Читать онлайн "Черный круг"

Чёрный круг

Часть 1. Молчание «Решительного»

Время в кабинете на Лубянке текло иначе — не медленно и не быстро, а будто сквозь толщу плотного, слегка мутного стекла. Полковник Департамента военной контрразведки ФСБ Артем Сергеевич Волков сидел напротив начальника департамента, и этот эффект проявлялся с особой силой, слова генерала Кольцова доносились будто из соседней комнаты, глухие и отстранённые.

- «Срочно. Сирия. Тартус. БДК «Решительный», прекратил выходить на связь восемнадцать часов назад. Обнаружен беспилотником-разведчиком в сорока милях от порта, дрейфующим, никого на палубах. Активных сигналов нет. Когда наш буксир подошёл, то при высадке абордажной группой выяснилось: экипаж — пятьдесят три человека — отсутствует. Ни следов борьбы на палубе, ни сигналов бедствия».

Волков кивал, его сознание автоматически, как хорошо отлаженный сепаратор, отделяло факты от эмоций. Тридцать семь лет, восемнадцать из них — в органах. Специализация — нестандартные инциденты, трещины в обыденности, куда проваливалась логика. Он не любил слово «аномалия» — оно пахло ненаучной фантастикой. Предпочитал термин «неустановленные обстоятельства». Их в его практике накопилось достаточно, чтобы выработать особого сорта профессиональный пессимизм.

«Самолёт ждёт на Чкаловском. На месте тебя встретит оперативная группа. Подполковник Громов, офицер следственного отдела Черноморского флота. Он отвечает за техническую и криминалистическую часть осмотра. И майор Шумилин, наш человек из местной резидентуры. Будет твоим связным и обеспечит взаимодействие. Задача — установить причины произошедшего. Любые. От технического сбоя до… чего угодно. Докладывай напрямую».

Генерал Кольцов посмотрел на него тем оценивающим взглядом, который Волков знал давно — взглядом человека, отправляющего сапёра на минное поле, где почва может оказаться миной целиком.

- «Есть вопросы?»

- «Полномочия по взаимодействию с флотским командованием и следственной группой?» — уточнил Волков, его голос звучал ровно, как линия горизонта.

- «Исчерпывающие. Громов и Шумилин проинструктированы. Ты — голова. Они — глаза и руки. Действуешь по ситуации».

Выход из кабинета был похож на возвращение из барокамеры. Давление привычного мира обрушилось на плечи — шум коридоров, спешка, плоский свет люминесцентных ламп.

Через три часа он уже сидел в кресле Ил-76, набитого рёвом двигателей, взявшего курс на Хмеймим.

Часть 2. Морские знаки

Жара в Тартусе была иной, нежели московская. Она не парила, а выжигала, оставляя после себя кислородное голодание и металлический привкус на губах. На причале его встретил майор Шумилин — подтянутый, с лицом, которое запоминалось не чертами, а выражением: профессиональная внимательность, под которой чудилась глухая, затаённая усталость.

- «Полковник, добро пожаловать. Подполковник Громов уже на борту с группой. Корабль на внешнем рейде. Осмотр верхних палуб ничего не дал — чистота неестественная, музейная. Как будто и не было ни одного человека».

Вертушка Ми-8 оторвала их от причала и понесла над водой, которая с высоты казалась не жидкой, а плотной, как полированная плита тусклого металла. Большой десантный корабль проекта 775 покоился на идеально спокойной воде. Он выглядел чистым, даже нарядным. И абсолютно мёртвым. Отсутствовал даже тот неуловимый гул жизни, низкочастотный пульс обитаемого судна, — вибрация генераторов.

На палубе их ждал подполковник Громов — крепкий, с бычьей шеей и коротко стриженными щетинистыми волосами, но с неожиданно цепким, аналитическим взглядом, который сразу изучал Волкова, а не просто фиксировал его присутствие.

- «Волков? Громов. Заходите. Здесь… здесь ничего нет. И это «ничего» — единственное, что здесь есть. Оно материально».

