Читать онлайн "Ячейка"

От обхода здания вокзала Татьяну Ивановну отвлек крик ребенка.

Крик родился не внезапно. Сначала он зазвучал где-то вдалеке, робко и неуверенно, постепенно вырастая, будто кто-то крутил ручку громкости радиоприемника, понемногу прибавляя звук. Слабые всхлипывания перешли в протяжное завывание, затем окрепли, осмелели и, наконец, превратились в полноценный детский плач, способный в любое время поднять с постели любую мать.

Татьяна Ивановна остановилась посреди зала ожидания между рядами кресел, в одном из которых, вытянув ноги, дремал долговязый мужчина, закутанный в длинный черный плащ. Лицо его закрывала шляпа, рядом стоял серый матерчатый чемодан на колесиках. Рука Татьяны Ивановны замерла над планшетом с закрепленным на нем чек-листом, где она отмечала осмотренные помещения. За время ночного дежурства она обычно заполняла три таких листа, и сегодня этот был последним.

Плач прекратился.

Татьяна Ивановна зажмурила и потерла свободной рукой внезапно заслезившиеся глаза, тряхнула головой. Несколько секунд в зале ожидания висела привычная ночная тишина, нарушаемая лишь мерным посапыванием спящего пассажира. Когда Татьяна Ивановна открыла глаза и успела подумать, что звук ей послышался, он возобновился с большей силой.

Вне всяких сомнений, где-то в здании вокзала плакал ребенок.

Татьяна Ивановна, проработавшая на железной дороге больше тридцати лет, с таким столкнулась впервые. Она совершенно точно знала, что кроме дежурной смены и одного пассажира в длинном черном плаще, в здании никого не было. Часы на электронном табло над окошком справочной службы показывали половину пятого утра. «Говорил мне муж сотню раз, что на пенсию пора, – подумала Татьяна Ивановна. – А я ж упертая. Вот и до галлюцинаций доработалась, пожалуйста». А ведь буквально на прошлой неделе она в очередной раз достала из рабочего стола лист бумаги с аккуратно выведенным в правом верхнем углу «Начальнику Дальневосточной региональной дирекции железнодорожных вокзалов…» и попыталась написать слово «заявление», но передумала и убрала лист обратно, перевернув его чистой стороной вверх.

Ребенок тем временем продолжал захлебываться плачем, призывая окружающий жестокий мир обратить на него внимание и требуя соразмерной платы за тишину и спокойствие. Высокие потолки вокзала многократно отражали надрывные пронзительные звуки, и вскоре те заполнили собой все пространство. Стало трудно определить, где находится источник. Татьяна Ивановна покосилась на спящего пассажира, но тому плач, похоже, не мешал.

Чтобы с чего-то начать, Татьяна Ивановна прошла к входной двери, отперла ее и выглянула на улицу. Свежий октябрьский воздух, словно прячась от холода, ворвался внутрь, отчего по коже Татьяны Ивановны побежали мурашки. Ночь, однако, хранила свою тишину, и лишь высоко над головой тонко позвякивал раскачиваемый порывами ветра электрический провод, бившийся о фонарный столб.

Татьяна Ивановна заглянула в комнату охраны, но и здесь помощи ждать было не от кого: охранник спал, сидя за столом и уложив голову на руки. «Затекут же», – подумала Татьяна Ивановна и аккуратно притворила дверь.

Закралась мысль, а не мерещится ли ей этот крик, раз уж эти двое спокойно спят. Детский плач снился ей ночами тем чаще, чем сильнее она наседала на старшего сына по поводу внуков. Человеку за тридцать, а он даже не чешется. Может быть, конечно, не стоило напоминать сыну об этом странном, по мнению Татьяны Ивановны, обстоятельстве при каждом телефонном разговоре, но сдержаться было очень трудно. Не решил же он ее без внуков оставить? Не хочет ведь он, чтобы мама воспитывала до конца жизни одного только папу, которого, ко всему, воспитывать бесполезно? Легче объяснить ребенку, что не надо полоскать рот остатками чая, что локти на столе – это бескультурно, и что не составляет труда воспользоваться хвойным освежителем воздуха на водной основе с антибактериальным эффектом после того, как сходил в туалет, даже если по-маленькому, и руки вымыть не засохшим потресканным куском старого дегтярного мыла, а тем лавандовым со смягчающим кремом, которое купила заботливая супруга.

Татьяна Ивановна решила, что чек-лист ей в помощь, и, вернувшись к его началу, стала осматривать одно помещение за другим. Она еще раз окинула взглядом зал ожидания, прошла в операционный зал. Подошла к кабинету начальника вокзала, для верности постучала и, прижав ужо к замочной скважине, прислушалась. Подергала ручку двери медпункта. Обошла туалеты, включая мужские, хотя пару минут стояла перед входом в нерешительности, гадая, может ли быть внутри какой-нибудь незамеченный ею пассажир. В багажном отделении было темно, но, даже не включая света, Татьяна Ивановна по стоявшей глухой тишине поняла, что ребенка здесь быть не может.

