Читать онлайн "Разбитые (Ознакомительный фрагмент)"

Эл Форстэд

Дети бывают настолько жестокими, что даже у взрослых замирают сердца от ужасных картин, которые предстают перед их глазами. И волосы встают дыбом, когда маленьким монстром оказывается собственный ребенок. Отвратительная мешанина чувств окутывает родителей, чье дите невероятно жестоко. Они теряются в непонимании того, что же, в конце концов, они чувствуют — страх или любовь?

Эл с самого начала видел во взгляде своей матери, когда ее глаза смотрели на его брата, страх вперемешку с любовью. Но, к сожалению, любовь уступала ужасу, который каждый раз застывал на ее лице, когда старший брат что-то вытворял. У них всего четыре года разницы, они всегда рядом друг с другом, но Элу постоянно казалось, что между ним и братом огромнейшая пропасть. Словно возле него вечно совершенно чужой человек. Форстэд никогда не был способен даже предположить, что и в какой момент мог выкинуть Лоф.

Эл помнил тот дискомфорт, который опутывал его ноги, не давая возможности двинуться с места, убежать в дом, запереться в своей комнате. Брат сидел на корточках, держа в руках кузнечика. Его глаза были прикованы к маленькому тельцу, словно он расчерчивал пунктирными линиями, как должно оно рваться, когда он потянет за лапки. А потом Лоф поднял голову, расплываясь в улыбке:

— Эл, смотри! — протянул он, поднимая кузнечика так, чтобы его брат видел, и, не переводя взгляд с Эла, потянул лапку в сторону. Она оторвалась от маленького тельца без всяких проблем. Но на одной Лоф не остановился. Он успокоился только в тот момент, когда у насекомого не осталось даже головы.

Эл видел себя на месте этого кузнечика.

Ему было восемь, когда он начал избегать этих насекомых.

Мама крепко прижимала его к себе, пока легкие отказывались пустить в себя воздух. Казалось, что при попытке вдохнуть в нос хлынет вода, и он начнет ей захлебываться. Ужас окутал сердце Эла, смотрящего на то, как Лоф, стоя на том же самом месте, где и три года назад, с кузнечиком, ныне держал в руках растерзанного щенка. Кровь стекала по его рукам, капая на зеленую траву и пропитывая собой землю. Он улыбался, протягивая тело в сторону Эла:

— Смотри!

Он не мог не смотреть. Его ногти впились в кожу матери. Сердце в панике колотилось о ребра, как птица в клетке в отчаянной попытке выбраться. И мама молчала. На ее лице застыл такой же ужас. Весь мир словно сузился до этой кровавой картины и замер. Движение вернулось лишь тогда, когда девчачий голос пронзил тишину:

— Боже! Какая гадость… — скривилась Виви, стоя возле отца. Вероятно, она попросила его отвезти на занятия в музыкальную школу.

Лоф моментально посмотрел в ее сторону, опуская руку с телом. Улыбка сползла с его лица.

— Тебе не нравится, Виви? — он даже сделал шаг назад.

— Нет.

— Как жаль, — Лоф разжал пальцы и растерзанный щенок шлепнулся на землю. Мальчик посмотрел на женщину. — Мам, я испачкался.

Она вздрогнула. Ее объятия, такие крепкие, постепенно исчезли. Поднявшись с колен, мать неуверенно сделала шаг в сторону своего старшего сына. Улыбка, искусственная, совершенно не идущая ей, родилась на лице, когда она ответила:

— Пойдем умоем и переоденем тебя. Хорошо, сынок?

Виви ушла с отцом к машине. Мама увела Лофа в дом. Эл остался один, и взгляд его был прикован к телу в траве. Ему так хотелось, чтобы щенок поднялся. Чтобы он был в порядке. Но животное не двигалось. Оно умерло.

Тем же вечером он долго разговаривал с бабушкой по телефону в своей комнате. Пожилая женщина, находящаяся за три тысячи километров от города, где создала свою семью ее дочка, была еще одним островком его спокойствия. И хотя созваниваться с ней получалось крайне редко, но каждый раз был для него очень важен. Именно этот разговор удержал его целым в тот день. Через две недели он стоял напротив гроба с ней. Инфаркт.

