Читать онлайн "Письмо памяти"

ᅠГолый, потный, с членом в руке и ремнём на шее Иосиф лежал на кровати. Руки его дрожали. Глаза нервно искали выход. Лицо пунцовое сменилось цветом обескровленного поросячьего тельца. Тело сопротивлялось. Жадно глотало воздух. Всхлипывало и стонало. Умоляло ослабить. Он сделал последний выдох и проблески живого разума проиграли пресловутой биологии. Мозг скинул балласт настоящего и устремился в память. Туда, где, как в любимом погребке, хранился образ.

ᅠПервый курс. Взгляд робкого мышонка. Ты поступала на дизайн, но пересеклись мы на филфаке. Все сидят в кругу. Ты сидишь, нет, не рядом, и даже не напротив, рядом со мной - мальчик с фельдмаршаловской фамилией, а напротив - женщина с цыганскими замашками в одежде; ты же сидишь вне моего поля зрения. Для меня ты ещё не существуешь, лишь один из сорока с лишним студентов поступивших в этом году. Мы переглядываемся, пытаемся заговорить. До чего симметричное лицо. Тонкие руки и хрупкие плечи. Ах, ты играешь на пианино. Играла. Да, я хочу посмотреть эскизы. Футболка с укороченной спиной летит на пол под весом ненужности. До чего симметричный запах. Рука скользит по спине. Чистый шёлк. Только бы не поцарапать. Не оставить засечек. Дверь открыта. Младшая сестра с подругой в соседней комнате. Они уже спят. Влажно. Тепло. Совсем пёрышко. Сплошные косточки. Тихие стоны. Громче. Громче. ГРОМ.

ᅠВ окне показалась женщина в нижнем белье. Напевая себе под нос, она курила. Пепел, который она стряхивала, аккуратно постукивая указательным пальцем по краю сигареты, нехотя отделялся от источника тепла и терялся в тысяче крупных снежинок. Рита разглядывала еле-различимые силуэты прохожих, отмечая про себя, что все идут одинаково сгорбленные, засучив головы в шарфы и воротники курток. Такие же угольные тени она рисовала в детстве на стене дома. Тогда её впечатлила история о Тенях Хиросимы, но в отличие от других детей, ей эта история показалась романтично-загадочной. Люди бесследно исчезли, оставили только тени на стенах домов. Целый город превратился в руины. Этот город казался ей таинственной Атлантидой. Гипербореей, которую она обязана отыскать.

ᅠДокурив, женщина сбросила окурок на ничего не подозревающий город.

ᅠУщербный рог Луны освещал путь от общежития до круглосуточного магазина. Шаги сонные и тяжёлые, как раздумья, переливались одно в другое, словно кровь из артерий в вены. Я жаждал тебя увидеть. Надеялся на это. Мы так мило и робко переглядывались. Седая память - шелкопряд! Не воспоминания - сырые груды щебня. Может и прав был Джойс: нет ни прошлого, ни будущего, а есть только на вечность зацикленное настоящее. А что делать с памятью? Автоматические двери круглосуточного магазина раскрылись. Сезам! Иосиф пробежался глазами по списку продуктов: макароны, мука, молоко, соевый соус SinSay. О грехах поведай и покайся.

ᅠБуран укутал Владимир в тяжеловесную шубу, в целый базар шуб, который обычно работает по выходным в районных ДК, чтобы работники культуры могли себя хоть как-то прокормить. Ева уехала на целые сутки к родителям. От собачьего холода телефоны предательски выключились. В покосившие от алкоголя глаза бьют крупные снежинки. Рома радуется и смеётся. Ему всегда нравилась зима. Особенно снежная, как на картинах русских живописцев, когда всё полотно залито серо-белой краской. Идя по приборам, нам удалось тебя найти. Я обнял тебя по дружески, хотя приглашал с заведомо недружескими целями. По пути домой мы зашли в алкомаркет, мне до сих пор стыдно за свою тогдашнюю бедность, из всех вин я мог позволить себе лишь самое пьянящее - свободу, но тебе раскошелился на бутылку рябинной настойки. И вот мы уже сидим в спальне. Ещё не от волнения, но язык заплетается. Алкоголь ускоряет смену катов. Такого не было, но мне хочется помнить, что я цитирую тебе Бориса Рыжего. Пусть разрушатся наши скорлупы, геометрия жизни земной, - оглянись, поцелуй меня в губы. И целую тебя.

