Читать онлайн "Черный круг. Протокол"

ЧЕРНЫЙ КРУГ. ПРОТОКОЛ

Глава 1. Последствия

Свет в кабинете врача был плоским, безжалостным. Полковник Волков сидел на стуле напротив стола, отвечая монотонным «да» и «нет» на вопросы военного психолога. Формальность. Каждому, вернувшемуся из зоны ЧП, полагался осмотр.

— Нарушения сна? — спросил врач, не глядя на него, заполняя бланк. — Да. — Тревожность, не связанная с конкретными воспоминаниями? Чувство нереальности происходящего?

Волков посмотрел на стену позади врача. Там, где обои отходили углом, тонкая трещина расходилась лучами. На секунду линии сложились в чёткий, ломаный угол. Идеальный, невозможный в хаосе штукатурки. Он поморгал. Узор исчез, оставив лишь обычный изъян. Как мозг дорисовывает лицо в пятнах плесени, — мелькнуло у него. Находит паттерн.

— Да, — ответил он. — Синдром деперсонализации-дереализации. Посттравматическое. После командировки? — После, — кивнул Волков.

Врач выписал рецепт, рекомендацию на отпуск и направление к психотерапевту. Волков взял бумаги, вышел в коридор. У урны у входа он замер на секунду, разглядывая белый бланк. Он скомкал листок и выбросил. Лекарства не помогут. Лекарства от того, что ты начал видеть каркас мира, не предназначенный для глаз, не было.

Он вышел на улицу, на мокром асфальте, в пересечении трещин и теней от голых веток, его взгляд сам собой выцепил знакомый угол. Прямой, неестественный. Он замер, пытаясь понять — это игра света или… Знак исчез, стоило ему моргнуть. Но в груди, под рёбрами, остался холодный, скребущий комок. Не страх. Узнавание. Он отвернулся и быстро зашагал, но теперь его глаза, без его ведома, выискивали узоры в решётках водостоков, в разводах ржавчины на фургоне, в стыках плит. Мир стал похож на бракованную схему, и под слоем краски проступал чужой, угловатый монтаж.

В метро, в толчее, его внезапно толкнули в спину. Он обернулся — никого. Но на стекле вагона перед ним, в конденсате от дыхания, чья-то невидимая рука вывела два пересекающихся отрезка. Простой крест. Затем капля скатилась, превратив его в ломаную, почти правильную звезду. Волков резко отпрянул. Он вышел на первой же станции. Руки дрожали.

Глава 2. Серая папка

Поздний вечер. Пустой кабинет на Лубянке. Дело «Решительного» было формально закрыто, но для Волкова оно оставалось открытой раной. На столе лежала серая картонная папка без пометок.

Волков действовал в рамках служебных полномочий, оставшихся у него как у куратора архивной группы по итогам сирийского инцидента. Его запросы в другие ведомства и внутренние архивы были замотивированы стандартной формулировкой: «для сравнительного анализа в целях выявления потенциальных новых методов психофизиологического воздействия и диверсионных средств». Сухая, бюрократическая фраза, за которой можно было спрятать любую одержимость. Никто не удивился — полковник Волков заработал репутацию человека, который не умеет отпускать дела.

Он открыл папку. Внутри — не отчёт, а коллекция сбоев. Случаев, которые не нашли внятного объяснения и потому десятилетиями лежали в архивах под грифом «нестандартная ситуация» или «причина не установлена».

Его личные фотографии знаков с «Решительного». Распечатка из ИВЦ с сухим выводом и координатами в Карелии, и новые добавления. Он не искал чудес. Он искал совпадения по типу отказа. Ситуации, где логика событий давала резкий, необъяснимый сбой, а люди, попавшие в эпицентр, описывали схожие ощущения: дезориентация, искажение восприятия, потеря контроля.

Инцидент в Подольске (2015). Отчёт о внезапном каскадном отказе серверов резервного центра Минобороны. В графе «окончательная причина» стояло: «локальный перегрев, цепочка отказов, причина не установлена». Но в приложении был снимок с внутренней камеры наблюдения за минуту до сбоя. Сам оператор в своём объяснении написал: «перед глазами всё поплыло, как в мареве, на несколько секунд потерял ощущение, где верх, где низ». Эту часть объяснения красным подчеркнул следователь: «К обстоятельствам дела не относится. Стрессовая ситуация». Случай сочли техногенным, человеческий фактор — сопутствующим.

