Читать онлайн "Пума - детектив"

Когда человеческое сознание оказывается заперто в теле животного, это становится настоящим испытанием, которое шокирует, дразнит и лишает покоя. Короче, это полный звездец.

Он с тоской смотрел на прутья своей тесной клетки, словно пытаясь найти в них выход, но они навсегда преграждали ему путь к свободе, которую он жаждал каждой клеточкой своего израненного тела. Металл прутьев был толщиной в палец взрослого мужчины, а высота клетки едва позволяла ему встать в полный рост, что лишь усиливало его унижение и беспомощность. Он был рабом и понимал это. И ненавидел всей душой.

Он уже привык находиться в этом вонючем подвале, с толикой света, пробивавшимся через маленькое окно под потолком. Влажный затхлый воздух раздражал его чувствительный нос. Он бы всё отдал сейчас, чтобы побегать по лесу и погреться на солнышке. Мечты, мечты. Только они у него и остались.

Хотя сейчас его тело занимало заметно меньше места, ведь он ходил на четырех лапах, он всё равно чувствовал себя сжатым и угнетённым. Его голова сильно упиралась в потолок, и круглые уши задевали прутья, как будто каждый их шорох напоминал ему о его беспомощности.

Пустота, обречённость — вот что он чувствовал.

Всё вокруг было таким туманным и зыбким от усталости, как в дымке забытого сна, в который он больше не мог погрузиться. Ему не давали спать долго. Депривация сна — всплыл термин в его голове.

Сначало, когда он только попал сюда, он постоянно пытался сбежать, нападал на охрану, отказывался от пищи, но они быстро усмирили его. Электрошоковые дубинки для скота очень хорошо вправляют мозги и учат покорности. Они почти сломали его, выбив все человеческое и оставив только звериное. Он все ещё держался, но невольно думал, несколько его ещё хватит.

Он знал только одно: он ненавидел это место, эту клетку, этот кажущийся вечным затвор, который поглощал его душу и заставлял мечтать о том, каково это — быть свободным и неудержимым.

Зыбкая, ускользающая память подбрасывала ему образы, приносящие хоть какое-то утешение. Смех его котёнка, запах моря и ощущение мокрого песка под босыми ногами были такими же яркими и трепетными в его воспоминаниях, как и в тот день, когда они впервые возникли в его памяти. Когда эти ублюдки позволяли ему спать дольше нескольких минут, на его сны спускались лучи счастья и радости, и он вновь видел те простые дни с Ясми, когда они строили замки из песка, наблюдали за медузами, ели шарики ванильного мороженого и смотрели "Улицу Сезам", громко смеясь над шутками персонажей, предвкушая, как вечером будут смотреть мультики про принцесс. У него есть дочь, да, он помнит.

В их сердцах царила беззаботность и нежность, которая, кажется, могла бы растопить любой лед, скованный обидой и страхом, но теперь всё это превратилось в далекие и угасшие звезды, отзывающиеся лишь эхом тоски. Он хотел к ней, тосковал и рвался туда, где его ждут.

Те несколько ночей, что они провели вместе, она сползала с раскладного кресла-кровати и забиралась к нему на койку, стаскивала с него одеяло, и к утру превращалась в маленькую гусеницу, которая уютно свернулась рядом.

Он всегда мёрз под утро и клятвенно обещал себе купить ещё одно покрывало, но с каждым проходящим днём всегда забывал об этом в суете бесконечных дел, обременённых гнетущими заботами.

Все эти моменты, один за другим, складывались в его сердце, как злые призраки, напоминая о том, чего он был лишён, о домашнем тепле и любви, которые теперь были недосягаемым золотым светом в тёмной и глухой бездне.

Сколько времени прошло с тех пор, как он видел своего котёнка в последний раз? Десять, двенадцать месяцев и сколько-то дней? Где-то после шестого месяца он полностью перестал считать время, и оно смазалось для него, стало словно песком, ускользающим сквозь пальцы. Оно перестало играть важную роль. Теперь он находился в заточении, и борьба за жизнь перекрыла всё в его сознании, звеня, как громкий металлический колокол, не оставляющий места для других мыслей.