Первое, что обрушилось на Волкова при переходе в рубку, — тишина. Её физическая весомость. Звук вертолёта растаял, и наступила абсолютная звуковая пустота, гулкая и завершённая, словно их поместили внутрь колокола. Воздух был чист, почти стерилен, с лёгким шлейфом машинного масла и краски. Но под этим слоем привычных запахов висело иное ощущение — не запах даже, а ощущение пустоты, как после сильного мороза, когда холод не пахнет, а выедает все другие ароматы, оставляя лишь ледяную стерильность.

Они спустились вниз, группа теней в жёлтых лучах фонарей. Громов шёл впереди, его движения были тяжёлыми, но уверенными — хозяина, знающего каждый угол. Шумилин двигался легко, по-кошачьи, его взгляд скользил по углам, выискивая несоответствия. Двое техников-криминалистов из группы Громова замыкали шествие, их инструменты тихо позвякивали в такт шагам.

Они проверяли отсек за отсеком, каюту за каютой. И везде — одно и то же. Безупречный порядок. Заправленные койки. Аккуратно сложенная форма. На камбузе — вымытая посуда, готовая к ужину, который так и не состоялся. В рубке — журналы, заполненные до момента, за шесть минут до последнего сеанс связи. Никаких следов спешки, борьбы, паники. Как будто пятьдесят три человека одновременно, по какому-то неведомому сигналу, отложили дела, встали и… ушли.

Волков чувствовал, как у него по спине ползёт холодок, не имеющий ничего общего с кондиционированным воздухом корабля. Он бы предпочёл увидеть баррикады, следы крови, признаки взрыва. Это был бы мир, где он знал правила. Эта же чистота была откровением иного рода — молчаливым, совершенным, а потому невыносимым.

Именно тогда один из техников Громова, молодой парень с тонкими, нервными пальцами, нашёл первое.

- «Товарищ подполковник. Посмотрите».

Он светил фонариком на стену в коридоре. Луч вырвал из мрака знак. Не граффити, не царапина. Чёткий, будто выведенный уверенной рукой рисунок. Он напоминал странный гибрид какой-то письменности и орнамента: вертикальная черта, от которой, как ветви от древесного ствола, отходили острые, ломаные под прямым углом линии. Внизу — схематичное изображение, похожее то ли на стилизованную птицу с распростёртыми крыльями, то ли на угловатый трезубец. Цвет — тёмно-коричневый, ржаво-бурый, почти чёрный. Волков наклонился. Знак казался не нарисованным, а въевшимся в металл, как клеймо. От него исходила леденящая стерильность, усиленная в разы — сухой холод, не имеющий источника.

- «Не похоже на краску», — пробормотал второй техник, проводя в перчатке пальцем по краю рисунка. Материал не отслоился, не стёрся. Он был частью поверхности.

Знаки множились. Они обнаружились повсюду. В каютах, в машинном отделении, даже на внутренней стороне двери холодильника. Волков, не будучи лингвистом, считывал в них не смысл, а намерение. Они были разными, но в их геометрии, в уверенности линий, в упрямом повторении одних и тех же элементов — читалась не случайность, а жесткая, чуждая логика. Это не были каракули. Это было послание. Послание, к которому не было ключа. Их расположение не поддавалось логике. Не было центра, композиции. Они возникали хаотично, как сыпь, как лихорадочный бред, прорвавшийся на поверхность стали.

Волков приказал всё сфотографировать, сделать пробы вещества. Сам же стоял в центре кают-компании, внутри этого ледяного кокона, испещрённого письменами безумия или иного разума.

- «Никаких признаков внешнего воздействия, — голос Громова был низким и густым, как машинное масло. Он говорил, глядя не на Волкова, а на стену со знаками, как бы сверяя свой отчёт с их молчаливым присутствием. — Оружие в сейфах, спасательные средства на местах. Погода была идеальная. Никаких подводных толчков. Биологических следов — ноль. Ни отпечатков, ни волокон, ни частиц кожи. Стерильно, как в операционной.»

- «А эти… рисунки?» — спросил Волков, его взгляд упёрся в иллюминатор, в безмятежное, обманчивое море.