Пожар в цехе №4 завода «Карболит» (Владимир, 2003). Официально — нарушение техники безопасности. Но в фотоальбоме пожарных был кадр, который никому не был нужен: на обугленной стене, где пламя выжгло слои краски и штукатурки, обнажился кирпич. И на нём — почти идеально круглый участок спекшейся кладки, будто от мощного точечного воздействия. Никаких следов горючих материалов, которые могли бы дать такую локальную и геометрически правильную зону горения, не нашли. Фотографию подшили как курьёз, а потом забыли.

Дело лейтенанта Панина (Калужская область, 2009). Волков сам вёл его поверхностно тогда, будучи моложе. Офицер-ракетчик, дежуривший на КП, ночью в состоянии, оценённом как «аффективное», вывел из строя аппаратуру связи и на стене командного бункера выцарапал нечто, похожее на схему или бессвязные знаки. Его списали с диагнозом «острое психотическое расстройство». Символы сфотографировали для дела. Волков теперь смотрел на ту фотографию. Ничего особенного — кривые, нервные линии. Но почему-то именно это дело, давно закрытое, всплыло в памяти, когда он начал рыть архивы. Панин. Что с ним? Волков попытался вызвать в памяти лицо офицера из далёкого рапорта. И не смог. Вместо лица — белое пятно, как на засвеченной фотографии. 

Он раскладывал эти свидетельства на столе, не как улики, а как симптомы одной неведомой болезни. Он не искал смысла. Он искал ощущение. То самое, что висело в воздухе «Решительного»: момент, когда привычные законы мира — физические, логические — давали сбой.

Его пальцы, перебирая бумаги, вспомнили тот иной холод корабля. Холод не температуры, а нарушения правил.

Он достал чистый лист. Вверху написал: «Инциденты. Локации. Сопутствующие показания.» И начал выписывать. Сирия (акватория). Подольск. Владимир. Калуга. И последней строчкой — те самые координаты из ИВЦ. Карелия, район озера Куттиярви.

Он взял карандаш и начал с силой ставить точки на карте России, висевшей на стене. «Решительный» был далеко за её пределами, это да. Но когда грифель со стуком ткнулся в точку в Карелии, в висках возникла короткая, острая вспышка. Не боль. Звук. Высокий, чистый звук, будто звенит лопнувшая струна где-то в самой кости.

Он замер, оторвав карандаш от стены. Звук пропал. В кабинете стояла гробовая тишина. Но в ушах осталось ощущение пустоты, вакуума, выдавленного этим звуком.

С этого момента звон возвращался. Всегда неожиданно. Заполняя голову на две-три секунды. После него наступала мёртвая тишина, в которой на миг пропадали все фоновые шумы — гул города за окном, шаги в коридоре. Как будто мир выключался. Сначала раз в неделю. Потом чаще. Он проверял слух у врача — всё в норме. «Тиннитус на фоне посттравматического синдрома», — сказали ему.

Но Волков начал замечать нечто ещё. После каждого звона в памяти возникала лакуна. Небольшая, почти незаметная. Он пытался вспомнить мелодию, которую любил в юности, — и не мог. Имя преподавателя из училища выпало, оставив после себя лишь ощущение сухого голоса и ничего более. Раз за разом что-то стиралось. Не события, не лица близких — а именно эти нейтральные, фоновые детали прошлого. Как будто его сознание проходило дефрагментацию, как бы освобождая место.

Он посмотрел на карту. Точки висели на ней бессвязным роем. Никакой разумной системы, никакого рисунка. Кроме одной, самой абсурдной привязки. Зачем системе анализа инцидента в Сирии выдавать в числе прочих данных координаты глухого карельского озера? Это была ошибка, сбой алгоритма. Но сбои в таких системах не бывают просто случайными. Они бывают указательными. Алгоритм, натыкаясь на необъяснимый параметр, цепляется за любой, даже самый отдалённо похожий след в своей базе.