Вместо этого он стал считать жизни, которые унёс во имя своего выживания. Убивать ему не нравилось, но никто не оставил ему выбора. Его вообще не спрашивали.

К счастью для него, его ставили только против животных, диких и необузданных, безжалостных существ, похожих на него самого, от которых зависело его существование здесь и сейчас. В первый день его противником стал невероятный оборотень-волк, выше его, массивнее. Он думал, что не справится, но инстинкт самосохранения сработал как надо. Он поразил всех, победив верволка, чуть не перегрыз ему глотку, но отказавшись убивать в последний момент, так как в глубине души понимал, что не будет опускаться до уровня своих врагов.

Они хоть и выглядели как люди, были настоящими зверями.

За это его наказали голодовкой, три дня без еды должны были научить его смирению. Но черта с два, если он понял урок. Он знал всю жестокость этого мира, но не позволил себе стать частью его абсурдной системы. Неважно, сейчас он не будет убивать разумных существ, вне зависимости от того, какова была его собственная судьба. Слава звёздам, его не ставили против людей. Он не знал, смог бы он убить человека ради своего существования, что грозило бы ввергнуть его в пучину страха и ненависти к себе; он боялся оказаться перед таким выбором, как будто готов был весь мир разнести, лишь бы избежать этого.

Он запоминал лица мужчин и женщин, которые собирались вокруг, глазели, кричали и улюлюкали в надежде, что однажды он взглянет им в глаза, и они узнают, какой абсолютный ужас он испытывал каждый раз, когда его бросали на арену против чего-то гораздо большего и сильного, чем он сам.

Он потерял счёт противникам. Его выставляли против гиен, своры собак, леопарда. Особенно толпе нравилось когда его рвали собаки. Он плохо разбирался в породах но Пит були и вообще все бойцовые были очень опасны. На арене не было возможности убежать и спрятаться. Он бы с удовольствием забрался на дерево и переждал, поддразнивая свору сверху, но у него не было такой возможности. Сначала только звериная реакция, сила и когти. А ещё инстинктивная боязнь собак, они опознавали в нем оборотня и опасались. Это играло в его пользу.

Но все равно, насколько бы он не был ловок, раны от зубов и когтей, впивавшихся в его кожу, покрывали его тело. Эти ублюдки, которых нельзя назвать людьми, терзали его ради своей забавы, не давая мгновения покоя. На него делали ставки, он был игрушкой для забавы. Он ни за что не сдастся, ни за что не станет жертвой своих палачей. Он ещё покажет им, кто он на самом деле, и, может быть, когда-нибудь наконец-то снова встретится с Ясми — своей дочерью, последним связующим звеном с его прежней жизнью.

Он всё ещё помнил, что когда-то был детективом Натаниэлом Брагсом, бывшим мужем, любящим отцом, преданным своему делу полицейским и просто занозой в заднице, которую терпели лишь немногие сотрудники полиции в *******. Он всегда стоял на страже принципов честности, совести и справедливости, и за это его многие не любили.

Он был громким и прямолинейным, как жизнерадостный ураган, не скрывал своих чувств, когда дело касалось важных для него людей. И часто скрывал свои страдания, чтобы не обременять своих близких. Каждое утро он закатывал рукава и работал до поздней ночи, отчаянно сражаясь за правду, любя жизнь, как только мог, и раз в месяц, в полнолуние, превращался в пуму, создателя хаоса. Когда его внутренние терзания и противоречия обострялись, он сидел в подвале и пережидал это время. Неудачная встреча с другим оборотнем, "перевёртышем", как их иногда называли, оставила ему вторую ипостась — долгий процесс реабилитации и смирения с новой реальностью. Нелегко было принять себя новым, смириться со своей второй стороной, но он смог, заставил себя это сделать. Как говорится, работаем с тем, что есть.