- «Материал не идентифицирован, — отозвался Шумилин, не отрываясь от предварительных записей техников. Его пергаментное лицо не дрогнуло, но в углу глаза заплясала крошечная, едва заметная судорога. — Не краска, не ржавчина. Спектральный анализ показывает присутствие элементов, не характерных для морской среды. Как будто… внедрённое».

- «Внедрённое откуда?»

Громов хрипло кашлянул, переведя взгляд с Волкова на Шумилина и обратно. «Оттуда, откуда и люди исчезли, — произнёс он с ледяной, почти злой прямотой. — Логика-то одна. И то, и другое — вне рамок. Вне моего устава, вне ваших инструкций. Вне всего.»

В глазах Громова читалась ярость беспомощности, у Шумилина — холодная настороженность крысы, учуявшей кота. А Волков чувствовал, как внутри него что-то ломается. Не нервы — фундамент. Весь его опыт, вся карьера, построенная на аксиоме «ничто не происходит просто так», рассыпалась в пыль, как труха. Он смотрел на эти знаки, и они смотрели на него. Не угрожая. Не объясняя. Просто были. И в их спокойном, уверенном существовании заключалось самое пугающее: они были здесь законно. Они и были теперь хозяевами этого железа. А он — непрошеным гостем в доме, где все правила написаны на языке, которого он никогда не поймет.

Часть 3. Доклад

Обратный путь в Москву был похож на медленное всплытие с немыслимой глубины. Серое небо Подмосковья, знакомые контуры здания на Лубянке — всё казалось теперь бутафорским, ненастоящим, слишком простым после той сложной, выжженной тишины корабля-призрака. Волков чувствовал себя контрабандистом, везущим в багаже нечто иное — не фотографии, а само это молчание, этот холод, сжатые теперь в цифровые файлы папки «Решительный».

Доклад генералу Кольцову был краток и сух. Волков изложил факты, как выкладывает на стол пронумерованные улики. Он опустил свои ощущения — тот физический холодок в основании черепа, ощущение ледяной стерильности, которое преследовало его даже в самолёте, и чувство наблюдения, исходившее не от людей, а от самих стен. Он показал фотографии.

Кольцов перебирал снимки толстыми, неподвижными пальцами. Его лицо, обычно непроницаемое, как отполированный базальт, выдавало едва заметное напряжение — крошечную трещину в монолите. Это была не тревога, а раздражение мастера перед поломкой, для которой нет названия в каталогах.

- «Итак. Экипаж пропал без следа. Причины — нулевые. Материального ущерба — нет. Корабль на ходу. Но стены исписаны… этим». Он отложил стопку фотографий, и они легли на полированное дерево стола с тихим, обвиняющим шуршанием. «Ваше мнение как специалиста, Волков?»

Голос полковника был ровным, но в нём слышалось металлическое напряжение троса, натянутого до предела. «Исключаем диверсию — нет следов проникновения или взрыва. Исключаем захват — нет борьбы, оружие на месте. Исключаем техническую катастрофу или массовый психоз — системы в норме, записи в журналах спокойные до последней минуты. Остаётся вариант преднамеренного, организованного оставления судна пятьюдесятью тремя людьми, что само по себе — нонсенс. Или…»

- «Или?» Кольцов не стал помогать ему. Он ждал, когда тот произнесёт это сам.

- «Или нечто, не входящее в стандартный перечень угроз и чрезвычайных происшествий. То, с чем наши схемы не работают. С чем не работают схемы вообще».

В кабинете повисла тяжёлая, вязкая тишина. Генерал взял со стола один из снимков, где был запечатлён особенно сложный знак — переплетение концентрических кругов, из которых, будто щупальца, вырывались стреловидные отростки.

- «Экспертиза вещества, — произнёс он, не глядя на Волкова, — ничего не дала. Нет аналогов в базах. Состав… неопределим. Как будто написано чем-то, не имеющим отношения к таблице Менделеева». Он произнёс это без тени иронии, с досадой учёного, столкнувшегося с ошибкой в фундаментальных константах. «Дело висит. Пятьдесят три человека. Ответить надо… Прекратить уголовное дело. По статье 24-й.»