Мысль была проста и потому казалась почти еретической: что, если это не ошибка, а связь, которую уловила машина? Самая тупая, цифровая связь. Какое-то общее полевое условие, зафиксированное и там, и там. Не эпицентр. А… две точки на одной линии. Или два симптома одной причины.

Волков закрыл папку. Его пальцы были ледяными. Он несколько секунд сидел неподвижно, глядя на карту, утыканную точками. Его внутренний алгоритм поиска завершил цикл. Выдал не ответ, а единственную аномальную координату.

Он взял тот самый листок с координатами из ИВЦ. На обороте, на чистой стороне, он написал одно слово, подчеркнул его дважды, с таким нажимом, что бумага порвалась: «Куттиярви»

Название озера из того самого отчёта 1939 года. Единственная нить, которая хоть как-то привязывала эту цифровую призрачную точку к чему-то реальному, к бумаге, к истории, к человеческому следу.

3. Протокол. Начало

Дома, за экраном ноутбука, он загрузил спутниковые снимки по координатам. Зима… Приблизил. Бескрайнее белое полотно тайги. И на берегу озера — чёрный, идеально круглый участок. Снег не лежал на нём. Совсем. Край был резким, абсолютно чётким, без переходов.

Волков откинулся. В ушах зазвенела знакомая тишина — та самая, что следовала за звоном. Он распечатал снимок.

Затем — сканы из архива. Отчёт старшины Крутова. 28.12.1939 г. Сухой, скупой язык военного донесения, пробивающийся сквозь простую грамотность солдата.

*«…доложить, что наш отряд в составе 13 чел. подвергся нападению неизвестного противника в районе отметки 47-Б… признаки не соответствуют действиям финских диверсионных групп или регулярных частей… воздействие на личный состав имело характер, вызывающий мгновенное обморожение и кристаллизация тканей с последующим разрушением… наблюдались странные световые и температурные явления, не связанные с погодными условием… потеряно 10 чел., в том числе лейтенант Гордеев… в результате отхода вышли к озеру Куттиярви, где обнаружены каменные сооружения (сейды) неясного назначения с нанесёнными на них рисунками, похожими на приложенные эскизы… красноармеец Прокошин А.С., стоявший на посту у этих камней, заявил, что имеет этнографические познания (по его словам, от ссыльного учёного) и что это место силы, называемое «Хийси», и требуется проведение особого обряда для его «закрытия» или «успокоения»… я, как старший, принял решение отступить… Прокошин А.С. добровольно остался на месте смены поста для проведения указанных действий… при отходе наблюдали устойчивое свечение в районе сейдов и изменение видимого рельефа местности (искривление, «дрожание» воздуха)…»*

К отчёту были приложены эскизы — грубые карандашные наброски. Ромбы, круги, острые углы. В них угадывалось то, что Волков видел на «Решительном».

Именно эти «этнографические познания» Прокошина стали ключом. Волков открыл базу. Запрос: Прокошин Алексей Семёнович, призван в 1939.

Справка была сухой: место рождения — деревня Чёрный Бор, Вологодская область. В графе «особые отметки» стояло: «Проживал по адресу: д. 3 со ссыльнопоселенцем Лесницким А.Ф. (умер в 1938). Контакты носили бытовой характер.»

Цепочка выстраивалась сама собой. Ссыльный учёный, зарывшийся в местный фольклор в глухой вологодской деревне. Любознательный парень с соседней койки в той же избе, впитывавший его рассказы за чаем. Затем — призыв, война. И вот этот самый парень, попав в снега у озера Куттиярви, видит на камнях узоры и заявляет, что знает, что это и как с этим быть. Знания передались, как тихая болезнь. Случайно. И Прокошин оказался тем, кто в кромешном аду 1939 года не просто увидел аномалию, а узнал в ней «место Хийси» из рассказов стариков, записанных Лесницким. Он был единственным, кто хоть что-то понял — или решил, что понял.

Следующий запрос: Лесницкий А. Ф., ссыльнопоселенец, Вологодская область.

Волков написал служебную записку, сославшись на необходимость «проверить возможные корни деструктивной символики». Через несколько дней ему принесли папку из спецархива.