Его научили, как справляться со своей сущностью в центре реабилитации для укушенных, где огонь и лед встретились в одном теле, и он изо всех сил пытался удерживать баланс между своим человеческим "я" и дикой стороной, живущей внутри. Его жизнь кардинально изменилась, и он не сказал бывшей жене, только дочери, потому что не хотел её беспокоить. Ясми была ошеломлена, но полюбила его второе "я", не разделяя их, принимая ту необычную сторону, которую иногда никто не мог понять.

Подумаешь, папа стал превращаться в большую плюшевую кошку с острыми зубами и смертоносными когтями, и несмотря на это, она всё ещё смотрела на него глазами, полными любви. "Ты всё равно мой папа, и я тебя люблю", — сказала Ясми ему однажды, словно надеялась, что всё это перестанет существовать, и они будут снова счастливы вместе.

Жасмин, его девочка, самое любимое существо на свете. Благодаря ей он всё ещё жив, несмотря на мучения и страдания, которые обрушились на него. Что ж, Ясми знала о его тайне, а теперь и его похитители, которые не оставили ему шанса на спасение. Люди, которые хотели, чтобы он исчез, ожидали, что он погибнет в первом же бою, на который его бросили. Но они недооценили невероятное желание Ната вернуться домой, вернуться к жизни, которая была полна света и надежды.

Убийства давались ему тяжело, но мысли о том, что он никогда не вернётся к своему детёнышу — своей дочери — были ещё тяжелее, как необъятная бездна, поглощающая его изнутри.

Она была для него всем, его сердцем и душой, светом в его жизни, которая за последние несколько лет была так насыщена тьмой. Причина, по которой он оставил всё, что знал, и переехал через всю страну сюда, в это место, где жизнь была гораздо дороже, чем он привык, а получить солнечный удар можно было в любой момент.

И как бы сильно он ни хотел вернуться к Ясми, в глубине души он эгоистично хотел продолжать жить, чтобы досаждать людям, которые старались помешать ему, выследить их и посадить в тюрьму. Натан свернулся ещё более плотным клубком в углу клетки, как можно дальше от прохода, как будто мог укрыться от угрозы, нависающей над ним.

Тяжёлая серебряная цепь, которую он носил, прикованный к земле, заскребла по полу, издавая зубодробительный звук, и он зарычал себе под нос, словно мог излить всю свою боль в этот один короткий звук. Даже спустя столько времени одно лишь прикосновение к тому, что впивалось ему в шею, вызывало в нём желание бороться, и он переворачивался на спину, как будто мог стряхнуть цепь, словно эти звенья, тянущие его за шерсть и кожу, могут исчезнуть из его жизни. Он тянул до тех пор, пока не начинал чувствовать боль, от которой начинала сжиматься вся его пропащая душа.

Тяжёлая дверь в конце зала открылась, и звук толпы, не знающей сострадания, донесся до него. Эти кровожадные возгласы, которые они издавали, говорили о том, как хорошо они осведомлены о происходящем и жаждут зрелищ. Они надеялись, что кто-то, что-то, нечто будет умирать на арене, приветствовали это, предвкушали, упивались пролитой кровью, и Натан не мог заставить себя переживать по этому поводу. Единственное, в чьё выживание он мог и должен был вкладываться, — это его собственное, потому что теперь он понимал, что выживание — это не просто цель, а смысл его существования.

Они уже превратили его в монстра, заставив убивать, существовать с человеческим разумом, инстинктами пумы и телом. Если это было необходимо для выживания, то так тому и быть, и он сделает всё, чтобы остаться в живых ради той единственной надежды — возвращения к Ясми.

От резкого запаха лосьона после бритья и дорогих духов у него запершило в горле, и он уставился на мужчину и женщину, которые смотрели на него сверху вниз, словно он был лишь игрушкой, чью судьбу они могли решить в одно мгновение своей капризной воли.

Матиас Рейв — скандальный контрабандист, сообщник Гильермо Вайса, в общем, презренный человек, ухмыльнулся и притянул к себе свою спутницу, рыжулю-куклу, которая меняла облик каждую ночь. Она, как хамелеон, примеривала тысячу масок, не желая оставаться в каком-то одном образе. По его мнению, это попахивало психическим заболеванием. Но не ему делать выводы, судебные психиатры разберутся потом, кто в своем уме, а кто не очень.