ᅠ«Одна тысяча триста пять. По карте?»

ᅠ«По карте»

ᅠ«Наша карта будет?»

ᅠ«Да, секунду», - Иосиф достал телефон, сделал пару свайпов и экран автоматически увеличил яркость: «вот, пожалуйста».

ᅠ«Одна тысяча двести рублей к оплате. Прикладывайте»

ᅠ«Спасибо»

ᅠАвтоматические двери вновь открылись. Свежий вечерний воздух. Иосиф достал сигарету. Слабое пламя зажигалки осветило ладони. Линии похожие на букву М прерывались в нескольких места. Что там по этому поводу говорят хироманты? Манты и хинкали в красных плащах летели по небу в сторону заката. Героические манты и хинкали. Внезапная смерть? Неполадки в любви? Помехи? Рррр-рррр. Шшшппшшшп. Связь с космосом утеряна. Лучше уж Онейромантия. В снах хотя бы есть смысл. Отображения, вернее, переработка информации. Как там было? Сон достался человеку от хладнокровных предков и есть не более, чем развившейся рудимент, подобие стазиса у рептилий. У акул полушария спят по очереди. Сначала правое. Потом левое. Или наоборот? А то они утонут, если остановятся. Человек тоже тонет, когда засыпает. Фазы. Быстрая. Медленная. Совы. Жаворонки. Мы разные. Ты по утрам встаёшь, а я по ночам иду в закат за дланью Аббадона. Снег пошёл. В дыме от сигарет что-то есть. Он убаюкивает. Это вообще полезно. Курить. Дыхательные упражнения. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Успокаивает. Китайцы ещё так делали. Правда с опиумом. Может тоже попробовать. Да где достать? Надо спросить у какого-нибудь англичанина. Они в этом деле мастера. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Снег идёт и пройдёт. И наполнится небо огнями. Не будет огонька? Угу. Спасибо. Не за что. Или Есенин. Он тебе, кажется, нравился.

ᅠТы напеваешь стихи. Твой тихий голос придаёт им нежное и сакральное. Мы сидим на мостовых ограждениях вдалеке от города. Я молчу. И даже летний зной не кажется таким губительным. Сколько мы прошли? Водохранилище, частные дома, небольшая церквушка на горе, кладбище с приблатнёнными памятниками, пустынная дорога и вот мы на неизвестном нам мосту. Тишина. Мимо на велосипедах проносятся дети с мокрыми волосами. Мы ведь тоже когда-то были ими. Катались. Не ведали зла и ненависти, обиды и грязи, только, если домой придёшь и мама ругается, что вещи испачканные. Иосиф присел на автобусной остановке. Тогда, да, грязь есть. Закрыл глаза. Мне не жаль вас, прошедшие годы, ничего не хочу возвращать. Закатное Солнце плещется рыжиной в твоих волосах. Я робко касаюсь твоей руки. Ничего не хочу возвращать.

ᅠТы лежишь на спине. Мои губы еле касаются шеи, ключиц, маленькой груди, живота и спускаются ниже. Твои колени дрожат, а таз то и дело поднимается. Ты запускаешь тонкие пальцы в мои кудри, сильнее прижимая моё лицо к себе, обхватываешь спину ногами. Знакомое чувство. В надежде задохнуться тобой, задохнуться за шанс доставить тебе хоть толику удовольствия... я забываю как дышать. Парень. Парень. Может быть скорую? Ещё немного. Оставьте меня. Нет. Не уходи. Ты сам ушёл. Сам. Сам. Сам. Психанул. Обманул. Изменил. Сам. Сам. Сам. Во всём ты виноват. Парень. Парень. Совсем косточки. Ты живой? Сплошное пёрышко. Я поднимаю тебя на руки. Твои ноги обнимают мои бёдра. И прижимаю к стене. Ещё немного. Не хочу. Сам. Сам. Сам. ЗНАЮ! Один раз ошибся! Хватит! И она знала, что так будет. Она говорила в самом начале. И ты знал. Я надеялся. Ничего нового. Вставай.