Это были не протоколы допросов. Лесницкий умер до новых репрессий. Это были полевые тетради и чертежи, изъятые участковым как «потенциально содержащие зашифрованные сведения».

Волков листал. Тетради были исписаны чётким, убористым почерком учёного. Описания обрядов, заговоров, местных поверий. Но в разделе «Практические наблюдения по аномальным зонам (по терминологии информантов — «местам Хийси»)» тон менялся. Исчезала этнография, начинался протокол.

Лесницкий записывал не мифы. Он записывал алгоритмы, которые старожилы применяли, чтобы «успокоить» такие места:

Материал: Кварцевый песок, промытый в родниковой воде. Рассыпается по линии «закрута против солнца» (на полях Лесницкий нарисовал спираль).

2. Звуковое сопровождение: «Гудение, чтобы совпасть с гудением земли». Рядом карандашная пометка: «Тон столь низкий, что воспринимается не ухом, а всем телом — как дрожь. Воздействует на вестибулярный аппарат. Гипотеза: попытка войти в резонанс с подземными толчками.»

Визуальный центр: Схематичное изображение «разлома» (прилагаемый рисунок был упрощённым, но узнаваемым знаком).

Вывод Лесницкого: «Данные практики, несмотря на мифологическую оболочку, несут сугубо прикладной, почти инженерный характер. Это попытка воздействовать на аномалию как на техническую неисправность. Интересно, какую именно «неисправность» они пытаются устранить?»

На последней странице последней тетради, уже другим, дрожащим почерком (учёный был тяжело болен), стояла одна фраза: «Поломка в самом полотне. Они шьют заплатки на дыру в мире. Шьют песком и гулом.»

Волков закрыл папку. Тишина кабинета стала иной — густой, наполненной. Теперь в ней звучали три голоса, сплетаясь в одну неумолимую логику.

Голос первый, выцветший от времени: рапорт старшины Крутова. Дрожание воздуха, как над раскалённым листом железа. Свечение от камней. Солдат, добровольно оставшийся «проводить обряд».

Голос второй, холодный и цифровой: спутниковый снимок. Чёрный круг на берегу. Абсолютный ноль данных там, где их быть не может. Голос третий, карандашный, из архива КГБ: тетради Лесницкого. «Поломка в самом полотне. Они шьют заплатки песком и гулом».

Эти три свидетельства не доказывали гипотезу. Они были её составными частями, найденными в разных ящиках одного и того же архива мира. Три вектора сходились в одной географической точке и в одной умозрительной: объект не был феноменом. Он был одним из повреждений. А в папке лежала расшифровка кустарной, многовековой попытки починки. Примитивный мануал, переписанный со слов тех, кто даже не знал слов «интерфейс» или «резонанс», он держал в руках не отчёт. Он держал аварийный протокол.

Теперь очередь была за ним, Волковым. У него были координаты поломки, чёрный круг. Была гипотеза, «дыра в полотне». Был аварийный протокол, инструкция Лесницкого. И был личный сигнал — звон в ушах, который не просто маячил, а методично очищал его память, готовя к чему-то.

Решение оформилось не как порыв, а как следующий логичный шаг в алгоритме. Но под холодным слоем этой логики шевелилось иное. Усталость. Не физическая. Экзистенциальная. Усталость от того, что его выскребали изнутри, стирая мелкие, никчемные, но его воспоминания.

Он забронировал билет до Петрозаводска. Арендовал «уазик-буханку». Собрал снаряжение: приборы, распечатки, мешок промытого кварцевого песка, портативный усилитель с мощным низкочастотным динамиком, на который был загружен звуковой файл, синтезированный по параметрам из пометок Лесницкого.

Перед выходом он посмотрел на карту. На точку в Карелии. История, оборвавшаяся в 1939-м на свечении и «дрожании воздуха», требовала продолжения. Он и был этим продолжением. Живым протоколом.

Глава 4. Протокол. Разлом

Дорога кончилась за восемьдесят километров до цели. Далее — зимник, едва накатанный лесовозами. «Буханка» ползла, подпрыгивая на колдобинах. За окном — бесконечная, давящая белизна тайги. Чем дальше, тем тише становилось внутри машины. Даже рёв двигателя казался приглушённым, словно ватой.