Он уже сам сомневался в своей вменяемости и просто старался не думать о таких вещах.

Здесь сама жизнь была нарисована на неведомом холсте человеческих страстей, жадности и звериной жестокости.

— А это та самая кошечка, которая приносит нам победу, — произнес Матиас, игриво взглянув на рыжую, что вызвало у неё весёлый смешок, полный искреннего задора и легкого веселья.

Натан прищурился, настраивая уши на тонкие нотки окружающего мира. Да, он чертовски крут, и это ощущение придавало ему уверенности. Он борется за свою жизнь как истинный воин, и у него нет желания умирать ни за что на свете.

— Хотя после сегодняшнего вечера, возможно, это будет именно та маленькая кошечка, которая не смогла принести нужный результат, что всех нас так сильно волнует.

Как бы он ни старался, такие слова по-прежнему оставляли болезненное ощущение внутри него. Конечно, он слышал их уже несколько раз на протяжении своей карьеры, и каждый раз побеждал, но с течением времени противники становились всё крупнее и злее, а бои неумолимо превращались в настоящие испытания, что непременно оставляло след на его теле. Кто знает, какие опасные ловушки и хитрые уловки Матиас приготовил для него именно сегодня вечером?

Наблюдая за тем, как мужчина небрежно проводит рукой по своим жирным чёрным волосам, Натан язвительно фыркнул, представляя, как бы он мог высмеять его внешний вид.

У меня была причёска получше, чем у тебя. Да, я со связанными за спиной руками мог уложить волосы лучше, чем этот напыщенный мерзкий ублюдок. Он всегда считал, что у него был более приятный и весёлый характер, он был лучше настроен на общение, выглядел потрясающе и уверенно. Единственное, в чём Матиас мог превзойти его, — это рост, но разве это что-то значило по сравнению с тем, каким он был на самом деле?

Натан всегда отличался невысоким ростом для мужчины, но это никогда не было для него помехой. Скорее наоборот, это придавало ему особую изюминку.

Матиас пнул решётку клетки дорогим кожаным мокасином, вызывая глухой звук, и Натан бесстрастно посмотрел на него, сверкая своими проницательными синими глазами, полными холодной ярости и презрения. Если этот придурок действительно думал, что это всё ещё страшно, то удивительно, как он вообще смог вести дела на нелегальных аренах и при этом сохранять хоть какую-то серьёзность. Безвкусица, что была на нём надета, вызывала нервный тик. Кто в здравом уме напялит на себя светлый полосатый костюм-тройку в черную полоску на зелёном фоне? Это была пародия на гангстеров семидесятых годов; не хватало только шляпы. Убожество.

— Эй. — Его спутница, не проявляя стеснения, в розовом платье с огромным разрезом до бедра открывала кружевную резинку чулка. Черные лаковые туфли на высоченных шпильках заставляли усомниться в разумности девушки. Как она дошла в этот подвал на таких каблуках и не сломала себе ноги, оставалось загадкой. Рыжуля призывно потянула Матиаса за лацкан пиджака, капризно скривив накрашенные губы, явно сумасшедшая от происходящего вокруг. — Если он сегодня умрёт, можно, я сделаю из него себе шубу? — ласково спросила она, прижимаясь к своему ухожору, как будто это могло как-то улучшить её шансы. Она хлопала длинными приклеенными ресницами, придавая всему происходящему ауру лёгкой, но пугающей абсурдности и невменяемости.

Натан мог бы закатить глаза, если бы это было возможно в его текущем состоянии.

********

Дорогие читатели! Прошу в мою новую работу! Подписывайтесь и ставьте лайки. Жду отклика. Не забываем добавлять в библиотеку и комментировать! Только от вас зависит попадет ли работа в топы. ПОДПИСЫВАЕМСЯ НА АВТОРА!!