Читать онлайн "Тихая Заводь"

Лука открыл глаза. Потолок был серым. Просто серым, как всегда. Брёвна над головой уходили в полумрак, и где-то там, в углу, темнело пятно старой копоти. Лука смотрел на это пятно и пытался вспомнить, от чего оно осталось. От лучины? От свечи? Мысль ускользала, как рыба из пальцев.

Он сел на лавке. Тулуп, которым укрывался, сполз на пол. Половицы леденили босые ступни — он знал это, потому что дерево должно быть холодным поутру. Ступни отметили прикосновение, но холод почему-то не пробрал до костей, не заставил поёжиться. Просто — пол. Просто — утро.

Лука потёр лицо ладонями. У печи возилась мать. Горбатая тень на стене повторяла её движения с мгновенным запозданием — зачерпнуть, помешать, зачерпнуть. Пахло... ничем. Лука принюхался. Должен быть запах дыма, или каши, или хотя бы сырости от кадки у двери. Но воздух был пустым и ровным, как вода в глубоком омуте. Простыл, — подумал Лука. — Опять нос заложило.

— Мам, — позвал он.

Мать обернулась. Лицо у неё было спокойное, гладкое, как у деревянной куклы-панки. Глаза смотрели на Луку, но одновременно — куда-то сквозь него, в точку за его левым плечом.

— Проснулся, сынок? Каша стынет.

Голос был правильный. Мамин голос. Но что-то в нём царапнуло, как заусенец на гладкой ложке. Лука не понял что.

— Иду.

Он встал, натянул рубаху. Ткань была мягкой, застиранной до потери цвета — белая? Серая? Лука не помнил, какой она была, когда мать её шила. Он вообще смутно помнил, как мать шила. Образ ускользал: вот она сидит у окна, вот игла ныряет в полотно... а потом — ничего. Словно кто-то вырезал кусок из холста и аккуратно сшил края.

Стол стоял там же, где всегда — у стены, под образами. Лука сел на лавку. Перед ним уже стояла миска. Каша. Серая, как потолок. Серая, как небо в окне. Лука взял ложку и зачерпнул. Поднёс ко рту. Проглотил. Ничего. Не горячо. Не холодно. Не солоно, не пресно — просто никак. Каша распадалась во рту, но не таяла, словно он жевал мягкую глину или размокшую вату. Желудок наполнялся тяжестью, но сытость не приходила. Лука смотрел в миску и старался вспомнить, когда последний раз еда была вкусной. Когда последний раз он обжигал язык, дуя на ложку? Когда давился от жадности, запихивая в рот слишком большие куски? Он не мог вспомнить. Это было странно. Это было *неправильно*. Но мысль скользнула мимо, как и все остальные мысли этим утром, — не за что зацепиться. *Болею*, — решил Лука.

— Вкус пропал. Бывает. — Хорошая каша, мам, — сказал он. Зачем сказал? Он не чувствовал вкуса. Но слова выскочили сами — привычные, правильные, обкатанные, как горошины из стручка.

Мать кивнула, не оборачиваясь. Мешала что-то в горшке — хотя горшок был пуст, Лука видел это краем глаза. Пустой горшок, а ложка всё равно ходит по кругу — зачерпнуть, помешать, зачерпнуть. Он моргнул. Горшок был полон. Показалось.

Лука доел кашу. Миска опустела, и он уже не помнил, как подносил ложку ко рту. Просто — полная, потом — пустая. Между этими двумя точками не было ничего: ни движения, ни времени, ни вкуса.

— Пойду пройдусь, — сказал он, вставая.

— Нынче небо хмурое, — отозвалась мать всё тем же ровным голосом. — К грозе, видать.

Лука посмотрел в окно. Небо было серым. Без облаков, без просветов — просто ровная пелена, как застиранная холстина. Где здесь гроза?

— Угу, — сказал он. — К грозе.

На крыльце Лука остановился. Деревня лежала перед ним — три десятка дворов, раскиданных по пологому склону. Внизу блестела река, но как-то тускло, словно старое олово. За рекой начинался лес. За лесом — туман. Туман был всегда, сколько Лука себя помнил. Иногда гуще, иногда реже, но всегда — стена молочной мути на горизонте, за которую никто не ходил.

Почему? Вопрос возник и тут же растаял. Не ходили — значит, незачем. Старики говорили: там топи, бурелом, волки. Или не говорили? Лука потёр висок. Голова была ватной, мысли — тяжёлыми, как мокрый песок. Он спустился с крыльца и пошёл по улице. Деревня просыпалась. Или нет — деревня уже не спала, но ещё не вполне жила. Люди двигались, говорили, делали дела, но во всём этом была какая-то замедленность, как в предрассветном сне, когда знаешь, что пора вставать, но тело не слушается.

У третьего двора дед Егор ковырял забор. Лука знал, что дед Егор ковыряет забор, ещё до того, как увидел его. Знание было таким же привычным, как вкус воды: дед Егор всегда чинит забор. Каждое утро. Одну и ту же штакетину.

— Здорово, дед Егор. Старик поднял голову. Глаза у него были блёклые, как осеннее небо, и смотрели они на Луку с тем же выражением, с каким смотрела мать, — сквозь, мимо, в никуда.

— Здорово, Лука. Чинить — не перечинить. Вон, штакетина опять расшаталась.