Волков сверялся с GPS. За десять километров до точки прибор начал сбоить. Стрелка компаса медленно вращалась, не находя севера. Он заглушил двигатель. Тишина обрушилась абсолютная. Такой не бывает в лесу. Ни ветра, ни скрипа снега, ни птиц. И — что было самым странным — в его голове тоже была тишина. Навязчивый полуденный звон не прозвучал. Как будто он уже приехал на станции, и пейджинг прекратился.

Волков сверился с GPS. На дисплее мигало расстояние до точки: 10.2 км. Он взял рюкзак и пошёл.

Первые два километра шли по плану. Лес стоял угрюмо, но привычно. Затем часы начали врать. По ощущениям и счёту шагов прошёл ещё километр, а навигатор показывал: 9.8 км. Ещё через полчаса упорного движения — 9.5 км. Пространство сжималось, словно резина, растягивая последние километры в бесконечность. Или, наоборот, сжимая время. Он шёл три часа по его часам, а солнце на белёсом небе не сдвинулось с места. В какой-то момент он просто перестал смотреть на приборы. Он шёл, пока лес вокруг не стал мёртвым. Не засушенным — именно мёртвым. Деревья были целы, но казались бутафорскими, как выставленные в ряд колья.

И тогда он увидел просвет между стволами — воду. Озеро Куттиярви. И на его берегу — Чёрный круг.

Он остановился. Снимок со спутника не передавал главного. Круг не был просто участком земли. Он был отсутствием. Полным и совершенным. Снег обрывался по его границе с хирургической точностью, не образуя сугроба, не подтаивая. Он просто заканчивался. Внутри круга лежала сухая, тёмная, будто спекшаяся земля. Ни травинки. Ни намёка на жизнь.

Но это было не самое страшное. Самое страшное было над кругом. Воздух над ним мерцал. Не как мираж от жары. Он мерцал, как плохо настроенный телевизор, порождая едва уловимые, угловатые тени. Геометрические абстракции, которые возникали и рассыпались, не имея источника. Они были двухмерными и в то же время бесконечно глубокими. Взгляд соскальзывал с них, не в силах зацепиться.

Волков почувствовал знакомый холод. Тот самый, с «Решительного». Холод не воздуха, а иного состояния материи. Он включил тепловизор. Экран показал ровную, однородную температуру по всему лесу. Кроме круга. Над кругом была пустота. Прибор не видел ничего. Ни тепла, ни холода. Абсолютный ноль данных.

Он разбил лагерь в трёхстах метрах, за скальным выступом, который хоть как-то закрывал от прямого вида на круг. Механические действия успокаивали, создавая буферный ритуал: вот щелчок каркаса палатки, шипение примуса, пар от кружки — протокол бытового выживания. Но стоило поднять взгляд на тот чёрный срез в реальности, ритм сбивался. Палатка, примус, кружка — всё это становилось бумажной бутафорией, натянутой на рёбра иного, угловатого каркаса. Он был на месте. Объект был перед ним.

В первый же день он провёл методичный осмотр местности в радиусе пятисот метров от чёрного круга. Это не было любопытством. Это была проверка гипотезы. Он искал хоть какой-то след Прокошина. Кости, истлевшую ткань, гильзы от трёхлинейки, котелок — что угодно, что могло остаться от солдата, оставшегося здесь в декабре 1939-го «для проведения обряда». Он шагал по периметру, вглядывался в основания валунов-сейдов, осматривал расщелины. Он не нашёл ничего. Ничего, что говорило бы о человеческом присутствии. Это место было стерильным. Как будто история с Прокошиным не оставила в нашем мире ни малейшего физического отпечатка. Либо его «обряд» был настолько тотальным, что стёр его самого из этой точки реальности. Либо… он ушёл. Не в смерть, а в иную категорию отсутствия.

Эта находка — точнее, её полное отсутствие — была красноречивее любых артефактов. Она подтверждала самую безумную часть догадок Волкова. Пространство здесь не просто было повреждено. Оно было активно. И оно ничего не отпускало.