Волков почувствовал в груди резкий, почти физический протест. Прекратить? По пункту 2-му? В связи с отсутствием состава преступления? Значит, юридически признать, что в исчезновении пятидесяти трёх человек нет признаков деяния, предусмотренного уголовным законом. Что это не преступление, а нечто иное, лежащее за гранью Уголовного кодекса. Это значило не просто сдать дело в архив, а поставить юридическую точку: виновного нет и быть не может, потому что его не существует в парадигме закона. Его аналитический ум, уже отравленный безупречным абсурдом происшедшего, взбунтовался. Система была готова признать собственное бессилие, оформив его актом о прекращении, и он должен был стать тем, кто этот акт подпишет.

- «Товарищ генерал. Разрешите инициативу. Эти знаки… они что-то означают. Это не каракули сумасшедшего. Это система. Чуждая, возможно, безумная, но система. Если это чья-то сатанинская шутка или симптом коллективного помешательства — мы это отсеем. Но если нет… Если это действительно сообщение, или след, или симптом чего-то иного…»

- «Предлагайте», — отрезал Кольцов, его взгляд стал пристальным, острым.

- «Прогнать через ИВЦ. Все изображения. На предмет возможных смыслов. Аналогий в исторических шифрах, сакральной символике, даже в патологических рисунках из психиатрических клиник. У них есть вычислительные мощности и разнообразные базы данных. Если и это даст ноль — что ж. Тогда закрываем».

Генерал задумался, его пальцы медленно барабанили по фотографии. Потом кивнул, один раз, коротко и резко.

- «Хорошо. Даю неделю. Готовьте запрос со всеми материалами. Но, Волков…» Он откинулся в кресле, и его лицо вдруг показалось Волкову невероятно усталым, усталым от груза всех нераскрытых дел, всех невысказанных тайн, которые копились в сейфах этого здания десятилетиями. «Не надейся найти ответ. Иногда его просто… нет. И это — самый страшный ответ из всех возможных. Он означает, что мир больше, чем мы думаем. И что наши правила в нём — не главные».

Часть 4. Расшифровка пустоты

Запрос в информационно-вычислительный центр ФСБ был оформлен с грифом «Особой важности» и предельной сухостью. Волков приложил всё, что имело вес в системе: высокодетализированные фотографии знаков, протоколы всех экспертиз, схемы расположения отсеков.

Ожидание было томительным и парадоксальным. Волков вернулся к текущей работе — бумагам, отчётам, плановым проверкам. Но его сознание было где-то там, в вычислительных облаках ИВЦ, где машины, лишённые интуиции и страха, пытались найти узор в хаосе. Он ловил себя на том, что во время долгих совещаний его рука автоматически выводила на полях блокнота круги и острые углы. По ночам он просыпался от того, что воздух в его московской квартире, пахнущий пылью и старой мебелью, внезапно казался ему чужим — в нём мерещился тот самый холодный, безжизненный вакуум.

Ответ пришёл на шестой день, под вечер. С курьером — плотная картонная папка с матовой чёрной плёнкой и сопроводительным письмом на фирменном бланке ИВЦ. Вес папки был обманчиво невелик, но Волков взял её с ощущением, что поднимает свинцовый слиток.

- «На Ваш запрос № 447-АВ», — начиналось письмо. Далее следовал сухой, выверенный до стерильности канцелярский язык. Но за этой безупречной формой, как почувствовал Волков, скрывалось нечто иное — не недоумение даже, а смутная настороженность. Машины не пугаются, но их операторы, получая от машин определённые выводы, — могут.

Анализ изображений проводился по трём основным направлениям:

Психиатрическое/криминальное: не соответствуют известным образцам психопатологического искусства. Отсутствует хаотичность. Напротив, прослеживается выраженная внутренняя структура, повторяемость элементов, что свидетельствует о системе. Системе, чужой человеческой логике, но системе.

Историко-культурное: Частичные аналогии обнаружены в крайне ограниченном и специфичном сегменте источников. Наибольшее формальное сходство (порядка 31% по алгоритму морфологического сравнения) — с образцами протофиникийского письма из архивов Угарита (XIII век до н.э.), а также с отдельными, не поддающимися дешифровке знаками библского письма. Однако совпадения фрагментарны, целостной грамматики или известного лексикона не образуют.