ᅠ«Извините,» - Иосиф вытаращил глаза, оглядывая двоих, нависших над ним: «извините, уснул».

ᅠ«Давай-давай, выходи, конечная».

ᅠ«Да, да, конечно, я уже выхожу» - протирая замыленные сном глаза, он вытек из автобуса.

ᅠКакой кроткий. Жалкий. Гарри Дюбуа. Венедикт Ерофеев. Ничем не лучше. Выгнали ото всюду. Брошенный в могиле светлячков. Совсем один. Ветер задувает в распахнутую настежь куртку. Дома. Дома. Дома. Вокруг лишь бетонные мозаики. Всё как одно. Снег падает на кудрявые волосы. Холодная седина. Какая была бы наша старость? И всё-таки хочется верить Джойсу. Может где-то в космосе, или капельку ближе, на вершине какой-нибудь горы, есть кротовая нора, а лучше кроличья. Да, кроличья. Выпьешь зелье - уменьшишься. Сможешь пролезть. Чашку чая, сэр? Не откажусь. Будьте любезны, садитесь. Спасибо. Только, пожалуйста, не добавляйте молока. Как скажете, сэр. Кролики они такие. Всегда в чай молоко добавляют. А некоторые даже в щи! Квашенная капуста с молоком. А не подскажете сколько время? Кролик провёл ладонью по руке. Шёрстка отодвинулась и на кожице.

ᅠВечер укутал память в плащ с прорехами. Что из воспоминаний правда? Был ли этот мост? Была ли эта грязь? Из-за чего мы вообще расстались? Столько лет, а до сих пор. Дуракдуракдурак. Был же шанс. Был. Мимо просверкала полицейская мигалка. Или не был. Горько в обоих случаях. Сейчас думать над этим - нет. Всё равно не исправить. Я ведь изменился. Извинился. Что ты сейчас делаешь? Где ты? Могу ли я тебе написать? Руки дрожали. Иосиф достал сигарету и закурил. Все выборы в жизни были неправильные. Даже под взглядом бесконечного космоса - лишь одиночество. Чёрное небо застыло. Я уже никогда не буду счастлив. Чувства притупились и уже сложнее угодить своей пустоте. Она стала то ли избирательнее, то ли прожорливее. Какой я был дурак! Иосиф уходил всё дальше от света уличных фонарей. Я слишком привязан к прошлому. Слишком влюблен в него. Или, быть может, слишком ненавижу настоящее? Не вижу в нём ни одного проблеска. Да и прошлое, на самом деле, лишь морозилка для настоящего. Стоит протянуть туда руку как жгучий холод режет пальцы и настоящее уже не чувствуется. Становится пустым. Иосиф остановился около подъезда. Поднял голову вверх. Осмотрел все этажи с первого по девятый. Ни одна лампочка, ни на одном этаже не горела. Плащ с прорехами. Он бросил окурок на землю и растёр ногой.

ᅠЩелчок. Второй. Тёплый электрический свет уже был в комнате. Не прав был Прачетт. Иосиф нагнулся, чтобы развязать шнурки. Нечто невесомое выскользнуло из комнаты. На Нечто был надет лёгкий шёлковый халат, сквозь него просвечивали набухшие материнские соски, не знавшие дитя своего. Они подошли ближе и упёрлись ему ровно в губы. Совсем не похожи на твои. Куда мягче и больше. Иосиф потянулся к ним губами.