Следующие двое суток он вёл наблюдение. Приборы, как он и предполагал, фиксировали аномалии, но не объясняли их. Магнитометр зашкаливал, потом обнулялся. Дозиметр показывал ноль радиации. Атмосферное давление над кругом было стабильным и не менялось с погодой. Каждые шесть часов, с пугающей точностью, пространство внутри круга сжималось — стволы деревьев на другом берегу, видимые через круг, на секунду искажались, будто в кривом зеркале, а потом возвращались. Это было дыхание. Дыхание чего-то, для чего пространство — не данность, а переменная.

На третью ночь Волков решился. Он взял мешок с промытым кварцевым песком, компактный портативный динамик с усилителем и записанным низкочастотным тоном, — устройство, способное воспроизвести тот самый «гудящий» звук, воздействующий на тело. И — самое главное — большую, чёрно-белую распечатку на плотной бумаге. На ней был единственный рисунок: схематичное изображение, срисованное с тетради Лесницкого.

Это не было красивым узором или священным символом. Это было похоже на некорректно отображённую архитектурную схему или бракованный чертёж микросхемы. Комбинация острых углов, неестественно изломанных линий и идеально ровных отрезков, которые сходились в одной точке, но не образовывали замкнутой фигуры. Глаз не находил в этом рисунке ни начала, ни конца, ни центра, ни периферии. Он просто царапал сознание, как ложка по стеклу, требуя бессмысленного и бесконечного прослеживания линий. Для Волкова это был «разлом» — единственное подходящее слово. Зримая трещина в самой логике изображения.

Он подошёл к границе круга, быстро рассыпал песок по спирали, развернув её против часовой стрелки, как предписывал протокол. Установил динамик, направив его в центр круга. Поставил перед собой на штатив распечатку с рисунком и направил на неё луч налобного фонаря.

Он сделал глубокий вдох. Вязкий воздух обжёг лёгкие. Нажал кнопку воспроизведения.

Низкий, почти не слышимый, но всепроникающий гул заполнил всё вокруг. Звук был не в ушах — он вибрировал в костях, в зубах, вползал под черепную коробку. Давление в висках стало невыносимым.

Волков уставился на рисунок «разлома», пытаясь удержать взгляд на пересечении линий, как требовал протокол — «создать визуальный якорь». Затем, преодолевая физическое сопротивление, перевёл взгляд на сам круг.

И увидел.

Мерцающие тени над кругом замерли. На секунду. Потом они не исчезли, а сложились. Сложились в огромную, сложную, трёхмерную структуру, которая повисла в воздухе. Она не была чудовищем. Она была чертежом. Чертежом чего-то невообразимо сложного, написанным на языке чистой геометрии, лишённом любых намёков на биологию, на физику, на что-либо знакомое. Эта структура пульсировала в такт гулу.

Протокол работал. Он не «успокоил» место. Он проявил его истинную форму. Он стал катализатором.

И тогда он почувствовал не тягу. Физическую силу, как ток воды, устремлённый в центр круга. Его не тянуло телом. Его тянуло вниманием. Взгляд буквально засасывало в геометрическую сердцевину, вырывать его было мучительно, как отрывать кожу от льда. Он почувствовал, как его собственное зрение расслаивается. Одним глазом он видел палатку, лес, снег. Другим — только нарастающую, поглощающую всё сложность структуры. Это не было галлюцинацией. Это было разделение восприятия. Его мозг отчаянно пытался сшить два потока в один образ, и от этого в затылке горел огонь.

Гудение из динамика стало меняться. Низкий тон пополз вверх, превращаясь в пронзительный, раздирающий сознание визг. Песчаная спираль перед Волковым зашевелилась. Зёрна песка начали подпрыгивать, выстраиваясь в новые, более мелкие спирали, образуя фрактальный узор.

Волков почувствовал, как его собственное тело перестаёт слушаться. Не от страха. От изменения правил. Сила тяжести под ногами ослабевала. Он видел, как снежинки, падавшие рядом, замирали, а потом начинали медленно подниматься вверх.

И тогда из центра геометрической структуры, из самой её сердцевины, на него уставилось внимание. Не взгляд. Внимание. Безразличное, всеобъемлющее, как внимание вселенной к пылинке. Оно не было враждебным. Оно было констатирующим. Оно фиксировало факт наличия наблюдателя, который посмел применить резонансный зонд.