Оставалось одно помещение, и Татьяна Ивановна с ужасом поняла, что произошло, хотя поверить в такое было невозможно.

Камера хранения вокзала давно не нуждалась в кладовщике: ячейки работали автоматически. Пассажиру оставалось разместить сумку в ячейке, оплатить хранение картой и получить чек с кодом. Очень удобно. Только вот никто не следил за тем, что пассажиры кладут внутрь.

Камера хранения представляла собой изогнутое буквой Г помещение, по обеим стенам которого в три ряда размещались ячейки в фирменных красно-серых цветах. На дверце каждой ячейки крупными черными цифрами значился порядковый номер. Лампа дежурного освещения над дверью сонно лила блеклый дрожащий свет, едва разгоняя ночной полумрак. В воздухе Татьяна Ивановна уловила слабый горьковатый запах, казавшийся знакомым.

Среди всего этого напускного спокойствия надрывно кричал ребенок. Звук был чистым, громким, словно тот, кому пришло в голову оставить здесь дитя, в последний момент сжалился и оставил дверцу ячейки открытой, чтобы ребенок мог дышать.

О том, кто бы это мог быть, Татьяна Ивановна решила подумать позже. Сердце ее гулко колотилось, внутри начал закипать гнев. Никогда она не позволяла причинять вред собственным детям, всегда оберегала их от любого посягательства, будь то грубый воспитатель в детском саду, придирчивый учитель в школе или слишком добрая свекровь, разбаловавшая ребятню до невозможности. Татьяна Ивановна преисполнилась решимости свершить правосудие и по отношению к чужому ребенку. Она пощелкала выключателем на стене, но лампы не зажглись. Тогда она включила карманный фонарик, который всегда носила с собой на дежурства, и пробежала лучом по рядам ячеек. Все закрыты. Татьяна Ивановна свернула направо, пройдя в другую часть камеры хранения. Крик стал громче.

Дверца ячейки, располагавшейся по центру в среднем ряду у дальней стены, была приоткрыта.

Татьяна Ивановна засуетилась, захлопала себя по бокам, бросила планшет с чек-листом на крышку шкафа, рассовала ручку, фонарик и связку ключей по карманам, бросилась к ячейке и с замиранием сердца резко дернула дверцу на себя. Та бесшумно отворилась.

Крик ребенка усилился, а затем вдруг прекратился.

Татьяна Ивановна, прищурившись, заглянула внутрь, пытаясь в темноте разглядеть очертания ребенка. Когда она поняла, что он, вероятно, лежит в самой глубине, у стенки, она просунула голову в ячейку и приблизила лицо к тельцу, сжавшемуся на холодной металлической поверхности. Ей показалось, что он тяжело и надрывно дышит. Знакомый запах стократно усилился и стал вонью, доносящейся обычно из мусорного ведра после того, как оно простоит нетронутым несколько дней.

Пока Татьяна Ивановна пыталась связать ощущения воедино и понять, что происходит, беззащитное тельце пошевелилось и уставилось на женщину двумя светящимися в темноте красными глазками. Затем уши Татьяны Ивановны пронзила острая боль. Женщина дернулась и попыталась податься назад, но что-то удерживало ее. В тот момент, как Татьяна Ивановна начала кричать, что-то острое пронзило ей гортань, и вместо крика в ячейке раздалось лишь влажное бульканье. Татьяна Ивановна уперлась руками в края ячейки и потянула себя назад. Боль вспыхнула ярче, затмив собой все другие ощущения. Татьяна Ивановна успела почувствовать, как нечто шершавое оплело ее шею и резко раскрутилось в обратную сторону.

Красные глазки, помойный смрад, пронзительная боль, непослушный муж, нелюбимая работа и камера хранения железнодорожного вокзала перестали существовать.

Долговязый пассажир вздрогнул, потянулся одними ногами, вынул из кармана плаща правую руку, снял с лица шляпу, водрузил ее на голову, сел. Растер темное морщинистое лицо ладонями. Оглядел черными глазами зал ожидания, удовлетворенно хмыкнул, зевнул. Поднялся с кресла, вытянул из чемодана выдвижную ручку, мягкой неторопливой походкой прошествовал к камере хранения, скрылся за поворотом.

Через несколько минут он вышел оттуда и направился к выходу из вокзала, волоча за собой явно потяжелевший чемодан, колесики которого оставляли после себя на полу две красные полоски.