В какой-то момент Форстэд перестал смотреть на брата. Казалось, стоит встретиться взглядами с Лофом, как холодные глаза того моментально расчертят на его теле пунктирные линии, по которым ему захочется разобрать чужое тело. И вместе с тем, с каждым прожитым днем внутри груди увеличивался огонек гнева, подпитываемый страхом. Элу безумно хотелось защитить себя. Особенно когда она, стоило им остаться вдвоем в одной комнате, начинала умолять его терпеть. Вероятно, женщина заметила, что с каждым разом, когда Лоф что-то вытворяет, во взгляде Эла исчезает страх и появляется гнев.

В тот день мамы не было дома. Началась очередная рабочая неделя. Виви в музыкальной школе. Эл, вернувшийся с занятий позже брата, не успел прошмыгнуть в свою комнату, как что-то тяжелое влетело в затылок, заставляя мир утонуть в черноте.

Он навсегда запомнил это ощущение, когда сознание постепенно возвращается в тело. Оно словно наливалось свинцом. Голова адово болела. И хотелось провалиться обратно в блаженную темноту.

А потом его глаза, стоило им открыться, заметили лежащую рядом толстую энциклопедию, на обложке которой расположилась картинка с человеческим телом в разрезе. Были видны мышцы, вены и кости. Вероятно, этой книжкой ему и прилетело. Он почувствовал как под чужим весом рядом с его ногами промялся матрац, когда кто-то медленно забирался на кровать. Взгляд моментально дернулся от книги в сторону изножья, заставая там улыбающегося брата.

— Эл, смотри, — протянул Лоф, усевшись на ноги своего младшего брата, указав пальцем в сторону энциклопедии.

Другая его рука была спрятана за спиной. Форстэд не отводил с него взгляд.

— Что ты делаешь? — осмелился спросить он, когда тот приподнялся, задирая штанину Эла до колена.

— Я прочитал кое-что интересное, и мне очень сильно захотелось увидеть описанное в жизни, — в его руке, которую Лоф убрал из-за спины, сверкнул кухонный нож.

И тут страх взял свое. В голове закричали мысли о помощи, спасении, желании не видеть и не чувствовать. Почему ему достался такой сумасшедший старший брат? Паника нырнула в грудную клетку, словно та была нараспашку, коснулась своими ледяными пальцами сердца, стучащего, прямо как у кролика, отчаянно пытающегося спастись от лисы в темном лесу. Он задергал ногами, резко отрывая верхнюю часть своего тела с кровати, пытаясь столкнуть Лофа с себя руками. Но тот словно прирос к нему. Кожа вспыхнула болью, когда лезвие коснулось ее, оставляя маленький порез.

Потом Элу показалось, что в какой-то момент он наблюдает за происходящим со стороны. Его руки с такой силой врезались в брата, что тот слетел не просто с его ног, но и с самой кровати. Сам он вскочил и вылетел из комнаты под сумасшедший смех Лофа. В горле застрял крик ужаса. Дома никого нет… И единственный вариант — это бежать отсюда до тех пор, пока хотя бы не вернется отец.

Эл замер прямо посередине лестницы, когда послышался щелчок входной двери, и та постепенно начала открываться. Он успел увидеть светлые волосы, забранные в низкий хвост, какой обожает носить Виви, прежде чем все смешалось в какую-то непонятную кашу из цветов. Он потерялся в пространстве за секунду, и так же за секунду к нему пришло осознание случившегося. Голова взорвалась болью, как спина и руки. А еще с губ стекала кровь, капая прямо на светлый паркет. Эл сместил руку в сторону, а потом удивленно ее оторвал от пола, когда что-то впилось в ладонь. Ключи выпали из рук Виви с отвратительным в полной тишине звуком. Форстэд смотрел на свой зуб. Взгляд забегал по полу, находя еще двое, прежде чем взметнуться к лестнице, на которой стоял Лоф с вытянутыми для толчка руками. Брат улыбался. Эл поднялся на ноги, в какой-то момент пошатнулся, но все не сводил с толкнувшего его человека взгляда. А потом Виви недовольно произнесла:

— Лоф, мне не нравится.

Брат посмотрел на нее. Его улыбка исчезла за секунду, а сам он осторожно двинулся по лестнице вниз. Эл моментально дернулся в сторону входной двери, хлопая ей так, что затряслись стены.

Страх превращался в гнев. У него словно больше не оставалось сил для того, чтобы бояться. И голос матери пронес в голове:

«Терпи, пожалуйста, Эл».