Волков из последних сил выключил динамик. Гул оборвался.

Всё рухнуло мгновенно. Геометрическая структура рассыпалась на мерцающие тени. Песок осел. Снежинки упали. Гравитация вернулась, и Волков грузно опустился на колени, давясь кашлем.

Когда поднял голову, мир был не целым. По краю зрения, словно трещина на стекле, стоял неподвижный, блеклый отголосок той геометрии. Фосфен. След на сетчатке, который не исчезал. Он провёл рукой перед лицом — тень геометрии накладывалась на его пальцы, искажая их контур.

Он поднял голову. Круг был, как прежде. Но теперь он знал. Он видел не аномалию. Он видел интерфейс. Место, где полотно реальности было не порвано, а… отогнуто. И за отогнутым краем лежало ТО, что никогда не предназначалось для восприятия. Протокол Лесницкого был не ремонтом. Он был инструментом для заглядывания за край.

Он вернулся в палатку. Налил чай. Рука дрожала, и он смотрел, как в кружке, поверх отражения керосиновой лампы, мерцает тот самый угловатый фосфен. Он был теперь с ним. Как шрам на глазу.

5. Протокол. Осознание

Волков не спал. В тишине палатки его сознание, раскалённое экспериментом, ковало новое понимание. Оно складывалось, как страшная мозаика, кусок за куском.

Первый кусок — механизм. Он видел цепь, растянутую на тысячелетия. Человек древности заходил в место, подобное этому, где «полотно» было тоньше. Его психика, не защищённая шумом цивилизации, улавливала сырой сигнал. Не образ, не мысль — воздействие. Звон в ушах. Геометрические фосфены на сетчатке. Искажение пространства, потеря ориентации. Чистый, нефильтрованный шум из-за края реальности. И мозг, этот великий фабрикант смысла, приступал к работе. Он был не в силах принять данные в их чистом, чуждом виде. Он был обречён перерабатывать их во что-то знакомое. Он брал эти абстрактные паттерны и проецировал на них свой собственный внутренний мир — страхи, надежды, картину устройства вселенной, слепленную из мифов и опыта выживания в лесу. Вспышка геометрии становилась ликом божества. Давящее присутствие — гневом духов предков. Звон — голосом из мира мёртвых или нашептыванием неведомого.

А потом шаман, вернувшись к соплеменникам, чтобы передать непередаваемое, начинал имитировать условия контакта. Не понимая сути, он повторял форму, родившуюся из сплава внешнего сигнала и внутреннего содержания своего разума. Шёл на то же место. Пел монотонный гул, похожий на тот, что звучал в костях. Рисовал на песке искажённое воспоминание о вспышке — и в этих углах и спиралях уже угадывались контуры священных для племени символов. Так, слепо и неизбежно, рождался ритуал. Не воспроизведение сигнала, а воспроизведение собственной реакции на него. И если действие случайно попадало в резонанс и вызывало слабый отклик — это закреплялось как священная истина. Так из первичного сырья нечеловеческого опыта вырастала магия, а позже, обрастая догмами и социальным порядком, — религии и культы.

Он сидел у потухающего костра, и фраза «автобиография вида» крутилась в голове, пустая и тяжелая, как болванка. Он вспомнил, как в детстве, уже после смерти отца-атеиста, мать тайком крестила его перед школой. Шёпот и тепло восковой свечи, которую ему дали подержать, — чувство тайной защищённости, исходящее не от веры, а от её заботливых, суетливых рук. Всё это — автобиография. Весь этот нежный, хрупкий мир смысла и связи, в котором он жил, был надписью на стекле, за которым ничего нет. И не стало ни злости, ни тоски. Стало тихо. Как в ушах после того звона. Абсолютно, окончательно тихо.

Волков видел это с беспощадной ясностью. Вся духовная история человечества — не поиск истины, а грандиозная автобиография вида, записанная в попытках объяснить необъяснимое. Заклинания и молитвы — настройка на частоту, смысл которой утерян. Магические знаки — вырванный из контекста кадр интерфейса, вписанный в локальный миф. Люди не лгали. Они искренне переживали контакт. Но их переживание было на 90% их собственной, человеческой работой, спровоцированной внешним триггером.