ᅠКинестетическое ощущение шаткости. Снежок прилетел прямо в затылок. Ах, ты! Я нагнулся, чтобы сваять сферу и ты повалила меня в сугроб. У меня лицо отмёрзнет! ты только тихонько хихикнула. Слезь с меня. Снег забрался за шиворот и потёк по спине хладными струйками. Я не мог на тебя злиться. Ни разу не повысил голос. Даже, когда eu lieu de bleu, dame, vous vestez vert. Когда рассказала, что целовалась с другим. Да что там этот поцелуй? Я отмахнулся от него рукой. Будто я имею право осуждать тебя. Я - последний, кто может. Киньте в меня камень! Ты на меня злишься? Точно? Вот и славно! Ты поцеловала меня в губы. Я читал ей о жизни поэта, чётко к смерти поэта клоня, и за это, за это, за это, эта Н. целовала меня. Целовала меня, но любила ли? Один раз я услышал: люблю. Ты тогда перечисляла: мама, сестра, отец, кот и тебя. Люблю. Ты в тот день постоянно говорила. Обычно ты молчала. Тишина. Silentium. Словно вторя: мысль изречённая есть ложь. О такой кошке не напишет ни один битник. Я люблю тебя. Silentium. Я хотя бы тебе дорог. Дорог. Silentium. Но, знаешь, мне нет разницы ты ли это, или кто-то другой. Silentium. То есть, лучше бы одной, чем с кем-либо. Вот и будь одна! Или с кем-либо! Мне тоже нет разницы. Я резко развернулся и ушёл, лишь изредка оборачиваясь надежде.

ᅠSilentium. Oculi mei tenebris obsrucantur.

ᅠИз праха и комьев земли. Ибо Он и есть Огонь, Искра, Свет. Рита стояла около зеркала в чёрном вечернем платье, замалёванная в густо-белую шпаклёвку, и примеряла чёрную с длинными полами шляпу. Глубокий вырез декольте подчёркивал её массивный бюст. Облегающие бока выделяли небольшие возрастные ушки. Слишком много человеческого. Иосиф отвернулся к стене. Бежевые с белыми пупырышками обои переливались в электрическом свете ильича. Ча-ча-ча. Ей бы подошла жизнь на кубе. Ча-ча-ча. Или в любой из стран Латинской Америки. Её смугловатая кожа, которую она пытается скрыть, тому доказательство. Легко представить как она, будь, конечно, лет на десять младше, в короткой юбчонке выплясывает тридцать тактов в минуту с каким-нибудь зализанным карибцем. Ча-ча-ча. Ча-ча-ча. Обезглавим палача. А потом: Cuba libre! в каком-нибудь из местных кубаков. Куба, может быть, и liberte, но liberte ли я сам? Скорее уж рабочий на побегушках у кулаков своих желаний. Nulla ratio. Алё, алё, сознание, прём, приём. Иосиф повернулся к русской кубчанке передом, к стене задом. Она всё ещё высматривала свою былую юность в зеркале. Высматривала свою желанность.

ᅠ«А, ты не спишь?» - отреагировала она на шевеление кровати.

ᅠ«Нет, никак не могу».

Кубчанка выключила свет. Фонари машин, как тараканы бегают по потолку. Что я чувствую? Чувствую ли я вообще? Тишина. Холод. Ужасный холод. А было ли вообще когда-то тепло? или этот холод всегда меня преследовал? Хоровод одинаковых снежинок. Одна из тысяч протягивает руку.

ᅠСтробоскоп злобно выбивает глаза. Ты, нет, не ты. Кто-то другой держит меня за руку и ждёт. Ждёт пока я сделаю шаг во тьму подвального помещения клуба. В дыму и пепле, там внизу, стоят потрёпанные диваны, их пружины ни раз проминались под грузом измены. Уверен, даже если б могли, то никому не рассказали. Может они и пытались, но администрация всегда вовремя ставит заплатки на то место, где образовывается рот. Не имеющая желания больше терпеть Мессалина хватает меня за руку и тянет за собой.

ᅠВокруг стоят голые опалённые деревья, их ветви и стволы изгибаются в уродливые формы. Пересекаясь и переплетаясь изображают гениталии разных форм и размеров. Будто не замечая окружения Мессалина стремительно бежит вперёд. Чёрные волосы её скрывает белокурый парик. Всё ниже, в лупанар, увешанный ветхим лохмотьем. У деревьев появляются лица, чем ближе к центру, тем эти лица выражают всё более болезненные эмоции. Лишь пепел и сажа.