Он продолжал терпеть. Терпел, пока кулак брата после этого дня начал стремительно контактировать с его лицом, грудью, спиной. Но только тогда, когда дома никого не было. Особенно Виви и мамы. Трепел, пока сестра говорила Лофу о том, что сам Эл ей не нравится. Терпел.

Нет ничего отвратительнее дождя. Каждый раз, когда он начинался, в жизни Эла Форстэда происходило что-то ужасное.

В каждой голове свои тараканы. В каждой семье свое змеиное гнездо. И как же тошнотворно, когда кто-то пытается скинуть свои замашки на других.

За окном стена воды. Ветер заставлял деревья шататься так, словно те через секунду рухнут наземь. Их ветки барабанили по стеклу, скреблись, порождая на коже мурашки от противного звука. А возможно, их причиной был взгляд, каким его смерила сестра. Она всегда смотрела на него, как на мусор.

Когда они были младше, отношения казались чутка лучше. Но сейчас, сидя за столом в столовой, смотря в глаза Виви, казалось, что она хочет воткнуть в него по меньшей степени вилку. Отец заперся у себя в кабинете с огромной кипой бумаг. Под его глазами красовались мешки и ужасающие синяки. Не спавший нормально уже несколько ночей, он стремился сдать отчет по важному плану для компании. Мама же сидела молча, не поднимая взгляда на своих детей. Когда они собирались все вместе, становилось слишком дискомфортно. Особенно в моменты, когда Лоф сверлил взглядом Виви, а сестра сверлила Эла. На ее лице отчетливо было видно, как крутились в голове шестеренки, придумывая обидную фразу. Последние два года уж больно сильно ей нравилось цепляться к нему, особенно в присутствии старшего брата.

— Эл, — начала Виви, крепче сжимая вилку в своих изящных пальцах.

Он замер с едой на половине пути ко рту, и опустив столовый прибор, встретился с ней взглядом.

— Да?

— Ты отвратительно жуешь. Прикрывай лицо ладонью. Смотреть невозможно.

Его взгляд метнулся к матери. Женщина так и не подняла головы, но замерла. Она всегда так делала, когда пыталась намекнуть сыну молчать, не реагировать или ответить мягко, чтобы не раздуть конфликт на ровном месте. Ведь именно этого Виви ждала от него, и этого ожидал от них Лоф.

— Не смотри, — ему не хотелось держать язык за зубами.

— Боже, как ты бесишь, Эл.

— Я знаю, как сильно тебе не нравлюсь. Тогда тем более не смотри в мою сторону, Виви.

Она вздохнула, потерла пальцами лоб. Та всегда так делала, когда ее раздражение достигало своего максимума.

— Лучше бы ты не рождался. Умри, пожалуйста. Видеть тебя в этом доме не хочется, — ее твердый голос сорвался на шепот, какой бывает у человека искренне молящего.

Мама резко положила вилку на стол. Ножки стула скрипнули по ламинату, когда она вскочила на ноги и бросилась прочь с комнаты. Виви замолчала, заставляя себя не сводить взгляда с сидящего напротив Эла.

Ненужный отцу. Горячо любимый матерью и бабушкой. Ненавистный сестре. И идеальная груша для битья для брата.

Эл Форстэд просто хотел жить, мечтал петь и молился перестать видеть их. Полупрозрачные тела, витающие вокруг него, выглядящие настолько отвратительно, что желудок готов моментально вывернуться наизнанку, стоит только случайно пересечься с ними взглядами. Он никому не мог и не сможет рассказать о том, что с похорон бабушки за ним увязались с кладбища парочка призраков. Этот день был ужасен. Он так и не смог встретится с ней при жизни. Точнее, она смогла увидеть его, когда внук был совсем маленьким. Но вот Эл этой встречи не помнил. Теперь же тот видел ее в последний раз. Через минуту одна из тех, кто любил его, оказалась под землей. Почему все это просто не ночной кошмар? Первым призраком была молодая женщина, потянувшаяся за ним в день похорон бабушки, и та меньше всего пугала его. Она же была первой, кто пошел на контакт — Эвальдина. Вторым оказался мальчишка, предположительно в возрасте лет одиннадцати — Льюис.

Находиться дома было просто невыносимо. Единственными исключениями оказывались дни, когда они с матерью оказывались одни. В такие моменты даже его полупрозрачные спутники не имели для него значения.