Гипотетическое: По разрешению начальника ИВЦ была применена непроверенная гипотеза профессора Г.Ф. Турчанинова о возможной числовой или координатной подоплёке некоторых древних нерасшифрованных письменностей. При наложении данной гипотетической модели на предоставленные изображения, алгоритмы выделили повторяющиеся числовые последовательности. При интерпретации этих последовательностей как географических координат (широта/долгота в системе WGS-84) была получена единственная консистентная точка на территории Российской Федерации.

Волков, чувствуя, как у него холодеют кончики пальцев, перевернул страницу.

Там была карта. Не схематичная, а подробная, спутниковая. Увеличенный фрагмент Северной Карелии, в приграничной зоне. Удалённый, безлюдный район. Ни посёлков, ни обозначенных дорог. Только синева озёр, буро-зелёные массивы тайги и серые усыпи скал. Красный, идеально отпечатанный крестик отмечал точку примерно в тридцати километрах от ближайшего обозначения на карте — высохшего ныне хутора с финским названием.

К письму прилагались материалы спутниковой съёмки. Снимки в разное время года, суток, в видимом и инфракрасном спектрах. Лето — море зелени, зеркало озера. Осень — пожар багрянца. Зима…

Волков замер, вглядываясь в зимний снимок. Всё вокруг, на сколько хватало взгляда, было укрыто ровным, пушистым саваном снега. Кроме одного места. Того самого, что отмечено крестиком. Там, на берегу одного из озёр, чётко читался чёрный, почти идеально круглый участок земли. Словно огромная, аккуратная монета, прижатая к белой скатерти. Снег над этим кругом не лежал. Совсем. Он либо не падал туда, либо таял, едва коснувшись поверхности, не оставляя ни намёка на влагу.

Волков отложил снимок. Его рука потянулась к последнему листу в папке. Это была не распечатка, а сканированная копия, вырванная, судя по всему, из какого-то ведомственного архива. Вверху — штемпель: «Секретно. Отчёт о происшествии в районе оз. Куттиярви от 28.12.1939. Старшина Крутов И.В.»

Волков начал читать. Сначала бегло, схватывая суть, потом медленнее, с каждым словом чувствуя, как по его коже, под тканью рубашки, пробегают мурашки. Сухой, скупой, уставной язык военного донесения, пробивающийся сквозь простую грамотность солдата. Но за этими казёнными фразами — бездна.

*«…доложить, что наш отряд в составе 13 чел. подвергся нападению неизвестного противника в районе отметки 47-Б… признаки не соответствуют действиям финских диверсионных групп или регулярных частей… воздействие на личный состав имело характер, вызывающий мгновенное обморожение и кристаллизация тканей с последующим разрушением… наблюдались странные световые и температурные явления, не связанные с погодными условиями… потеряно 10 чел., в том числе лейтенант Гордеев… в результате отхода вышли к озеру Куттиярви, где обнаружены каменные сооружения (сейды) неясного назначения с нанесёнными на них рисунками, похожими на приложенные эскизы… красноармеец Прокошин А.С., имевший этнографические познания (по его словам, от ссыльного учёного), заявил, что это место силы, называемое «Хийси», и требуется проведение особого обряда для его «закрытия» или «успокоения»… я, как старший, принял решение отступить… Прокошин А.С. добровольно остался на месте для проведения указанных действий… при отходе наблюдали устойчивое свечение в районе сейдов и изменение видимого рельефа местности (искривление, «дрожание» воздуха)…»*

К отчёту были приложены эскизы — неумелые карандашные наброски, сделанные рукой солдата, вероятно, того самого Крутова. Ромбы, круги, острые углы, переплетения линий. Наброски были грубы, но в них безошибочно угадывалось то, что Волков видел на «Решительном». Только выведенное не таинственным веществом, а грифелем, под грубой бумагой полевой книжки, в декабре 1939 года.

В ушах стоял шум, как после взрыва. Волков откинулся на спинку кресла. И произнёс чуть слышно, только для себя:

«Ну вот мы и приплыли…»