Второй кусок — масштаб. И вот здесь интеллектуальное озарение обернулось экзистенциальной пустотой. Теперь, когда он понял механизм, он увидел, что за ним нет ничего знакомого. Ни разума, ни замысла, ни любви, ни нева в человеческом понимании. Только функция. «Свет из другого цеха», как назвал это Лесницкий. Фоновая работа иного слоя мироздания, чей шум прорывается сквозь трещины в нашем.

«Решительный» был идеальной иллюстрацией. Вся совокупность его систем радары, сонары, генераторы, излучатели— всё это породило сложный электромагнитный и, возможно, пространственный «шум». Случайно, чисто физически, этот шум совпал с параметрами «разлома» в том районе моря. Система получила входящий сигнал — не молитву, не зов, а просто несанкционированный пинг. И выдала стандартный, безличный ответ — процедуру обработки несанкционированных данных. Для системы это была «очистка помех». Для экипажа — кристаллизация и смерть. Не злой умысел, а побочный эффект несовместимости. Как если бы древний человек, ударив камнем о камень у «разлома», получил разряд статики, сжёгший ему нервную систему, и его соплеменники решили, что это кара духов за плохой удар.

Наши предки тысячелетиями молились, боялись, любили, приносили жертвы, строили теологии и сжигали еретиков — и всё это было диалогом с безразличной пустотой, которая лишь иногда возвращала эхо их собственного, искажённого сигнала или безразлично «очищала помехи». Величие всех откровений, священный трепет всех пророков, утешение всех молитв — всё это было построено на фундаменте грандиозного, вселенского непонимания природы собеседника.

Это осознание было не мыслью. Оно было провалом. Ощущением, что из-под ног уходит не почва, а сам смысл. Он стоял не на пороге тайны. Он стоял на краю леденящей, совершенной Пустоты, которую человечество так наивно заселило драмами своих страхов и надежд.

Третий кусок — его роль. Он вышел из палатки. Рассвет был нездоровым, молочно-серым. Круг ждал. Фосфен в его глазу — физический шрам от прямого взгляда на эту Пустоту — совпал с мерцающим углом над чёрной землёй. И в его сознание влился импульс: ПРИГОДЕН.

Теперь он понимал, что это такое. Это не оценка. Не приглашение. Это — констатация со стороны самой Пустоты. Технический вердикт безличного сканера, который определил: источник последнего запроса, его ритуал с песком и гудением, не является случайным шумом, как «Решительный». Он обладает признаками направленного действия. «Да, этот объект способен к осознанному взаимодействию. Внесите в реестр активных переменных».

Он был следующим в цепи: шаман, жрец, мистик. Но он был первым, кто увидел проектор. Он видел сигнал сырым и видел Пустоту за ним. Его «понимание» не делало его сильнее. Оно делало его одиноким до степени, которую не мог вынести ни один предшественник. Они все могли верить, что говорят с Богом. Он знал, что говорит с функцией. И эта функция — отмечала его как пригодный элемент.

«ПРИГОДЕН».

Это был приговор. Но не к смерти. К действию. К единственному честному действию, возможному в такой реальности.

Оставаться здесь, в мире, построенном на великой, трогательной, гениальной в своём заблуждении сказке, он больше не мог. Его знание было ядом, от которого не было противоядия. Он был усталым носителем стирающейся автобиографии. Его звали на ту сторону — не чтобы обрести истину, а чтобы перестать быть тем, кто в ней нуждается.

Следующий шаг был очевиден. Не продолжать ритуал. Отказаться от него. Отказаться от интерпретации, от поиска смысла, от самой попытки понять. Его роль была иной. Он был не жрецом и не исследователем. Он был первым оператором. Тем, кто должен был сознательно отправить ответный пакет данных в ту самую Пустоту. Данные — он сам.

Не для того, чтобы обрести истину. Чтобы перестать быть тем, кто в ней нуждается.

Он поднял взгляд на угловатые тени. Геометрия разлома. Она была прекрасна в своём абсолютном, бездушном совершенстве. В этой красоте не было утешения. В ней был только конец. Конец всем нашим историям.

И он был готов стать этим концом. Следующим протоколом в цепочке, которую уже не будет читать человек.