Их отняли.

Элу казалось, что его жизнь закончилась. В свои восемнадцать лет у него не осталось сил и даже желания дышать. Последняя причина для этого теперь осторожно опускалась нанятыми работниками в землю на глубину полутора метров. Отец каждую секунду поглядывал на часы. Сестра в нетерпении наигрывала какую-то мелодию пальцами по своим предплечьям. Она была максимально недовольна выбранным временем похорон, ведь из-за этого опаздывала на занятия. Все мысли ее были заняты пианино. Брат и вовсе отсутствовал. Всем присутствующим было все равно. И это место, усыпанное бесконечным количеством могил, превратилось в кладбище его кошмаров.

Он все смотрел на уже постепенно скрывающуюся за землей черную крышку гроба, скрывавшей внутри мать. Эл отчаянно надеялся увидеть ее. Хотел, сам ужасаясь этого желания, чтобы ее полупрозрачная рука появилась перед ним, а затем и вся она полностью. Но ничего не происходило. Призрак его любимый матери так и не появился.

Тогда он поднял глаза всего на секунду, чтобы пробежаться ими по расположенным рядом могилам, и с трудом заставил себя не дернуться. Вокруг сидели призраки. Они расположились кто на земле, рядом со своим надгробием, кто прямо на нем, а кто обнимался с фигурой каменного ангела. И все они обернулись на него, уставились глазами, начиная свои ужасающие и слезливые монологи. Где-то из-под земли послышался пронзительный детский вопль. Тут-то Форстэд не выдержал.

Он не помнил, в какой момент ноги понесли его оттуда прочь. Везде одни надгробия. Пару одиноких деревьев. Выбивающиеся из общей картины склепы, из которых, кажется, сейчас кто-то да вылезет. И чертов дождь, превращающий землю под ногами в жижу, по которой тот скользил. Легкие горели, пульс грохотал, и над ухом кто-то выругался. Эл даже не понял, как влетел в человека. Живого. Он удивленно смотрел на лежавшего под ним парня, вцепившегося в него глазами с такой злобой, что хотелось закрыть ему их ладонями.

— Прости, — слезая с него и протягивая руку, произнес Форстэд.

На него все также злобно смотрели, и, не приняв руки, юноша поднялся. Он поднял гитару, у которой отсутствовали струны. Осмотрел на наличие каких-либо повреждений. Эл заметил, что взгляд слегка смягчился перед тем, как оказаться на его лице.

— Похер, — и с этим словом он толкнул Форстэда плечом, проходя мимо. Кофта на его спине была вся в грязи, противно прилипая к телу. Эл смотрел ему вслед до тех пор, пока перед глазами не замаячил Льюис. Мальчишка расплывался в широкой улыбке, благодаря чему становилось заметно отсутствие у того нескольких передних, скорее всего кем-то выбитых зубов.

Черные тучи окончательно заволокли небо. Громыхнул тревожной мелодией гром, и на секунду небо окрасилось ослепительно белым, когда мелькнуло несколько молний. Эл поджал губы, в какой-то момент ловя себя на том, что дыхание пришло в норму, и сердце больше не собиралось выпрыгнуть из груди. Паника, что охватила его возле могилы, матери исчезла, а тот и не заметил. И исчезли призраки...

Виви не было дома. Девушка, скорее всего, сразу же умчалась к своему любимому пианино в музыкальной школе, прямо с кладбища. Отец, судя по аромату его духов, все еще витающего возле входной двери, ушел совсем недавно. На душе Эла стало немного легче от понимания, что они разминулись. А вот брат явно никуда не ушел и мог быть в любой комнате.

Лоф Форстэд большой любитель поиздеваться над людьми: сказать какую-нибудь колкость, язвить, целенаправленно раздувать конфликт. Для него это самое то. И к тому же тот нисколько не скрывал своего удовольствия в такие моменты. А если уж дело доходило до драки, тот был рад еще сильнее. Поэтому их мать так отчаянно просила Эла терпеть, не отвечать и не лезть в драку. Она была для него лучиком солнца, что пробивался через плотные и темные тучи. Веской причиной действительно терпеть, прикладывая усилия для того, чтобы не сжать кулаки и не попытаться врезать по противному братскому лицу. Теперь ее нет.