ᅠОна кидает меня на диван. Пружины впиваются в кожу, я хочу вскрикнуть от боли, но её узкий длинный язык уже пролез в моё горло. Липкие и тёплые слюни стекают по моей гортани в желудок. Я не успел опомниться, как она сжала член и запустила длинный ноготь в уретру. Будто тысячи скарабеев залезли под крайнюю плоть и выгрызают путь себе наружу. Её пухлые губы с привкусом Амаретто, - немного горьковатые, но подкупающие ликёрной сладостью, - целуют шею и ключицы, маленькие мягкие руки, словно поршни, мнут и мастурбируют. Из меня невольно вырываются тяжёлые вздохи и тихие стоны. По лисьей улыбке видно, что ей это нравится. Она придвигается ближе, поднимает теннисную юбку, оголяя бёдра и начинает мастурбировать уже себе. При этом смотря мне прямо в глаза. Я чувствую как склизкая смазка обильно вытекает из неё. Мигом пространство заполнилось её выделениями и вот мы уже будто в липкой невесомости или LCL. Достаточно возбудившись, она берёт мокрыми пальцами мой член и садиться на него. Хтонические деревья набухают ветвями и тянут их к заднице Мессалины. Её узкое и горячее влагалище пульсирует, сжимая меня. Сквозь тонкий участок кожи я чувствую сотни толстых ветвей, оставляющие занозы. Она двигает бёдрами взад и вперёд, и я трусь концом об её матку. Эйфория охватывает всё тело. Она хватает мою шею, вдавливает в спинку дивана. Звуки пропадают, по телу разливается слабость. Не в силах больше сдерживаться, я кончаю в неё.

ᅠНа улице всё ещё темно. Иосиф встал с кровати. Всё ещё спит. Подошёл к окну и отодвинул полупрозрачную коричневую штору. Лёд. Только вчера всё подтаяло, а за ночь опять лёд. Странная зима. Кабы не было зимы в городах и сёлах. Пританцовывая он поставил чайник и принялся отыскивать по ящикам дрип-пакет кофе. Всё у неё постоянно не на своих местах. Он мерно наливал кипяток в полупустой бумажный пакет с кофе. Стоит жить хотя бы ради запахов кофе и женских гениталий. Мертвецы кофе не пьют. Они только конфетки по ночам едят на кладбищах. Хи-хик. Первый глоток самый важный. Ай, горячо. Он поставил кружку на стол и пошёл в гостиную. Зачем она снимает двушку, если живёт одна? В комнате стоял старенький шкаф. Его стеклянные дверцы охраняли чертоги чужих мозгов. Ибсен, Гомер, Пруст, Тургенев, Мандельштам. Всё вперемешку, никуда не годится. Перек, Рогинский, Мариенгоф, Барт, Толкиен, Камю, Плутарх. Всё не то. Герцен, Пушкин, Лимонов. Иосиф взял с полки «Великую мать любви». Вся пыльная. На обложке красовалась пластилинового вида девушка, её ярко накрашенный рот был широко раскрыт как на картине Мунка, будто готовясь сделать горловой. Усевшись за чёрный стеклянный стол и сделав глоток кофе. Чуть остыл. Иосиф раскрыл книгу и принялся перечитывать с первой страницы.

ᅠ«И они ещё жалуются, хотят лучшей жизни... Еда валяется у них под ногами...» Я присел и пошарил в ящике рукой. Выудил из месива холодных листьев и корней пару лимонов. Шкура лишь одного была тронута пятнами. Ева же уговаривала вернуться. В семь утра с работы встретила и говорит: возвращайся, это ведь и твой дом тоже... а я, что я? Я был увлечён тобой, почти как сейчас увлечён Ритой. По сути ты права - нет разницы. Осталось только себя в этом убедить. От перебирания мокрых отбросов руки заледенели. Мне хотелось найти капусту, но капусты сегодня не было. Выбросили десяток картошин - вполне приличных. Нет, я давно уже не любил Еву. Тёплый апрельский ветерок. В рюкзаке пара книг и пара банок крепкого пива. Тогда на перекрёстке возле гостиницы «Золотое кольцо» вопрос куда идти и не стоял. Куда не иди везде безнадёга. А ведь была и надёга когда-то. Надеялся вырасти. Стать писателем или сценаристом. Столько книжек прочёл... что может читать борющийся с бедностью и обществом писатель? Читал Селина, Мураками, естественно, не Харуки... читал и наполнялся ненавистью - своим единственным топливом. Торопливо пробежал по проспекту Строителей, завернул на Университетскую и направился на Аллею Пионеров. Слева на небольшой возвышенности громоздились девятиэтажные здания общежития, куда я заезжал ещё на первом курсе и откуда с удовольствием съехал к Еве уже через месяц. Нет, это не была робкая любовь... скорее нечто невнятное, дурацкое, подростковое, выпирающее, прыщеобразное, папилломическое и вечнозудящее. И всё же Еву я тогда уже не любил даже такой любовью. Мы постоянно ругались. Она резала вены. Я пил. Да и сейчас пью. Она всё ещё режет вены. Как видно, мы не поменялись. Дураки дураками. На Аллее пионеров я раскрыл рюкзак и достал баночку «Охоты». И как меня угораздило. От холодного пива свело зубы. Иосиф машинально скорчил мину. Чистый спирт. Она, наверное, сейчас ещё спит. Проснётся минут через сорок, как всегда наспех начнёт собираться на пары.

