинные синие пальцы впились в его кожу, оставляя на ней бледные следы.

Ее голова была запрокинута назад, обнажая длинную, изящную шею. Из ее горла вырывались те самые чудовищные стоны, которые он, должно быть, слышал в своем пьяном кошмаре. Они не были человеческими. Это был вибрирующий, многослойный гул, похожий на звук расходящегося льда на далеком озере, смешанный с шипением высоковольтных проводов и тихими, отчаянными вздохами. Этот звук заполнял комнату, ударял в барабанные перепонки, проникал прямо в мозг, возбуждая его еще больше.

Она ускорила темп. Ее движения стали резче, требовательнее. Она использовала его тело без всякой нежности, только с одной целью – выжать из него каждую каплю ощущений, довести до пика и себя, и его. Она меняла позы с сверхъестественной ловкостью и силой. То она прижимала его к полу, ее грудь висела над его лицом, заставляя его задыхаться от их вида и близости. То поворачивала его, заставляя встать на четвереньки, и принимала его сзади, ее ледяные пальцы впивались в его бедра, ее стоны становились все громче и требовательнее.

Артём перестал что-либо соображать. Он был просто сосудом, источником тепла и жизни, который эта демоническая сущность использовала для своего утоления. Он кончал несколько раз, его тело билось в судорогах, изливая в ее ледяную утробу потоки горячего семени, но она не останавливалась. Казалось, она высасывала из него самую жизненную силу, а его оргазмы лишь подпитывали ее, делали ее кожу ярче, а движения – еще более неистовыми. Возбуждение словно происходило из неё самой словно суккуб она заставляла его возбуждение твердеть после каждого раза, не давая даже вздохнуть лишний раз.

Время потеряло смысл. Часы летели, а она продолжала свою яростную, ненасытную пляску на его теле. Он был полностью опустошен, измотан, его тело ныло и болело, но под ее магическим, леденящим прикосновением его член вновь и вновь наполнялся кровью, готовый к новому подвигу. Это была настоящая оргазмическая феерия, цирк плоти и духа, где он был и зрителем, и главным участником.

Наконец, спустя много часов, ее движения достигли апогея. Ее тело напряглось, выгнулось в неестественной, прекрасной арке. Ее пальцы впились в его плечи так, что выступила кровь. Ее стоны слились в один непрерывный, оглушительный визг, который, казалось, разорвал саму ткань реальности. Воздух вокруг нее зарядился электричеством, заискрился. Из ее глаз хлынули потоки ослепительного белого света, затопив комнату.

Она замерла в этой кульминационной точке, а затем обмякла всем телом на него. Ее ледяная плоть на мгновение стала теплой, почти живой. От нее исходила дрожь, мелкая и частая.

И затем тепло ушло, сменившись еще более пронзительным холодом. Она медленно поднялась с него. Ее движения снова стали плавными и безжизненными. Ее белые глаза, теперь казавшиеся еще более пустыми, устремились на него.

Артём лежал, не в силах пошевелиться, почти без сознания, покрытый синяками, царапинами и собственным семенем. Он смотрел на нее, ожидая окончательной расплаты, смерти.

Но она лишь наклонилась к нему. Ее синее, идеальное лицо снова оказалось в сантиметрах от его. Ее алые губы приоткрылись. От нее пахло теперь только холодом и тишиной могилы.

И она прошептала. Тот самый шепот, который он слышал неделю назад в телефонной трубке, но теперь он звучал ясно и четко, врезаясь в сознание навсегда:
«Семь дней…»

На ее губах играла ледяная, торжествующая улыбка. Затем ее форма начала терять плотность, стала мерцать, распадаться на миллионы синих искр. Ее фигура растворилась в воздухе, превратилась в синеватый туман, который потянулся обратно к телевизору. Последней исчезла ее улыбка, висящая в пустоте.

Щелчок. На экране телевизора снова заиграл забытый сериал. Лампочка на потолке замигала и загорелась, заполняя комнату обычным, желтым светом.

Артём лежал на ковре, один, дрожа от холода и шока. Его тело было разбито и опустошено, но в ушах непрестанно звучал тот самый шепот, обещание и приговор: «Семь дней…»

Он медленно повернул голову. На тумбочке, рядом с магнитофоном, лежала та самая кассета. Цифра «7», выведенная маркером. Он понял. Это был не конец. Это было только начало. Через семь дней все повторится снова.