Внутри металось два противных чувства. Он понимал, что потеря матери била по нему с такой же силой, причиняя столько же боли, сколько Лоф. И также прекрасно понимал, что смерть ее в какой-то степени развязывала ему руки.

Перед глазами закружила Эвальдина. На ее полупрозрачном, изуродованном лице появилась легкая улыбка.

«Чем больше терпишь, тем быстрее ломаешься», — пронеслись в голове когда-то сказанные бабушкой слова стоило только посмотреть на призрака. Ее улыбка стала шире.

А потом через полупрозрачную голову призрака резким движением прорвалась рука. Эл, практически поднявшийся на второй этаж, шарахнулся, в последний момент хватаясь за перила. Он завалился назад, но умудрился подтянуть себя и вернулся в вертикальное положение. Лоф придал своему лицу взволнованный вид, а потом протянул:

— Прости-прости. Я думал нас грабят.

Эл привычно пытался проглотить злость, что вспыхнула в нем подобно облитому бензином дому, но остановился и нахмурился, цепляясь в брата глазами. Он видел, как тот пожал плечами и уже собирался уходить, как уголки его губ ползли вверх в довольной улыбке. И Эла пробрала дрожь больного удовольствия, когда с языка слетело:

— Удивляюсь тому, что ты умеешь думать. Хотя, как вижу, получается в любом случае так себе.

Эвальдина парила рядом с Лофом, скрестив руки на груди, шепча леденящим душу голосом: — Паршивец.

Лоф повернулся к нему с ярчайшей улыбкой на своем лице и с не озвученной просьбой повторить только что произнесенные слова. Он привык к прожигающим в нем дырку взглядам Эла, но то, что тот, наконец, соизволил использовать свой рот, чтобы что-то ему сказать, привело его в восторг.

— Еще и со слухом проблемы, — бросил Эл, поднимаясь окончательно. Он заметил с боку от себя Льюиса. Глаза призрака, распахнутые из-за страха, сковывающего его, были направлены на Лофа. Парень кинул последний раз взгляд на своего брата и через мгновенье скрылся за дверью собственной комнаты. Призраки пока еще не появились в ней.

Форстэд провел глазами по знакомой мебели, останавливая их на небольшом столе вблизи окна. На нем стояла ваза с искусственными цветами и фотография. Эл столько лет не обращал внимания на нее, проходя каждый раз мимо. Но теперь глаза зацепились за ту и вот он уже держал фотографию в своих руках. Он пытался присмотреться к лицу женщины, но тряска не давала сделать это как следует. Только сейчас парень осознал, что его руки тряслись. И нет тишины в комнате, к которой тот так привык. В углу появился Льюис, вцепившийся в ворот своей разорванной рубашки. Сначала Форстэду казалось, что у призрака сбилось дыхание, но потом он понял, что тот изначально и не дышал. Это он сам так втягивал воздух в свои легкие.

После необъяснимой паники, пустившей свои когти под кожу, Эл принял решение не просто закрыть дверь, а полностью ее забаррикадировать. Когда-то давно он уже делал так. И это помогло не дать брату вновь оказаться в его комнате. Особенно тот любил пугать ночью. Благодаря этому Эл начал чутко спать, слыша каждый шорох в доме. Любой звук, который мог показаться ему странным, сразу же вырывал его из сна.

Но Лоф ничего не сделал этой ночью. В итоге Форстэд списал панику как реакцию на то, что столько лет он из-за мольбы матери терпеть, наконец не стерпел, а ответил.

Перед бурей всегда тихо.

Тихо, когда монстр, которого боятся всем своим естеством, осторожными шагами приближался к спящему человеку в наслаждении от предстоящего момента, когда его руки сожмутся на чужой шее. И Эл не слышал, чтобы его баррикаду разрушили. Не слышал, чтобы дверь в комнату открылась, задев маленький черный колокольчик. Но он почувствовал, как на его руках сжались чужие пальцы. Специально, чтобы напугать и это у него отлично получилось. Эл с трудном сдержал крик. В глазах Лофа темными волнами плескалось удовольствие.

И страх подстегнул гнев. Он вырвал его на поверхность резким движением. Форстэд дернулся в сторону брата, толкая назад. Они оба упали на пол. Хват на руках Эла ослаб и ему было достаточно этой секунды, чтобы пальцы сжались в кулак, а тот занесся для удара, от которого послышался влажный хруст чужого носа. Лоф подавился смехом. Но в ушах он слышал голос мамы, который твердел ему терпеть.