— Угу. Лука пошёл дальше. За спиной раздался стук молотка — ровный, мерный. Лука сосчитал удары: раз, два, три, четыре... На пятом он остановился. Сколько раз я слышал этот разговор? Вопрос был странный. Неуместный. Он слышал этот разговор сегодня утром, вот только что. Почему тогда кажется, что он слышал его уже сотню раз? Тысячу? Что каждое утро дед Егор говорит те же слова, теми же интонациями, с теми же паузами между ударами молотка? Заболел, — снова подумал Лука.

— Голова не соображает. Надо у Авдотьи трав попросить.

Он пошёл дальше, к колодцу.

Марьяна стояла у сруба, вытягивая ведро. Верёвка скрипела на вороте — равномерно, протяжно. Марьяна была красивая. Это Лука знал точно, как знал, что трава зелёная, а небо — нет, какое небо? Серое. Небо серое. Он подошёл.

— Здравствуй, Марьяна.

Она обернулась. Улыбнулась. Улыбка была правильная, миловидная, но Луку вдруг передёрнуло — губы растянулись, а глаза остались неподвижными, как нарисованные.

— Здравствуй, Лука. Нынче небо хмурое. К грозе, видать. Слова были те же. Те же. Слово в слово, как у матери.

— Да, — сказал Лука. — К грозе.

Он хотел сказать что-то ещё. Спросить, как она спала. Или пошутить — раньше он умел шутить с девушками, кажется. Но слова застряли в горле, а Марьяна уже отвернулась к ведру, и верёвка снова заскрипела на вороте, и Лука понял, что разговор окончен. Был ли он вообще? Он стоял у колодца и смотрел в чёрный провал сруба. Там внизу поблёскивала вода — тускло, маслянисто.

Лука наклонился, чтобы разглядеть своё отражение... И резко отпрянул. Не от страха. От знания. Он вдруг понял: если он сейчас заглянет в воду, то не увидит там ни лица, ни неба. Только черноту. Тело сработало быстрее мысли, отбросив его от сруба. Грудь осталась пустой и тихой — сердце не ёкнуло, только глухое, далёкое беспокойство нарастало внутри, как звук колокола из соседней деревни. Почему я побоялся увидеть своё отражение? Он не знал. Не хотел знать. Развернулся и пошёл прочь — быстрым шагом, почти бегом, прочь от колодца, прочь от Марьяны с её неподвижными глазами, прочь от деда Егора с его вечной штакетиной.

Дома мать всё так же стояла у печи. Горшок — полный. Ложка — по кругу. Зачерпнуть, помешать, зачерпнуть. — Проснулся, сынок? Каша стынет. Лука замер в дверях.

— Мам... я уже ел. Мать посмотрела на него. Сквозь него. Глаза — пустые, гладкие, как речные камни.

— Проснулся, сынок? Каша стынет.

Та же интонация. Тот же наклон головы. Даже ложка звякнула о край горшка в ту же самую долю секунды, что и час назад. Словно кто-то отмотал время назад, но забыл стереть память Луке. Он попятился. Наткнулся на дверной косяк, едва не упал. Выскочил на крыльцо. Небо было серым. Деревня лежала внизу — та же, что час назад. Дед Егор стучал молотком. Марьяна скрипела воротом. Над рекой стоял туман — вечный, неподвижный, глухой. Лука сел на ступеньку. Он не понимал, что происходит.

Голова гудела, но по-другому — не как при болезни. Словно внутри черепа надувался пузырь, готовый лопнуть. Он пытался ухватить мысль, любую, и удержать её, рассмотреть, понять — но мысли рассыпались в пальцах, как сухой песок.

Когда я последний раз чувствовал вкус еды? Не помню. Когда я последний раз видел закат? Не помню. Сколько мне лет? ...

Лука поднял руки и посмотрел на них. Руки как руки. Ладони, пальцы, ногти. Знакомые. Его руки. Но сколько им лет? Девятнадцать? Двадцать? Он родился в... в... В каком году я родился? Ответа не было. Лука сидел на крыльце и смотрел на серое небо, и небо смотрело на него — равнодушно, пусто, никак. Где-то внизу дед Егор стукнул молотком. Раз. Два. Три.

— Чинить — не перечинить, — донеслось до Луки. — Вон, штакетина опять расшаталась.

Он закрыл глаза. Это просто плохой день, — сказал он себе. — Завтра станет лучше. Но даже произнося это, он чувствовал — не слышал, не знал, а чувствовал костями, — что «завтра» не наступит. Что «завтра» здесь не бывает. Что есть только серое небо, и пустая каша, и дед Егор с молотком, и Марьяна у колодца, и мать у печи — одно и то же, снова и снова, вечность в форме одного бесконечного дня. Но эта мысль была слишком большой. Слишком страшной.

И Лука сделал то, что делал всегда, — отодвинул её в сторону, спрятал за спину, забыл.

Встал. Пошёл к калитке. Надо пройтись. Надо занять руки. Надо делать что-то, иначе мысли сожрут изнутри. Мне нужно доказательство, — вдруг подумал он.

— Хоть что-то, что я изменил в этом мире и что осталось измененным. Та береза... инициалы. Если они там, значит, я был мальчишкой. Значит, время шло.

Лука толкнул калитку и вышел со двора.