ᅠ«Ты уже не спишь?»

ᅠ«Нет, кофе пью. Тебе сделать?»

ᅠ«Мрр-да-а» - промяукала кубчанка.

ᅠОн встал, достал дрип-пакет, вложил его в кружку и поставил электрический чайник кипятиться на 85 градусов. Она не любит слишком горячий. И сел опять читать. Она называет меня пёсиком. Не знаю, нормально ли жить за счёт подачек 35-летней извращенки. Иосиф откинулся назад, уставился в потолок. Могло же быть иначе. Если бы не лгал, не утаивал. Всё и всех похоронил. Кажется после этой глупой односторонней ссоры мы встретились только через неделю. Я шёл в бар и ты написала мне.

ᅠСогласен. Глупо вышло. Я кивнул. Ты плакала. Женские слёзы и до сих пор действуют на меня магическим образом. Стоит хоть одной капле упасть, как я успокаиваюсь. Может всё дело в матери, которая часто рыдала из-за отца по несколько часов в ванной. По итогу пошли в бар мы вместе. И всё было тихо мирно. Казалось, что лучше уже и быть не может. Мы снова вместе и снова всё хорошо. До того дня я целую неделю не выходил из своей комнаты в общаге. Лежал и пялил в потолок пока Влад вытащил меня на пьянку. Я всегда напиваюсь. Не умею себя контролировать. Проводил её. Остались на ночь. А потом в баре я смотрел на тебя и думал. Думал о том, какая же я сволочь. Импульсы всегда сильнее меня. Я был обижен. Был брошен. Меня никто не бросал. Я сам придумал, что меня отвергли. Что я тебе не нужен. И всё из-за одного неправильно понятного слова. Щелчок и всё рассыпалось на мелкие осколки. Мир рухнул. Какая глупость. Мир вот он, стоит и никуда не делся даже спустя несколько лет. Просто тряпка. Сколько можно. А как забыть? Иосиф сделал глоток остывшего кофе. Из коридора показалась растрёпанная кубчанка. Её рыжие локоны спадали на грудь и цензурировали соски. Она подошла к чайнику и стала заваривать кофе. Иосиф подошёл к Рите и обнял. Провёл кончиками пальцев по бёдрам, лобку, рёбрам. Она вздрогнула. Кожа нежная и чувствительная.

ᅠ«Пёсик?»

ᅠЯ не хочу терять ещё кого-то. Я уже сам запутался, что чувствую и думаю. Где я? где мои мысли? где мои чувства? что из этого правда? что истина? люблю ли я тебя? Пальцы Иосифа скользнули между ног.

ᅠ«Йося»

ᅠИосиф развернул её лицом к себе и подтолкнул. Она аккуратно запрыгнула на столешницу и раздвинула ноги.

ᅠ«Дурак»

ᅠДа, дурак. Неизлечимый дурак. Дурак только и знающий физическое проявление любви. Он сел на колени. Нежно запахло мёдом и мочой. Моя бедная. Бедная, несчастная Рита, я хочу полностью отдать эту любовь тебе. Задохнуться тобой, задохнуться за шанс. Рита запустила руки в его кудри. Так делала и ты, но разве это важно?