— Терпение лопнуло! — гневно прошептал Эл, вновь нанося удар кулаком по братскому лицу. Лоф вскинул руки в попытке защитить себя, как делал на тысяче тренировок по боксу, но блок не удался. Он смог только вновь перехватить чужие запястья, и они забарахтались так, словно запутались в одеяле. Перекатились ближе к стене. Лоф оказался сверху, наконец освобождая руку для удачного удара. Эл сжал зубы, понимая, что увернуться не получиться, а потому не ушел в защиту, а ударил того в бок. Чужой кулак проехался по щеке. Форстэд сверкнул глазами, резко роняя брата с себя, хватая за волосы и долбя того затылком по полу. Его хватка не расслабилась даже когда тело под ним перестало оказывать сопротивление. Руки Лофа безвольно шлепнулись на пол. Сердце бешено колотилось в груди, а в голове появилось желание стиснуть чужую шею, перекрывая доступ к воздуху. Но тут в дверь гневно застучали и послышался недовольный голос Виви:

— Эл! Бесполезный ты кусок дерьма. Ты даже спать не даешь мне!

Он обернулся в сторону двери, все еще забаррикадированной, и легкая улыбка тронула его губы. Рядом с ней кружил Льюис. Впервые на лице призрака при виде Лофа не было того дикого страха.

Форстэд поднялся, подхватывая бессознательное тело брата за подмышки, и оттащил его к двери. Он захлебнулся восторгом, когда дверь в комнату открылась, и Виви смогла увидеть Лофа, которого Эл вытолкнул за порог ногой.

— Все вопросы к нему, — только бросил он, закрывая дверь прямо перед сестринским носом. В комнату через окно проник порыв холодного ветра, которое оказалось открыто благодаря старшему брату.

«Что ж, надо придумать, что сделать с окном», — двигая свою баррикаду обратно к двери, подумал Эл.

Привыкнуть к тому, что человек полностью исчез, невероятно тяжело.

Это не тот момент, когда тот, кто на протяжении огромного количества времени был рядом, просто куда-то уезжает. Понимание, что сам человек жив, что с ним все в порядке, значительно упрощает стадию принятия. А вот когда его действительно больше нет, когда он мертв, дела принимают отвратительный поворот. Глаза то и дело натыкаются на какие-то моменты, которые связаны с покинувшим этот мир. В памяти постоянно всплывают фразы, действия. И иногда это доходит вплоть до того, что замечается как человек последний раз тронул какую-то вещь и она все еще продолжает стоять именно так, как тот ее поставил.

С момента похорон прошло пять дней. Эл постоянно ловил себя на том, что вспоминает жесты матери, ее слова. В горле каждый раз рождался ком, мешающий воздуху проникать в легкие. Он пытался отвлечься, посмотреть на что-то способное зацепить внимание. Однако глаза заметили любимую вазу матери, которая осталась стоять в гостиной. Цветов в ней уже давно не было. Эл сам выкинул их еще на той неделе, когда те завяли. А потом жизнь выкинула его в ужасающую реальность, где человек может умереть в любую секунду.

Форстэд сидел в своей комнате, смотря на опущенную вниз фотографию, на которой он с улыбающейся мамой. В голове рисовался тот день, словно включили видео, где можно посмотреть на себя маленького со стороны. И то, что происходило до этого момента, пока они, такие счастливые, не застыли на фотографии, сохраняя сей миг навсегда.

Это был его день рождения. Так удачно сложилось, что помимо него и мамы в доме больше никого не было. Всего полтора часа. Но им хватило, чтобы превратить его в один из лучших дней за всю сознательную жизнь. Тогда не было ни торта, ни музыки, ни гостей. Они сидели на улице, на заднем дворе дома. И просто пели. Боже, до чего же Эл любил слушать пение матери и подпевать ей. В такие моменты ее голос превращался в волшебство среди белого дня. Слушая, он позволял своей фантазии создавать картины и приводить те в движения, будто видеоклип.

С того дня Эл редко пел. И если это случалось, это обязательно была та самая песня, которую он услышал тогда. Она грела его душу. Словно бы собирала разбитые кусочки от вазы воедино.

Губы слиплись, а слова песни застряли где-то в горле, не собираясь быть озвученными. Форстэд вновь опустил фотографию на стол и ткнулся лбом в его деревянную поверхность, судорожно вдыхая. Он почувствовал, как защемило в груди, как в тот самый вечер, когда еще теплое тело покоилось у него на руках…

Форстэд пришел в себя стоило руке коснуться каменной плиты, на которой были выгравированы имя и фамилия матери с датой ее рождения и смерти. И только сейчас он заметил, что это один и тот же день.

— С прошедшим днем рождения, мам, — прошептал Эл, поджимая губы.

В этот раз он не слышал воя и плача призраков. Не видел их, сидящих на своих надгробиях или лежащих на земле. Рядом даже не было Льюиса и Эвальдины. И почему-то их отсутствие заставило его вообще задуматься об этом всем. Словно что-то внутри него в этот самый момент начало просыпаться. Но чувство, которое должно было породить правильную мысль, заснуло вновь. Эл так и стоял, смотря на могилу своей матери.

Он пробыл там около часа. В какие-то моменты неловко высказывал свои мысли. А потом и вовсе, присев на корточки, зашептал мольбы о прощении.

Сердце ушло в пятки, когда чья-то ладонь опустилась на его плечо. Первой мыслью было то, что Лоф пришел следом за ним, чтобы вновь сделать что-то, что принесет ему удовольствие. Он сжал кулак до побелевших костяшек, собираясь с силами для удара, как его тихо позвали:

— Эй.

Голос принадлежал совершенно незнакомому человеку. Но в то же время на задворках памяти что-то пошевелилось. Полное понимание, что где-то же он уже слышал его. Воспоминание пришло тогда, когда Форстэд поднял голову и посмотрел на того, чья ладонь все еще лежала на его плече. Это был тот самый парень, которого он сшиб пять дней назад. Тот самый, от которого в ответ на извинение услышал «похер». Сейчас это слово его зацепило.

— Когда извиняются, обычно люди не отвечают «похер». Можно было хотя бы для вида ответить иначе.

Парень просто пожал плечами:

— Да мне все равно.

Губы Эла дрогнули в намеке на улыбку. Его просто позабавила реакция на замечание. А потом рука с плеча исчезла, чужие пальцы разжали его кулак и впихнули бутылку воды. Незнакомец развернулся и направился к выходу с кладбища. Парень все еще ходил с бесструнной гитарой. Она была без единой наклейки, какие любили лепить некоторые гитаристы. Идеально черного цвета. И вроде бы так ему подходила, но в то же время картина не собиралась в единую композицию. Словно гитара была не его.

Эл посмотрел на бутылку в своей руке. Вероятно, проходивший парень «похер» и «да мне все равно» заметил сидящую возле могилы фигуру Форстэда и подумал, что тому стало плохо. Вот и всунул бутылку.

«Забавно даже», — промелькнула мысль, потому что по сути этот «похерист» не прошел мимо, а даже как-то заволновался самую малость.

Это стало началом.

У Форстэда появились две причины приходить на кладбище. Первая, конечно же, навестить мать. А второй стал тот незнакомец. Каждый раз, подходя к главному входу, парень ожидал застать призраков. И их, к его счастью, не было. Первый час он проводил рассказывая о прошедших днях матери. Иногда даже спрашивал, как у нее дела. А потом стоял в гробовой тишине, утирая слезы тыльной стороной ладони. Дальше он просто брел вперед, пока не замечал знакомую гитару. Они не знали даже имен друг друга. Не разглядывали лиц. Просто каждый раз кто-то из них подходил к другому, отдавая то бутылку воды, то сладости. Иногда обменивались парой фраз из ряда «сегодня небо голубое».

Эл сам не заметил, как два часа на кладбище превратились в три, потом в четыре, а в последнюю их встречу и вовсе в пять. Он сбегал из дома, где сестра молила его сдохнуть, считая бесполезным куском дерьма, где старший брат приходил в дичайший восторг от их словесных перепалок и драк. Ныне Форстэд ходил с синяком на правой скуле, после того как сам же приложился лицом во время падения, когда уворачивался от братского кулака. Синяк уже пожелтел, намереваясь окончательно исчезнуть со дня на день. И также Эл ждал, когда исчезнет сам из этого дома.

Конец ознакомительного фрагмента

Больше информации в тгк: Помешанная на книгах пишет

Ссылка: https://t.me/odaknigi